Автор, пиши еще!
Мама. 48 откровенных историй, рассказанных взрослыми о своих мамах

У кого-то случаются незапланированные дети, а у кого-то – внезапные сборники! На одном из писательских марафонов проекта «Автор, пиши еще!» участники писали свои истории о мамах. Тексты оказались настолько пронзительными, что стало понятно: с этим нужно что-то делать. Эти истории должны увидеть мир в виде книги! Мы бросили клич среди пописчиков и предложили всем желающим прислать свои тексты. В сборник попали истории, написанные на нашем марафоне, а также в других писательских проектах.

Вот лишь несколько цитат:

***

Мысленно я похоронила её в 19 лет после того, как она сказала:

– Дочери у меня нет. И с рождением внука меня поздравлять не надо.

***

Помню, как мама отказывалась выходить из машины, упиралась как могла, а я её силой волокла в психоневрологический пансионат, чтобы оставить там навсегда.

***

Я хотела отделиться от тебя. Стать независимой. Стала. И стою теперь одна. Без тебя. На всех ветрах. И некому позвонить.

1

Марина Агапова

Я жила без матери. Мысленно я похоронила её в 19 лет после того, как она сказала:

– Дочери у меня нет. И с рождением внука меня поздравлять не надо.

Мы не общались много лет.

Наши отношения с детства складывались непросто.

Чаще всего помню маму, вечно всем недовольную с капустным листом на лбу, перевязанным красным детским шарфиком. Она ворчала постоянно и по любому поводу. Мама была приветливая при посторонних и совершенно невыносимая для семьи.

Мне больно колет сердце, когда я вспоминаю её слова:

– Дочка, зачем ты меня обманула? Ты сказала, что мы только посмотрим, а сама бросила меня в этой больнице.

Помню, как мама отказывалась выходить из машины, упиралась как могла, а я её силой волокла в психоневрологический пансионат, чтобы оставить там навсегда.

И только когда в жизни у меня всё сложилось, я стала сочувствовать ей. Начала искать в памяти приятные воспоминания о маме. Зла и ненависти я к ней не испытывала за то, что в детстве не чувствовала себя любимой дочкой, что маленькой девочке не хватало материнской ласки, доброты и поддержки.

Но была обида. За что? Чем я не угодила? С обидой было очень тяжело жить. А без мамы ещё тяжелее.

Мне стоило огромных усилий понять, что многие поступки были продиктованы её болезнью. Ведь гадости звучали, в первую очередь, из уст моей мамы, а не душевнобольной женщины.

Помню, как однажды я тайно наблюдала за мамой. Она что-то готовила у плиты и пела. Я тихонечко подглядывала через дверь.

В хорошем настроении, с улыбкой на губах, мама, как же ты была похожа на Белоснежку! Ты плавно двигалась вдоль плиты, покачивала бёдрами и кружилась. Чуть слышно ты напевала песенку своим дивным голосом.

В кухне было особенно светло и уютно, будто это моя мама излучает свет и тепло. Мне казалось, что вот-вот распахнется окно, в него влетят птицы и подхватят мамин мотив:

«Динь-динь-динь,

Динь-динь-динь!

Колокольчик звенит…

Этот звон, этот звук

О любви говорит!» 1

И глаза у тебя были счастливые.

Я бережно храню это воспоминание о тебе. Оно для меня самое теплое.

Мама, знаешь, я пишу для тебя. Всё началось с писем, где я рассказываю тебе о своей жизни, о том, как растут твои внуки, что меняется вокруг. Потом стала активно вести свою страничку в соцсети, чтобы каждый день тебе прилетала какая-то весточка обо мне. Надеюсь, медицинский персонал позволяют тебе из этого что-то читать. Мне легче излагать свои мысли письменно.

Мама, я поняла, что ты сделала для меня всё самое лучшее, что только могла. Ведь ты ждала моего появления на свет и, верю, что любила.

Мама, я простила тебя за всё, и обиды больше нет.

Пусть звон этого колокольчика никогда не смолкает в наших сердцах, чтобы ни произошло.

Прости меня за ложь, разочарования и боль, которые я тебе причинила. Мама, я тебя люблю.

2

Александра Данко

Мама, мамочка, мамуля.

Сижу на подоконнике, смотрю на небо, как же хочется сейчас с тобой поговорить…

А тебя нет здесь, чуть больше 15 лет.

А я всё равно тебе всё расскажу…

– Ты знаешь, если бы было возможно Всё, я бы сейчас очутилась в том времени, когда тебе было столько сколько мне сейчас.

Я бы представилась, что я твоя дочь, рассказала бы тебе всю нашу с тобой историю по сути. Чтобы не перегружать тебя информацией и не давать не нужных эмоций. Чтобы ты не чувствовала себя виноватой…

Я бы сказала тебе глядя в глаза, что я всем сердцем тебя люблю и гораздо больше чем саму себя. Каждую твою клеточку, каждую морщинку, улыбку, голос, манеру общения, я обожаю в тебе всё.

Ты бы спросила почему? А я бы ответила: потому что ты, когда была жива, очень сильно меня любила, порой безумно! Ты меня боготворила, наделяла теми качествами, которых во мне не было! И эти качества во мне рождались, смелость, харизма, обаяние, таланты многочисленные…

Ты же знаешь, когда по настоящему любят нас, мы можем Всё! И кстати гораздо больше, гораздо больше чем просто сворачивать горы, перепрыгивать собственные планки… Ведь в ответ на любовь наши сердца всегда реагируют только любовью, хотим мы или нет.

Тебе интересно, почему я тебя люблю больше жизни? Несмотря на все проклятия, пакости и мерзости которые ты творила со мной.

Потому что вмешался Бог, Он моё сердце постепенно, ранку за ранкой исцелил, как хирург снова собрал моё сердце по кусочкам. То самое сердце, которое ты своим не знанием разодрала тогда почти в клочья.

Правда исцелил, чтобы я смогла быть искренне благодарной.

– Да не обижаюсь я на тебя, честно. Наоборот, хорошо, что наши с тобой отношения мама были именно такими. Смесью твоей безумной, очень сильной любви, мгновенно переходящей в искреннюю ненависть.

А поскольку ни воспитания, ни границ, ни уважения к людям в тебе не было напрочь, ты творила со мной ну порой мерзости не слабые. Не плачь, я правда не обижаюсь уже. Правда не обижаюсь и не злюсь, потому что мне не на что злиться, я прекрасно понимаю что ты была сильно «израненным» человеком и потому так себя вела, вот и всё. Дело-то не в этом.

А в том, что несмотря на твою огромнейшую внутреннюю боль, в тебе при этом было так много, тааааак много любви ко мне безмерной, понимаешь…

Вот кто кроме тебя меня любил хотя бы точно так же, кто? Я имею в виду из людей, Бога не считаем. Его сердце не человеческое сердце, Его сердце любит нас Абсолютной, Безусловной любовью.

Люди на такую любовь даже близко не способны и это хорошо.

Так кто из людей меня любил даже не больше, а хотя бы так же как ты, кто? Сама ты и ответила что пока что никто.

Теперь ты поняла, почему я тебе всем сердцем благодарна за твою искреннюю любовь ко мне. Ты поняла, почему я хочу тебе вернуть любовь с лихвой? Чтобы ты никогда, услышь меня, чтобы ты никогда не чувствовала себя ненужной, нелюбимой, некрасивой…

Я хочу научиться любить тебя так, как хочешь именно ты. Думаю, я примерно понимаю, как надо.

Люди достаточно просты, то, что они дают, то они и хотят получить взамен, хотя чуть больше.

Сейчас, ты знаешь тот самый момент, сейчас когда в моём сердце нет к тебе ни единой обидки! Я хочу отдать тебе всё моё сердце, отдать столько любви, чтобы ты стала внутренне свободной мама! Чтобы ты никогда не боялась ничего, чтобы любовь в твоём сердце горела сильным пламенем всегда! Чтобы ты ощутила Бога в своём сердце, чтобы ты больше никогда не почувствовала себя одинокой! Я хочу отдать тебе всю мою любовь, чтобы ты ожила, зажила по-настоящему.

Но тебя уже нет, нет 15 лет. И я только сейчас смогла тебя полюбить по-настоящему.

Оторвалась от раздумий, взглянула на небо и увидела, что небо распахнулось, а там бал. И ко мне выходит сам Бог, молодой красивый мужчина, ведя под ручку её. Мама улыбается, вся сияет счастьем, смотрит на меня своими изумрудными огромными глазами, тем самым взглядом, который я не видела 15 с лишним лет…

Она удивительно красивая, миниатюрная белокожая брюнетка аристократического вида с высокой причёской, как Софи Лорен, только маленькая и изящная.

– Привет мам, как же я по тебе соскучилась.

– Привет доченька! А я за тобой все эти годы наблюдала, каждый день.

– Мам, я знаю.

– Сашенька, я так рада, что ты наконец выросла, эмоционально выросла, стала взрослой, стала собой. Что ты, несмотря на внутреннюю боль, принимала верные решения в жизни и итог мне нравится! Я тебя услышала, скоро у тебя будет Человек, который будет тебя любить по-настоящему, больше чем я тогда, когда ты была ребёнком и тебе будет достаточно его любви…

– Пусть уже поскорее приходит, я согласна, принимаю. А то, знаешь, хочется заботиться, но не лишь бы о ком-то, а только о том, кому смогу доверить себя, зная, что он будет бережен с моим сердцем.

Смотрю, видение исчезло. А на сердце тааааакая радость, я знаю, что мне не показалось.

Во сне на цветочном лугу гуляли с ней, разговаривая обо всём том, что хотела с мамой обсудить. Так красиво в Раю.

Проснувшись, побрела в душ, улыбаясь. Надо же какая Красота привиделась. Встречу я его и узнаю сразу, ну ну, держу карман шире… Хотя чувствую, что я уже в это верю! Никогда не верила по настоящему, никогда… А сейчас расцвело сердце непостижимым образом и я верю, верю, искренне Верю всем сердцем!

Звонок в дверь…

3

Дарья Дивеева

Есть такой цветок – мать-и-мачеха. Ранней весной он распускается по всей средней полосе яркими желтыми пятнами. Он получил свое название за то, что нижняя часть листьев мягкая и теплая из-за множества мелких волосков, а верхняя – жесткая и холодная. Как рука матери и рука мачехи.

Когда я рассказываю, что меня воспитывала мачеха, обычно слышу вздохи и сочувственные ободрения. Но дело было совсем не так, как в сказке «Морозко».

Она появилась в моей жизни после того, как мама родила второго ребенка и уехала с ним жить к своей маме, а меня оставила с отцом.

– Знакомься, это Аня, – сказал мне он.

Мне было двенадцать. Я не понимала… кхммм… многих нюансов. Аня, так Аня. Я Даша, очень приятно.

Мы прожили вместе восемь лет. Многое тогда было новым и очень странным для меня. Например, вкусная еда, разговоры по душам, обсуждение книг, поездки в парки и активный отдых. Вообще веселье.

Мне до одури хотелось быть похожей на нее. Да и сейчас хочется.

Хочется брать от жизни все, в какую жопу меня бы ни закинуло. Улыбаться, махать рукой и говорить: «Все пройдет».

Готовить вкусно, с душой. Говорить страстно и то, что думаешь. Спонтанно уезжать на море. Собирать дома друзей и гулять до поздней ночи по городу.

Любить жизнь. И просто Любить.

Для меня, взрослой женщины, моя мачеха кажется почти святой. Сейчас мне столько же лет, как было ей, когда мы стали жить вместе. Теперь я понимаю… нюансы нашего знакомства. И безумно благодарна Ане за то, что она отнеслась ко мне, не как к «прицепу», а подружилась со мной, что дала мне опыт любви и привязанности. Дала мне пример человеческого отношения пусть даже к неродному ребенку. Я чувствовала себя роднее ей, чем родителям.

Пару раз в разговоре я случайно называла ее мамой. И мы обе смущались. Нюансы, сами понимаете.

Я стала врачом, потому что именно Анины больничные истории меня захватывали больше всего на свете. Мне хотелось той жизни, которую она вела. Пусть и с некоторыми нюансами. Да и она всегда поддерживала во мне стремления к медицине, с удовольствием делилась всем, что знала сама и умела. Думаю, если бы она с таким же воодушевлением рассказывала про работу кондуктором, я пошла бы проверять билеты и считала себя кондукторшей от бога.

Когда мне становится очень тяжело, я просто вспоминаю ее улыбку. И благодарю небо, что моим родителям хватило ума развестись, а мачехе – глупости связаться с моим папочкой.

Когда она собиралась уйти от него, мы сидели вместе на темной кухне и плакали. Мне безумно хотелось вцепиться в нее и не отпускать эту замечательную женщину. Чтобы она осталась, и нам было хорошо. Но еще больше я хотела, чтобы Аня была счастлива. Поэтому я плакала и уговаривала ее уйти. Она не заслуживала страдать от того, как относился к ней отец. Не уверена, что она меня правильно поняла в тот момент. Может, считала, что я так поступаю из ревности или что-то в таком духе. А еще я понимала, что она точно не позовет меня с собой. Все-таки я не ее дочь. Такой вот нюанс.

Сейчас мы мало общаемся. Живем на разных концах города, изредка созваниваемся, еще реже видимся. У меня своя семья, своя жизнь. У Ани – своя.

Греческие аэды не сложили бы о ней песен, как о многомудрой жене, но воспели бы, как богиню. И я пишу не о мудрости, а о любви к жизни, о бесстрашии, о горении и воспламенении всего вокруг. Когда у меня получается хоть на искорку так же, как у нее, я собой горжусь.

А весной, когда в парках зажгутся огоньки жёлтых цветков, я наклонюсь к одному из них и поглажу листик с нижней стороны. Для меня именно она соответствует мачехе.

4

Ксения Ворон

Моя мама родила меня, когда ей было 40.

Один этап ее жизни закончился и начался другой. Думаю, что я – это один из ключевых перевалочных пунктов этих перемен.

Чтобы понять причину маминых поступков, её характера и судьбы, нужно немного рассказать о ней. Конечно, в том свете, как понимаю и чувствую это я.

Мама родилась в послевоенные годы, отношения с её мамой у неё были сложные, поэтому много того, что говорила и делала её мама, моя мама делала со мной позже.

Моя бабушка умерла достаточно рано и мучительно, в 45 лет от остеосаркомы, так и не успев защитить докторскую диссертацию по хирургии. Маме было 15 лет, её младшей сестре 10.

С ними осталась бабушка, которая их поднимала и очень сильно любила.

Боль, связанную со сложными отношениями со своей мамой и её уходом, моя мама несет всю жизнь.

40% от того, какая я сейчас, что я думаю, чувствую и какие принимаю решения – это влияние моей мамы, её воспитания, слов и наших очень непростых взаимоотношений до моих 23 лет.

В моем детстве я помню маму постоянно уставшей, за что я на неё обижалась. Мама каждый вечер засыпала, когда читала мне сказку, и я помню, как сильно меня это злило и раздражало.

Мне всё время не хватало внимания и проведенных со мной часов, хотелось поиграть с мамой или порисовать. Поделать что-то вместе.

Безраздельно моей мама была тогда, когда мы ходили туда, куда, как ей казалось, нужно водить ребенка, чтобы он вырос образованным и толковым.

Поэтому это были всякие музеи, театры, опера, балет и планетарий. Оперу и музеи я ненавижу до сих пор.

Переломный момент наступил тогда, когда я пошла в школу, и начался кромешный ад и ужас.

Мне было сложно социализироваться, я не была самой умной и сообразительной, поэтому уроки делались до двух часов ночи с ором, подзатыльниками и моими слезами.

Как мама потом мне скажет после моих 25 лет, у неё были возрастные гормональные изменения и поэтому её так нещадно штормило.

Маленькую семилетнюю девочку штормило ещё больше.

Именно мама вырастит во мне концепцию «бьют по левой щеке, подставь правую», поэтому всю школу я буду отгребать от одноклассников и не уметь за себя постоять.

Как бы мы ни не хотели, в детстве мы неосознанно копируем поведение наших родителей. Да и до сих пор я ловлю себя, что иногда разговариваю ненавистными для меня мамиными фразами. Чаще всего, когда злюсь и теряю над собой контроль.

Я была такой же застенчивой и тревожной, как моя мама. Как будто я извиняюсь за то, что живу, стою тут, занимаю место и дышу этим воздухом. Всё время хотелось сказать – извините, я не нарочно, я скоро исчезну. Иногда я так себя чувствую и сейчас.

Несмотря на все сложности наших с мамой отношений, я её очень любила и хотела заслужить её гордость за меня. Это мне почти никогда не удавалось, поэтому последней отчаянной попыткой это сделать стало поступление в медицинский университет. Мама хотела стать врачом, но не стала, поэтому я решила, что это подходящий вариант для того, чтобы поставить точку в риторическом вопросе «Ну почему все дети, как дети, а ты у меня…» и «Ну посмотри на Нику/Валю/Настю, вот они, а ты…».

Мама всегда боялась меня перехвалить. Её мама выбрала такую же тактику и ругая её думала, что критика это стимул к развитию и если перехвалишь, то ребёнок стараться не будет.

Но уже в детстве я переставала видеть подтверждение этой теории, когда дети, чьи родители возносили их до небес, старались ещё лучше и искренне любили себя.

Моя же самооценка падала всё ниже и стараться особо не хотелось. Смысл стараться, если всегда есть какие-то другие дети, которые лучше.

В тот момент я думала: Вот, у Юли богатые родители и всё ей покупают. Мне было завидно, конечно, но никогда не приходило в голову сказать в ответ: «Да, я не Юля, но ведь и вы Юлины родители».

Спорить было страшно. Потому, что это было бы или «ты как с матерью разговариваешь!» или пытка молчанием и игнорированием, а потом замордовывание «ты ничего мне сказать не хочешь?».

Мне хотелось, чтобы этот ужас поскорее закончился, и я извинялась, но мама шла дальше и говорила: «А за что ты извиняешься? Перечисли».

Мне кажется, я могу написать пособие – как сделать так, чтобы твой ребёнок тебя ненавидел. Вероятно, это одна из причин отсутствия у меня своих детей.

Мне не хочется, чтобы они мучились так же, как и я. А я, не проработав еще все свои травмы и больные места, пока хорошей мамой стать не смогу. Кто-то же должен разорвать этот порочный круг?

Это сейчас я понимаю, что проживая свою жизнь с позиции жертвы, кладя себя на алтарь и чувствуя себя жутко уязвимой, у неё не было другого варианта поведения.

Если стать жертвой – это череда определенных обстоятельств, то находиться там десятилетиями и не желать оттуда выбираться – это выбор. Конечно, страшно идти в свою боль, проживать её и пытаться с этим что-то сделать. И мне страшно. Да всем страшно! Только одни что-то делают, а другие находят миллион причин, почему нет. Не мне их судить.

Несмотря на всё вышенаписанное, я всегда могла рассказать маме о своих мыслях и переживаниях, обсуждала с ней какие-то вещи. До сих пор её точка зрения очень значима для меня.

Когда я «страдала» над сочинениями в школе и попадала в творческий тупик, я всегда приходила к маме на кухню, где она что-то готовила, читала ей вслух и спрашивала: как лучше? Так или эдак? А мама всегда внимательно меня выслушивала и давала дельные советы. Её филологическое образование очень мне помогало в такие моменты.

Лет до 20 я жутко комплексовала из-за возраста своих родителей. Если их работа неловкости и стыда вызывала у меня меньше, то возраст 40+ был для меня катастрофой.

Иногда меня спрашивали: «А ты с бабушкой пришла, да?»

Мама всегда выглядела очень уставшей и измученной, практически не следила за собой и я очень сильно не хотела, чтобы она забирала меня со школы.

У других детей родители были повеселее, помоложе, поактивнее. Мои были 90% времени хмурыми (кроме застолий и праздников), практически всегда занятыми и всегда уставшими. И я помню, как чувствовала постоянную неловкость за это.

Сейчас я понимаю, что если подожду с деторождением еще лет 5-7, то у моих потенциальных детей будут такие же эмоции, скорее всего. И это меня расстраивает.

В подростковый период мы постоянно ругались с мамой. Ей казалось, что я не так разговариваю, что я специально не учу алгебру и химию и всё в таком духе.

В подростковый период единственное, чего мне хотелось, это умереть. Ну или исчезнуть куда-то. Я ощущала себя тотально непонятой и очень одинокой.

После того, как в 18 лет моя жизнь рухнула в первый раз, мы с мамой очень сблизились.

Практически безвылазно я провела полгода в своей комнате, постоянно плакала и не понимала, как мне жить дальше. Всё это время мама была рядом, поддерживала, и её сердце как-то смягчилось по отношению ко мне.

Я помню себя ночью с ножом в руках и единственное, что меня остановило, была мысль, что мама проснется и увидит картину меня мертвой в луже крови. Мне тогда стало её жаль, я подумала, что это её сильно расстроит.

Время шло, а сепарация всё не происходила.

Мне очень не хотелось быть похожей на свою маму – фигурой, судьбой, жизненными постулатами. Я понимала, что она это она и у неё есть причины для сложившихся убеждений. Но мне виделась ужасом такая жизнь, как у неё и её представления о том, что происходит вокруг.

Наверное, я испытывала ровно то же самое, что и она ко мне. Она не хотела «такую» дочь. Такую – не самую успевающую в школе, не самую талантливую, не самую смекалистую. Не самую во всём.

А я не хотела такую маму – немолодую, вечно раздраженную, уставшую и грустную.

Какой должна была быть она в сложные девяностые, когда у неё еще было двое подростков? Какой должна была быть я, когда постоянно ощущала, что я не дотягиваю и мои желания что-то начать или пойти в какой-то кружок сопровождались словами «да ты опять это бросишь». Что может быть хуже, когда в тебя не верят твои родители?

Как много всего в нас закладывается в детстве. Того, что потом невидимой рукой влияет на всю жизнь. Влияет по-разному.

Меня всегда сильно раздражала мамина набожность, которая иногда граничила с какой-то неадекватностью. Папа был этим недоволен, я молча внутри себя была солидарна с папой и понимала, что, значит, мне не кажется.

Сложности с христианством я испытываю до сих пор, как немой протест против того, что было в моем детстве.

Я это прошла, я это закончила, я отдала этому дань, я имею право там не быть.

Столкновения с мамой на фоне религии были краеугольным камнем наших с мамой разборок. Она была за радикальное православие, а я была за единого Бога и то, что все религии это об одном и вообще Бог внутри меня.

Я помню, что был скандал, когда в 18 лет я начала слушать мантры и подпевать.

Потом был скандал, когда я пришла в целительство. Еще один, когда я начала делать пуджи.

Когда я полгода назад сняла крестик (а было это вообще из-за посещения врача, а не по каким-то убеждениям), скандала не случилось. Мама не замечала где-то месяц, пока я сама не сакцентировала на этом внимание. Скандала уже не было, но было недовольное лицо и я прям почувствовала разочарование внутри неё.

Мне искренне непонятно, зачем навязывать свою волю другим. Не нравится – пройди мимо. Я не заставляю тебя любить то, что я делаю, что для меня важно и ровно того же прошу от тебя.

Мне иногда кажется, что моё существование – это самый сложный урок для мамы.

Он о том, что человек, которого ты родил, тебе не раб. И он не обязан мыслить теми же категориями, что и ты. Не обязан соответствовать твоим ожиданиям. Есть даже такая вероятность, что он будет полной твоей противоположностью. И всё, что с этим нужно сделать, если не получается этот факт принять – просто отойти и не мешать.

Мне очень ценен мой путь, каким бы сложным и болезненным он не был. Потому, что он мой. Он о том, что как бы меня не пугали, не устраивали истерик и так далее, я всё равно буду двигаться так, как сочту нужным. Не мешая другим, но и не давая ущемить то, что важно для меня.

Сейчас отношения с мамой гораздо лучше, хотя это бесконечное поле работы по прощению, принятию себя и её, проживанию своих эмоций.

Мы уже пришли к такой реальности, в которой мама читает акафист в одной комнате, а я в другой делаю пуджу, и это всё происходит одновременно.

Сейчас я могу присылать маме мантры, и что-то ей даже нравится, и она любит это слушать. Но когда мама рядом, я всегда спрошу, могу ли я включить мантру при ней.

А мама не будет в одной комнате вслух читать православную молитву.

В то же время, мама может дать мне послушать то, что она сочинила для православной службы, её музыку.

Нам понадобилось приличное время, чтобы принять интересы и взгляды друг друга, при этом не переубеждая, что только эта точка зрения единственно верная.

Мне очень хочется быть собой и при этом показать маме, какая она замечательная, добрая, отзывчивая и заботливая. И какой она может быть – красивой, уверенной в себе, радостной, наполненной.

Сейчас мне 30, а маме 70. Она ещё старше, чем была, когда я стеснялась её возраста.

Но выглядит она лучше. Потому, что это важно для меня и потому, что у неё сейчас есть больше времени и финансов на себя.

Я подбираю ей красивые платья, папа дарит украшения, которые я выбираю и присылаю. Это не сказка про идеального мужчину, который будет угадывать всё с первых нот, но это явно лучше, чем было до.

Я определенно не самая лучшая дочь, но мне хочется дать маме то, чего у неё не было раньше. И если я могу это сделать, если у меня есть на это время, ресурсы и желание, то почему бы и нет?

Именно мама – моя самая большая поддержка и опора, сейчас и всегда. Все мои идеи, курсы, обучения, посвящения и прочее поддерживаются ею.

Даже если сначала она будет против, со временем она изменит свою точку зрения, видя, что для меня это действительно важно и я в этом счастлива.

Когда у меня заканчиваются вера в себя и силы, я знаю, что всегда могу написать, приехать и почувствовать, что даже в периоды моих падений меня любят.

А падаю я часто. И всё это время мне помогает встать моя мама.

Я осознанно не хотела писать только плохое или только хорошее, потому что жизнь – она про разное.

Про то, как достигать взаимопонимания, когда внутри много боли и обид. Про то, что мы все живые люди и всеми нами что-то движет, когда мы принимаем решения и кричим что-то в сердцах.

У каждого свой чемоданчик боли и разочарований. Но мне ближе позиция Юнга:

«Я не то, что со мной случилось, я – то, чем я решил стать».

5

Ольга Груцина

Удивительно, я все время стремилась вырасти, стать независимой. Рано начала себя позиционировать самостоятельной. Но сейчас, когда я сама мама двух детей, когда уже подбирается солидный возраст, как никогда, ощущаю себя ребенком.

Хочется прийти к маме за советом, а порой просто выговориться, быть услышанной. По-другому ощущается ценность проведенных вместе минут. Разговоры стали спокойнее, глубже. О мамином детстве, о юности и замужестве. Наверное, в попытке ее понять.

Мама родилась четвертым ребенком в многодетной семье. Всего их было десять детей.

Мама вспоминает строгость отца в отношении поставленных задач и оценок. Если не уложены дрова, не важно, сколько времени и какая погода, дед требовал исполнения. Если в тетради помарки, значит, все садились кружочком за большой стол за чистописание. Наверное, поэтому у всей семьи красивый почерк и обязательность превалируют в характере.

Только вот материнской ласки дети не знали. Не до того было бабушке. Работа в леспромхозе с утра до ночи, дома забот полный рот. Бабушка Валя никогда ни на кого не кричала. Она вообще не повышала голос, разговаривала тихо. Только единожды бабушка прикрикнула на маленькую маму и шлепнула половой тряпкой, потому как та очень уж мешалась. Мама запомнила этот случай на всю жизнь.

Но характер и ее судьбу, а впоследствии по большому счету и нашу с сестрой, определило то, что мама воспитывалась… у тетки. Ее, единственную из всех десяти детей, выбрала бездетная сестра маминого отца.

Тетушка с божественным именем Ангелина, оказалась властной, не терпящей возражений, критики, несоответствий женщиной. Она не была мягкой и тихой, как бабушка Валя. Она была учителем до мозга костей. Учила всех и вся в школе, дома, в обществе. Этакая тирания идеальности.

В детстве моей повинностью было по выходным ходить к бабушке Дине (сокращенное от «Ангелина») помогать по дому. Зачастую мне хотелось сбежать через пять минут.

– Ты не так метешь! Надо слева направо. Веником не размахивай! Не так встала, не так веник держишь! Что за неумеха! – к слову сказать, дома вся уборка держалась на мне, мама работала с зари и допоздна.

Пересчитываю яйца, принесенные из магазина. Считаю десятками.

– Писят, шийсят.

– Не «писят, шийсят», а ПЯТЬДЕСЯТ, ШЕСТЬДЕСЯТ!

Пересчет продолжался до тех пор, пока бабушка не услышит от меня правильного варианта, который ее устроит.

Мама в реальности попала в сказку «Золушка». Как мама выжила в этой тирании, я не представляю. Гулять с подружками – через час должна быть дома! Как ребенок узнает, сколько прошло времени, если не было часов?

– Лина, не слышишь, будильник прозвенел! Иди козу доить! – кричала тетушка, потягиваясь на постели.

Маму мою тоже назвали ангельским именем. И вот эти два ангела воевали, словно демоны.

К справедливости сказать, буфером в этом противостоянии был муж тетушки. Как и бабушка Валя, он никогда не повышал голос. Тетушка и дядюшка, которых я звала бабушка и дедушка, были образованными, интеллигентными людьми. И, конечное, многое дали маме в плане образования, жизненного опыта. Только вот не того, что требовалось маленькой девочке.

Не любви.

Мама впитала как губка обостренное чувство справедливости, бескомпромиссности, приобрела навыки ведения войны в домашних условиях.

С мужем, моим отцом, война велась всю жизнь. Беспощадная, безоговорочная. Победителей в этой войне нет. Есть только пострадавшие. Мы с сестрой. Невозможно расти ангельским цветочком в условиях вечной войны. Может, проще было найти компромисс или уйти и построить новую жизнь.

Но … «выбор – это выбор. Он не может быть верным или неверным, он только выбор и именно выбор. Такой, какой есть» (с).

Мама всегда мне говорила, что дочь повторяет судьбу своей матери. А я все время твердила, что так, как она, жить не буду.

Вот с такой установкой я вылетела в 17 лет в жизнь, с четким намерением эту установку уничтожить. Отчасти у меня это получилось. Но только отчасти. Я работаю над собой. Веду беспощадную и кровопролитную войну с установками. Иногда проигрываю.

Сейчас мы с мамой часто разговариваем о ее детстве и юности. И если раньше ее сердцем завладевали боль и обида, сейчас воспоминания чаще теплые и благодарные.

Исцеляемся потихоньку.

И она, и я, когда стала лучше понимать ее.

6

Елена Лоскутова

Мама. Воздушное облако любви, нежности, тепла.

В детстве подружки говорили: «У тебя такая добрая мама!»

Я удивленно напрягала бровь: «Разве мамы бывают другими?»

Вот мама шьёт мне платьице к лету. К слову, платья и всё девчачье я ненавидела, одевалась исключительно в джинсы и шорты. Но мама шила. Ей хотелось нарядить девочку девочкой – в платье и с бантом.

Или зимой, когда я возвращалась домой с прогулки замороженной ледышкой, мама осторожно согревала мои, бардовые от мороза, руки.

Мама называла меня «доченька» и «солнышко моё». Я грелась в ласковых лучах любви.

Однажды, когда мне было пять лет, я решила приготовить маме на обед жареную капусту. Мама работала врачом в поликлинике неподалёку и на обед часто приходила домой.

Овощ жарили вместе с папой, но почему-то забыли налить в сковороду масло – тонкие ломтики капусты нещадно сгорели.

Мама же ела незатейливую еду, не скрывая удовольствия. Хвалила, что вкусно. Не знаю, как ей это удавалось.

Мама часто уезжала в командировки на врачебные учебы. Мы с братом оставались у бабушки.

Я ужасно тосковала. Зарывалась в мамин халат, пахнущий родным теплом, и плакала, прячась от всех.

Рисовала открытки, чтобы по возвращении вручить маме – она увидит, как я скучаю, и больше не уедет. Но мама уезжала. И я снова куталась в халат, переживая долгие дни разлуки.

Из командировок мама привозила подарки: цветные карандаши koh i noor, книги Владислава Крапивина, раскраски, жевательные конфеты и всякие вкусности – всех этих вещей отродясь не было в нашем посёлке на окраине Вселенной.

Так я получала компенсацию за жгучую боль одиночества.

Камнем преткновения стала моя учёба в музыкалке.

Я пошла туда добровольно – девчонки из класса уже ходили, играли на фортепиано. Хотелось, как они. Инструмент в семье имелся.

Радовалась я недолго. Приходилось часами высиживать и пиликать ненавистные гаммы. А за окном бушевала весна/лето/осень/зима и вожделенная свобода.

Я мечтала только об одном – бросить музыкалку и больше никогда.

Но мама была непреклонна. Я обижалась, грызла в слезах подушку и продолжала изощрённо прогуливать уроки.

Мама оказалась сильнее и победила. Музыкалку я закончила.

Стычки случались. Особенно в подростковом возрасте, когда из меня полез характер. Думаю, я была невыносима. Мы бурно ссорились, жарко мирились. И не переставали друг друга любить.

Мы поймём, что разные, но это не сделает нас чужими. У каждой из нас сохранится яркая индивидуальность и особое мировоззрение.

Спустя годы в длительной психотерапии я научусь принимать маму мамой. Мысленно подарю ей все не нарисованные открытки и ненаписанные письма. Возьму её любовь в ладонь и положу прямо в сердце.

Я благодарна маме за жизнь. За нежность и доброту, которые согревают теплом в любую погоду, независимо от количества прожитых лет.

7

Янина Кулёва

Привет, мам!

Знаю, что ты ждала писем от меня с моих 14 до почти 18. Об этом писала ты, об этом писала мне тётя Наташа, да и тётя Маша всегда мне говорила, чтобы я чаще отправляла тебе письма. А я? А я писала из-под палки, когда становилось стыдно, у меня же было столько важных дел. И вот теперь ты живёшь в соседнем доме, а я пишу это письмо.

Сейчас, когда я уже сама мама, понимаю, прям содрогаюсь, осознавая, что ты чувствовала, когда жила месяцами без вестей о своё ребенке, не просто ребенке, а дочери-подростке, которая выбрала переезд в город из сибирского посёлка и осталась жить у твоей сестры.

Ты поддержала тот мой выбор, и вообще всегда поддерживаешь. Даже не так! Ты не споришь со мной, не переубеждаешь, даже когда видишь, что я совершаю ошибку. Не осуждаешь, не рвешь на себе волосы… А мне между прочим, иногда хочется, чтобы ты высказалась.

Ты мне не говоришь, как сильно любишь, как глубоко переживаешь, не хвалишь так, как мне хотелось бы, но твои поступки всегда больше слов.

Это сейчас я весело рассказываю, что не вылетела из универа только потому, что у моей мамы случился сердечный приступ в кабинете у завкафедрой, когда вы с тёткой приехали просить разрешения на очередную мою пересдачу.

А тогда, я испугалась до одури. Ольга не оставляла меня одну, боялась, что я что-нибудь с собой сделаю. Понятно было, что виновата, что шуточки кончились. У меня был один вечер, чтобы признаться тебе в том, что мой второй курс может не начаться, что я сама уже не справляюсь. В тот вечер мы с Аркашей шли к его брату, чтобы позвонить тебе и попросить о помощи. А утром вы с тётей Машей уже стояли на моём пороге… Спасибо.

А помнишь, как меня обокрали цыганки? Ты ещё жила в Раздолинске, работала изо всех сил, а зарплату видела только в расчетках. И тут я с очередным признанием: мол, все деньги, которые нужно было заплатить за квартиру, отдала цыганкам. Где уж ты добыла деньги, не знаю, но отправила мне перевод. И не ругалась… Спасибо.

Мам, я ведь тоже не часто говорю про свои чувства к тебе, нежности в наших отношениях немного. Но я хочу рассказать тебе кое-что, чтобы ты понимала, что я чувствую.

Ты привила мне любовь к путешествиям и особенно к поезду. Наши с тобой поездки – часть моей жизни, они словно сундук с драгоценностями, хранимый в самом укромном месте.

Так вот, когда мы с тобой ездили на поезде, и ты выходила на станции на перрон, то на меня нападал вселенский ужас, что ты не успеешь зайти в вагон, а поезд пойдет. Я даже не могла подумать, что буду делать в этом случае. Была только одна большая страшная мысль, что ты останешься там. И этот страх жил со мной до тех пор, пока мы не перестали ездить вместе на поезде.

Теперь он выражается по-другому. Если я звоню тебе, а ты не берешь трубку, то я впадаю в панику. Словно кипяток льётся на меня, в руках появляется дрожь, а сердце стучит в ушах.

Мам, я бы о многом ещё написала. Мне есть, что сказать и в чём признаться, но пусть об этом будут следующие письма.

Знаешь, жаль, что в мои 14 не было интернета и всяких писательских марафонов, я бы тогда писала тебе чаще и вдохновеннее.

Спасибо за все, мам. Я тебя люблю.

Пока. Янка.

8

Нина Митина

Мама… Как много в этом слове… Любви и боли. Радости и страданий.

– Мама, мне больно, – и слезы струятся из глаз. Я размазываю их грязными кулачками. Всхлипываю от боли и держусь за содранную коленку.

– Мама, мне страшно! Посиди со мной. – И я хватаюсь за ее руку. Цепко и крепко держу, чтобы она не ушла.

– Мама, как ты могла! – слезы обиды жгут глаза. Желание сделать больно рвется наружу.

– Мама, я никогда тебя не прощу! – слова, как бритвы, кромсают душу.

– Мама, я люблю тебя, – тихо шепчет сердце.

– Мама, прости меня! – как редко звучат эти слова…

Как-то так сложилось – ребенок бежит к маме, когда больно, страшно, плохо. Он знает – мама подует, утешит, и все пройдет.

Потом ребенок вырастает. Становится взрослым дядькой или взрослой теткой.

И вдруг оказывается – это мама виновата во всех неудачах.

Пошел не в тот институт – мама виновата. Она сказала – так правильно. Я же не мог ее огорчить.

Вышла замуж за нелюбимого – мама виновата. Ну, потому что выскочила за первого встречного ей назло. А теперь вот приходится терпеть.

Не складываются отношения с детьми – мама виновата. А кто ж еще-то? Это же она не научила меня любить. И я вот поэтому сухарь такой и не умею детей приголубить, обнять, о любви сказать…

И сидит этот взрослый дядька или взрослая тетка, и обвиняет свою маму во всех неудачах. Во всех косяках. С таким упоением это делает. С такой злостью.

– Она… да она… Она всю жизнь мне сломала!!! Если бы не она…

– Да, блин! Если бы не она – не сидел бы ты здесь и не канючил сейчас. Если бы не она – тебя бы просто не было. Совсем. Если бы она хотела тебе сломать и испортить жизнь – не рожала бы тебя.

Вот интересно все-таки, как так получилось, что мама – и величайшее добро, и самое большое зло в жизни человека? А?

Как у меня с мамой? – спросите вы.

По-разному.

До какого-то момента со мной не было проблем. Ну, или я о них не знаю.

Я всегда хорошо училась. Болела редко. Не перечила. Не спорила. Была послушной, но при этом умудрялась делать по-своему.

В общем, я не доставляла больших хлопот.

А потом – все. Это безмятежное время для мамы закончилось. И началось время переживаний и страхов. Вернусь ли я домой живая или нет? Увидит она меня еще или нет?

Это был период моих игр с жизнью и смертью, игр на выживание.

Думаю, именно тогда мама начала седеть.

Поддерживала ли она меня? И да, и нет.

Когда мои действия выходили за рамки социально-допустимых норм – нет. Потому что ей было страшно от этого.

А в остальном – да. Хотя…

Чаще всего я ставила маму перед фактом принятого решения.

– Мам, я ухожу из института.

– Мама, я поехала в Сыктывкар. Меня обратно не жди. Планирую остаться там жить.

– Мам, я беременна. Аборт делать не буду.

– Мам, я выхожу замуж.

– Мама, мы остаемся в Элисте. За Сашкой приеду позже…

И все ее попытки образумить, привести доводы в пользу другого решения разбивались о мое упрямство. Или твердо принятое решение. Или о мое: «Мам, так будет лучше, и я так хочу!»

Мне кажется, она просто смирилась. Приняла или нет – не знаю, но смирилась. Смирилась с моей жаждой приключений. Моей непоседливостью. Импульсивностью. Моим желанием жить так, как я считаю правильным.

50% меня – это мама.

И, кстати, непоседливость и жажда движения – ее черта. Просто во мне это ярче выражено.

А еще – упорство. Упрямство.

Умение выживать.

Умение приспосабливаться к предлагаемым условиям.

Сила.

Просто во мне есть еще и папа со своим вкладом. И вкупе получилось то, что получилось.

Сейчас мы живем с мамой вместе.

И я с щемящей нежностью наблюдаю, как к ней подкрадывается старость.

И так хочется, чтобы она жила долго и была здоровой.

МАМ, Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ…

P.S. А со всеми своими внутренними тараканами я разберусь. Даже если мама стала причиной некоторых из них.

9

Мария Шубина

Что вспоминаю я при слове «мама»?

Обиду, жгучую, разъедающую, словно соль свежие раны, и боль, что всё могло, могло сложиться иначе.

Не сложилось.

Сознаюсь, хотя это правда нелегко, это самая болезненная для меня тема. Мне потребовалось немало лет, чтобы вырвать себя из тягучего омута обвинений и претензий к маме, и понять, что она не могла быть иной, что у неё тоже были свои провалы в отношениях с её матерью, моей бабушкой. И всё, что я могу сделать, прожить свою жизнь по-своему, трансформируя душевные раны в опыт и мудрость.

Как и Дилл Харрис из книги Харпер Ли «Убить пересмешника» я была уверена, что не нужна своей маме, что ей абсолютно безразлично моё присутствие или отсутствие, при том, что она сильно мучилась, таскаясь со мной по бесконечным врачам и больницам. Просто в нашей семье проявление нежности считалось ну, неприличным, неправильным. Я не помню в детстве никаких маминых объятий и поцелуев. Именно поэтому большую часть своих лет я прожила с ощущением космической бездонной дыры в собственной душе. Я пыталась заполнять её другими людьми, пыталась растворяться в них, чтобы растворить этот чёрный провал внутри себя. Только раньше провалилась сама. Никто не сможет восполнить те недополученные в детстве чувства.

Дыра с годами увеличилась, к маминому безразличию добавилось восхищение другими девочками. Дочери её подруг или мои кузины априори были лучше меня. Одна ласковее и добрее, «а ты всегда ходишь букой», другая такая красивая, «а ты как чучундра», третья готовит, «а у тебя руки не из того места». «Маша, смотри, как другие дети улыбаются, давай улыбнись». Я честно пытаюсь выжать из себя нечто похожее, но получается жалкая пародия на улыбку.

Откровенно говоря, мама ведь не сильно грешила против истины, я действительно ни разу не горела страстным желанием улыбаться и обниматься с чужими людьми, не красавица, и к кулинарии и прочим женским хозяйственным премудростям непригодна от слова – совсем. А от объектива направленной на меня камеры лицевые мышцы до сих пор парализует, а мозг пронзает мысль «Опять испортишь фотографию».

Мамину любовь пыталась завоевать учёбой, но и тут не преуспела. Уроками она не интересовалась, дневник подписывала на год вперёд, и однажды вернулась с собрания, сказав, что больше туда не пойдёт, потому что про меня ничего не говорят.

В 11 лет я сбежала из дома, твёрдо решив, что в доме, где всем на меня наплевать, мне не место. Далеко-то не убежала, пожила три дня у отца и вернулась. Папе я была нужна и того меньше.

Откуда мне тогда было знать, что мама все эти три дня плакала, не зная, где меня искать. Мы ничего не сказали друг другу, и жизнь покатилась по прежней колее.

Я восхищалась ей! Правда, правда! Моя мама обладала всеми теми качествами, которые так хотелось иметь мне – красотой, общительностью, вкусом и чувством стиля, талантами в шитье, кулинарии, обустройстве уютного дома. Мне казалось, я часами могла любоваться мамиными руками, они у неё были красивой формы, в хиромантии такие называют художественными. Голос приятный, красивый, нежный.

А я – вообще мимо!

А потом мою жизнь расцветила любовь к танцам. И снова в закоулках души затеплилось «а вдруг». Но мама не приходила на мои выступления, хотя отголоски чужих восторгов до неё, конечно, долетали. «Когда твоя Маша танцевала, мы смотрели только на неё». Обо мне заговорили в городе, меня узнавали на улицах, и вот это случилось – мама пришла…с родственниками, с которыми она дружила. Наверно, ей хотелось похвалиться, может, она и вправду гордилась мной, не знаю, но тот концерт был самым худшим за всю двадцатилетнюю историю, запоролось всё, что только могло. Звук, свет, синхронность, и настроение конечно в хлам.

Время шло, дистанция, на которой мы балансировали, лишь увеличивалась, постепенно превращаясь в глубочайшую пропасть. Через этот провал не перекинуть было никаких мостов. Безразличие превращалось в отчуждение и ненависть с её стороны, и обиду – с моей.

Убегать в свою маленькую ракушку и закрываться от остального мира стало для меня привычкой. Когда мне говорят что-то хорошее, постоянно одёргиваю себя от желания оглянуться, чтобы увидеть ту, другую девочку, которую хвалят. Я прочитала кучу книг от Луизы Хэй до Вадима Зеланда и ещё большую кучу статей по психологии, чтобы понять – ПОЧЕМУ?

Отчасти это удалось. Я смогла разглядеть в маме её растерянность и страх перед жизнью. Выстроив логическую цепочку всех родственных взаимоотношений, я перестала поливать сорняки обид. На плантации своей души я решила посадить другие растения. Но ведь, как известно, ничто не растёт так активно, как сорняки, самые живучие детища из всего растительного мира. Вот и мне приходится свои регулярно пропалывать.

И возможно, не благодаря, а вопреки всему я научилась быть счастливой.

Жаль, я не могу сказать ей лично. Мамы давно нет. В день похорон, на краю её могилы я явно слышала её голос. Мама звала меня к себе. И я едва не сделала тот шаг, к ней навстречу.

Сейчас…

Я пишу эти строки с чувством преодоления высочайших барьеров. Но именно поэтому я их и пишу.

Никто не сможет восполнить недополученные от мамы чувства.

Никто, кроме самой себя.

Родные люди ранят больнее всех. Они лучше других знают наши слабые места и бьют по ним безжалостнее всех чужих.

Когда болел Сергей, она кричала, что я хочу его убить, потому и не пускаю его в больницу к врачам. Когда она лежала в больнице сама, она кричала, что я хочу её убить, потому что привезла её в больницу. Врачи пытались её успокоить, она билась у них в руках и кричала мне «Убийца, ты смерти моей хочешь».

Мама…

Через пять дней после ухода брата маму разбил инсульт. Я вызвала скорую. Два дня реанимации, два дня моего дежурства в больничном дворе, на случай если врачам потребуются лекарства или что-то ещё. После реанимации маму перевели в неврологическое отделение. Начались истерики…

В тот день обострения я вылетела из палаты. Прижимаясь к грязной стене, кусала губы, чтобы не разреветься при всех. Меня трясло. Было безумно больно и стыдно перед посторонними людьми. Ей ведь всегда верили.

На пятый день во время своего очередного визита я не обнаружила её в палате. На мой недоуменный вопрос, как вы могли отпустить домой больную после инсульта, начальница отделения сказала, что её забрали, показав в доказательство расписку. Маму увёз домой её друг, которому она накануне собиралась отписать квартиру, заявив, что ни за что не позволит остаться в этой квартире ни мне, ни Саше. Она гнала нас обоих из дома, крича, что не желает видеть. Потом хватала трубку и плакалась своим многочисленным друзьям на нашу бессердечность и жестокость.

В последние месяцы её жизни словесный яд изливался из неё потоками. Я боялась брать телефонную трубку, вздрагивала от каждого звонка, ожидая либо её злобствующую брань, либо поучительно-возмущенные нотации от её друзей. Куда делась весёлая и добрая женщина? В неё словно вселился дьявол. И я знала его имя.

Алкоголизм – страшная вещь, а женский алкоголизм – втройне. Хотя наверное сами алкоголики не считают это плохим. Им же удовольствие, а что родные мучаются, невелика беда. Главное, им в кайф.

Только вот никто не рождается с бутылкой во рту. У привычки к спиртному ноги растут из модели семейных застолий, обильно орошаемых беленькой сорокаградусной жидкостью. Ребёнок растёт и принимает как должное радость взрослых предстоящим возлияниям. А когда уж взрослые и сами подливать начинают…Раз за разом рюмочная доза «счастья» увеличивается.

Паровоз вперёд летит, без всяких там трезвых остановок, и в пьяную топку летит всё без разбора: дети, семья, любовь, дружба. И сгорает без следа…

…И вновь я в единоборстве со своими воспоминаниями. Чтобы не сойти с ума в ночной тишине, погружаясь в их глубины, включаю музыку. Голос Милен Фармер обладает удивительной способностью отключать внешний мир, в то же время не давая утонуть в болоте подсознания…

– Я не хочу жить, – сказала мама после поминальной сороковины брату.

Через десять дней мы повезли её в больницу с повторным инсультом. Она умерла, не приходя в сознание.

В те два летних месяца, когда друг за другом ушли младший брат и мама, от жары на улице плавился асфальт. И оплывала как свеча моя душа. Отец, Сергей, мама – как проклятье какое на роду. Я что-то говорила, делала, но всё как в тумане. Спасибо тёте Тане, взявшей на себя всю организацию похорон и поминок.

Маму отпевали в нашей бухарской церкви. После панихиды мы снова вскарабкались на борт грузовой машины, куда уже погрузили гроб с её телом, и я застыла на месте, не веря своим глазам. В чувство меня привёл голос тёти.

– Маша, ты это видишь? Видишь? Она улыбается!

Лицо моей умершей матери действительно озаряла умиротворённая улыбка. Она улыбалась как живая, хотя на теле явно виделся смертный тлен. Поверить в такое просто невозможно, но коллективных галлюцинаций не бывает.

Мне думалось тогда, что все эти смерти – это к лучшему. Меня пугало собственное кощунство. Останься мать в живых, она окончательно сошла бы с ума сама и извела бы нас всех. У меня было чувство, что с меня снимают кандалы.

Как оказалось не всё так просто.

Кандалы буквально вросли в кожу огромным чувством вины. Вины, что не смогла помочь ни словом, ни делом. Вины, что уже не можешь ничего изменить. Вины, что их уже нет, а ты ещё жива и вполне даже счастлива. Я чувствовала их рядом с собой, видела во снах. Мама звала с собой, в одном из снов, радостная и счастливая, паковала мне чемодан. В самый последний миг я отказалась с ней ехать. Они ждали меня, последнюю из семьи…

Моё время ещё не пришло.

10

Марина Ракитская

Мама для меня – женщина, которая всегда (ВСЕГДА) получает то, что хочет. Что бы это ни было.

Так она получила Мастера спорта СССР по пулевой стрельбе в неприлично юном возрасте. Так она играючи выигрывала золото раз за разом. Так она получила папу. Так потом получила меня (за два дня до собственного дня рождения).

Мама – это уверенность в том, что все делается верно. Именно так «ВЕРно», а не «правильно». Ибо правила – это про социум. А вера – это про внутреннее состояние. Мамино слово – золото. Если она что-то сказала, то она реально верит в это всей душой.

Когда я, семилетняя, лежала в больнице со сломанной ногой, оказалось, что мне неправильно был наложен гипс. Встал вопрос о повторной операции. Я – в слезы. Никакие доводы врачей не действовали: ни то, что буду хромать, ни то, что нога не срастется. Почему они меня уговаривали, уже не помню, я на их месте просто отвезла бы себя в операционную. А мне почему-то было очень важно, чтобы со мной больше ничего не делали… Семь лет, что сказать – логики ноль.

Мама подошла к моей койке, взяла за руку и сказала:

– Ты сейчас успокоишься, тебе сделают операцию, а завтра я заберу тебя домой.

Я сама пересела на каталку. Ведь мама же сказала – значит, решено.

Когда я очнулась от наркоза, я стала ждать завтра. Когда мама меня заберет.

Надо мной смеялась вся палата: в субботу никого не выписывают, через день после операции никого не отпускают, приводили примеры и опять смеялись, убеждали, что просто мама пообещала это, чтобы я успокоилась. Я злилась, что они не понимали – ведь мама сказала. Но где-то в глубине души появился страх – ведь в субботу не выписывают, да еще через день после операции…

На следующий день, в 12.00, когда я уже почти отчаялась, дверь в палату открылась. На пороге стояла мама, в белом халате. Посмотрев на меня, она строго спросила:

– И чего ты сидишь? Почему не готова? Я же сказала, что мы уходим сегодня.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Из песни «В лунном сиянии», слова и музыка – Евгений Юрьев

Вернуться