Елена Беленькая
Сто моих мужей. Часть первая

Предисловие

Что заставляет взрослого человека, не имеющего никакого прямого отношения к литературе, сесть однажды перед чистым листом бумаги и попытаться кому-то всё рассказать о своей жизни? Мне думается, что чаще всего так поступают те, у кого жизнь не сложилась, не удалась. Они дают себе возможность начать всё с чистого листа. В прямом смысле этого слова. Есть искушение немного приукрасить, подправить совершённые поступки, исправить ошибки. Но не будь ошибок, не было бы раскаяния. Незачем было бы и исповедаться. Мои воспоминания – единственное наследство для моих детей и внуков. Может быть, они уберегут кого-нибудь из них от шагов, способных сломать их судьбу. В этих повествованиях – мой путь к Истине, к себе, к Богу.

С детских лет я многое знала о судьбе моих прабабушки и прадедушки, о жизни до революции и после, о военных годах. Рассказывала мне обо всём моя незабвенная, моя любимая бабуля Елизавета Никандровна вместо сказок на ночь, когда я жила у неё в деревне. Она рассказывала о своём детстве, родителях.

Наши корни по маминой линии уходят на Урал, в Пермь. Там родился мой прапрадед, человек состоятельный, имевший отношение к каретному делу и имевший большую семью. Мой прадед Никандр Сидорович служил в царской Армии, участвовал в Русско- Японской войне 1905 года. Вернувшись из Армии, не смог, по неизвестной мне причине, заниматься каретным делом. Он купил, на выделенную ему часть капитала, ветку железной дороги и управлял ею до самой революции. Его жена, моя прабабушка была из рода Пашковых, звали её Анна Гурьяновна. Подробностей о её происхождении я не запомнила. Баба Лиза рассказывала, о том, как она, её сестры и братья учились в гимназии. Мне было странно тогда слышать о Слове Божьем, которое они изучали там, наряду с другими общеобразовательными предметами. В годы становления Советской власти, мои предки были вынуждены бежать на восток. Революционная лавина унесла их в Забайкалье, где в глуши и бедности закончили они свой век. Бабуля рассказывала о своей юности, о жизни с Иваном, моим дедом. Под впечатлением этих рассказов, я мечтала о любви, большой и настоящей. Моя личная жизнь складывалась очень не просто. Не знаю точно, сколько мужчин встретилось на моём пути. Каждый был в определённый, отмеренный кем- то отрезок моей жизни. И каждый, безусловно, оставил свою отметку в моей судьбе. Вспоминая наиболее яркие события, связанные с мужчинами, с удивлением обнаруживаю, что изложить истории в одном стиле у меня не получиться по сути того, что происходило. Поэтому, дорогой читатель, вам придётся, следуя моему повествованию пройти через повести, драмы, рассказы, мистические истории. Надеюсь, что какая-то часть моей жизни станет вам интересной через форму повествования, которую мне предложит сюжет.

Глава I. Андрей, Аслан и др.

Вспоминая тот день, я каждый раз ловлю себя на мысли, что такие смятение, удивление и восторг одновременно, какие я пережила тогда, мне больше никогда в жизни не пришлось испытать.

Андрей был одет в чёрную рубашку- батник и в тёмные брюки. Светлый ремень и светлые, почти белые туфли дополняли франтовский вид. Все на нём было, как всегда начищено, отглажено до графической точности. Легкий табачно-цитрусовый запах мужского одеколона навсегда остался в памяти осязаний. Был он выше среднего роста. Светловолосый. С мелкими приятными чертами лица. Движения его были мягкие, неспешные. Голос, с приятной слуху, глухотцой.

Я в полной растерянности от неожиданной встречи и от того, что вчера побывала у косметолога по поводу удаления папиломы, и на носу теперь «красовалась» очаровательная короста. Плюс ко всему, по совету врача, ее нельзя было трогать, тем более припудривать, замазывать, одним словом, маскировать. Поэтому не трудно себе представить, какого вида был в данный момент портрет нашей героини. Наличие двух деток и отсутствие помощи от их отца, сказались и на моём более чем скромном одеянии. Кроме джинсов «lavis», приобретённых по случаю мамой, на мне была какая-то нелепая кофточка и несколько старомодные мамины туфли, никак неподходящие по смыслу к джинсам. Постараюсь, без прикрас описать свой портрет. Рост средний. Лицо привлекательное, но истощённое. Копна светлых волос в стрижке каре. Вечно вопрошающие миру серо- зелёные глаза.

Стоим, крепко обнявшись в центре узкого коридора. И снующие туда- сюда жильцы в недоумении обходят застывшую в объятиях пару.

Моё сердце замирает от счастья быть рядом с ним, стоять вот так, ощущая его сильные руки, его тепло. И весь мир в этот миг уплывает от меня, искрясь и звеня розовыми колокольчиками. Я не знаю, не чувствую и не догадываюсь, зачем он пришёл ко мне.

Познакомились мы давно, в детстве, когда нам едва исполнилось по четырнадцать лет. В то лето, я с сёстрами приехала к своей тётушке Анне Антоновне в гости. Неунывающей худощавой женщине со следами былой красоты на лице. Жила она на небольшой станции, очень скромно и даже бедно, одна воспитала сына, который в то время служил в армии, работала нормировщицей на железной дороге. Жила тетушка в многоквартирном деревянном доме. Такие дома можно увидеть на многих железнодорожных станциях. Построены они были в годы строительства КВЖД. Дом был на высоком фундаменте, окрашен в тёмно коричневый цвет. На вид добротный, крепкий. Но вот условия, в которых обитали жильцы, вовсе не соответствовали внешнему виду дома. Тетя Аня с сыном жили в маленькой квартирке, состоявшей из двух комнат и небольшого коридорчика при входе. Жилые помещения были по пятнадцать квадратных метров. В первой от входа комнате, была печь, которую зимой топили дровами и углём. Здесь же был обеденный стол, холодильник, сервант с посудой. Когда приезжали гости, тут же у печи ставили раскладушку. В собранном виде она стояла в углу за сервантом. Во второй комнате нашли своё место раз и навсегда, кровать, кресло, которое на ночь превращалось в спальное место, шифоньер, стол у окна, с радио проигрывателем на нём и тумбочка с телевизором. Вся мебель стояла по периметру. Свободные пространства заполняли стулья. Но интерьер вовсе не казался унылым, благодаря роскошным, высоким, в два метра окнам, и очень высоким потолкам. В доме всегда царил лёгкий беспорядок, но стены всегда были чисто побелены известью, полы блестели от свежей краски и окна, украшенные накрахмаленными тюлем и занавесками, всегда сверкали чистотой. Воспоминания о доме тёти Ани, у меня всегда начинаются с красивых, нарядных окон. Тётушка моя была удивительным человеком – скромным, мудрым, очень добрым и немного странным. Странным мне казалось тогда её особенное отношение к людям, которых все дурачками называли. Именно не «дураками», а «дурачками». В этих казалось бы одинаковых словах таился абсолютно разный смысл. Дураками называли разных пьяниц, грубиянов, задир. А вот дурачёк – это странный, не понятный человек. В каждом, уважающем себя населённом пункте имелись такие экземпляры. В нашем посёлке таким чудом был Витя Вторушин, которого знали абсолютно все. Безобидный. Весёлый. Без возраста. Каким я его узнала в детстве, таким в точности, он был и в пору моей взрослой жизни. В несменном военном кителе, со множеством значков на нём. Менял только головные уборы. Все они были на военную тематику. Бескозырки. Пилотки. Офицерские или солдатские фуражки.

Ходил целыми днями по посёлку, радуясь чему- то своему. Никого не трогал, и его никто не обижал. Затесавшись в любую компанию, будь то молодую или взрослую он мог, одним словцом припечатать любого, кто не понравился ему в данную минуту. И уходил, оставляя присутствующих при этом, с открытыми ртами. Помню, как однажды, в нашей компании отвесил одной красотке, назовём её Юлей, льнувшей к заезжему молодцу: «Не обманывай его, врунья,– обратился он к ней, приблизившись вплотную, она отшатнулась от неожиданности, а он, заглянув ей в лицо и указав пальцем на парня, стоявшего в обнимку с ней. – Он хороший парень. Не для тебя». Развернулся и пошёл прочь от изумлённой группы молодёжи своей расхлябанной, разобранной на разные не нужные телодвижения, походкой. Кстати, не далёк был от истины. Как позже оказалось, та девушка дала согласие на брак парню, который через пару дней возвращался из долгого плавания. А брошенный парень, на которого указал Витя, долго страдал.

У тети Ани в посёлке такой чудилкой была Маруся, женщина без возраста, непонятно откуда появившаяся и также непонятно куда исчезнувшая. Всё время носила с собой огромную сумку, наполненную чем- то увесистым. Зимой и летом ходила в одной и той же, казалось, одежонке, с тёмным платком на голове, от времени и длительной носки имевшим совершенно неопределённый цвет. Светлые её глаза, видимо казавшиеся такими от того, что лицо было тёмным, как- будто смотрели сквозь тебя. Она задавала всем вопросы на своём непонятном детском языке. Все старались обходить её стороной. А тетушка моя в дом приглашала, чаем поила. Кормила. Мы водили носом, фыркали и фукали в её сторону, а она нам: «Не смейте так к ней относиться. Она – Божий человек». В доме тётушки неожиданно могло появиться любое мало-мальски знакомое лицо. Она каждого, как дорогого гостя приветит, уважит, накормит, и если надо и на ночлег оставит.

В моей жизни тётя Аня появилась не сразу. Мне лет десять было, когда я впервые увидела её. Позже, из рассказов родных выяснилось, что дорога в наш дом была закрыта ей по той причине, что мой папа в молодости ухаживал за тётей Аней. А потом предпочёл ей мою маму. Кто восстановил общение сестёр, мне не известно. Но я не представляю своей жизни без моей странной тети. Ещё бы не странной? Взять и взвалить на себя на целый месяц обузу из трёх подрастающих девчонок, когда у самой каждая копейка на счету. Никаких излишек у неё, никогда не было. Родители мои, кроме как денег на проезд, не могли ей ничего дать. Я рассказываю, как раз о том времени, когда узнала Андрея. В отличие от строгой мамы, издёрганной от постоянных пьянок отца и срывающей на нас свою злобу, запрещающей нам многое из того, что позволялось сверстникам, тётушка разрешала нам делать буквально всё. Мы могли пользоваться косметикой. «Краситься», как говорят у нас. Мы с неистовой удалью красили ресницы, губы, ногти. Тетушка спокойно относилась к нашим мини. Мы в один вечер, как могли, укоротили платья до неприличной длины. Наш отец увидев нас в этом, сразу бы отрезал:«Сними немедленно. Вся ж…на голе». А с каким удовольствие мы распускали волосы, а не плели их в надоевшие косы. Но самой запретной и от того, самой желанной – была возможность проколоть уши. Как только мы поведали тётушке о своём желании, так буквально в тот же вечер к нам пришла знакомая тёти Ани с намерением это сделать. Валентина, так звали тётушкину приятельницу, работала медсестрой в поликлинике. Я страшно боялась уколов, но увидев Валентину, красивую, яркую, как кинозвезду, безропотно доверилась ей. Она долго растирала уши мягкими пальцами, затем обработала тройным одеколоном и, наконец, вонзилась иглой в мочку. Жгло и щипало страшно. Я старалась держать себя в руках, чтобы не расплакаться. Сёстры Вера и Наташа смотрели на меня во все глаза. И я попыталась даже изобразить на лице некое подобие улыбки. На процесс прокалывания ушей сёстрам, я уже смотреть не смогла. Мне стало дурно, и я вышла на улицу отдышаться. Недели две мы ходили с ниточками в ушах и страшно этим гордились. Когда пришла пора вынимать из ушей нитки, тётя Аня повела нас в универмаг за покупкой серёжек. Подвела к витрине с бижутерией и произнесла волшебное: «Выбирайте». Выбрать оказалось очень непросто. Столько красивых украшений сверкало разноцветными вставками из стекла и искусственных камней! В ту пору мы представления не имели ни о драгоценностях, ни о золоте и серебре. Украшения из простого металла казались несметным сокровищем. Тётя Аня терпеливо ждала, когда мы сделаем свой выбор.

К вечеру снова пришла Валентина, вынула из ушей нитки и аккуратно вставила на их место выбранные нами серьги. Радоваться нам пришлось недолго. С серьгами нам с сестрой удалось походить, только пока мы были в гостях. По возвращению домой, мама заставила нас снять украшения и проколы заросли.

Средств на косметику у нас, конечно, не было. Помада алого цвета на дне колпачка досталась нам от другой тёти, которая жила у нас. Тетя Люда была самой младшей из братьев и сестёр моей мамы. В восемнадцать лет она приехала из деревни в наш посёлок и стала жить с моими родителями. Они устроили её на завод, где она до пенсии работала крановщицей. В семье моих родителей из застенчивой девчонки она превратилась в миловидую девушку. У неё-то мы и позаимствовали одну из помад. Косметика хранилась у неё под замком в серванте, вместе с фотографиями киноактёров, письмами и фотоальбомом. Тайком от мамы и тёти мы красили ею губы, пока она почти не закончилась. Прихватили эту помаду и в поездку к тёте Ане. Роль теней для век выполняли мелки, обычные мелки, зелёного и голубого цвета. Что бы лучше и ярче они смотрелись на глазах, мы смешивали их с кремом для лица. Можете себе вообразить, как три девчонки двенадцати-четырнадцати лет, в коротких до предела платьях, с распущенными волосами и невообразимым раскрасом на лицах вышли в «свет»? «Свет» -это поход в магазин или выход в кино.

Три красотки произвели фурор на всю округу, и вскоре во дворе дома тёти Ани было такое количество пацанов, что страшно было выходить на улицу. Мальчишки пытались разными способами завести знакомство со столь необычными особами. Представьте себе картину: небольшой тесный двор деревянного дома на несколько семей, огороженный штакетником. Напротив дома- сараи. Прямо под окнами одной из квартир, на небольшом пятачке парнишка лет двенадцати виртуозно подбрасывает мяч ногой. Чуть в стороне, мальчишки, трое на трое играют в футбол, бегают босыми, обувь используется в качестве ворот. Чуть поодаль, на тенистой завалинке, какой- то подросток, в белой тканевой фуражке, исполняет песню под гитару гнусявым, ломающимся голосом: «Девчонка ну как ромашка, как тоненький стебелёк, Наташка, моя Наташка, ну кто же тебя привлёк…» Симпатичный, веснушчатый с кучерявым чубчиком Санёк, взбирается на верхушку тополя, росшего под окном. Кто-то в толпе отчаянно матерится, сплёвывая сквозь зубы, полагая, видимо, что это самый взрослый и мужской поступок, достойный нашего внимания.

Мы с сёстрами абсолютно ошеломлены такой внезапно свалившейся на нас популярностью. Мы – это я, четырнадцатилетний девочка- подросток, моя сестра Наташа, младше меня на пару лет, и Вера- тринадцати лет от роду. Наташка- симпатичная девчонка с огромными карими глазами в пушистых ресницах, с вьющимися темными волосами, отчаянная и смелая. Вера – наша двоюродная сестра. Дочь маминого брата. Шатенка с приятными чертами лица, скромная и осторожная. Среди этой распустившей хвосты шпаны, был симпатичный мальчишка Стасик Прутков, самый маленький и милый, со смешными выступающими вперёд двумя передними зубами. Он отличался от всех спокойным нравом и воспитанностью. Читал много книг и пытался удивлять нас рассказами о приключениях книжных героев и разными своими фантазиями. Показывая рукой в сторону сопки на окраине посёлка, говорил, что там под ним находится динозавр. Понятно – не живой. Его останки. С ним было очень интересно общаться. В один из вечеров, когда мы, сидя у костра, слушали песни под гитару, Стас потянул меня за рукав и, заговорщически, шепнул, в самое ухо: «Лен, с тобой хочет познакомиться Андрюха Новиков. Классный пацан». И для убедительности показал, кулак с поднятым вверх большим пальцем. Разомлевшая от тепла костра, задушевного пения под гитару, я лениво пожала плечами:«Давай». В этот же вечер, после того как вся ватага проводила меня и сестёр домой, я спросила у тёти Ани про Андрея. Оказалось, что он был из очень обеспеченной семьи. Отец работал начальником на крупном предприятии по переработке сельхозпродукции, мать- там же бухгалтером. Их семья имела огромный дом, скотину. Старший сын учился в Москве.

После такой информации о нём, я пожалела о том, что дала Стасу согласие на знакомство. Я понимала, что мой уровень жизни совершенно не соответствует тем, условиям, в которых родился и вырос мой незнакомый друг. Наша семья жила на такой же маленькой железнодорожной станции в двух часах езды на пригородном поезде. Мама и отец работали на заводе подъёмно-транспортного оборудования. Отец пил по причине того, что в семье не было сына. «Род остановился»,– причитал пьяный глава семьи. Мама еле-еле сводила концы с концами, поднимая трёх дочерей. Кроме Наташи, которую я уже упоминала, была ещё Саша. Геннадий Пантелеймонович, мой папа, дал ей мужское имя от обиды, что снова не сын родился. Мне было пять лет, когда появилась младшая сестра. Я хорошо помню то время, когда он стал поздно приходить с работы с запахом алкоголя, начал дёргать и обижать разными словами маму, начались скандалы и даже драки. Сашенька росла очаровательным ребёнком. Вьющиеся тёмно русы волосы, шоколадного цвета глазки, как бусинки. Не помню в каком возрасте, Саша, как то само собой, оказалась под моей постоянной заботой и опекой. Я забирала её из сада, гладила её одежду, купала, собирала в школу, проверяла уроки. Характер у сестрёнки с самого детства был не из покладистых. Думаю, что во много он был обязан обстановке, в которой она росла. Я как могла, старалась заботиться о ней. Она платила мне своей чистой и нежной привязанностью. Всю жизнь я нет-нет да задумываюсь над тем, что было бы, если мама родила сына…

Жизнь в нашей семье шла от пьянки до пьянки. Мы жалели маму и себя. Именно поэтому, вырвавшись в то лето из этой обстановки, готовы были выпрыгнуть из собственной шкурки от счастья и свободы. Кроме длинных, светлых, густых волос, которые дома мне приходилось носить в косе или косах, никаких достоинств у меня не было. Что привлекло во мне Андрея? Отчего он решил познакомиться со мной? Точно, что не боевая раскраска и мини. Мне очень захотелось узнать этого парня, о котором, взахлёб, рассказывали все наши новые друзья. Я понадеялась, что Андрей ничего не узнает о моей семье и решилась на знакомство.

Настал тот день, когда должна была состояться встреча. Накануне того события, ночь была бессонной. Я с трудом представляла себе, как вообще происходят эти самые знакомства. Мне до сего дня ни разу не приходилось это делать. С самого рождения мы обитали в привычном окружении, и знакомиться ни с кем не приходилось. Утром меня вновь охватило сомнение во всей этой затее со знакомством, я уже была почти уверена в том, что вовсе не следует это делать. Стараясь, скрыть тревогу от сестёр, кое – как позавтракала, привела себя в порядок. Одела синее в цветочек платье и соорудила на голове хвост. За подготовкой к встрече и волнением, не заметила, как наступило время знакомства. В окне, краем глаза зафиксировала несущегося со всех ног Стаську, отдернула штору и увидела, что за ним идёт рослый симпатичный парень с длинными светлыми вьющимися волосами. Он спокойным и уверенным шагом, немного вразвалочку, двигался, в направлении нашего дома. Я заметалась по дому и, не понятно почему, выскочив в коридор, забилась в какой-то угол. Сейчас вспоминаю, что это был угол между стеной и, заставленным вёдрами и тазами, столом. Затаилась и отчего-то даже закрыла глаза. Почти в тот же миг услышала, как в дверь постучали и открыли, без разрешения войти. Я, казалось, не дышала, в своём спасительном уголочке. Пришла в себя от толчка. Стас с выпученными глазами схватил меня за руку и потащил на улицу. На улице было жарко, а меня начал колотить озноб, зуб на зуб не попадал. Прямо перед крыльцом стоял парень. В светлой рубашке расстегнутой почти до пояса, видимо по причине жары, и брюках клёш.

– Привет,– просто и обыденно произнёс он, как будто мы сто лет были знакомы и протянул мне руку,– Андрей или просто- Дюша.

–Лена,– ответила я, не узнав своего голоса, и быстро выдернула руку из его ладони. Парень, щурясь от яркого солнца, бесцеремонно рассматривал меня с ног до головы. Я злилась на себя за свою растерянность, с которой никак не могла справиться. Очень кстати выскочили мои любопытствующие сестрички, немного разрядив затянувшуюся паузу.

– Ну что, девчата, речку нашу вам ещё никто не показывал? Хотите позагорать?– спросил Андрей, и, не дождавшись ответа, добавил – В три часа мы за вами заедем, будьте готовы.

Тётушка, конечно, нас отпустила, прочитав небольшую нотацию по поводу осторожности. И, в первый раз в жизни в компании парней, на мотоциклах, мы поехали на речку. Та речка, как и большинство Забайкальских рек, текла прямо посреди равнины, тихо и неторопливо. По берегам густо рос тальник. Так в наших краях называют вербу. Невысокие кусты, росшие на подмытых берегах, образовали затенённые уголки. Ребята определили наиболее удобное для большой компании место и предложили располагаться. Кое-как преодолев смущение, мы разделись до купальников и дружно стали плавать и резвиться в воде. Потом грелись под солнцем на мягкой, пахнувшей землёй траве. Я тайком наблюдала за Андреем. Он ловко плавал. Я видела, как он скользил по воде, попеременно двигая руками. Когда одна рука появлялась над водой, он слегка сгибал её в локте. Появляющееся над водой тело было вытянуто в струнку. Я внимательно следила, как он ухом ложился на плечо, лицо выныривало из воды, и он смотрел в сторону вытянутой руки, которая в это время уходила под воду. В этот момент он шумно вдыхал, потом разворачивался, менял руки, и, пока лицо оказывалось под водой, делал выдох. Впервые в жизни я рассматривала тело парня. И это пугающе завораживало. После купания он смешно стряхнул с себя воду, попрыгав на одной, а потом на другой ноге, наклоняя головы то к одному, то к другому плечу. Затем, сложив руки ладонями вместе, он «нырнул» между мной и сестрой. Меня обожгло его холодное напряжённое тело, оказавшееся рядом. Он шумно дышал, устраиваясь поудобнее на покрывале, а я пыталась сделать вид, что нисколько не смущена его поведением. Мне было трудно дышать, но я продолжала лежать, почти не шелохнувшись, уткнувшись лбом в сложенные перед собой руки. Я не могла двигаться от охватившего меня волнения. Наконец, успокоив своё дыхание, Андрей стал смотреть на меня. Он лежал, так же как и я, на животе, пристроив голову на сложенные руки и повернувшись ко мне. Я не видела его лица, но чувствовала его взгляд. Мне не хватало воздуха и я, резко встав на колени, поднялась, и демонстративно стараясь не смотреть в его сторону, пошла на берег. Там Стас и Игорь, его старший брат, друг Андрея, жарили на костре хлеб. Я натянула поверх ещё мокрого купальника сарафан и стала помогать им, нанизывать на очищенные от коры веточки, кусочки хлеба. Мы с сёстрами, по неопытности, ничего съестного с собой не прихватили. А пацаны оказались более предусмотрительными. Кроме хлеба была припасена соль, отварные яйца, морс в бутылке, заткнутой свёрнутой газетой. Еды на всех не хватило, но перекусить, всё же, удалось на славу. Я ловила на себе изучающий взгляд Андрея. Меня это очень смущало. Оттого я была неловкой и неуклюжей.

С речки мы приехал к вечеру, загоревшие, весёлые и страшно голодные.

Все, оставшиеся до отъезда дни, мы провели вместе с Андреем. Ездили в лес, на речку, просто катались на мотоцикле, обозревая природу. Почти каждый вечер мы в компании друзей проводили на «пятачке». Пятачок– это место, вдали от жилых домов, где мы жгли костёр и пели песни под гитару. Так, впервые в жизни я стала встречаться с парнем. Меня захватили и переполнили до того незнакомые чувства. То чудесное лето запомнилось мне яркими красками, теплом, запахами земли, воды, камней и абсолютно бесшабашной безмятежностью. И всё это подарил мне обычный парнишка, мой ровесник, с которым мне было спокойно и легко.

За пару дней до отъезда произошла одна поразительная история. В то утро я с особым нетерпением ждала, когда появится мой друг. В назначенное время Андрей лихо подкатил на своём «Урале». День был прохладный, ветреный. У меня был повод в очередной раз надеть узкие брючки из джинсовой ткани, синие парусиновые туфельки на шнурках и зелёную трикотажную кофту с белым орнаментом. Я очень любила эти вещи из своего довольно скромного гардероба. Волосы усмирила заколкой, улыбнулась отражению в зеркале и выскочила на улицу. Андрей, как лихой наездник гордо восседал в «седле» железного коня, в руке держал мотоциклетный шлем.

– Привет. Какой план на сегодня? – спросил он.

– Мне – всё равно, – бесшабашно ответила я, готовая идти за ним хоть на край света.

– Хорошо, поедем туда, где мы с тобой ещё не были… Продолжим знакомство с, так сказать, достопримечательностями.

– Согласна.– кивнула я.

Он водрузил мне на голову шлем, помог сесть в коляску, придерживая под локоть, заботливо прикрыл чехлом. Обойдя мотоцикл, он прыгнул за руль, дал газу, и мы помчались по улице, радуясь тому, что снова вместе. Ехали долго. В лесу, по известной Андрею дороге, добрались до места, которое называлось «Бурятский камень». Место очень странное и таинственное. Среди леса на поляне лежал огромный валун со странными письменами на нём. Вокруг, в радиусе десяти – пятнадцати метров, все кусты и деревья, были увешаны цветными ленточками. Казалось, что мы попали в другой мир. Вокруг камня большим многолетним слоем лежали монеты. Андрей, сказал, что по преданию, здесь захоронен шаман, имевший большую силу. Столь странное место упокоения было определено другими колдунами, обратившимся к духам предков. Существует поверье, что любой человек, может загадать желание, стоя у камня, и оно обязательно сбудется. В знак уважения памяти шамана, нужно повязать ленточку на дереве и оставить монеты у камня. К моему изумлению, выяснилось, что брать с этого места ничего нельзя, духи могут разгневаться и наказать.

– С пустыми руками тоже нельзя сюда приходить, – продолжал Андрей.

– Как же нельзя? У меня нет ничего с собой. Я же не знала, – выслушав подробный рассказ моего экскурсовода, залепетала я, почувствовав вдруг особенную ауру этого места.

– Не переживай, я всё прихватил, – деловито ответил мой спутник и вынул из кармана спортивной куртки две полоски из ткани и горсть монет.

– «Загадывай желаыэ» – держа в зубах одну тряпичную ленточку, крикнул Андрей, привязывая тем временем свою. Я глазом не успела моргнуть, как он оказался почти на вершине густо украшенного дерева. «Загадала», – глухо снизу ответила я. Не могла же я признаться ему в том, что желаний вдруг оказалось так много, что они одно за другим наперебой втискивались в мою голову и так и не обрели чёткую лаконичную форму. Спрыгнув с высоты, Дюша отсыпал в мою ладонь монеты, сосредоточенно подумал о чём-то и аккуратно положил свои у камня. Я повторила ритуал. Желание, одно единственное, загадать не удалось. Просто подумала о том, как мне сейчас хорошо. Поведение Андрея меня удивило, никогда не думала, что мальчишки могут верить в какие-то сказки. Тогда я не верила в высшие силы и была далека от мистицизма. На обратном пути мы сбились с дороги и мой друг заметно нервничал. Я даже краем сознания успела подумать, что это шаман гневается на меня за неверие. Долго плутая по лесу, мы нашли, наконец, одну не тупиковую дорогу, которая вывела нас в какой-то посёлок. По размерам он был достаточно большим. Кругом, сколько охватывал взгляд, стояли длинные деревянные бараки. Где-то вдалеке гулко стучал оборудованием завод.

– Где это мы? – крикнула я Андрею.

– Это – Орловск. Здесь тюрьма и поселение для заключённых. Кирпичи на заводе делают и ещё какие-то стройматериалы, – разобрала я из уносящейся на скорости речи. Ехали мы очень быстро. Вдруг впереди я увидела двигающуюся нам навстречу огромную толпу людей, в чёрном. Меня охватил панический страх. Заключённые шли нестройными рядами, впереди, сзади и по бокам огромной колонны, двигались конвоиры с собаками и автоматами. Шагавшие впереди конвоиры попросили нас остановиться у края дороги. Мимо нас на расстоянии полутора метров медленно шла, стуча кирзовыми сапогами тёмная, пугающая толпа людей. Я ловила на себе любопытные, удивлённые, внимательные, насмешливые, завистливые и злобные взгляды. От волнения и страха меня била дрожь и я готова была с головой спрятаться в коляску и укрыться чехлом. Чёрный людской поток казался жутким и бесконечным. Внезапно я почувствовала тёплую ладонь на своей руке и только сейчас заметила свои посиневшие пальцы, вцепившиеся в поручень. Я подняла лицо и встретилась с глазами Андрея, он с высоты своего сиденья спокойно смотрел на меня и, улыбнувшись, подмигнул, как будто ничего не происходило вокруг. И от этого взгляда вдруг такое тепло растеклось по моему телу. И так мне вдруг стало легко, и радостно, что детская моя душа воспарила в миг над этой жуткой толпой и не такими уж зловещими стали казаться мне лица устало бредущих людей.

Домой мы вернулись достаточно поздно. Тётушка начала ворчать, но увидев мою счастливую мордашку, махнула рукой. В ту ночь я не сомкнула глаз, всё думала и думала, вспоминая и запоминая каждую минуту этого удивительного дня. Две недели промчались, как один миг и настал последний день, последний перед отъездом вечер. Днём мы планировали съездить на речку, но погода грустила вместе со мной, с утра шёл нудный моросящий дождь и до вечера не прекратился. Андрей, в течение дня приезжал несколько раз. В длинном брезентовом плаще, чтобы не промокнуть, он был не похож на себя. Вечером, когда наконец, закончился дождь, мой друг примчался аккуратно одетый и пригласил меня к себе домой. Я долго сопротивлялась, но он был настойчив, и мне пришлось поддаться уговору. Родителей дома не оказалось, но был накрыт стол с печеньем, конфетами и вареньем. Дом его родителей выделялся среди всех на улице. Я имела представления о частных домах, у нас говорят «свой дом». А были ещё «казённые дома» Так вот у них был «свой дом». Дом был добротным, с большим двором, летней кухней, баней, хозяйственными постройками, огородом и садиком под окнами. В доме было очень мило. На стенах висели ковры, говорящие о достатке в семье. Мебель сверкала полировкой. Ноги ступали на мягкие дорожки. Было очень чисто и уютно. Я чувствовала себя неловко. Андрей, стараясь разрядить обстановку, с шуточками- прибауточками, усадил меня за стол, и мы стали пить чай. Я, правда, почти ни к чему из угощений, не притронулась. После чая Андрей провел меня в свою комнату, включил магнитофон и мы стали рассматривать альбомы с фотографиями, которые мой друг забавно комментировал. Сидели мы близко друг к другу, и эта близость волновала меня. Неожиданно вернулись родители. Андрей представил нас друг другу. От смущения я даже не запомнила их лиц. Общение как- то скомкалось, я стала собираться домой. Мама Андрея, тётя Маша, предупредила, что на улице сильный дождь. Дюша одел лёгкую куртку от дождя, такую же набросил мне на плечи. За пределами уютного тёплого дома было холодно и сыро. К бесконечному дождю прибавился ветер. Стало совсем темно. Свет из окон домов едва пробивался под косыми струями дождя и немного освещал дорогу. Куртка всё время сваливалась с меня, и Андрей поправлял её на моих плечах. И, как бы невзначай, оставил на них свою руку. Мы брели, обнявшись, под холодным дождём и молчали. На крыльце тётушкиного дома мы остановились, откладывая минуту прощания. Мой друг видел, что я продрогла, и сам он тоже ёжился от холода и промозглой сырости, но проститься не хватало духу ни мне, ни ему. Он застегнул пуговицы на моей куртке прямо поверх рук. Мы стояли под дождём и, не отрываясь, смотрели друг на друга. Капли стекали по моему лицу, и Андрей вытирал их большим пальцем, придерживая меня за шею и затылок.. За дверью звякнул замок, видимо, тетя Аня услышала, что мы пришли. Я отступила к двери, освобождаясь от его рук, но он схватил меня за плечи и томительно и сладко прильнул к моим губам. Теперь мне ни капельки не хотелось освободить свои руки из плена. И Андрей, держа в ладонях моё лицо, щекоча усиками, жадно целовал глаза, брови, нос, губы. Бесконечные струи дождя серебрились от падающего на них света от фонарей, находящихся в ста метрах на железнодорожной станции. Пахло мокрой древесиной и железной дорогой. За дверью послышалось тётушкино ворчание, он отпустил меня, расстегнул пуговицы на куртке и подтолкнул к двери. Ночь снова прошла без сна. Я вспоминала каждую минуту, каждое мгновение сегодняшнего дня и вечера, запоминая волшебные ощущения первого в жизни поцелуя, волнующего и самого-самого настоящего.

Утром тётя Аня с некоторым, как мне показалось, облегчением проводила нас на пригородный поезд. Пассажиры этого поезда, в тот день, с большим удивлением наблюдали за тем, как какой-то мальчишка лихо сопровождал на «Урале» поезд, пока дороги автомобильная и железнодорожная не разошлись. Меня переполняло счастье от того, что теперь у меня есть на этой Земле человек, который способен сделать меня счастливой.

Через неделю начались занятия в школе и переписка с Андреем. В моей жизни дважды случались отношения с мужчинами связанные с длительной перепиской. Письма позволяли лучше узнать того, с кем ты общаешься. Наша с Андреем детская наивная переписка стала частью моей жизни. С понедельника по пятницу, каждый день в четыре часа дня я прислушивалась к шагам почтальона в подъезде, и, с замиранием сердца, вынимала из узкого самодельного почтового ящика газеты и журналы, среди которых довольно часто обнаруживались письма с мелким-мелким почерком. Андрей писал обо всём: о школе, друзьях, размышлял о будущем. Жаль, что эпистолярный жанр ушёл в историю.

Время, проведённое у тёти Ани в тот год, абсолютно изменило меня. Я стала более уверенной в себе, целеустремлённой, начала следить за собой. Произошедшие во мне перемены обнаружили практически все.

Никогда не считая себя привлекательной, я вдруг стала очень популярной, и не только среди одноклассников. Каким- то волшебным способом Андрей повлиял на перемены в моей жизни. Два самых видных парня из нашего класса Серёжка Никитин и Вовка Сафонов, почти одновременно признались мне в любви и предложили дружбу. Сергей написал длинное письмо, в конце которого приклеил синей изолентой свою фотографию. Я попыталась отклеить фото после того, как прочла письмо, но от автора осталось только верхняя часть изображения. Сафонов подбросил мне письмо в портфель. Я обнаружила его только дома. В него тоже была вложена фотография. Как будто я не способна была вспомнить их по имени и фамилии, обучаясь с ними в одном классе восьмой год. Письма с признаниями стали для меня неожиданностью. Интерес красавчиков, очень польстил мне. Но у меня был Андрей. Сережка и Вовка жили со мной на одной улице. Компании у них были разные. Как позднее выяснилось, о письмах ко мне они договорились заранее. Я не знаю, как вообще они стали делиться друг с другом о своих симпатиях. Но, как бы там, ни было, они решили, что поведают о своих чувствах ко мне в письмах. Кого я выберу, тот и станет моим парнем. Без обид. Но я не знала об их планах, и отвечать на письма вовсе не собиралась. По сравнению с Андреем они мне казались сущими детьми. Ни мотоциклов, ни модных причёсок из длинных волос. Симпатичные, но совсем обычные парни.

Во время уроков, мой сосед по парте Витя Долгов, сообщил мне, что сегодня после занятий, Сафонов и Никитин будут «биться» из-за меня, кто победит, тот и будет за мной ухаживать. Я, откровенно говоря, очень расстроилась, но посоветоваться, что делать в сложившейся ситуации было не с кем. Девочки из класса игнорировали меня. Хорошо, что у меня была сестра Наташа, с которой особой нужды в подругах не возникало. Но даже ей я не знала, как об этом рассказать. Поединок состоялся. На следующий день Вовка и Серёжка пришли на уроки в синяках и царапинах на лицах. Инцидент не был оставлен вниманием руководством школы. Вызывали родителей, разбирались, ругались. Я опасалась, что со мной тоже начнут разбираться и вызывать родителей. У меня тревожно сжималось сердце от того, что я стала невольной виновницей происходящих событий, и очень опасалась, как бы мне не оказаться на «ковре» у директора. После громких разборок в директорском кабинете, парни приутихли. От того же соседа по парте, я узнала, что в драке победителя не оказалось. Боевая ничья. Опасаясь дальнейшего развития событий, я попросила о помощи старшеклассницу Лиду Гончарову. Она слыла «звездой» нашего посёлка. Лидка пела в нашем клубном вокально- инструментальном ансамбле «Герольды». Пела, кстати сказать, хорошо. Она знала и Сафонова и Никитина, да и вообще была в кругу парней своим «парнем». Девушкой она была боевой, разбитной, с пацанскими замашками.

– Лида, скажи Вовке и Серёжке, чтобы отстали от меня,– сказала я ей сидя на скамейке у её дома.

– Чё ты пацанов отшиваешь? Нормальные ребята,– с усмешкой взглянула она на меня, поправив на переносице модные большие очки с толстыми линзами. Через линзу меня просверливали зрачки тёмно зелёных глаз. Она всегда носила очки. И без них было трудно её представить.

Мы сидели на скамейке под её окнами.

– Конечно, нормальные. Я ничего не имею против. Просто у меня…– замялась я, не зная, как назвать Андрея,– есть друг. Летом познакомились.

– Ну и что? Он же не здешний. Выбирай Вовку или Серёгу. Твой кореш – там, кто- то из наших- здесь,– продолжала она.

– Я так не могу,– от неожиданности такого предложения залепетала я.

– Чё ты хочешь- то?

– Скажи им, что у меня есть друг.

– Сама скажи.

–Как? Они же не общаются со мной сейчас. Написали дурацкие письма и всё. Витька Долгов сказал, что ещё раз будут драться, как всё успокоится.

– Знаю, как они метелились на стройке. Кто- то из мужиков их растащил и по домам развёл…– всё ещё усмехаясь, сказала она, и добавила,– Ладно. Скажу.

Что и как сказала соперникам Лидка, я не знаю. Но они оставили меня в покое, и только иногда задирали меня по поводу и без повода, называя моего друга «Диван».

Андрею про все эти события я писать не стала. На зимние каникулы он звал меня к себе в гости. В ожидании поездки проскочили осень с дождями и ветром, наступила холодная серая забайкальская зима. Само собой разумеется, что я не могла приехать к нему, но приехать к тётушке было вполне возможно. Заранее я начала упрашивать маму, что бы отпустила меня к тёте Ане на Новый год. И мама, и отец знали о моей переписке с Андреем. И совершенно спокойно к этому относились, иногда даже, иронизировали, над количеством, купленных мною, конвертов для писем. Папа говорил, что за всю армию столько не написал, сколько мой друг за месяц. Огорчало только то, что тётушка без особого энтузиазма откликнулась на мою просьбу приехать к ней на праздник. У неё вполне могли быть свои собственные планы. Как оказалось, она давно спланировала встретить Новый год со своей давней приятельницей и мы, мягко говоря, немного рушили её планы. Андрей с сожалением принял это известие, но настойчиво попросил приехать на школьную ёлку, которая была за несколько дней до Нового года. В конце концов, всё уладилось и мы с сестрой Наташей поехали к тётушке в гости. Запомнилась та поездка тем, как Андрей знакомил меня со своими одноклассниками, пригласив на вечер в школу. Среди одноклассников был Саша Дёмин, симпатичный парень, который сыграл в дальнейшем очень важную роль в наших с Андреем отношениях. Вечер был милым, непривычно церемонным. С моими одноклассниками трудно было представить себе подобное. Мы танцевали, играли в забавные игры, проводили конкурсы. Андрей был в центре внимания, девчонки строили ему глазки, но он был со всеми предельно вежлив и сдержан. Его обворожительная улыбка и интерес были обращены только ко мне, что доставляло мне неслыханное удовольствие. В качестве новогоднего подарка он преподнёс мне оригинальную брошь в виде сердечка.

Почти через полгода после нашего знакомства, в одном из писем Андрей написал такие строки: «Я полюбил тебя сразу, как только увидел во дворе тётиного дома среди какой-то малышни. Ты показалась мне Белоснежкой среди гномов. Взгляд твоих, то ли зелёных, то ли голубых глаз, с тех пор не даёт мне покоя ни днём, ни ночью. Кстати, я до сих пор не знаю, какого цвета твои глаза! Мне кажется, что их цвет зависит от твоего настроения, погоды, одежды. Я люблю тебя! Я очень тебя люблю! Я всегда буду любить тебя. Я готов поклясться в этом всему миру», – писал он. Это письмо я долго хранила и носила с собой, как оберег, как охранную грамоту. Оно помогало мне забыть о своих проблемах, избавило меня от разных комплексов. Меня любили. И это делало меня счастливой.

Хорошо запомнился ещё один день из той жизни. Была осень. Хмурая и промозглая. Училась я в ту пору в девятом классе. Предшествовавшее событию лето прошло довольно забавно. Я пыталась поступит в театральное училище. В школе я училась хорошо. Любила литературу, историю, математику. С юных лет, неизвестно почему, появилась тяга к искусству- театру, балету. Увидеть всё это я могла только по телевизору и не пропускала ни одной постановки спектаклей, передач о театре и искусстве, слушала по радио «Театр у микрофона». Ни с кем не делясь своей мечтой, грезила театральными подмостками. Все школьные годы ходила на всевозможные театральные кружки, принимала участие в разных постановках и представлениях. Играла и Марину Цветаеву, и строгую учительницу, и, конечно, снегурочку в новогодних сказках, и Золушку, и Ягика- внука Бабы-Яги. С большим интересом занималась в «Народном театре» при Доме культуры, руководил которым удивительный по тем временам мужчина-женщина Пётр Михайлович Мешков, которого за глаза звали тётя Петя. Человек- необычный и незаурядный. В театре было много взрослых людей и нас малолетних брали на небольшие эпизодические роли. Пётр Михайлович поражал меня необычным видением многих привычных вещей. Суть многих изучаемых по школьной программе пьес, нам преподносили не так, как трактовал их нам наш режиссёр. Его редкое дарование вскоре было кем-то замечено, и он уехал по приглашению куда-то на запад. Я обожала этого человека за талант, удивительную пластику, лёгкость перевоплощения, высокую культуру общения. Увлечение театром после восьмого класса привело меня в Иркутское театральное училище. Удивляюсь до сих пор тому, как моя мама отважилась отправить меня вдвоём с подругой на «край света». От станции, где я родилась и жила до города Иркутск – двое с половиной суток езды на поезде. Если учесть, что дальше тётушки, где я познакомилась с Андреем, я самостоятельно никуда не выезжала.

Условия проживания в училище были ужасающими. По причине карантина, нас поселили не в общежитие, а в спортзал. Где каждому абитуриенту предложили мат, вместо кровати, покрывало и подушку. Человек около ста ютились в одном помещении: девушки- на одной половине, юноши- на другой. Ходить приходилось в буквальном смысле по головам. Никто между собой не общался, тяготясь своим скотским положением. Всех утешала великая мечта стать Артистом. Представьте себе картину: огромный зал, освещённый дневным светом из окон, находящимися под потолком. На полу ровными рядами, как кровати в военном полевом госпитале, лежат маты. На матах в разных позах сидят, лежат, заткнув руками уши, молодые и не совсем молодые юноши и девушки, и что- то бормочут себе под нос. Это ещё и ещё раз повторялись монологи, стихи, басни. Открыв на минуту уши, можно было услышать ровный гул, похожий на звук огромного пчелиного роя. Перекусить можно было только на улице, в кафе за углом. На первом же прослушивании мою подружку, по причине маленького роста, перевели в группу травести, она страшно разобиделась на всех и начала собираться домой. На следующий день настала моя очередь прослушивания. Меня долго пытали и так и эдак. Я читала монолог Екатерины из «Грозы», басню «Заяц во хмелю», изображала голодную собаку с костью. Но результаты меня уже не волновали, потому что одной, без подруги, мне в этом заведении совсем не хотелось оставаться. Светка в это время поехала за билетами на обратный путь.

Двое суток по пути домой мы не разговаривали. Не стали общаться и по приезду домой. В школу Светка больше не вернулась, а я пошла в девятый класс. С тех пор мы больше ни разу не встречались. В сентябре я узнала, что была в списке прошедших первый тур. До сих пор очень горжусь этим. Всё оставшееся от летних каникул время, я томилась в непонятной тревоге, ожидании. Часто грустила от того, что Андрей уехал на всё лето к брату в Ленинград, куда он переехал после окончания московского вуза. Писал письма оттуда, высылал фотографии, глядя на которые, я осознавала, какая между нами пропасть. Мне Ленинград казался недосягаемым Марсом. Вернулся он из Питера уже под осень, поэтому встретиться нам не довелось.

В тот день я шла из школы. Медленно, как во сне, брела по улице, спрятав подбородок под ворот пальто, но ветер проникал, казалось всюду. Идти надо было всё время вверх. Две улицы. Стараясь идти по обочине, я то и дело вынуждена была выходить чуть ли на середину довольно узкой улицы, где друг за другом стояли невзрачные домишки. Конечно, такую оценку я могу дать им уже сейчас, когда побывала в европейской части нашей страны, за границей. Редко какое жилище из забайкальских, можно было тогда назвать красивым. Обычно дома представляли собой четырехстенные избы. Размеры домов были довольно скромные. Внутренняя планировка обычно представляла собой большую комнату поделённую перегородками на небольшие клетушки, игравшие разную роль. В каждом доме, конечно же имелась печь, и окна, выходящие на две- три стороны. Чаще всего дома не окрашивались. Разве что наличники или ставни на окнах, которые немного украшали серые фасады. Заборы высокие, дощатые, тоже серые и однообразные.

Целыми поколениями жили люди с мыслью, что не их эта земля и основательно устраиваться на ней нет никакого смысла. Практически все были из переселенцев, предки которых по чье- то воле отправились на освоение забайкальских земель. С молоком матери, каждый ребёнок впитал в себя тягу к возвращению на западные земли. Вечные временщики.

Ежась от ветра, я шла с занятий математического кружка, который, к слову сказать, был абсолютно мне не интересен. Как, впрочем, и многие другие кружки, секции, которые я посещала только ради того, чтобы не находиться дома и не видеть и не слышать пьяного отца. Вобрав голову в плечи, засунув руки глубоко в карманы пальто, глядя под ноги, я медленно приближалась к дому. Погода совершенно не благоволила прогулкам. За всю дорогу домой мне не встретилось ни один прохожий. И вдруг: «Привет!». Я подняла глаза и почти потеряла рассудок. Передо мной стоял Андрей. Красивый, повзрослевший, то же слегка растерянный. Я не могла выдержать взгляда его пронзительно голубых глаз. Было желание развернуться и побежать от него прочь.

– Я был у тебя дома, родители сказали, что ты в школе. Я долго ждал тебя на вашей скамейке у дома. У меня поезд через полчаса. Я очень рад, что увидел тебя, жаль, что не удалось пообщаться. Это – тебе,– сказал мой друг и протянул мне пакет,– я напишу тебе сегодня письмо и обо всём расскажу. Он взялся обеими руками за мои руки, заглянул мне в глаза и побежал вниз по улице, в сторону вокзала. Я, обалдевшая от неожиданной встречи и подарка, помчалась домой. В пакете я обнаружила украшение на шею с кулоном, блокнот и плитку шоколада. Всё это казалось мне несметным сокровищем! Больше всего я радовалась пакету, полиэтиленовому пакету с изображением на нём танцующей пары с надписью «Disko» прямо над снимком. Сейчас трудно понять мою радость. Ещё более красиво оформленные пакеты продаются в каждом торговом заведении, ларьке, киоске. А тогда в 80е годы, такие пакеты были жутким дефицитом, стоили очень дорого, и купить их можно было только у спекулянтов на «чёрном» рынке. Счастливые обладатели таких сумок, чтобы продлить срок их службы, вставляли в них капроновые сетки с ручками. Все подарки я успела рассмотреть пока дошла до дома и, войдя в подъезд, поняла, что праздник у меня закончился. Из нашей квартиры раздавались пьяные вопли отца. На привычную мне картину, я посмотрела глазами Андрея, и впервые в жизни поняла, как мне стыдно за своего родителя.

Письмо от Андрея я получила через пару дней, он писал о том, как мечтает, чтобы мы когда-нибудь вместе съездили в Питер, в этот чудесный, неповторимый, удивительный город. Разумеется, ни в письмах, не при встречах, он никогда не напомнил мне про «знакомство» с моими мамой и отцом. По сути дела, именно после встречи и начавшейся дружбы с Андреем меня вдруг заинтересовало, как оказались мужем и женой мои папа и мама.

Отец с мамой знакомы с детства. Родились и выросли в одной деревне в многодетных семьях. Матери работали в колхозе с утра до ночи. Отцы воевали. Папа родился в сороковом году, а мама в первый год Великой Отечественной войны. Они были маленькими для того, чтобы что-то осознавать, но встать на ножки им было сложнее, чем всем остальным. Как говорит отец: « Росли, как в поле трава». Звали моих родителей Альбина и Геннадий. Отец Геннадия – Пантелеймон Михайлович был на фронте до 1943года, вернулся домой из госпиталя и в том же году умер от ран. Мать, Надежда Ниловна, была женщиной безграмотной, но очень работящей. Была из семьи раскулаченных. Все эти события не смогли не отразиться на её характере. Нрав имела крутой. Детей держала в строгости. Кроме Гены, третьего ребёнка, было ещё два сына и дочь. Дед мой был из казаков. Судя по оставшемуся на память фото, был очень красивым. Да и дети Надежды и Пантелеймона, все как на подбор, были статными и красивыми. С учёбой, как отец говорил «грамотой», отношения не складывались почти у всех. Но особенным разгильдяем был Гена. Его мать, оставшись одна, с детьми на руках, только и думала, как прокормить ораву. Учёбу контролировать было некому и некогда. Гена мог неделями жить на чабанских стоянках, не являться домой. Рано начал курить. Не одну частоколину обломала об него мать, чтобы заставить учиться и помогать по хозяйству. Характер у моего отца с раннего детства был упрямым, и чем чаще его наказывали, тем больше он выходил из повиновения. Он был птицей вольной. И никакой дом и хозяйство не могли победить в нём тягу к кочевой жизни, охоте и рыбалке. К возрасту отправки в армию, за плечами Гены было, с горем пополам, полученное пятилетнее образование.

Теперь – о маме в юную пору. Альбина выросла в семье, где к школе относились с большим почитанием. Мать, Елизавета, была одной из грамотных в селе, работала на заготовках, принимала и сдавала сельхозпродукты Отец, Иван, воевал на китайской границе, вернулся живым и здоровым. Был весельчак и балагур. Жили скромно, но дружно.

Как вы уже поняли, из предыдущего повествования, маму звали редким для тех лет именем Альбина. Среди вполне обычных имён сестер и братьев Анны, Александра, Ирины её имя звучало очень инородно. Альбина росла старательной, аккуратной. Светлокожая, ясноглазая, с вьющимися светлыми волосами, маленькая Альбина привлекала всеобщее внимание и была любимицей в семье. Все обожали её за рассудительность и смышлёность, несвойственную в её возрасте. В школьные годы, Альбина проявила завидное усердие в изучении учебных наук. В семейном архиве до сих пор хранятся её грамоты за прилежное поведение и отличную учёбу.

Была у неё и очень грустная история первой любви. Парня, ухаживающего за ней с юных лет, звали Валентин. Надо отметить, что имя его тоже было необычным для того времени и места. Жил он вдвоём с матерью в маленьком доме. Очень скромно и тихо. Мама работала секретарём в сельсовете. Гибель мужа на фронте Великой Отечественной войны сильно подорвала её здоровье. В четырнадцать лет Валентин остался сиротой. Родственники с Сахалина забрали его в свою семью. Года три длилась его трогательная переписка с Альбиной. В это самое время Геннадий, местный хулиган и забияка заприметил скромную симпатичную Альбину. Проходу не давал, колотил всех, кто появлялся рядом с ней в радиусе ста метров. Парнем то он был видным, его напор заставил дрогнуть сердце красавицы. В восемнадцать лет мама проводила его в армию и ждала три года. Служил Гена на Камчатке, но и в Армии сладу с ним не было. Не любил он, видите ли, подчиняться. После трёх лет службы, как сам признаётся, треть просидел на «губе», гауптвахте. Такое сокровище и досталось Альбине, не оставив шанса для выбора. Когда у меня началась история с Андреем, мама показала мне стопочку писем от Валентина, которую она хранила много лет в мешочке с нитками мулине, наборами игл, пяльцами для вышивания. Видимо, прятала от Геннадия. Обнаружить их здесь папа, конечно же не смог бы. Кого может заинтересовать мешочек для рукоделий? Теперь эта переписка храниться у меня. Рука не поднимается избавиться от того, что так берегла мама. Переписка с Сахалином прекратилась после женитьбы Альбины и Гены. После школы Аля закончила торговое училище и начала работать продавцом.

Сельмаг, в котором работала моя юная мама после окончания кооперативного училища, помню в мельчайших подробностях. Меня, конечно же, в ту пору не было даже в мыслях. Просто тот магазинчик долгое время служил жителям деревни. И я, в уже сознательном детстве, не раз бывала там. Магазином являлся небольшой деревянный дом с высоким крыльцом. Два довольно узких окна закрывались на ставни с тяжёлыми металлическими засовами. У входа в помещение стояла печь. Высокий деревянный прилавок отделял небольшое помещение для покупателей и место где работал торговый работник. За спиной продавца, снизу до верху, были устроены деревянные полки с разным товаром. Между полками был небольшой дверной проём в миниатюрную по размерам комнатушку, где продавец мог передохнуть, переодеться, помыть руки. В магазине стоял запах обёрточной бумаги, новой ткани и земляничного мыла.

Вернусь ко времени, когда мои родители решили уехать из деревни в посёлок. Оловянная, куда перебрались Геннадий с Альбиной была административным центром  Оловяннинского

района. Проживало в посёлке около шести тысяч человек. Населённый пункт находился в котловине между сопок в излучине реки Онон. Мой родной посёлок живёт по сей день, но мало что сегодня напоминает о том, что было там раньше. Когда мои родители переехали туда, Онон был полноводной рекой, по которой ходили баржи и паромы. Название «Оловянная» связано с месторождением олова, обнаруженного здесь в конце девятнадцатого века.  К моменту приезда моих родителей о том, что в этом районе, было добыто первое русское олово, напоминало только название. Зато для рыбалки было раздолье. В реке Онон  водились щуки, таймень, карась, сом, сазан.  Извилистый, быстрый, местами порожистый Онон всегда наводил на меня страх. И я, прожив до восемнадцати лет у реки, так и не научилась плавать. Через Оловянную проходила Забайкальская железная дорога. На территории посёлка ещё в пору моего отрочества было много предприятий: завод подъемно-транспортного оборудования, известковый завод, предприятия пищевой промышленности. Мои же родители были свидетелями времени, когда посёлок был растущим и развивающимся. 90-е годы прошлого столетия сильно отразились на жизни Оловянной: многие предприятия были закрыты.

По приезду в районный центр, молодожёны сняли угол у одинокой женщины. Геннадий устроился на завод Подъёмно- транспортного оборудования, слесарем. Руки его, надо признаться не особо были приспособлены к чему либо, кроме охоты и рыбалки. Роль пролетария его всегда тяготила. В нём всегда жил и рвался на свободу вольный казак. Но для любимой Аллочки, он готов был работать день и ночь, не покладая рук. К всеобщему удивлению, Гена первые годы был отличным семьянином. Он помогал маме во всех домашних делах: и погладит, и постирает и еду приготовит вкусную и сытную, и с детьми управится, лучше любой женщины.

Мой папа называл маму с юности Аллочка. И с 14 лет на руке его осталась на всю жизни наколка «Алла+ Гена» в виде кривого круга. Видимо рука «мастера» дрогнула в какой- то момент. С годами наколка расплылась и местами потерялась в складках жилистых морщинистых рук. Но слово «Алла…» с годами стало, хоть и не чётким в очертании, но очень ярким. Руки отца, какими грубыми их не пыталась сделать жизнь, были очень правильными, выразительными и красивыми. Сигарету он всегда держал двумя пальцами указательным и большим, и мизинцем стряхивал пепел.

Ложку каким- то особенным образом держал почти за самый край и быстро, но аккуратно подносил ко рту. Ловко орудовал ножом и вилкой, которую держал сверху. Как только приходилось иметь дело с ручкой для письма, руки становились неуклюжими, непослушными. И ручка или карандаш казались инородными предметами в этих красивых грубых руках. Но подшивая валенки на зиму, тонкая дратва и крючок делали движение тех же рук ювелирными, точными, аккуратными.

Подготовка к охотничьему сезону, превращалась в священнодействие, в котором с ясной отчётливостью вновь вспоминаются папины руки. Вот из распластанного на табурете старого валенка, ловким ударом по металлической штуковине, руки отца набивают плотно друг к другу кружочки. Потом одним хлопком о поверхность табурета, пыжи выпадают из отверстий, и в правой руке остаётся ажурное дырчатое полотно, которое часто использовался, как половичок перед входной дверью. Той же металлической штуковиной, папа вырубал пыжи из картона. Затем из коробок вынимались патроны разных цветов, выстраивались на столе в ровный ряд, как солдатики. Вдруг откуда- то бралось изящество в руках! Двумя пальцами придерживая маленькую мерную ёмкость, напоминающую кукольную кружечку для чаепития, папа наполнял её дробью. Дробь была мелкой и крупной, хранилась в холщёвых мешочках с оттисками номеров. Порох набирался из специальной жестяной баночки. После установки капсюлей в дне гильзы специальным приборчиком, руки отца выверенным движениями отмеривали мерной ёмкостью порох, всыпали его в гильзу. За тем вставлялись пыжи и уплотнялись пестиком. После этого, той же мерной кружечкой, отмерялась дробь и отправлялась точным движением в гильзу. Содержимоё гильзы покрывалось сверху картонным пыжом. А с помощью конуса, подкручивались кромки, чтобы содержимое полученного патрона, осталось в гильзе. Мне с детства было известно, что цвет патрона определял номер картечи (дроби), которая в него заложена. Когда, наконец, патроны были готовы, руки Геннадия Пантелеймоновича, расправляли и поглаживали свёрнутый кожаный патронташ- сумку для хранения патронов, с отдельными ячейками для каждого патрона, которую носят на поясе или на груди, чтобы удобно было быстро извлечь снаряды.

С большой тщательностью и удовольствием, в задуманном порядке цветные «солдатики» занимали свои места в ячейках. Потом папа одевал на себя довольно увесистое снаряжение и долго осматривал, перекладывал и поправлял патроны и закрывал клапан сумки на застёжку. Застёжка была в виде металлического кружочка на короткой ножке, на который натягивался клапан с отверстием. Закончив снаряжение, патронташ занимал своё место на крючке за дверью. Вдруг уставшие от «ювелирной работы» папины руки укладывали спешно всё оставшееся в чемодан, огромный, обитый рыжим дермантином, углы которого защищались от истирания металлическими уголками. Охотничьи припасы всегда были заперты на замок. После щелчка замка на чемодане, запах пороха, войлока и металла ещё долго витал по квартире. Я называла его «охотничий запах». Папины охотничьи хлопоты всегда сулили спокойные, безмятежные выходные. Папа – в тайге, мы с мамой – дома. Оттого я очень любила этот запах. Лес от посёлка был достаточно далеко. На расстоянии двадцати километров. Лес был смешанный, переходящий в тайгу. В лесу, по воспоминаниям дедушек- бабушек, водились медведи, изюбри, дикие кабаны. Почти всегда с охоты отец возвращался с добычей, которую очень вкусно умел готовить. Хотя расходов, по причитаниям мамы, было не соизмеримо больше. Но лишить такого удовольствия мужа, мама ни разу не решилась. Даже в самые трудные, в материальном плане, периоды.

Альбина по приезду в Оловянную устроилась в РайПО продавцом. Она с удовольствие вспоминала, как продавала мороженное в ларьке железнодорожного парка. Запах мороженного, веселье, музыка. Не работа- сказка! Как добросовестную работницу, Альбину вскоре перевели на должность продавца в продуктовый магазин. Через два года на свет появилась первая дочь, Лена. То есть – я. В возрасте одного года маме и папе пришлось искать нянек для своего первенца, потому что Альбине нужно было выходить на работу. В роли моих нянек были все мои дяди, которые приезжали из деревни и жили с моими родителями. Все они обучались в местном училище на водителей, трактористов, механизаторов. Со стороны мамы и папы братьев было предостаточно. Сестричек, подходящих по возрасту для нянь, не оказалось. Так что, с года от роду, я пошла по мужским рукам. Няньками мои дядьки оказались некудышными. Однажды, по причине их недосмотра, ребёнок вывалился из кроватки и сильно повредил себе нос и губы. Операция. Больницы. Бессонные ночи. Пришлось пересматривать бюджет и нанимать няню.

Мои первые воспоминания о себе связаны с маминой работой. Видимо не всегда получалось оставить меня с няней. Я помню магазин со стороны продавца. Размыто, неотчётливо, обрывками. Помню, как спала на ящиках, на маминой плюшевой куртке в подсобке. Рисовала что-то химическим карандашом на разрезанной на квадратики обёрточной бумаге. Играла резиновой куклой, которая пострадала всё от того же химического карандаша, смыть следы которого было невозможно. Помню, как плакала навзрыд, что кукла испорчена. Геннадию не нравилась работа Альбины по выходным, не устраивало то, что работала она с раннего утра до позднего вечера. Он уговорил её перейти на завод ученицей сверловщицы. Зарплата, мол, приличная, работа с восьми часов до семнадцати. Суббота, воскресенье – выходные. Уговорам мужа Альбина поддалась и ушла на завод, на котором, проработала более 20 лет. Получила звание ударника коммунистического труда, медаль «Ветеран труда», фотография бессменно висела на доске почёта, и даже в местной газете была статья, посвященная ей «Лучший термист завода». Мама была большой аккуратисткой. Нас с юных лет приучала к порядку и чистоте. А ещё была у мамы такая особенность, объяснение которой я не нахожу. В каком- то определённом возрасте я вдруг поняла, что мама очень плохо одевается. Всё чистенькое, отутюженное, но очень- очень скромное. Я стеснялась её внешнего вида. Мне всё было понятно, что семья большая, что трое детей- дочерей, муж, приносящий больше хлопот, чем помощи семье. Но у нас в посёлке трое детей было нормой. И родители, большей частью, так же были работниками завода. Но женщины всегда носили модные недорогие платьица, пальто. Делали аккуратные стрижки, причёски. А моя мама могла ходить в рабочем халате и после работы. Как будто кому- то что- то хотела доказать. Чем хуже- тем лучше. Такое пренебрежительное отношение к своей внешности было у неё не всегда. Об этом говорили красивые платья из китайского шёлка, льна, которые хранились в дальних уголках комода. С годами платья стали тесными для её располневшей фигуры, а новые были невзрачными, мешковатыми. Став взрослой, на все праздники я старалась дарить маме, что- нибудь из одежды. Но редко видела эти вещи на ней.

Очень часто какие- то мимолётные звуки, запахи возвращают меня в счастливые моменты детства. Вот я просыпаюсь в своей постели, сестры уже нет рядом, слышу весёлый марш и задорным голосом диктора: «Доброе утро, дорогие товарищи, с добрым весенним утром. Начинаем нашу воскресную передачу «С добрым утром»» звучит из радиоприёмника. И музыка такая радостная. Аж дух захватывает от счастья. Я слышу по голосу, что диктор улыбается. И запах из кухни доносится манящий и вкусный. Пару раз подпрыгнув на пружинах постели, я несусь на кухню, сестра Наташка сидит на высоком стульчике у стола и старательно что- то кушает. Её я почти не вижу. На фоне окна стоит папа в светлой майке, густые волосы зачёсаны наверх. Он что- то смешное рассказывает маме. Она сидит за столом. Освещённая солнцем, коса закручена на затылке, в светлом домашнем платье. Смеётся. Гена был хорошим рассказчиком. Я не понимаю, над чем они смеются, но заражаюсь их весельем и начинаю бегать по кухне и хохотать. Папа ловит меня, ставит на табурет перед умывальником. Вручает в руку шётку с зубной пастой. Я всё ещё смеюсь и с трудом справляюсь с чисткой зубов, папина рука умывает мою мордаху, вытирает полотенцем. Папа подхватывает меня и переносит на стул у стола. Начинается чудесный счастливый день.

Иногда запах мыла, воды возвращают меня в минуты, когда мама устраивала банный день. Я сижу в цинковой ванне. Кухня нагрета истопленной печкой. Я пытаюсь растянуться в маленькой посудине, брызгаю на печь. Капли шипят и тут же высыхают. Папы рядом нет. Видимо на охоте или рыбалке. У мамы хорошее настроение. Она поливает мою голову из ковша и намыливает её. Я зажмуриваюсь изо всех сил и закрываю глаза ладонями. Мамины руки аккуратно споласкивают мои волосы и отжимают их, затем мама намыленной вихоткой трёт меня. Просит встать и споласкивает тёплой водой. Мне не хочется выбираться из ванной. Мама накидывает на меня пахнувшее чистотой полотенце и, подхватив, переносит на стул. Вытирает меня. Я млею от касаний маминых рук и не хочу, что бы это блаженство закончилось. Чем взрослее я становилась, тем меньше и меньше меня касались мамины руки.

С горькой отчётливостью помню время, когда бесконечное, казалось бы счастье, вдруг закончилось. Возможно в ранние свои годы, я не способна была до конца понять причины, изменившие моего отца. Для меня, ребёнка, проблемы в семье и пьянки отца начались после одного конкретного события – появления на свет моей младшей сестры Саши. Отец плакал от известия, что родилась третья дочь. В качестве протеста, даже не встречал маму с сестрёнкой из роддома. Его желание иметь сына было болезненно навязчивой идеей, которая сильно испортила нашу жизнь. О рождении сестры я узнала, будучи в деревне у бабы Лизы. Мне было пять лет. Вижу чёткую картинку. В избе, натопленной и уютной, между комодом и шкафом сидит тётя Люда, которую я всю жизнь зову Кока. Она только приехала, спущен с головы платок, в пальто, сидит сгорбившись. Руки на коленях. Врезался в память отрывок разговора:

– Ну чё, как Альбина то?– спрашивает бабуля, распаковывая какие- то свёртки на столе.

– Родила. Девка опять. Генка скружал, ревмя орёт, что не будет забирать её. Пьёт каждый день. Не знаю, чё дальше будет.

Смысл сказанных слов дошёл до меня, когда меня привезли домой.

Отец приходил каждый день в стельку пьяный, набрасывался на маму с Сашей на руках. Мама защищалась, как могла. Вступала с ним в драку. В ход шло всё, что под руку попадёт. Все эти разборки проходили под громкий крик ребёнка. Пьянки отца сильно отравили наше детство. Желание поскорее уехать из дома возникло классе пятом. Первый раз была попытка вырваться из семьи после восьмого класса. Вы уже знаете о моём неудавшемся поступлении в театральное училище. Я дождаться не могла, когда вырвусь, наконец, из этих невыносимых условий. Школьные годы подходили к концу. Десятый класс остался в памяти не только, как последний год учёбы в школе, а как период мучительного выбора, куда пойти учиться. Эта проблема не тяготила только тех, кто твёрдо и давно всё решил и тех, кто особо с учёбой не подружился, а посему их с широкими объятьями ждали ученические бригады на заводах и ПТУ. После опыта поступления в театральное училище, я думала, что после окончания школы обязательно буду снова туда поступать. За два года учёбы, решение стать актрисой стало неуверенным, потому что во мне вдруг заговорил рассудок. Я решила, что вряд ли смогу стать известной артисткой, но хорошим инженером могу стать вполне. В те годы было модно учиться в технических вузах. В железнодорожный и в политехнический были огромные конкурсы. Моей артистической натуре ближе всех была профессия учителя, но в год окончания школы, поступать в педагогический было не престижно. Я успешно сдала экзамены в политехнический институт. Поступала по «эксперименту». Так как у меня был средний балл четыре и восемь, мне достаточно было сдать два экзамена, набрать девять баллов. В этом заключалась суть «эксперимента». В то время, когда у меня шли подготовительные курсы и вступительные экзамены в Политех, мой Андрей испытывал судьбу, выдерживая испытания в лётное училище. Поддерживать связь было не возможно и он, на время, выпал из моей жизни. Круговорот студенческого бытия закрутил меня с первого дня. Опьянённая свободой и независимостью, я успела завести несколько легковесных романчиков, почувствовав, что нравлюсь сильной половине сообщества. Времени для такого рода открытий было предостаточно. Весь сентябрь мы не учились, а ездили на уборку картофеля в пригородные колхозы. Моими одногруппниками оказались симпатичные парни и классные девчонки, в основном, городские. Иногородних из двадцати пяти человек было вместе со мной, четверо. Мне не хотелось выглядеть «деревней», и я изо всех сил и средств, старалась не отличаться от них. Все выделенные на проживание деньги я тут же потратила на пару костюмчиков и косметику и питалась одной картошкой. Помните, как в том фильме: «картофель- пюре, картофель фри, картофель варёный, картофель тушёный, картофель печёный и в мундире». Мальчишки в группе были вежливыми, умными, умели со вкусом одеваться и всегда, даже в рабочей одежде, хорошо выглядеть. В то памятное и беспечное время я сблизилась со своей замечательной подругой Людмилой Будиной, которая многому меня научила. Моя дочь Люда была названа так в некотором смысле, и в её честь. Из-за непростительной глупости с моей стороны мы расстались с подругой навсегда после защиты диплома, о чём я сожалела все эти годы. О Людмилиной чистоплотности и аккуратности можно написать целую книгу. Она умела из ничего приготовить вкуснейший обед или ужин, она умела слушать, была интересной рассказчицей, и ко всему этому – очень милым и обаятельным человеком. Внешне она очень напоминала мне героиню Натальи Варлей в кинокомедии «Кавказская пленница». Однажды, когда ещё все студенты несли трудовую вахту на бескрайних полях советских колхозов, мы с Людмилой после сытного обеда, решили немного отдохнуть. Незаметно для всех, по кустикам, мы сбежали в какое-то отдалённое поле, нашли стог сена, завалились в него и заснули. Проснулись когда стемнело. Кинулись на своё поле, но там уже никого не было. На попутных машинах добирались до города, с трудом попали в общежитие и до самого утра переживали, какое нас ждёт наказание. К счастью и, к сожалению, нас никто не потерял, наше отсутствие оказалось незамеченным, и буря миновала нас. Страшно представить себе, что могло тогда с нами случиться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.