Уна Харт
Когда запоют мертвецы. Жизнь и приключения пастора и чернокнижника Эйрика Магнуссона

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки: Алина Лоскутова

Корректоры: Зоя Скобелкина, Наталья Федоровская

Верстка: Андрей Ларионов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Уна Харт, 2025

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

Пролог

Мое имя – Эйрик Магнуссон. Я старший сын законника Магнуса Эйрикссона и его жены Гудрун Йоунсдоттир. Моего прадеда Йоуна Арасона, последнего католического епископа Исландии, казнили вместе с двумя его сыновьями. Палач опускал топор на его шею семь раз – на камнях Скаульхольта до сих пор чернеет кровь моих предков.

Я был вторым ребенком у моей матери и первым, кто остался при ней. Мою старшую сестру Агнес похитили турецкие пираты за десять лет до моего рождения. До самой своей смерти мать ждала, что к берегу причалит корабль, который вернет ей Агнес. Когда на свет появился я, матушка верила, что теперь нашей семье улыбнется удача, потому что в тот же год в родные земли вернулась выкупленная из рабства Гудда-Турчанка – спустя десять лет заточения.

Матушка со мной не нежничала. Когда я был маленьким, в часы вечерних бдений[1] у очага, вычесывая шерсть, она рассказывала мне страшные сказки. С младых ногтей я впитывал истории о детях, которых утаскивали под землю голодные драуги, об утонувших, проклятых, разбившихся насмерть или разорванных троллями малышах… Они всегда погибали или исчезали бесследно, как моя сестра. Мне же хотелось послушать историю, в которой ребенок бы вырос, отправился на поиски приключений и – в виде исключения – выжил. Но матушка верила, что так она ограждает меня от опасности: ведь если меня хорошенько напугать, я не стану совать нос куда не следует. Или же она готовила себя к тому, что однажды я тоже пропаду. Мать любила меня и боялась этой любви, которая сожрала бы ее до косточки, случись со мной что-то ужасное.

Когда родился мой младший брат, Паудль, родители вздохнули с облегчением. Паудль рос сообразительным и разумным, любил читать, аккуратно носил одежду и никогда не убегал к реке, где мог бы утонуть. Он хотел стать законником, как наш отец – человек тихий и суеверный. Все думали, что я унаследую от него тягу к текстам и чувство справедливости. Что ж, можно сказать, так оно и случилось, хотя совсем иначе, нежели все предполагали…

Глава 1. 1653 год

СКАУЛЬХОЛЬТ

Магнус сильно мерз зимой, а потому спал посередине между Эйриком и Боуги. Вообще-то на школьной кровати полагалось лежать по двое, но друзья всегда устраивались втроем, как повелось с самого первого их года в Скаульхольте. Прошлый сосед Магнуса так пинался и сопел, словно делал это нарочно, лишь бы получить лежанку в свое полное владение.

Их кровать стояла в самом углу дормитория, под окном, затянутым овечьей кожей. Свет сквозь него проникал только в полнолуние, а в остальное время cпальню тускло освещали лампы и тлеющий в печи торф. В ясные же лунные ночи или тогда, когда небо Скаульхольта подсвечивалось северным сиянием, мальчишки могли видеть лица друг друга во сне: обкусанные губы, взлохмаченные, припорошенные пылью волосы и обветренные щеки.

Боуги, самый коренастый и плотный из всей троицы, обычно ложился у стены. Он любил шутить, что Магнусу, тощему и высокому, тоже не помешало бы поднакопить жирку, чтобы лучше согреваться. А вот Эйрик всегда спал на краю. Хоть временами он и расплачивался за это падением на земляной пол, все же никогда не соглашался поменяться местами с Магнусом и Боуги. Да и приземлялся Эйрик на четыре лапы, как кошка, а спал чутко, словно лесная мышь. А еще он не ощущал холода – до самых крепких заморозков ходил в одной рубашке, словно под кожей у него тлели угли.

В тот день на ужин давали сушеную треску и сильно разбавленное пиво. От скудной кормежки голод никуда не девался, оттого и сон не шел. Мальчишки привычно устроились на кровати и тихо переговаривались, тесно сдвинув лица. Вот только обсуждали они вовсе не сегодняшнюю проповедь. В такие вечера не привлекали их ни латынь, ни греческий, ни какие-либо другие знания, которыми так тщательно учителя набивали им головы. Совсем иные истории будоражили юные умы… Вот лишь несколько минут назад они отчетливо различили шаги по стылой земле прямо за дверью. Невидимый гость обошел их дом, ступая так грузно, что друзья затаили дыхание. Стоило шагам стихнуть, как они бросились спорить, кто мог бродить за стенами дормитория.

Боуги, который из всей троицы прочнее всех стоял на земле, заверял друзей, что никакого колдовства тут нет. Должно быть, кто-то из учителей решил проветриться после того, как за ужином налегал на пиво, или, может, служанка вышла вылить помои с кухни.

– Если служанка или учитель, чего же ты нос в одеяло спрятал? – прошипел Магнус.

Сам Магнус был уверен, что под окном прошел не кто иной, как Йоун Арасон, последний католический епископ, казненный сотню лет назад именно здесь, в Скаульхольте. Никто бы не удивился, если бы Йоун Арасон вернулся с того света. Наверняка он не может расстаться со своей церковью и теперь бродит вокруг и ждет, когда исландцы вновь обратятся в веру предков…

Но Боуги на это только посмеивался:

– С чего бы ему здесь бродить? Всем известно, что Йоуна Арасона выкопали и увезли на самый север, в Хоулар, и кости его теперь тлеют там. Крепкие же у него ноги, раз такой путь проделал! Эй, Эйрик, а ты что думаешь?

Эйрик молчал, вглядываясь в мутное окно. На узкой кровати места было мало, и он едва помещался на краю, но не замечал этого, глубоко погруженный в свои мысли. Боуги слегка подтолкнул его локтем:

– Что скажешь, дружище? Уж тебе-то виднее.

Действительно, случись опальному епископу вернуться из мира мертвых, к кому бы он пришел, если не к правнуку? Но вот в чем дело: Эйрик знал, что вовсе не Арасон бродит под окном. Совсем другой покойник занимал в эту ночь его разум.

Несколько дней назад у пастора, что вел хозяйство на усадьбе при церкви, Эйрик подслушал одну любопытнейшую историю и с тех пор потерял покой. Речь в ней шла о колдуне, которого погребли вместе с его гримуаром. История эта так потрясла парня, что несколько раз мертвец из рассказа пастора даже являлся к нему во сне и пытался прочесть свои римы, но выходили они дурные и сразу вылетали из головы, стоило Эйрику проснуться. Теперь стало ясно, что это не мертвец хочет ему что-то сказать – да и с чего бы, они даже не были знакомы! – а сам Эйрик тянется к тому ценному, что покойник унес с собой в могилу и с чем, по слухам, не расставался ни днем ни ночью. То, ради чего Эйрик охотно рискнул бы своей шкурой. Это желание жгло его кожу, будоражило по ночам, не давало сосредоточиться на занятиях… Он размышлял, стоит ли посвящать друзей в свою затею, и наконец решил, что умолчать будет нечестно.

Перевернувшись на правый бок и подперев голову рукой, он уставился на Магнуса и Боуги. Вид он при этом принял довольный и загадочный.

– Много лет назад на местном кладбище похоронили одного старика из Бискупстунги…

Лица Магнуса и Боуги поскучнели. Кому интересно слушать про какого-то старика, когда тут целый католический епископ, да к тому же обезглавленный? Но Эйрика это не смутило.

– Слухи о старике ходили самые разные. Жил он один, не имел ни жены, ни детей. Говорят, за всю жизнь было у него только две ценности: корова… и книга.

Перед «и книга» Эйрик сделал такую таинственную паузу, какую только сумел. Кажется, это сработало, потому что Боуги и Магнус перестали закатывать глаза и стали слушать внимательнее.

– Когда старик заболел, он пожелал быть похороненным в церковном дворе Скаульхольта. Взамен пообещал местному священнику землю и хутор, но поставил еще одно условие: что в могилу он унесет с собой книгу. Ну и корову.

Мальчишки прыснули в одеяло, зажав себе рты ладонями, чтобы не разбудить других школяров. Эйрик со снисходительной улыбкой дождался, пока веселье стихнет. Сам он тоже от души посмеялся, когда слушал историю впервые, но сейчас всем видом показывал, что главное в ней все-таки не корова.

– Большой, должно быть, гроб пришлось сколотить, – заметил Боуги.

– Думаю, корову положили рядом, – возразил Магнус. – Так что там за книга?

Эйрик еще раз улыбнулся, на этот раз хищно и резко.

– А ты как думаешь? – ответил он и сам вдруг испугался своего голоса – низкого, незнакомого, голодного.

Друзья лежали, умолкнув, обдумывая каждый свое. Какому мальчишке в пятнадцать лет не хочется обрести настоящую силу? Ту самую, которую не получить и с сотней молитв, которая не придет ни с греческим, ни с латынью… Хотя все они готовились однажды принять сан и стать пасторами, бывали в их жизни искушения, с которыми сложно было бороться. С тех пор, как их языки однажды обожгли волшебные слова, избегать греха становилось все труднее.

Первым не выдержал Магнус:

– Что ты предлагаешь?

Оба догадывались, чего хотел Эйрик, но сама мысль об этом наводила трепет.

Он прикрыл глаза и тихо, но отчетливо произнес:

– Хочу поднять его из могилы и забрать книгу.

Сквозняк ворвался в дормиторий сквозь щель в окне. Магнус натужно закашлялся, и Боуги заботливо подоткнул ему одеяло. Эйрик отстраненно подумал, что надо бы завтра попросить служанок принести Магнусу отвар из можжевельника, чтобы смягчить кашель.

– Чтобы кого-то поднять, нужно знать все заклинания, – заметил Боуги. – Я их, скажем, не знаю.

– Я вас научу, – решительно заявил Эйрик.

Вряд ли это их успокоило. Ошибка в единственном звуке могла стоить всем троим жизни, а ошибиться, стоя у могилы с поднявшимся покойником, ох как легко. Так стоит ли рисковать ради книги неизвестного старика?

Неожиданно на Эйрика обрушилась сонливость, да такая, словно он не спал несколько дней. Веки набрякли, голова стала склоняться к подушке. Казалось, поведав Боуги и Магнусу о своей затее, он снял с плеч невидимый груз. Они могли отказаться, могли даже нажаловаться учителям, что Эйрик замыслил большой грех. (Впрочем, нет, не могли. Эйрик хорошо знал своих друзей: даже если они струсят, мешать ему не будут.) Он улегся на подушку и натянул шерстяное одеяло до самых ушей, прислушиваясь к возне соседей.

– А кто научил тебя самого? – тихо и с легким укором спросил Магнус.

Эйрик сделал вид, что спит. Его учителя не желали быть названными.

* * *

Скаульхольт представлял собой целый мир – суетливый, разноголосый и вечно куда-то спешащий. Город был огромен: тут жили сотни людей, и после него собственные хутора казались юношам крохотными и невзрачными. А в Скаульхольте домики из дерна ютились друг к другу. Одни были совсем небольшими, с единственной общей комнатой – бадстовой, а другие, покрепче и побогаче, могли похвастаться отдельной кухней и двором, обнесенным каменной оградой. Летом крыши землянок покрывались сочной зеленью и весь город выглядел нарядно и празднично. Епископ следил, чтобы дома чинили вовремя, и потому от города так и веяло благополучием и спокойствием. Над приземистыми строениями возвышалась бревенчатая церковь с колокольней – детище епископа Бриньоульва Свейнссона, которым он гордился не меньше, чем своей коллекцией текстов «Старшей Эдды».

Знатные исландские семьи отправляли своих отпрысков на обучение в семинарию, когда тем исполнялось пятнадцать-шестнадцать зим. Там мальчики становились юношами, осваивая латынь, греческий, историю и богословие. Спустя пять лет, подросшие и возмужавшие, они возвращались в родные места. Большинство занимали должности младших пасторов, но некоторые шли по стопам отцов и становились чиновниками.

Эйрик, Боуги и Магнус начали учебу одновременно в прошлом году. Из троих Эйрик был самым младшим, ему еще и шестнадцати не было. Скаульхольт быстро стал им домом. Мальчишки любили школу, но отнюдь не за те ценные знания, что учителя вколачивали им в головы на уроках. Важнее всего друг для друга были они сами. Первая настоящая дружба – как первая любовь: если и не остается с тобой на всю жизнь, то все равно никогда не забывается.

Семинария занимала множество помещений, связанных друг с другом крытыми тоннелями. Ученики и священники могли переходить из одного в другое, не выходя на улицу. Учебные классы начинались прямо за дверью дормитория, а чтобы попасть в трапезную, требовалось пройти по длинному коридору мимо зала, где завтракала и ужинала семья епископа и располагались кладовки с молоком, сыром и кислой сывороткой. Кормили школяров дважды в день, как дома: в полдень и после вечерней службы. Иногда по воскресеньям давали баранину, но чаще потчевали скиром, кашей, сушеной рыбой и сырными лепешками.

Именно в трапезной на следующий день после ночного разговора Эйрик начал учить друзей заговору – гальду. Пасторы ели в другом помещении, так что никто не мог их подслушать или помешать. Откинувшись на стуле и прикрыв глаза, юноша протяжно и медленно читал нужные слова. Он знал заклятия так хорошо, что, если бы его прервали, без труда смог бы начать с нужного места, сколько бы времени ни прошло.

На кладбище решено было отправляться в субботу, когда луна будет в последней четверти. Ночь все еще не заглотит абсолютная тьма, но различить три крадущиеся фигуры слабым глазам пасторов будет непросто. Эйрик настаивал, что лучше повременить с обрядом, пока Боуги и Магнус не выучат слова назубок, как катехизис перед конфирмацией. Он говорил об этом с такой не свойственной ему серьезностью, что друзьям оставалось только согласиться. Никому не хотелось, чтобы их разорвали оживший покойник или его корова. Так, в школьной трапезной, и началось их обучение. Проходило оно между занятиями, в укромных местах, скрытых от глаз учителей и других школяров. Даже во время богослужений не гимны и не исповедь занимали головы сообщников. Эйрик настаивал, что ведовские слова должны влезть им под кожу, пропитать волосы до самых корней, искусать их языки – так, чтобы ни одного звука не потерялось даже в минуты самого сильного страха. Трое друзей повторяли их снова и снова: и раздеваясь, и лежа на узкой кровати, слишком тесной для них, и засыпая, и просыпаясь.

Магнусу ученичество давалось проще. Руны и гальдраставы он резал аккуратнее, не упуская ни единой черточки. Память у него работала лучше, а ум был более склонен к ведовству, нежели у медлительного и основательного Боуги. Тот запоминал гальды с трудом, зато они никогда не вылетали у него из головы. Он чем-то напоминал дерево с упрямой жесткой корой: вырезать на ней что-то непросто, зато надпись не сойдет и через столетие.

Эйрик был терпеливым учителем: поправлял, напоминал, мягко возвращал друзей к их задумке, стоило им отвлечься. Условие он поставил лишь одно: Боуги и Магнус должны отдаваться обучению без остатка, как некогда он сам. Поднять покойника – не шутки. Это не приворот и не наведение морока. Если что-то пойдет не так, всем конец.

К субботе похолодало. Ночью Магнус трясся и стучал зубами. Чтобы другу было теплее, Эйрик с Боуги укрыли его вторым шерстяным одеялом и перетащили жаровню поближе к кровати. Засыпая, Магнус продолжал бормотать ведовские слова, и во сне они снова и снова воскресали у него на губах.

В октябре светает поздно. По утрам служанки приходили будить юношей, подсвечивая себе дорогу фитилями, смазанными ворванью. Эти маленькие, дрожащие на сквозняках огоньки подсказывали семинаристам, что пора собираться на утреннюю молитву. Сами служанки вставали еще раньше, так что вид сонных лохматых парней, из последних сил цепляющихся за свои одеяла, приводил их в веселое расположение духа. Одна из девушек, смущаясь, протянула Магнусу вязаные варежки. Последние дни его душил кашель, и Эйрика это настораживало. Он беспокоился не столько о здоровье друга – на Магнуса каждую зиму нападала такая хворь, – сколько о том, сумеет ли тот не сбиться на заговоре.

Магнус принял подарок с благодарностью. Под штаны он надел теплые чулки, а на голову натянул шапку. Эйрик же красовался в плаще с металлическими пуговицами и кожаных перчатках, над чем Боуги посмеивался. Все знали, что господин епископ Бриньоульв Свейнссон такой роскоши не одобряет и выговора за щегольство не избежать. Но Эйрик учился прилежно, языки и арифметику схватывал на лету и голос у него, когда он пел гимны, звучал как у ангела, а потому ему многое сходило с рук.

Целый день молодые люди места себе не находили, их мучило предчувствие – сладкое и одновременно пугающее. А когда с наступлением сумерек колокол позвал их к началу вечерни, волнение стало невыносимым.

В сумерках церковь вырастала на холме величественной громадой, возвышаясь над остальными постройками Скаульхольта как тролль над людьми. Всякий раз, как Эйрик приближался к ней, он испытывал необъяснимый трепет, почти страх от того, насколько она огромна. Бриньоульв Свейнссон пестовал церковь, как родное дитя. Еще в первый свой год на посту епископа он взялся за снос старого обветшавшего здания и строительство нового. Строительство закончилось лишь четыре года назад. Внутри церкви все еще сильно пахло елью – нигде еще Эйрик не встречал таких хороших бревен, как здесь. В Исландии почти не росло лесов: на растопку пускали мох или сушеные водоросли, и большой удачей считалось найти на берегу выброшенные на берег коряги. Древесину же для строительства доставляли морем, и стоила она целое состояние. Боуги – сын бонда, унаследовавший предприимчивость отца, – как-то пытался подсчитать, во сколько епископу обошлась постройка, и цифры вышли невероятно большие.

Толстые бревна надежно защищали прихожан от холода и ветра. Будь сейчас дневное богослужение, Эйрик рассматривал бы игру солнца в оконных витражах, любуясь редкими цветными пятнами в серой жизни. Вечером же оставалось лишь прикрыть глаза и петь.

От статной фигуры епископа веяло основательностью, она выделялась среди хрупких министрантов, преклонивших колени перед алтарной оградой. Бриньоульв Свейнссон был не столько тучным, сколько, что называется, мощным. У него были крупные руки и ноги, рыжая, не желающая седеть борода и кустистые подвижные брови. Он много смеялся, и смех его рождался где-то в животе, клокотал и пенился как крепкое пиво. Если же епископ был в мрачном расположении духа, от него словно во все стороны расползались тучи.

Перед проповедью Бриньоульв Свейнссон долго молчал, что было для него необычно. Он любил начинать сразу, едва стихнет последняя нота «Кирие». Когда же он наконец заговорил, Боуги бросил на Эйрика встревоженный взгляд.

Речь зашла о колдовстве. Проповеди епископа обычно отличались живостью и силой. Его глубокий зычный голос, как хищная птица, летал над головами прихожан, готовый выклевать всякий грех. Теперь же было видно, что епископа что-то тревожит. Как выяснилось, он хотел поделиться вестями из деревни Киркьюбол, находившейся далеко на севере. Тамошний пастор полгода назад своими глазами узрел дьявола на хуторе одной благочестивой – как всем до того казалось – семьи. Вскоре родственники пастора стали страдать от злых чар. Сам он спасался молитвой, хоть и его настигла хворь. Виновных – отца и сына, в чьем доме были обнаружены ведовские книги, посохи, да еще «пердящие руны» (Боуги не удержался и тихо фыркнул в кулак, выдав смех за кашель), – приговорили к сожжению на костре.

«К сожжению…» Эти слова Бриньоульв Свейнссон повторил несколько раз, словно хотел, чтобы искры пламени задели каждого из прихожан. «Дьявол принимает разные обличья, – веско произнес епископ, переводя взгляд с одного лица на другое. – Искушение может быть велико, особенно для тех, кто верит в собственную неуязвимость». Его взгляд задержался на Эйрике, который слушал с видом внимательным и серьезным, чинно сложив на коленях руки в перчатках.

Когда пришло время исповедаться, Боуги сидел, опустив глаза, словно боялся чем-то себя выдать. Он всегда тревожился перед исповедью, даже когда из всех грехов мог назвать лишь нечистые мысли да отсутствие прилежания в учебе. Впрочем, в перечисления он особо не вдавался, предпочитая выбрать какой-нибудь один, не самый тяжкий грех и живописать его во всех подробностях. А вот Магнус обычно исповедовался сухо и коротко, так что могло показаться, будто он перечисляет свои грехи без тени раскаяния. Даже Эйрик, ближайший его друг, не мог сказать, что происходит у него в голове в эти минуты.

Из всех троих сам Эйрик больше всех любил каяться и всегда втайне предвкушал этот момент. «Я, бедный грешник, признаю себя виновным перед Богом во всех грехах. Я жил так, как будто Бог не имеет значения и как будто я важнее всего»… Он и правда так жил. Иногда вовсе не ощущал Бога рядом с собой – а временами чувствовал Его так явственно, словно Спаситель сам стоял за его плечом и направлял его руку.

Когда пришла очередь Эйрика преклонить колени перед епископом, Магнус коротко сжал пальцы друга и улыбнулся ему. От риз Бриньоульва Свейнссона пахло пылью и табаком, а рука, опустившаяся на голову юноши, оказалась неожиданно тяжелой, как каменная плита. Эйрик прижался щекой к жестким коленям. Он был тщеславен и заносчив – и епископ знал это. Он был легкомысленным и падким на лесть – епископ знал и это. Всякий раз на исповеди Эйрик чувствовал, как с каждым словом его тело становится все легче и легче.

Он рассказывал ровно то, чем хотел поделиться и что действительно тяготило его душу. Конечно, о той самой затее он умолчал. При этом Эйрик вовсе не считал, что лжет. Просто к чему говорить о том, чего еще не сделал?

Закончив исповедь, он выдохнул с невероятным облегчением и взглянул в глаза епископу. Бриньоульв Свейнссон хмурился и жевал губы. Не похоже было, чтобы он злился, но что-то явно его тяготило.

– Это все твои грехи, дитя мое? – прогудел епископ, и рука его зависла над головой Эйрика, словно не решаясь опуститься вновь. Эйрик моргнул. Может, он и впрямь что-то упустил? Он поведал Бриньоульву Свейнссону о своей гневливости, зависти, лени и гордыне… О чем еще он мог рассказать?

– Это все, что я сумел вспомнить, господин епископ, – горячо заверил его Эйрик.

Бриньоульв Свейнссон смотрел на него долгим сумрачным взглядом, как будто рассчитывал, что Эйрик передумает, но тот глядел снизу вверх ясно и твердо. Епископ хорошо знал каждого из своих школяров – пожалуй, лучше, чем их собственные учителя. Эйрик не врал – по крайней мере, в понимании самого Эйрика, – и давить на него было бесполезно. Бриньоульв Свейнссон отпустил мальчишке грехи. Что, в конце концов, ему оставалось?

…Сразу после вечерни Эйрик догнал друзей у трапезной и бросил им одно лишь слово. То, от которого перехватывало дыхание и сердце начинало колотиться чаще.

Сегодня.

* * *

Прежде чем устроиться под одеялом, Магнус подновил чернилами свои ставы: малый круг защиты и тот, что понадобится для вызова призраков. Работал он быстро и ловко даже при слабом свете очага. Эйрик каждый раз восхищался тем, какие тонкие и аккуратные у Магнуса получаются линии. Защиту тот начертал пером прямо у себя на внешней стороне ладони, а второй став изобразил на клочке кожи, который спрятал под пятку в башмак. Затем выпил принесенный Боуги можжевеловый отвар, чтобы в решающую минуту кашель не сбил его с нужных слов.

– Мы правда хотим это сделать? – шепнул Боуги на ухо Эйрику, когда тот расстегивал пуговицы кофты и аккуратно складывал ее рядом с кроватью на стул. Боуги старался выглядеть собранным и не выдать своего волнения. Он не был трусом, но отличался большой осторожностью, когда дело касалось колдовства. Иногда у Эйрика появлялось неприятное предчувствие, что однажды Боуги станет одним из тех пасторов, которые, на радость датчанам, обыскивают дома собственных прихожан в поисках колдовских посохов и гримуаров…

Он встряхнул головой. Дурно подозревать друга в подобных вещах!

Словно для того, чтобы загладить вину, Эйрик положил руку Боуги на круглое плотное плечо и слегка сжал:

– Ты всегда можешь остаться тут, если хочешь. И ты, Магнус, тоже, слышишь?

– Я не хочу, – смутился Боуги. – Но и подвести вас, парни, боюсь. Я же вижу, что я в этом не так ловок.

– Ловкость тут ни при чем, – возразил Магнус, отводя руку в сторону, чтобы лучше рассмотреть рисунок. – Каждый может ошибиться, и нам следует быть к этому готовыми. Я могу закашляться, ты – растеряться, а Эйрик…

Взгляд его глаз, необычно темных для такого светлокожего юноши, остановился на лице друга, как будто Магнус не мог решить, заканчивать ли ему фразу или позволить ей повиснуть в воздухе.

– А Эйрика ничто не остановит, даже если из-под земли выпрыгнет сам дьявол, – ворчливо закончил Боуги.

Ночью Магнус так и не сомкнул глаз. Эйрик видел, как он, повернув голову, рассматривает тлеющий торф в очаге. Лицо у него при этом было задумчивым и спокойным. Тишину разбавляли лишь слабое покашливание и возня. Как только луна выглянула из-за плотных туч, все трое бесшумно вынырнули из-под одеял, натянули штаны и, накинув поверх рубах теплые плащи, скользнули за дверь.

Мальчишки старались действовать быстро и без суеты. В предыдущие ночи они уже тренировались прокрадываться из дормитория так, чтобы не потревожить ни других школяров, ни учителей, чьи комнаты соседствовали с их собственными. Боуги захватил глиняную лампу с китовым жиром, привезенную его отцом из Дании. Парни взяли из печи уголек и от него подожгли фитиль.

Дорога до захоронения предстояла непростая – нужно было в полной темноте подняться на холм с церковью. Большую часть пути можно было проделать по вымощенным камнем коридорам усадебного хозяйства. Пришлось только красться на цыпочках мимо комнаты учителей, которые засиделись допоздна, нюхая табак и читая друг другу вслух. Узкий проход вел оттуда в сторону помещения для мужской прислуги, из приоткрытых дверей которого тянуло теплом. Топили там навозом, а не торфом, так что Боуги брезгливо зажал нос и ускорил шаг. Из-за холода и страха быть пойманными приходилось спешить, а невозможность обменяться шутками и тычками нагнетала тревожность.

Лунный свет заливал небольшую площадку перед усадьбой, а церковь на холме будто плыла над землей, как пиратский корабль по темной воде. В таком освещении она показалась Эйрику пугающей – чудовищем, готовым наброситься в любой миг, словно белый медведь, чью льдину случайно прибило к берегу. Боуги подергал его за рукав и кивнул в сторону дома епископа, где за застекленными окнами все еще мелькали теплый свет и тени.

Мерзлая земля хрустела под ногами, а шквальный ветер у подножия холма сбивал с ног. Помогая друг другу, молодые люди наконец достигли своей цели. Перед ними скалилось церковное кладбище. Одному богу было известно, сколько поколений исландцев лежали в этой холодной недружественной земле, что уравнивала всех: и бондов, и пасторов, и батраков. Несколько сотен щербатых камней с неровными краями смотрели на школяров, как мертвое войско в ожидании приказа. Боуги решительно двинулся вперед через кладбищенские ворота, поводя плечами, словно разминался перед борьбой.

Никто из них не знал, где лежит старик из Бискупстунги. Шататься днем среди могил было рискованно: слишком много внимания можно привлечь. Оставалось искать нужное захоронение в темноте. Сейчас, в окружении могил, Эйрику остро захотелось повернуть назад – залезть под одеяло, спрятаться в спасительной теплой темноте спальни и дожидаться, пока служанки придут будить к утренней молитве.

День за днем они готовились к тому, что произойдет: учили слова, решали, кто что станет делать, когда драуг нападет, и к какому часу нужно вернуться в спальню, если ничего не выйдет. Но одно дело готовиться, и совсем другое – стоять здесь на холоде в одних только плащах, накинутых поверх рубах, со слабым утешением в виде глиняной лампы с китовым жиром.

Пока что кладбище казалось скорее скучным, чем опасным, а сама затея выглядела сущей глупостью. Может, от этого парни и мялись. Магнус с Эйриком бросали друг на друга вопросительные взгляды, ожидая, кто начнет первым. Боуги решительно прочистил горло и пошел между памятниками, стараясь не споткнуться.

Он обогнул несколько свежих могил и указал пальцем в сторону холма:

– Чем ближе к церкви, тем старше захоронения. На краю нам делать нечего, здешние могилы вырыты недавно. Плохо, что мы совсем не знаем, когда этот твой старик умер.

Эйрик промолчал. Он действительно не знал о мертвом колдуне ничего, кроме того, что уже рассказал друзьям, и ему было совестно. Боуги остановился у одного из камней и, отчистив рукавом надпись, попытался ее прочесть, склоняя голову то так, то эдак. Не сумев разобрать букв, парень поднес лампу ближе. Прыгающий огонек фитиля помог слабо, промозглый ночной воздух принес мокрую крошку, а туча затянула лунный бок.

– Нужно попробовать хоть с кем-нибудь! – предложил Магнус, чью хрупкую фигуру качало от ветра. – Может, если не найдем с первого раза, спросим, где лежит этот дед!

Предложение было разумным. Начать ведь всегда труднее всего. Эйрик обошел несколько могил, пытаясь разобрать надписи и годы жизни. Он выбрал одну наугад, хотя пытался притвориться, что сделал это с каким-то умыслом.

Стоя у каменной плиты, Эйрик как никогда ощущал, насколько туманные и скомканные у него представления о том, что делать дальше. Боуги похлопал друга по спине широкой теплой ладонью. Его пальцы остановились на воротнике Эйрика и в одно мгновение сначала сдернули с него плащ, а затем вытряхнули из шерстяной кофты, оставив в одной только рубахе.

– Не получится – вернемся в спальню, и дело с концом, – сурово заметил он, передавая одежду Эйрика Магнусу, чтобы тот мог набросить ее сверху. – Хватит тут торчать. Начинай.

Эйрику стало холодно. Это было непривычное и неприятное чувство: он не замерзал почти никогда. Перед тем, как идти на кладбище, Боуги спрашивал, почему обязательно нужно поднимать мертвецов. Не проще ли взять заступ и раскопать нужную могилу? Первоначально они отказались от этой идеи, потому что какой же пятнадцатилетний юноша захочет работать заступом, если можно одним заклинанием воскресить покойника. Но теперь стало понятно, что, согласись они с этой идеей, пришлось бы перекопать целое кладбище, чтобы найти нужного мертвеца.

Стараясь казаться уверенным, Эйрик подошел к могиле и успел сделать глубокий вдох, прежде чем его прервал резкий окрик Магнуса:

– Не надо!

Эйрик раздраженно обернулся. Он только настроился!

Но Магнус, стуча зубами, кутаясь в два плаща, упрямо помотал головой и ткнул дрожащим пальцем в камень:

– Тут лежит семья, не стоит их тревожить. Мать и двое дочерей. Попробуй соседнюю.

Эйрик бросил еще один взгляд на могилу, силясь прочесть надгробную надпись, но без толку. Магнус не мог видеть в темноте лучше, чем Боуги или он сам, а значит, ему удалось почувствовать, кто закопан в этом месте. Если, конечно, парню не примерещилось – но как сейчас узнать? Они договорились доверять друг другу, и Эйрик покорно подошел к соседней могиле.

Гальд летел с его губ, теряясь в ветре, почти неслышный из-за завываний. Сотню раз Эйрик читал его, сидя на берегу озера, и тогда слова чудились ему внушительными, напитанными той удивительной силой, которую не понять простому человеку. Сейчас же голос его звучал слабо и жалко, а сам заговор был короток и пуст. Эйрик быстро закончил, облизнул обветренные губы и перевел взгляд на своих друзей, которые терпеливо стояли рядом и смотрели на землю.

Первым очнулся Боуги:

– Сколько времени должно пройти, прежде чем мертвец нас услышит?

Эйрик пожал плечами.

– Кто знает, как идет время в царстве божьем, – задумчиво откликнулся Магнус, ковыряя сухую траву носком ботинка.

– Давайте попробуем еще пару могил, – предложил Боуги. – Кто-нибудь да отзовется. У нас на хуторе к одной вдове почти год ходил драуг, все требовал, чтобы она наливала ему аквавит, ну и там всякое… Говорят, чуть ребенка ей не сделал. Хорошо, пастор его урезонил.

Боуги достал из кармана мешочек с табаком и с наслаждением втянул понюшку, от души чихнув. Ветер стих, как напуганная овца при виде пастуха.

Так они прошли с десяток могил, избегая тех, где значились женские имена, и тех, которые запрещал трогать Магнус. Он стал заметно прихрамывать на ту ногу, в ботинок которой спрятал став, а на вопрос Эйрика ответил, что кусочек кожи и вправду жжет как уголек и жар этот распространяется от пятки до самого колена. «Зато согреешься», – жизнерадостно хмыкнул Боуги.

Едва они перестали суетиться и начали двигаться последовательно от одного захоронения к другому, неудачи стали переноситься легче. Ночь перевалила за половину, и никто из юношей уже не рассчитывал на успех. Это их не особенно расстраивало. Хотя, будь Эйрик один, он непременно вышел бы из себя. К чему вся эта наука, раз он не сумел сдвинуть ни единой мертвой косточки с места!

Каждый из парней успел прочитать свой гальд по несколько раз. Магнус выговаривал нужные слова нараспев, прикрыв глаза и покачиваясь. Губы его дрожали, но он ни разу не сбился. Боуги, перед тем как декламировать заклинание, широко расставлял ноги, словно ожидал, что колдовство собьет его на землю, будто качка на корабле, и выкрикивал слова задиристо и громко. Но сейчас и он устал и сидел у могилы, степенно жуя табак. Магнус же пританцовывал на левой ноге, а затем снял ботинок и достал из него смятый промокший пергамент со ставом. Проверил, не прожжен ли чулок. От предложения потрогать кожу («Она еще горячая, вот, щупайте!») друзья вежливо отказались.

Наконец Эйрик сделал несколько понюшек, соблазнившись табаком Боуги, вернул себе кофту и плащ, и парни двинулись в обратный путь. Ветер на сей раз не завывал, но слабо шуршал в низкой траве, как мыши, спасающиеся от вулканической лавы. Свободные от своей таинственной ноши, юноши двигались веселыми перебежками, перепрыгивая через низкие камни и отплясывая на дорожках между могилами, чтобы согреться. Со стороны могло показаться, что в глубине души все были даже рады, что их затея провалилась.

– Стойте-ка…

Магнус обронил это так тихо, что Эйрик с Боуги успели пройти вперед на несколько шагов, прежде чем обнаружили, что их друга нет рядом. Магнус застыл недалеко от их самой первой могилы. Он щурился, глядя куда-то в сторону, а затем нерешительно двинулся к захоронению.

Эйрик и сам ощутил нечто странное. Уже некоторое время его тревожил шуршащий звук, источник которого в темноте он не мог обнаружить. Спина Магнуса маячила перед его глазами. Подобно флагу, белел воротник нижней рубашки, торчащий из-под плаща.

Когда Магнус остановился, Эйрик и Боуги едва не врезались в него. Они вернулись к тому месту, где Эйрик прочел свой первый гальд. Только теперь могила была уже не пуста. Земля, поросшая сухой травой, разорвалась как старое одеяло и вскопалась у изголовья. В могиле сидел до пояса зарытый в почву покойник. Перепутать было невозможно: несчастный был мертв достаточно давно, чтобы все мясо слезло с костей, обнажая серый череп с остатками волос. Руки скелета чинно покоились у него на коленях поверх травы. Покойник не проявил никакого интереса к подошедшим парням. Казалось, его вытянули из земли на веревках – только колыхались на ветру редкие лохмотья. Первым подал голос Боуги:

– А где его гроб?

Эйрик деловито обошел мертвеца сзади, хмыкая и потирая подбородок. Он старался держаться так, словно каждый день наблюдал восставших покойников, но и сам понимал, что выглядит это как бравада. Всем троим было страшно. Не так страшно, конечно, как если бы скелет выскочил на них из-под земли, но достаточно, чтобы держаться подальше от нового знакомого.

– Похоже, он пробил его лбом, – заметил Боуги, хмурясь и указывая на щепки, застрявшие в комьях земли. Ему было жалко покореженную древесину, пускай даже старую и истлевшую.

Несколько раз обойдя восставшего покойника, троица убедилась, что скелет им не отвечает и вылезать окончательно не намерен. Возможно, так бы и обошлось однимединственным высунувшимся покойником, но не тут-то было. Кладбище ожило и зашевелилось, земля пришла в движение, разбуженная и возмущенная. Юноши заметили еще несколько «сдвоенных» памятников: сидящие рядом со своими плитами покойники со стороны выглядели как вторые надгробия, в темноте неотличимые от каменных. Сердца Магнуса, Боуги и Эйрика трепыхались где-то в кишках, как выброшенные на лед рыбы, а кожа напиталась страхом. Каждый из них подумал, что, будь он здесь один, давно бы дал деру и несся до усадьбы так, что только пятки бы сверкали.

Рядом с ногой Эйрика земля пошла длинным разрезом, как живот овцы, по которому провели ножом. Только вместо внутренностей сухая трава обнажила черную промерзлую землю. Парни завороженно глядели, как щель медленно расширяется, как внутрь проваливаются крупные комья земли и ссыпаются мелкие камушки. Земля шуршала – этот звук они слышали на пути к кладбищенской ограде, только принимали его за ветер. В глубине показалась грязная крышка гроба. Две сколоченные доски раздвинулись в стороны, и парни невольно склонились над могилой, чтобы разглядеть содержимое ящика. Боуги вытянул руку с зажженной лампой, чей фитиль уже почти прогорел, и теплый свет вытянул из темноты очертания тела.

Этот труп еще не сделался скелетом и не лишился мяса на лице. В нос парням ударил запах гниения. Магнус прикрыл нос своим ставом: пробыв у него под пяткой целый вечер, тот мог посоревноваться с ароматом из могилы. Стоило ему поднять став выше, как покойник неожиданно сел – так резко, что троица отскочила на пару шагов, выставив вперед руки. Отдышавшись, друзья переглянулись. Мертвец остался сидеть у раздвинутой крышки гроба, как старый бонд, ожидающий, что ему нальют аквавит.

– Что мы теперь будем делать? – спросил Боуги, кидая взгляд на Эйрика.

Эйрик резко выдохнул и плотнее запахнул плащ, еще раз оглядевшись. Он насчитал не меньше десятка сидящих тел разной степени разложения. Ветер разносил тревожный запах смерти и старых костей.

– Не похоже, чтобы они были опасны. Нужно найти старика, а эти сами лягут, как рассветет.

«По крайней мере, я на это надеюсь», – подумал он, но вслух не произнес. Эйрика предупреждали, что потревоженные мертвецы могут преследовать его, пока им самим не надоест (а запасы терпения и злости у них безграничны), но теперь уже ничего не поделаешь – лучше подумать об этом позже.

Осторожно ступая, стараясь изо всех сил не дать кладбищу разбушеваться еще сильнее, все трое стали продвигаться к последней могиле. Временами Эйрик уточнял у мертвецов их имена и не знают ли они, где лежит старик из Бискупстунги, но трупы только мотали головами, глядя на друзей опустевшими холодными глазницами. Почти у самой церкви парням неожиданно улыбнулась удача. Один из скелетов вдруг выпростал костлявую руку и, покачнувшись в своей земляной постели, указал пальцем куда-то в сторону.

Все трое повернулись туда и застыли, не поверив своим глазам. Зрелище было страшное и забавное одновременно. На одной из могил стояла высокая костлявая фигура. Ветер трепал серое тряпье, а скелет выглядел таким старым, что удивительно было, как кости еще не рассыпались в труху. Абсолютно гладкий череп выбеливала луна, исчезая в черных ямках глазниц. Но удивительно было даже не то, что мертвец, в отличие от своих соседей, стоял прямехонько как столб, а то, что за его спиной высился еще один скелет. Мертвая корова была привязана истлевшей веревкой, конец которой старик держал в одной руке. Судя по всему, еще при жизни это была мощная скотина, способная поднять на рога любого недруга. Сейчас эти самые рога были угрожающе выставлены вперед, но голова для таких хрупких позвонков была слишком тяжелой, поэтому безжизненно висела у передних ног. Носовая кость раскололась, и, если не знать, что это корова, можно было принять ее за зверя из преисподней.

Между остальными покойниками юноши ходили без всякой опаски, убедившись, что те не проявляют к ним никакого интереса. Но теперь все трое замерли, прислушиваясь и присматриваясь. В старике из Бискупстунги, в его прямоте и неподвижности было что-то воистину жуткое, отличавшее его от прочих насельников кладбища. Он следил за юношами. Мертвые черные глаза внимательно изучали чужаков, посмевших пробудить его. В костях чувствовалось напряжение, похожее на то, как борцы разминают мышцы перед поединком.

Магнус дотронулся до рукава Эйрика и указал на что-то. Эйрик уже и сам заметил, что старик одной рукой прижимает к груди книгу. Цепкие пальцы обхватывали превосходно сохранившуюся обложку из выдубленной кожи. Лохмотья трепетали на ветру, приоткрывая лесенку ребер и позвоночник. Не сговариваясь, Магнус и Боуги встали по двум сторонам от трупа. Магнус хотел подойти ближе к корове, но Боуги только цыкнул языком и указал ему на другую сторону. Как же! Такого, как Магнус, эта зверюга, если что, просто снесет и втопчет в грязь.

Эйрику же предстояло самое сложное. При одной мысли во рту появлялся кислый привкус, как от испорченного скира. Он сделал несколько медленных шагов к старику, чутко отслеживая малейшее движение. Мертвый не шелохнулся, но воздух рядом с ним был будто бы суше и горячее, словно рядом с вулканом. От тела ничем не пахло, кроме сырости. Эйрик осторожно дотронулся кончиками пальцев до головы мертвеца. Она была холодной и гладкой, во рту между зубами застряли клочья земли, но внутри никто не копошился. Теперь лицо юноши было так близко к черепу, что ему чудилось сухое дыхание, проникающее сквозь плотно сжатые зубы. Скорее всего, ветер, подумал Эйрик.

Он резко втянул носом воздух, как будто готовился нырять в ледяную воду, схватил обеими руками края книги, рывком подался вперед – и лизнул череп от острого подбородка до самого лба, собирая на язык костную пыль, грязь и еще что-то, о чем знать не хотел. Язык поранился об осколок носа, а на зубах заскрипело, но дело было сделано. Эйрик с усилием проглотил всю гадость, оставшуюся во рту, закашлялся и хотел сплюнуть, но вовремя остановился.

Покойник шевельнулся. Он двинул подбородком и слегка наклонил голову вбок, как птица с ветки, присматривающаяся к пробегающей по земле мыши. Эйрик чувствовал, что нужно что-то сказать покойнику, но слова не шли. Они стояли, держась за кожаный переплет книги, как моряки цепляются за мачту, чтобы не улететь за борт.

Эйрик попытался потянуть, но костяшки сжали книгу в ответ – такой силы не ожидаешь от мертвых пальцев, которые вот-вот грозили рассыпаться в труху.

– Попробуй резко! – посоветовал Магнус со своего места, и Эйрик послушал. Не могли же они вот так стоять часами: живые глаза – в мертвые. Он расставил пошире ноги для устойчивости и изо всех сил дернул на себя книгу, стараясь не повредить хрупкие страницы.

Сперва показалось, что ему просто не удалось хорошенько уцепиться за скользкий переплет. Только ощутив на лице жесткие пальцы, что вдавливались в нежную кожу щек, он запаниковал. Не отпуская книгу, Эйрик падал назад, а скелет продолжал впиваться твердыми ногтями в плоть и не то толкал, не то притягивал юношу к себе. По виску побежала теплая вязкая дорожка, мертвые пальцы подбирались к глазам. Эйрик схватился одной рукой за костяное запястье и с силой оттолкнул его, выворачиваясь из хватки. Потеряв равновесие, парень хлопнулся спиной о твердую землю так сильно, что дух выбило и в глазах потемнело.

Кладбище внезапно пришло в движение, земля зашевелилась. Хламида старика взметнулась на ветру, обнажив целиком скелет, а книга в его руках распахнулась. Несшитые страницы разлетелись, как косяк скумбрии, вспугнутый тюленями. Эйрик глянул на свою руку, в которой все еще сжимал старый пергамент, – один лист ему все-таки удалось ухватить! Он ловко вскочил на ноги и только сейчас заметил, что друзей рядом нет.

Зато покойники, до этого момента равнодушные, теперь столпились вокруг, как старейшины на тинге. По крайней мере, они не нападали, чего нельзя было сказать о дохлой корове. Магнус ползал по кладбищу на животе, быстро подбирая страницы, до которых мог дотянуться, а Эйрик тем временем уворачивался от мертвой скотины. Корова скакала среди надгробных плит, выдирая рогами клочья травы и расшвыривая вокруг мелкие камни. Ее копыта с глухим звуком ударялись о землю. Животное слепо трясло головой, как будто пыталось учуять, а не увидеть жертву.

Отвлекшись, Эйрик и не заметил, как старик подкрался сзади. Колдун из Бискупстунги оказался не таким уж сильным, но очень цепким и точно знал, что ему нужно: книга. Его кости были повсюду: они царапали, цеплялись, кололи и били… Драуг метил в глаза, но Эйрик каждый раз оказывался быстрее. Это было бы не так уж сложно, если бы не странная глухая пустота, которая внезапно окутала их битву. Из воздуха будто кто-то выпил всю влагу, кожу саднило от сухого воздуха. Эйрик стал спотыкаться чаще, а подняться ему было все сложнее. На него навалилась жуткая усталость и тоска, собственные кости словно размякли. Под пятку нырнул камешек, и Эйрик, не удержавшись на ногах, рухнул прямо в раскрытую могилу, больно ударившись о домовину. Перед его лицом поплыли синие предрассветные сумерки, а в следующую секунду над ним нависла жуткая рожа старика из Бискупстунги. Драуг забрался на Эйрика, почти невесомый, и лежал не шевелясь, вперив свои черные глазницы в живые глаза парня. На ноги свалилось что-то тяжелое и мокрое. Опустив веки, Эйрик заметил, как земля засыпает нижнюю часть его тела, укрывая. «Я полежу еще совсем чуть-чуть, – подумал он. – Полежу и встану». Открытая могила мерещилась ему уютной теплой пещерой, где можно отдохнуть после сенокоса вдали от всех. Тело сковала сонливость. Еще бы! Уже рассвет, а они целую ночь провозились с этой дурацкой книгой на холоде…

Эйрик слышал, как кто-то зовет его по имени, но никак не мог заставить себя открыть глаза и сесть. Он был укрыт уже по грудь, и чем плотнее его укутывала земля, тем труднее было пошевелиться. Когда первые горсти земли упали ему на лицо, Эйрик почти не испугался.

Внезапно в грудь ворвался воздух. Холодный и колкий, он вцепился в легкие, разрывая их и пробуждая от колдовского сна. Кто-то кричал над самым ухом, и когда Эйрик открыл глаза, то увидел Магнуса, который тер его лицо, размазывая по нему грязь, а Боуги обеими руками раскапывал ноги, уже полностью укрытые землей.

– Слава богу, ты проснулся! – выдохнул Магнус. – Господи всемогущий, слава Тебе… In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen.

Лица друзей были покрыты ссадинами и царапинами, волосы перепутаны, но серьезных повреждений ни у кого не было. Эйрик с трудом сел, цепляясь за руку Боуги и часто моргая. Что-то больно упиралось ему в бедро, и, повернув голову, он увидел отделившийся от скелета череп. Оказалось, что без колдовства мертвые кости не крепче древней ветоши. Кто-то подошел к изножью могилы, и Эйрик поднял взгляд, ожидая увидеть еще одного покойника. Но на него смотрели жесткие холодные глаза епископа Бриньоульва Свейнссона. Если бы у Эйрика был выбор, он без сомнений предпочел бы вернуться обратно в могилу, в дружественные объятия старика из Бискупстунги.

* * *

Епископ Южной Исландии Бриньоульв Свейнссон выпорол Эйрика Магнуссона собственноручно, не дав тому умыться, отдохнуть и переодеться. После бессонной ночи и дурмана холодной могилы парень чувствовал удары розог как будто издалека. Но Эйрик не мог не думать о том, какая честь оказана ему – быть высеченным самим епископом! Наверняка не много школяров, когда-либо проходивших обучение в Скаульхольте, могли таким похвастаться. Впрочем, у них с Бриньоульвом Свейнссоном был общий предок – наверняка Йоун Арасон пустил бы слезу, глядя, как один его потомок терзает другого за то, что последний ненароком поднял из мертвых целое кладбище. Порка была болезненной, но в некоторой степени даже почетной.

Епископ порол с датской методичностью: с оттяжкой, жаля в одни и те же места, пока кожа не покроется синяками и не закровит на местах разрывов. Эйрик не мог точно назвать число ударов, предполагал только, что их было между двумя и тремя десятками. Как человек уже в годах, хотя и весьма крепкий, епископ здраво оценивал свои силы: он мог хорошенько отходить только одного школяра, Магнуса и Боуги пришлось передать в руки учителей.

Когда наказание закончилось, Бриньоульв Свейнссон швырнул пук розог в угол и велел Эйрику одеваться. По его лицу невозможно было сказать, доволен ли он полученным результатом или жалеет, что не высек школяра сильнее. Завязывая штаны, Эйрик оглядывался. Он не впервые был в доме епископа, но рассматривать жилище Бриньоульва Свейнссона каждый раз было увлекательно – все равно что изучать цветные стеклышки в витражах в храме. Кажется, что знаешь их уже наизусть, но глаз то и дело зацепится за что-то новое. В углу бадстовы стоял настоящий деревянный писчий стол – подарок короля, не иначе. В Скаульхольте все знали, что несколько лет назад епископу предлагали место королевского историка в Дании, но тот вежливо отказался, сославшись на то, что пользы от него здесь, в Исландии, будет несравненно больше. Свое слово Бриньоульв Свейнссон сдержал: он скрупулезно собирал каждый клочок старинных манускриптов, до которых мог дотянуться. Если он не был занят церковными делами, его всегда можно было найти за переводами древних рукописей или перепиской с учеными мужами со всех концов Европы. Эйрику было жаль думать, что большая часть этих работ отправляется в королевскую библиотеку, вместо того чтобы остаться на земле, которой они принадлежат.

Бриньоульву Свейнссону всегда льстила заинтересованность школяров в его трудах, поэтому он охотно показывал ценные экспонаты своей сокровищницы. Так, однажды Эйрику посчастливилось соприкоснуться с настоящим чудом: сборником саг «Книга с Плоского острова». Епископ умилялся, глядя, как трепетно Эйрик касается страниц из тонкой телячьей кожи, как жадно изучает иллюстрации, на удивление яркие, несмотря на то что им сотни лет.

Сквозь застекленное окно пробивался слабый утренний свет. Колокол созывал всех на утреннюю молитву. Жена епископа, тихая и приятная Маргрета Халльдорсдоттир, принесла завтрак и доброжелательно улыбнулась Эйрику, поставив перед ними миски со скиром и маленькие керамические чашечки с травяным настоем, пахнущим тимьяном. Стенки посуды были такими тонкими, что Эйрик каждый раз боялся их сломать, сжав слишком сильно. За время ученичества в Скаульхольте такие настои с травами прочно стали связываться у него с вечерами, проведенными в обществе епископа и его семьи.

Бриньоульв Свейнссон дождался, пока Маргрета выйдет в кухню, плотно задернув за собой занавеску. Все это время он не спускал с Эйрика тяжелого взгляда, словно решал, стоит ли всыпать парню еще или на сегодня с него довольно. Юноша наконец почувствовал, как саднит тело: не только от ударов розог, но и от царапин и синяков, полученных на кладбище. Когда епископ предложил ему сесть, Эйрик отказался, и это Бриньоульву Свейнссону пришлось по душе.

Сам он тяжело опустился на стул, сделал большой глоток из чашки и сверкнул глазами на Эйрика, ткнув пальцем тому в живот:

– Доставай.

Эйрик не сразу понял, на что указывал епископ, и, только пошевелившись, ощутил, как кожу колют засунутые под рубашку книжные страницы. Он осторожно извлек их из-под одежды и положил на стол, тщательно разгладив. Пергамент был грязным и сырым. Странно, как за столько лет под землей он не истлел окончательно… Местами в нем зияли дыры, как в старом одеяле, кое-где чернила смазались и прочесть написанное не было никакой возможности. Все же текст не исчез совсем, хотя символы были Эйрику незнакомы. Листы хранили молчание.

Бриньоульв Свейнссон долго смотрел на страницы волшебной книги, не прикасаясь к ним и ничего не говоря, сдвинув на переносице брови и опустив тяжелые большие кисти рук на стол рядом с пергаментом. Эйрик не смог бы сказать, что выражал взгляд епископа. Тот был одним из самых умных и проницательных людей в стране и прекрасно знал, что нет в Скаульхольте школяра, который не пытался бы овладеть гальдом. Колдовство было повсюду: мальчишки рисовали руны на камешках и клочках кожи, вырезали на рыбьих костях и щепках, использовали их для победы в драке и чтобы скорее овладеть латынью, с помощью гальда привораживали девушек-служанок и вызывали у себя вещие сны… Никто не искал в колдовстве чего-то глубокого, тайного, в отличие от Эйрика, – так самому Эйрику нравилось думать, – но и особого секрета из своих проказ семинаристы не делали. Да и кто же не мечтает стать вторым епископом Готтскальком Жестоким и написать свою «Красную кожу», чтобы золотые руны засверкали на алом пергаменте!

Впрочем, что-то Эйрику подсказывало, что одно дело – грезить о своих подвигах, хвастаясь перед парнями талантом открывать замки без ключа, и совсем другое – поднять целое кладбище.

Епископ постучал пальцами по столу рядом со страницами, затем тяжело вздохнул:

– Скажи мне, Эйрик, о чем была моя вчерашняя проповедь?

– О колдовстве, господин епископ, – без запинки ответил парень. – Вы рассказывали, как на пастора в деревне Киркьюбол два колдуна наслали хворь и их сожгли на костре. Молюсь, чтобы болезнь преподобного прошла, очистившись пламенем.

Бриньоульв Свейнссон поднял на него суровый взгляд. Такой суровый, что даже привычный ко всему Эйрик присмирел. На секунду ему показалось, что он испытывает нечто схожее с виной, хотя он не мог бы точно сказать, за что именно.

– Она не прошла, – с нажимом произнес епископ. – Пастор и по сей день страдает не меньше, если не больше, чем раньше! Ты помнишь, в чем преподобный обвинял своих прихожан?

Эйрик прекрасно помнил, какую именно напасть наслали колдуны на пастора, но все равно сделал вид, что задумался:

– Пердящие руны, если мне не изменяет память, господин епископ…

– ПЕРДЯЩИЕ РУНЫ! – взревел Бриньоульв Свейнссон, вскочив со своего места.

Он сделал это так внезапно, что Эйрик безотчетно отшатнулся. Голос епископа гремел, как церковный колокол, возвещавший о начале вечерни. Он и сам будто увеличился в размерах, став похожим на тролля, который с горы грозит кулачищами жителям хутора.

– Двух людей сожгли всего-навсего за пердящие руны и кучку мух, которых они якобы наслали на пастора! А теперь подумай, как скоро под твоими пятками вспыхнет огонь, когда кто-нибудь узнает, чем ты занимался на кладбище!

Внезапно стало не до смеха. Даже Эйрик мог почувствовать, когда его остроумие неуместно. Впервые он не нашелся с ответом. Все эти безумные истории о колдунах, которых сжигают живьем на собственном подворье, ничего общего не имели с мирным существованием в Скаульхольте. Ничего похожего не могло произойти и у него дома, где одни и те же семьи поколениями жили бок о бок. Соседи могли недолюбливать друг друга, могли годами не разговаривать, не садиться рядом в церкви, сплетничать и злословить, но Эйрик и вообразить не мог, чтобы дело дошло до обвинения в колдовстве. До костра. До убийства.

Все знали, что в Исландию эту заразу – охоту на ведьм – принесли датчане. Хотя подобные дела до суда доходили крайне редко и были немногочисленны, но так ведь и народу на острове было немного. Теперь решили истребить последних? Эйрика охватила такая злость, что на секунду показалось, что вспыхнет кожа. Он сжал зубы, чтобы не выругаться в присутствии епископа. Бриньоульв Свейнссон вздохнул тяжело и неспокойно, как кит.

– Сегодня же ты возьмешь лошадь и отправишься в Арнарбайли, – медленно произнес он, и Эйрик дернулся. Нет, только не это! Его не могут вот так с позором отослать домой! Возразить он не успел, потому что Бриньоульв Свейнссон поднял руку ладонью вперед и Эйрик внезапно обнаружил, что не может даже разжать губы. Епископу надоело церемониться.

– Дома ты пробудешь до Дня Всех Святых и будешь сидеть там тихо как мышь! – Каждое слово Бриньоульв Свейнссон вколачивал в голову Эйрика точно гвоздь. – За это время мы узнаем, не навлек ли ты беду на Скаульхольт. Я напишу письмо в Арнарбайли вашему пастору, Йоуну Дадасону. Он присмотрит за тобой, но делай все, что он скажет. Скачи без остановок. Увози свою книгу как можно быстрее. Ты ради нее рискнул жизнью – вот и посмотрим, стоила ли она того.

Когда голос епископа отгрохотал в бадстове, внутри будто стало просторнее. Разум Эйрика метался, как мошка вокруг фитиля. Пробыть дома до Дня Всех Святых? А что потом? Что ему сказать родителям?

– Мне можно будет вернуться? – спросил он гораздо тише и менее решительно, чем собирался. Вся уверенность вдруг разом выветрилась.

Бриньоульв Свейнссон не спешил с ответом, но в конце концов сжалился и кивнул:

– Я напишу тебе. Когда ты вернешься, то ни с кем не заговоришь о том, что произошло на кладбище. Я сам буду тебя учить.

Эйрик не поверил собственным ушам. После всего, что он натворил, сам Бриньоульв Свейнссон собирался взяться за него! Значит, епископ увидел в нем нечто особенное – талант, отличавший его от остальных школяров, рвущихся нахвататься всего по верхам, но не готовых постигать глубину вещей. Тщеславие засверкало внутри Эйрика, как начищенный датский риксдалер. Окрыленный, он схватил со стола мятые страницы и побежал к двери, боясь, что епископ передумает и заберет свои слова назад.

Уже взявшись за кованую ручку, вдруг замер, осененный внезапной пугающей догадкой:

– Господин епископ, драуг ведь не может увязаться за мной до Арнарбайли? Я же не приведу беду в собственный дом?

Епископ не шелохнулся. Он стоял у окна вполоборота к Эйрику, так что свет резко очерчивал каждую морщинку с одной стороны лица, а вторую половину прятал в тени. «Он похож на Одина», – внезапно подумал Эйрик, и от этой мысли ему стало жарко и тесно в собственном теле. Она была такой кощунственной и вместе с тем такой ошеломляюще верной, что Эйрик боялся двинуться, чтобы не спугнуть ее.

Бриньоульв Свейнссон медленно повернулся, и иллюзия рассеялась. Теперь это был просто большой немолодой мужчина с уставшими глазами под нависшими веками.

– Об этом, Эйрик, ты должен был подумать до того, как поднимать покойника.

АРНАРБАЙЛИ

Эйрик ослушался епископа. Мысль, что драуг последует за ним домой, приводила его в такой ужас, что он несколько дней бродил вдоль реки Эльвюсау, не решаясь приблизиться к человеческому жилищу. Он взял с собой достаточно сушеной рыбы, баранины и кислой сыворотки, чтобы продержаться неделю, а то и больше, но ветер становился все безжалостнее. Эйрик разводил костер из сушеных водорослей, прячась за камнями лавового поля, и издалека наблюдал за жизнью хутора.

Близился День Всех Святых, и в это время повсюду кипела жизнь. Дома Эйрик всегда любил начало зимы – сытое и праздничное, когда приходило много гостей. Бонды заканчивали забивать скот, и в воздухе висел резкий запах крови. До Эйрика то и дело доносились жалобное блеянье и тяжелые удары топора, когда мясники разделывали туши. Несколько раз он видел нищих, которые направлялись к хутору: в Арнарбайли всегда подавали щедрую милостыню в честь праздника. Один раз, подойдя совсем близко к своей усадьбе, Эйрик увидел маму, и у него от сердца отлегло: он не приметил никаких признаков болезни или несчастья на ее лице. Напротив, вид у Гудрун Йоунсдоттир был цветущий и воинственный – как всегда, когда на хуторе было много работы.

Молодой конь Эйрика, Блейк, послушно следовал за хозяином два дня, но, убедившись, что тот не собирается возвращаться к людям, ночью сорвался с привязи и побежал к стойлам. Так Эйрик остался совсем один, уже и сам похожий на злого духа или призрака, отделенного от всеобщего ликования незримой стеной. Всякий раз, когда он, ошалев от одиночества, собирался идти к семье, ему мерещились шаги за спиной или перестук мелких камешков со скал. Тогда он уговаривал себя подождать еще ночь. Еще одну ветреную октябрьскую ночь.

Временами ему казалось, что старик из Бискупстунги знает о его метаниях. Тому даже не нужно было ничего делать, чтобы сжить Эйрика со свету из мести за вскрытую могилу! Достаточно было появляться тенью за плечом, чтобы обидчик, боясь навлечь горе на близких, больше нигде не нашел приюта. Но время шло, и нужно было что-то решать: скоро и до епископа дойдет, что его школяр не явился домой. Все закончилось само собой, когда преподобный Йоун Дадасон обнаружил Эйрика недалеко от кладбища, обнесенного оградой из застывшей лавы. Сперва Эйрик принял его за еще одного мертвеца и даже испытал от этого некоторое облегчение: приятно знать, что твои страхи были небеспочвенными. Впрочем, когда Эйрик понял, что это лишь пастор, спокойнее ему не стало.

Преподобный Йоун Дадасон умел произвести впечатление. Он был невероятно высоким и худым мужчиной с бледной кожей и прямой спиной. Руки у него были очень длинными, а кисти такими маленькими, что иногда казалось, что вдоль тела болтаются пустые рукава. Пасторская шляпа прятала в тени верхнюю половину лица, так что разглядеть можно было только плотно сжатые сухие губы. Ребенком Эйрик боялся преподобного Йоуна, а тот не делал ничего, чтобы смягчить этот страх. Каждый раз, когда он стучался в двери их дома, чтобы проверить, выучил ли Эйрик катехизис, у того сердце в пятки уходило.

Вот и сейчас, когда Эйрик увидел знакомую высокую фигуру на краю кладбища, он подумал, что рано успокаиваться. Преподобный Йоун терпеливо ждал, пока Эйрик покажется из-за церковной ограды и поприветствует пастора.

– Вижу, молодой Эйрик Магнуссон, что у вас возникла какая-то совершенно особая связь с кладбищами. Если вас беспокоит, что в Арнарбайли недостаточно земли, чтобы вас приютить, не волнуйтесь: я лично подыщу вам местечко недалеко от церкви.

Голос у пастора был сухой и ровный, как жухлая трава под ногами, но от Эйрика не скрылась спрятанная в нем насмешка. Он понятия не имел, какую часть из произошедшего епископ рассказал преподобному Йоуну, и не знал, как пастор Арнарбайли может ему помочь, но решил отдаться на милость божью.

Скрываться дальше было бессмысленно.

Дома Эйрика встретили радостно, хотя и с тревогой – почему он вдруг приехал из школы? На помощь пришел преподобный Йоун, который пояснил, что лично написал епископу с просьбой прислать к нему Эйрика на праздничную службу. В конце концов, через несколько лет он станет младшим пастором и было бы неплохо, если бы он уже сейчас осваивался в этой роли. Сам пастор уезжал на другой хутор совершать венчание, но предупредил, что еще побеседует с Эйриком после возвращения.

Оказавшись дома, Эйрик с удовольствием отметил, что за время его отсутствия почти ничего не изменилось. Все так же усадьбу окружал небольшой березовый лес – такой редкий в этих краях, что Эйрик гордился им, словно лично посадил каждое деревце. Некоторые его друзья за всю свою жизнь ни разу не видели столько растительности, сколько он наблюдал каждый день. На всякий случай он спросил у мамы, нет ли новостей об Агнес, но только чтобы сделать ей приятное и показать, что не забыл о сестре.

Тринадцатилетний Паудль так вытянулся за год, что они стали почти одного роста. Гудрун считала, что младший сын пошел в ее породу: в ее семье все мужчины отличались статью. От отца же Паудль унаследовал высокий открытый лоб и легкую рыжину, которую можно было заметить только на солнце.

Самого отца дома не было: он отправился на побережье, чтобы продать излишки шерсти и рыбы и купить соль, рожь и воск для свечей. При упоминании отца Паудль как-то помрачнел и, когда братья остались наедине, признался, что здоровье Магнуса в последнее время оставляет желать лучшего – кашель не утихает. До недавнего времени отвар смягчал недомогание, но в последние полгода стало хуже.

– Его осмотрел лекарь? – спросил Эйрик, укладываясь на постель рядом с Паудлем. Когда-то они уже спали на одной кровати, но тогда брат был значительно мельче и просто сворачивался у Эйрика под боком, как крохотная рыбешка за камнем. Теперь пришлось потолкаться, чтобы устроиться.

– Ты же знаешь отца! – фыркнул Паудль. – Притворяется, что все в порядке. Вот приедет к празднику, ты с ним и поговоришь. Может, тебя он послушает. Кстати, почему ты все-таки вернулся? Тебя же не выгнали из Скаульхольта, правда?

Паудль повернулся на бок, и Эйрик сделал то же, чтобы смотреть брату в лицо. На соседней постели сладко похрапывала мама, а на кухне ветер бился в окно, затянутое тонкой телячьей шкурой, так, будто собирался ее порвать. Бадстову утеплили на славу: не ощущалось даже легкого сквозняка. Прочные деревянные балки удерживали подновленную крышу из дерна.

– Ты же слышал преподобного Йоуна. Пастор хочет, чтобы я готовился к своим обязанностям уже сейчас. Может, тоже научит меня пугать маленьких детишек.

Паудль тихо и сонно рассмеялся, зарываясь поглубже в одеяло:

– Ты же приедешь на мою конфирмацию летом?

– Приеду, – улыбнулся Эйрик. – Обязательно приеду.

…Он проснулся посреди ночи от вкуса забивавшей рот сырой земли. На мгновение показалось, что он не может вдохнуть, плечи упираются в стенки гроба, а над головой – только деревянная крышка и несколько футов твердой почвы, которые не дадут ей открыться, как ни упирайся руками и ногами.

Эйрик откинул одеяло и сел. Рядом спокойно спал Паудль, отвернувшись к стене. Мамино дыхание тоже было ровным и глубоким. Водоросли в очаге уже прогорели, но в бадстове по-прежнему было тепло и сухо. На минуту он позволил себе поверить, что его разбудила собственная мнительность. Шутка ли – провести три ночи почти без сна, шатаясь вокруг хутора как неприкаянный дух! Побрел на кухню и, зачерпнув из висящего над углями котла немного воды, сделал несколько больших глотков, надеясь смыть отвратительный вкус. Безуспешно. Ему даже показалось, что между зубами шевельнулись черви.

Тогда Эйрик накинул плащ и, совсем чуть-чуть приоткрыв дверь, чтобы не вымораживать бадстову, вынырнул на улицу. Стареющая луна спряталась за низкими облаками, почти не давая света. Тихо шуршали березы – знакомый, убаюкивающий звук. На секунду он поверил, что все произошедшее – просто дурной сон. Но затем лунный свет высеребрил высокую фигуру, застывшую на лавовом поле, и Эйрик понял, что предчувствия его не обманули.

Драуги бывают чрезвычайно зловредны. В свое время Торольв Скрюченная Нога из лощины в долине Реки Тора наделал много шороха, когда умер. Столько людей он свел за собой в могилу, что опустели даже ближайшие селения. Те, кто остался в живых, просто бежали куда глаза глядят, лишь бы сохранить жизнь и рассудок. Его тело пришлось доставать из могильной ямы, везти на двух волах на высоченную скалу и хоронить там за таким высоким частоколом, что его не могли перелететь даже птицы. То место с тех пор зовется Скалой Скрюченной Ноги. Впрочем, и частокол не помог, и Торольва пришлось откопать и сжечь…[2]

Меньше всего Эйрику хотелось, чтобы его родной Арнарбайли звался в будущем Хутором Старика из Бискупстунги. Но мертвец не двигался с места – только стоял и пристально смотрел на Эйрика, свесив костяные руки вдоль тела. Когда Эйрик вошел обратно в дом, плотно прикрыв за собой дверь, драуг остался на прежнем месте, неподвижный и прямой как мачта.

До утра Эйрик не сомкнул глаз и поднялся с рассветом совершенно разбитый. Он отправился на поиски преподобного Йоуна, но работники сказали, что пастор вернется только вечером. К счастью, работы на хуторе, которая могла бы отвлечь Эйрика, было хоть отбавляй, а мама с Паудлем обрадовались еще одной паре рук.

Усадьба его семьи была большой и процветающей. Отец регулярно покупал у датчан соль и древесину, так что, в отличие от многих других, часть мяса они коптили с солью. Из коптилен тянуло терпким дымом от тлеющего кизяка. Эйрик заглянул туда посмотреть, как батраки развешивают над бочками с огнем массивные бараньи ноги, и отметил, что на них довольно жира. Значит, животные сытно ели все лето. Глядя на болтающиеся под потолком ляжки, он вспомнил вкус рождественского хангикьота – копченого ягненка, дымного и пряного – и сглотнул слюну.

Но до Рождества оставалось еще почти два месяца, а главным угощением предстоящего праздника был свид. Эйрик любил смотреть, как батрачки опаливают свежеотрубленные бараньи головы, сжигая на них все волоски, а потом тщательно моют уши и глаза. Мама сама будет готовить праздничный ужин. Она всегда говорила, что если есть на свете блюдо, талант к которому даровал ей сам Господь, то это кушанье, где необходимо разрезать чью-то голову и вынуть мозг.

Паудль позвал Эйрика помочь в кладовой, где в полу были выкопаны громадные ямы, похожие на колодцы. Туда полагалось опускать бочки, наполненные сывороткой. В кладовой царил кислый запах, а сама сыворотка, желтоватая и мутная, напоминала костный бульон. Эйрик от недосыпа никак не мог согреться и был рад поработать в помещении. До темноты они с братом брали принесенное батраками сваренное и охлажденное мясо и опускали его в жидкость, где ему предстояло пробыть несколько лет, пока не размягчатся даже кости, а само мясо не станет по вкусу как кислое молоко. Когда баранина закончилась, братья накрыли бочки крышками, залили ободы расплавленным жиром и осторожно опустили бочки в яму. К концу работы руки у Эйрика лоснились, а вся одежда была заляпана жиром и сывороткой. «Отдай девушкам, они постирают», – подмигнул Паудль. Лицо у него при этом сделалось хитрым, как у собаки, стащившей шмат сала со стола.

Работа надолго заняла мысли Эйрика. Преподобный Йоун решил остаться на соседнем хуторе до утра, поэтому парня ждала еще одна темная тревожная ночь в компании мертвеца из Бискупстунги. Вечер он посвятил волшебным страницам. Спрятавшись от любопытных глаз в комнате отца, где тот обычно возился с документами, Эйрик зажег лампу с тресковым жиром и провел несколько часов, высушивая, разглаживая и сшивая волшебные листы гримуара – их было всего около трех дюжин. У Магнуса и Боуги осталось примерно столько же. Трое друзей не договаривались, как распорядятся своей добычей. Предполагалось, что страницы – общие, но Эйрик уехал в Арнарбайли, и книгу пришлось разделить. Вероятно, позже они попытаются переписать недостающие страницы друг у друга, но сейчас у Эйрика были большие сомнения в успехе этой затеи. Все же он подумал, что, когда все это закончится, стоит заказать у мастера переплет. Пускай будет обычная, неприметная обложка из крепкой кожи, без штампов и резьбы. Такую возьмешь в руки и ни за что на свете не подумаешь, что под ней кроется нечто ценное.

От тонкого пергамента пальцам передавалось легкое покалывание, края страниц были так обтрепаны, что Эйрику пришлось опалить их, чтобы они окончательно не расползлись на волокна. Он сосредоточенно трудился в полумраке, краем глаза отмечая руны и гальдраставы, длинные вязи заклинаний и рисунки, значения которых не понимал. Всякий раз, когда Эйрик останавливался, чтобы разобрать написанное, книга сопротивлялась: руны вспыхивали огнем так, что глазам становилось больно, линии гальдраставов разлетались в стороны. Вначале Эйрик думал, что это игра света, но чем пристальнее он всматривался в текст, тем больше упрямилась книга. Она вся была верткая, скользкая, как форель. Ему не удалось разобрать ни одной написанной руны.

С рассветом к Эйрику примчался слуга преподобного Йоуна и сообщил, что его хозяин вернулся в Арнарбайли и ожидает юношу у себя. Впервые за много дней Эйрику удалось задремать, и от этого прерывистого сна ему сделалось еще хуже, чем от бессонной ночи. После вчерашней работы и нескольких часов над книгой все тело ломило от усталости. Выпив горячий отвар с тимьяном и съев большую миску скира, он отправился в дом пастора.

Йоун Дадасон ждал его на улице перед дверью хутора. Руки он заложил за спину, а голову наклонил вбок, сделавшись похожим на поморника, который собирается отнять добычу у птички помельче. Когда Эйрик поприветствовал пастора, тот только смерил парня с ног до головы холодным взглядом, словно размышляя, стоит ли пускать его на порог. Преподобный Йоун был без шляпы. За то время, что они не виделись, линия темных волос отступила еще немного ото лба, и это открытие отчего-то обрадовало Эйрика. Оно означало, что время так же властно над пастором Дадасоном, как над всеми остальными, и что в некоторых битвах он все же сдает позиции.

– Не стойте на ветру, молодой человек, – вместо приветствия сказал преподобный и, развернувшись, вошел в дом, оставив дверь приоткрытой. Вероятно, это было приглашение.

Дом пастора, в отличие от его собственного, состоял из одной только бадстовы, кухни, отделенной от нее занавеской из овечьей кожи, и кладовой. В бадстове было так холодно, будто в ней вообще никогда не разжигали очаг. Судя по тому, как свободно, не ежась и не потирая ладони, чтобы согреться, двигался по комнате преподобный Йоун, его такое положение дел вполне устраивало. В обычное время Эйрика бы тоже не смутил холод, но бессонные ночи давали о себе знать: под кожу стал проникать мороз.

– Епископ написал мне о ваших маленьких забавах в Скаульхольте, Эйрик Магнуссон, – скривив рот, заметил преподобный Йоун.

Он прошел на кухню, где было чуть теплее из-за тлеющего в очаге кизяка, и кивнул Эйрику на стул:

– Но послание его весьма иносказательно, поэтому, если вы не возражаете, мне бы хотелось узнать о ваших приключениях из первых уст. Если, конечно, такому талантливому молодому человеку вообще нужна помощь от меня, скромного деревенского пастора.

Эйрику помощь была нужна. Ничуть не смущаясь, он во всех деталях пересказал преподобному Йоуну вылазку на кладбище, стараясь не упустить ни единой мелочи. По опыту общения с Бриньоульвом Свейнссоном он свято верил в то, что лучший способ завоевать доверие собеседника – это совершенная честность. Но у пастора был припасен для Эйрика другой урок.

Молча выслушав историю, он глубоко вздохнул и осуждающе покачал головой:

– Вы буквально утопили меня в своем пустословии, молодой человек. Краснобайство – плохое качество для будущего пастора. Вам стоит поработать над умением излагать свои мысли ясно и кратко.

Растерявшись, Эйрик умолк. Он снова почувствовал себя маленьким мальчиком, который, запинаясь, читает наизусть строчки из катехизиса под этим холодным неподвижным взглядом.

– Ну что ж, – скупо улыбнулся преподобный Йоун, садясь напротив. Сидел он очень ровно, болезненно выпрямив спину и сложив ладони на коленях. – Мне удивительно слышать, что вы, прибыв в Арнарбайли, не прибегли к помощи ваших старых друзей. Разве они не более сведущи в этих вопросах, чем я?

Эйрик отвел взгляд и задумался на мгновение. Он не сомневался, что сам священник ничуть не хуже знаком с аульвами, чем он сам, поэтому и ответ пастору был известен.

– Они не станут помогать с мертвыми.

– А что же ваш трофей? Разве там вы не найдете решение?

Как обнаружил Эйрик, признаваться в собственном бессилии было куда неприятнее, чем в своем триумфе – пускай и том, у которого были последствия.

– Я пытался, преподобный… Просидел вчера почти до утра, сжег весь жир в лампе, сшил те страницы, что у меня были, но не сумел понять ни строчки. Мне кажется, книга издевается надо мной!

Йоун Дадасон сухо засмеялся, и смех у него был такой же, как внешний вид, – словно ноябрьская трава.

– А вы привыкли все брать с наскоку, не так ли? Гримуары не читают, молодой человек, они сами выбирают себе колдуна. Вы не преуспеете, пока драуг не упокоен. – Он некоторое время смотрел прямо перед собой, размышляя, а когда снова заговорил, в голосе не было прежней насмешки. Все же от ровного невыразительного тона пастора у Эйрика мурашки бежали по позвоночнику. – Есть несколько способов утихомирить разбушевавшегося покойника. Мы могли бы позвать крафта-скальда, чтобы он сочинил волшебную вису и загнал мертвеца обратно в могилу. Одна беда: никто не может предсказать, когда в наших краях появится крафта-скальд, а твои успехи в стихосложении весьма скромны. Можно было бы обратиться к трудам Йоуна Ученого – большого друга нашего епископа, к слову, – и его прекрасной поэме «Демоногон», при помощи которой он счастливо избавил от драуга хутор к западу отсюда. Но, боюсь, текст ее длинен и сложен, да и у меня нет его при себе. Нам остается настигнуть драуга во время его дневного отдыха, отрубить ему голову и приставить к заду в назидание…

Йоун Дадасон резко замолчал и кольнул Эйрика взглядом. Глаза у него были серыми и непрозрачными, как вулканический пепел.

– Для этого мне нужно вернуться в Скаульхольт?

– Там тебя не ждут, Эйрик. – Преподобный откинулся на стуле. – Ни один из названных мной способов не подходит тебе для того, чтобы справиться с драугом, хотя я рассчитываю на то, что ты однажды освоишь их все. Мы попробуем кое-что другое, мой мальчик.

* * *

Ко Дню Всех Святых вернулся отец. Выглядел он изможденным, но списывал это на утомительный путь. Наторговал Магнус Эйрикссон меньше, чем собирался. Датчане до неба задирали цены на соль, чернила, воск и дерево, зато сами, выбирая товар, подолгу с кислым видом изучали вязаные кофты, плащи, носки и варежки, брезгливо кривили рты и отбрасывали то, что им не приглянулось. Все эти унизительные подробности Магнус пересказывал тусклым, ничего не выражающим голосом, как будто его вовсе не трогало такое отношение, словно он зарыл свою гордость где-то в Арнарбайли и пока не откопал ее обратно. Зато от внимания Эйрика не ускользнуло, как Паудль сжал кулаки под столом и как жестко очертилась линия его челюсти, словно он изо всех сил стиснул зубы. Как бы там ни было, теперь у семьи была хотя бы древесина – славное подспорье для суровой зимы.

А в том, что зима будет немилосердна к жителям хутора, Эйрик не сомневался: об этом говорили и скачущие вокруг хуторов снежные овсянки, и рано сменившие оперение куропатки… Проходя мимо соседского дома, Эйрик заметил, как старый Оулав Сигурдссон, их арендатор, делает надрезы на селезенке овцы, но не успел рассмотреть, каким вышел рисунок. Если его жена заметит, чем он занимается, скандала не миновать. Оулав проделывал это каждый год, и каждый год его сварливая супруга кричала на него так, что слышно было по ту сторону Эльвюсау.

Эйрик встал затемно, чтобы успеть добраться до холмов Волукиркья, где, как он знал, располагалась церковь аульвов. Он оставил им скромное подношение в честь праздника: немного пива, табака и теплые варежки на маленькую женскую руку. Эйрик многое бы отдал, чтобы побывать на мессе аульвов, но его никогда не приглашали, а вторгаться в чужие владения без спроса он не решался, хотя и умел. Когда Эйрик был маленьким, его семья как-то пригрела на пару недель одного бродягу. За горячую похлебку из водорослей тот рассказал, как своими ушами слышал в Хьядли чудесное пение, которое доносилось прямо из скалы: казалось, ангельские голоса выводили псалтырь Á guð alleina.

Эйрику ни разу не приходилось слышать ничего подобного. Он постоял немного у подножия холма, ожидая, что кто-нибудь из его старых знакомых выйдет к нему и поблагодарит за подарки, но никто так и не показался. Эйрику пришлось вернуться домой, чувствуя себя еще более одиноким, чем до этого.

Месса Всех Святых, которую Гудрун любила называть Днем душ, а старый Оулав упрямо именовал Днем бараньей головы, проходила в церкви их хутора. Народу всегда набивалось столько, что то и дело кому-нибудь приходилось выходить, дабы сделать глоток-другой свежего воздуха. На праздник собрались жители всех соседних хуторов и несколько семей из Эйрарбакки. Явилась даже семья из рыбацкой деревни Стоксейри, что стояла прямо на лавовом поле, – путь оттуда был неблизкий. Странно, что они приехали в Арнарбайли. Насколько помнил Эйрик, у них была своя церковь, но бонд, который также был местным старостой, о чем-то хотел потолковать с Магнусом. Наверное, это был достаточно важный разговор, чтобы отправляться в такую даль.

Эйрику отчего-то запомнилась старшая девочка: ей было лет пять, и ее карие глаза были колючими и злыми, как у белого медведя. Это льдистое выражение не смягчали ни очаровательное круглое личико, ни белокурые кудряшки, которые его обрамляли. Странно было увидеть такой взгляд у ребенка. Когда девчушка зыркнула на Эйрика, он улыбнулся, но она только отвернулась.

– Гляжу, ты уже познакомился с Тоурдис? – усмехнулся Паудль.

В церкви было темно и душно. Несколько свечей из жира и глиняных ламп с горящей в них ворванью сжигали весь воздух, так что Эйрику было страшно представить, как они будут петь гимны. Слева его плечо подпирал брат, справа – отец, от которого резко пахло табаком, по́том и чем-то кислым, неуловимым. Возможно, так пахла болезнь.

– Почему она такая мрачная? Разве пятилетняя девочка должна быть такой хмурой? – вполголоса спросил он брата.

Паудль хмыкнул и пожал плечами:

– Может, она подменыш аульвов. Смотрит вокруг и думает: «Какое убожество»…

– Она не похожа на аульву, – возразил Эйрик. – У них нет вот этой складочки. – Он поднес руку к лицу и коснулся мягкого изгиба над верхней губой. Поймал странный взгляд Паудля: потерянный, любопытный, настороженный… Так смотрит человек, которому на мгновение приоткрылся таинственный мир и он замер на пороге, не решаясь войти, но и не желая отворачиваться. Паудль никогда не проявлял интереса к гальдру, но неожиданно Эйрику пришло в голову, что он совсем не знает, к чему лежит душа у младшего брата. Привыкший к частым отлучкам отца Паудль неплохо управлялся на хуторе. Но нравилось ли это ему, чувствовал ли он удовлетворение от хорошо проделанной работы, размышлял ли, лежа в кровати, что еще можно починить, сделать, улучшить?

Вот отцу никогда не давалось хозяйство. Он мог держать хутор на плаву, но истинной радости ему это не приносило. Гораздо больше его радовали книги и одиночество. Что же радовало Паудля, Эйрик не знал. Брат был для него все равно что руны из гримуара: стоит увидеть знакомый символ, как он тут же уплывает, теряется, меняет на ходу свои черты…

Тем временем началась месса. Если епископ Бриньоульв Свейнссон читал проповедь торжественным голосом, от которого по всему собору разливалось тепло и слушателям искренне хотелось стать лучше ради этого большого доброго человека, то слова преподобного Йоуна ощущались совсем иначе. Его голос, сухой и жесткий, как собачья шерсть, сдирал с прихожан остатки самолюбия, свежевал их, как мясник. После его слов, что вгрызались прямо в кости, все чувствовали себя раздавленными и жалкими. Когда преподобный Йоун вспоминал тех, кто умер за год, Эйрик неожиданно услышал имя жены старого Оулава Сигурдссона. Оказалось, что летом во время сенокоса ее забрала лихорадка. Словно в ответ на это, во время пения гимнов отец так закашлялся, что был вынужден выйти на улицу, чтобы продышаться. Паудль бросил на Эйрика встревоженный взгляд, но что тот мог ему ответить?

Голос у Паудля был в точности как у брата: чистый и сильный, высокий в силу возраста. Во время пения он закрывал глаза и лицо его обретало одухотворенное, нежное выражение – такое, что даже маленькая Тоурдис тайком бросала на юношу любопытные взгляды.

После мессы все отправились в дом Магнуса – самый большой среди окрестных хуторов, – чтобы отпраздновать как полагается. Боуги рассказывал, что у них на хуторе иногда устраивали веселье в самой церкви, но Эйрик представить себе не мог, чтобы преподобный Йоун позволил такое в Арнарбайли. Церковники и датчане на песни и пляски во время христианских праздников смотрели с осуждением, но кто может запретить людям радоваться? В жизни и без того не много счастливых дней. Старый Оулав любил говорить: «Попомните мое слово, скоро нам велят, чтобы мы не смели открывать свои рты! Их набьют датским дерьмом по самые уши! Отрежут нам ноги и языки!» Оулав был мастером мрачных пророчеств и, возможно, не так уж далек от истины.

Однако сейчас старик был в хорошем настроении. Вооружившись двухструнной фидлой и смычком в форме лука, он нежно поглаживал струны, положив инструмент себе на колени. Пальцы Оулава были узловатые и скрюченные, как сухая репа, но никто не обращался с музыкой ловчее, чем он. Народ разместился на кроватях и на принесенных слугами бочонках. Пастору Йоуну отвели почетное место рядом с очагом, положив туда подушки, но он отказался, оставив его пустым. Преподобный опустился на кровать и жестом указал Эйрику, чтобы тот сел напротив. Мама с батрачками внесли блюда с овечьими головами и большой котел, заполненный супом с бараниной. Но ароматнее всего пахло не мясо, а свежеиспеченные ржаные лепешки, горкой сваленные на широком подносе. Их было всего ничего, но Эйрик так давно не ел хлеб, что чуть слюной не подавился при виде такой роскоши. Наверное, отец привез немного зерна, и часть решили смолоть уже сейчас.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

В исландском языке существует специальное слово для вечернего времени, когда полагалось рассказывать сказки или истории, – kvöldvaka. Во время kvöldvaka часто чесали овечью шерсть, поэтому и продолжительность kvöldvaka измерялась «овчинами». В начале осени, когда дни еще длинные, kvöldvaka длилась «одну овчину», по мере того как дни становились короче, количество овчин росло, в самые темные сезоны доходя до трех. – Здесь и далее примечания автора.

Вернуться

2

И это не спасло жителей лощины, потому что пепел от погребального костра Торольва лизнула корова и родила зловредного бычка, который стал причиной многих бед.

Вернуться