Марк Рабинович
Казус Белли

Возвращение

Рассвет разгорался медленно, понемногу высвечивая верхушки леса. Не тропики, понял он, ты попал куда угодно, Сева, но только не в тропики, ведь там, согласно всем книжкам с яркими обложками, светает сразу и быстро. Как жаль, а ведь он так хотел попасть именно в тропики. Видно, не судьба. Но где же он?

Жаловаться, однако, не стоило, ведь то, что он вернулся, само по себе было фантастической удачей. Тогда, перед полетом, Клаус не обещал ничего, лишь угрюмо стращал всевозможными опасностями, озвучивая самые неожиданные страхи. Иногда Всеволоду даже казалось, что немец и сам не понимает, как работает его двигатель и в глубине души искренне сомневается в том, что из его затеи получится что-либо путное. Впрочем, у Всеволода не было иного выхода и все: и Клаус, и Феликс, и Зяма, и Клим прекрасно понимали это. Однако, несмотря на все страхи, несмотря на недомолвки Клауса, невзирая на мрачные предчувствия, аппарат сумел подняться. Поднялся он, судя по всему, достаточно высоко, так что Всеволод начал задыхаться и пришлось выпустить немного воздуха из пристроенного под ногами баллона с кислородом. А потом, что было совсем уже невообразимой удачей, аппарат умудрился сесть. Правда, падал он круша ветки, а потом еще и сполз вниз по склону, наверняка заработав не одну вмятину на гофрированных бортах. И все же он сел, вопреки мрачным предчувствиям и не менее мрачным предсказаниям. Причем посадка была настолько щадящей, что Всеволод отделался лишь парой синяков.

Теперь надо было понять, где именно он сел. Лишь бы не СССР, подумал он, лишь бы не одна шестая суши. Господи, боже, если ты есть, то будь снисходителен к комсомольцу, честно платившему взносы и исправно поднимавшему руку на общих собраниях. Впрочем, это не помогло, и из комсомола тебя вычистили, также как и из Политеха да и из жизни как таковой. И все же, пять шестых суши, это ведь не так мало. Разве я прошу так уж многого? Мне нужен лишь маленький-премаленький кусочек этой огромной планеты. И пусть это будет такое место, где нет высоких вышек, людей в фуражках с малиновым околышем и злобного собачьего лая. Вот и все, а больше мне ничего не надо. Господи всемилостивый, помоги атеисту! Впрочем, если верить Клаусу, то Германию тоже следовало бы исключить из этих пяти шестых. А вместе с Германией неплохо бы было исключить также и Италию, и Румынию, и Венгрию и, вместе с ними, большую часть Европы, стремительно становящейся красно-коричневой. Привлекательные пять шестых стремительно скукоживались. Плохо мое дело, подумал он. Но где же я, черт побери?

А рассвет продолжал свою утреннюю работу. Крепнущий солнечный свет старательно выдавливал ночную тьму леса, прижимая ее к земле, постепенно высвечивая голые стволы деревьев, белые с темной штриховкой на коре. Березы! Вот это было уже совсем плохо. Но все еще оставалась призрачная надежда на Финляндию или Швецию. Ах, если бы Швеция – эта прекрасная и такая нейтральная страна. Однако становилось очевидным, что ему в очередной раз не повезло. Зяма называл это "еврейским счастьем", но, по-видимому, перепадало и неевреям.

Он давно уже выбрался из аппарата. От двигателя, давно заглушенного и не подающего признаков жизни, можно было, тем не менее, ожидать любых сюрпризов. Чего именно следовало опасаться, он не знал, но помнил поведение Клауса, который очень странно относился к своему изобретению, как будто и сам не до конца ему доверял. Невольно ему вспомнилась туманная фраза судетца, произнесенная им совсем недавно. Странно, подумал он, прошла всего неделя, а мне почему-то кажется, что это было в иной, бесконечно давней жизни.

…В тот день на пороге их лаборатории появился необычный посетитель. Гость был совсем из другой другого места, далекого московского ЦКБ-29, в просторечье называемого "аэродинамической шарагой". Таких гостей, как правило, размещали в отдельном относительно благоустроенном бараке на территории, и, в отличие от "местных", водили под конвоем. Таким образом, приезжий мог перемещаться по территории только в сопровождении красноармейца с отвратительным малиновым околышем на фуражке. Сам же гость был хорошо знаком Всеволоду еще по ВладЛагу, где они оба мерзли на лесоповале и вместе варили в дырявом котелке украденные картофелины. Так и осталось неизвестным, что привело старого знакомого в их "шарагу", но Всеволод подозревал, что это был двигатель Райхенбаха, слухи о котором передавались тихим шепотом, не достигая ушей НКВД-шного начальства. Ну а найти повод посетить "моторную" шарагу из "аэродинамической" не составляло труда. Поэтому, когда на пороге их лаборатории появился Сергей в сопровождении вооруженного красноармейца, удивился один только Зяма, который удивлялся всегда и всему.

Конвойный вел себя свободно и расслабленно, он даже перевесил карабин за спину, перекинув ремень через грудь, что уставом не допускалось, зато было много удобнее. Со своим подконвойным он вел себя по-дружески, смеялся его шуткам и даже сам рассказал замшелый анекдот про петлюровца и раввина. Сергей, однако, слушал его невнимательно и все посматривал краем глаза на аппарат. Когда боец, совсем уже игнорируя устав, ушел по нужде, он заявил громким шепотом:

– Не полетит!

Клаусу бы следовало возразить, что тут ничто летать и не должно, но глаз у Сереги был наметан и обмануть его, когда дело касалось летательных аппаратов было трудно, если вообще возможно. Однако все они Сереге доверяли, поэтому Зяма нервно спросил:

– Почему не полетит?

– Ну, мужики, это же азы! Таких вещей стыдно не знать – безапелляционно выдал Сергей – Да потому, хотя бы, что снаряд с ракетным двигателем должен быть симметричным, а не то его будет произвольно болтать вокруг центра массы.

С центром массы дела действительно обстояли неважно. Аппарат представлял из себя несимметричную коробку из тонкой гофрированной стали, закругленную с одной стороны и плоскую с другой. На самом деле, это была жесткая гондола небольшого дирижабля, полученная их группой под липовый проект аэросаней, впоследствии благополучно похеренный.

– С чего ты взял, что двигатель реактивный? – усмехнулся Клим – Уж не потому ли, что ты сам на них помешался?

– А какой же еще? – Серега искренне удивился – Пропеллера-то нет.

– Плохой ты диалектик, Королев – поддел его Феликс – Нет в тебе широты мысли. Узко ты мыслишь

Королев окинул взглядом компанию. Зяма смотрел на него с грустной улыбкой, впрочем Зяма на всех так смотрел. Феликс ухмылялся во весь рот, наслаждаясь веселой перепалкой. Клим был серьезен, но он тоже всегда был серьезен. А вот Клаус смотрел в сторону и Серега не видел его лица, а зря. Всеволод был занят, он гнул на верстаке кронштейны для баллонов с кислородом и поэтому хорошо видел Клауса через пустые полки стальной лабораторной этажерки. Судетца явно что-то терзало, казалось он пытается что-то сказать, но не может на это решиться.

– Безынерционный двигатель Райхенбаха – хмыкнул Королев – Полет в эфире силой мысли. Слышали, как же. Это ж какую мысль надо иметь, чтобы поднять такую дуру в воздух!

– С мыслями у нас все в ажуре – Феликс явно пытался отвлечь гостя от Клауса – Особенно, после второй чекушки.

– А ты что скажешь, геноссе? – было заметно, что под шутливой формой вопроса кроется беспокойство и искренний интерес.

Клаус повернулся.

– Он полетит – спокойно сказал он.

– Так просто? – восхитился, не то искренне, не то притворно, Королев.

– Да! – отрезал Клаус – А вот куда прилетит? Это-то как раз и непросто.

Серега открыл было рот, наверное, чтобы сказать нечто убийственно-ироничное, но тут как раз вернулся конвойный и увлекательную перепалку пришлось прекратить. Вот только Всеволоду показалось, что для Клауса это было совсем не забавно. Когда Райхенбах проходил мимо верстака, можно было слышать, как он бормочет под нос:

– …И когда прилетит? Вот это уже совсем непросто.

Что Клаус имел ввиду Всеволод так и не понял… Но сейчас не следовало отвлекаться на вопросы, не имеющие ответа, а следовало как можно быстрее замаскировать аппарат. Самодельный финский нож, тщательно таимый от нечастых в их шараге шмонов, оказался неожиданно острым. К тому же аппарат и так сел в глубине небольшого распадка, густо заросшего ельником. Аэростат совсем сдулся, потерял весь гелий и висел вялым, бесформенным мешком. Поэтому замаскировать его оказалось несложной технической задачей. Именно так выражался Феликс, который был физиком-теоретиком и любую практическую проблему называл "несложной технической задачей". То, как Вуколов попал в их шарагу, осталось тайной, покрытой мраком, но Всеволод подозревал, что Феликса сумел вытащить с лесоповала Клим. Надо полагать, Звягинцев воспользовался тем, что НКВД-шное начальство не способно было отличить теоретическую физику от прикладной, да и о физике вообще имело весьма смутное представление. Сейчас же, точнее – неделю назад, Феликс рассчитывал нагрузки для нового, звездообразного авиадвигателя, еще не получившего кодовое имя.

Скорее всего, подумал он, из этого места надо срочно бежать, снова подняв аппарат и надеясь, что в баллонах хватит кислорода. И все же это место могло быть Швецией. О, как я хочу, чтобы это была именно Швеция. Пусть меня встретят неулыбчивые темно-русые мужчины в вязаных свитерах, бородатые, но без усов, как и полагается в Скандинавии. Пусть там будут степенные, румяные фрёкен и вежливые полицейские в синих мундирах. Пусть меня даже арестуют, пусть посадят в чистую скандинавскую тюрьму. Лишь бы только не малиновые околыши, лишь бы только не мерзлый ад лесоповала или кисло пахнущий смертью подвал.

Так он думал, пробираясь через сосняк, разбавленный мелким ельником. Зелень еще более редких берез подернулась желтизной и намекала на сентябрь. Странно, подумал он, ведь я взлетел в конце мая. Ничего не понимаю. И снова ему припомнился тихий голос Клауса. Что же он тогда сказал? Но мысли путались и память подводила. Было по-утреннему прохладно и телогрейка оказалась не лишней, так же как и вторые обмотки на ботинках. Холодно, однако, не было и не было промозглой сырости ленинградской осени. А вот осенняя листва была. Всеволод нагнулся и подобрал несколько желтых и буро-красных листьев. Когда он выпрямился, ему в глаза бросился робкий просвет за редкой полосой верб. Так и не выпустив из левой руки разноцветный букет, он осторожно вышел на дорогу. Шоссе? Да, шоссе. Но какой удивительный асфальт! Неужели на одной шестой бывает такое покрытие – без выбоин и колдобин? Настоящий германский автобан, истинно европейское шоссе. Может быть, действительно, Швеция и ему наконец-то повезло? Вдали послышался шум мотора. Странно, таких моторов он не слышал, а ведь именно он, Всеволод Ланецкий, был известен тем, что мог на слух легко отличить "Форд" от "АМО" и посольский "Майбах" от наркомовского "Паккарда". Незнакомый мотор гудел на удивление ровно, как будто какой-то автомобильный бог создал идеально отрегулированные цилиндры и божественный карбюратор. Всеволод остановился и стал ждать. Это было опасно, ведь в неизвестной машине запросто могли оказаться малиновые околыши. Но хотелось верить, что он все же в Скандинавии. А еще, ему очень и очень хотелось увидеть автомобиль с удивительным двигателем.

Машина выскочила из-за поворота и только тогда он сообразил, что стоило бы укрыться в кустах. Но было уже поздно и автомобиль заскрипел тормозами и остановился, странно припав на передние амортизаторы. У "эмки" подвеска бы не выдержала, подумал Всеволод. Но столь странного авто он никогда не видел и даже не слышал про что-либо подобное. Все, буквально все в нем было как-то неправильно, начиная от неестественно маленьких колес, запрятанных куда-то внутрь кузова, до ветрового стекла, не обнаруживающего каких-либо признаков совершенно необходимой обрезиненной окантовки. Заляпанная грязью снизу до верху приземистая конструкция была когда-то, вероятно, белого цвета. Стекло странно-темного тона со стороны водителя опустилось и Всеволод с облегчением увидел на заднем сиденье женщину с ребенком на коленях. Может быть, все же, Швеция?

– Ты что, мужик, совсем обалдел? – неожиданно заорал водитель, разом разрушая все его надежды – Сейчас здесь такое начнется, а он икебану собирает.

Вот теперь следовало немедленно вернуться в распадок, разбросать наваленные на кабину еловые лапы и снова поднять аппарат в воздух. Куда угодно, только подальше отсюда! В этот момент из-за поворота выскочил совсем уже несуразный автомобиль. Маленький и угловатый, с огромными для его размеров колесами, он был столь-же грязен, как и первый. Взвизгнув тормозами, он юзом развернулся поперек шоссе. В маленьком кузове стояли двое с короткими карабинами в руках.

– Садись, придурок, если жить хочешь – прошипел водитель.

Из кузова ударила пулеметная очередь и раздался диких хохот. Палили, судя по всему, в воздух, но пулемета не было видно.

– Садитесь – тихо сказала женщина на заднем сиденье, раскрывая неестественно большую дверцу и сдвигаясь назад.

Ничего уже не соображая, Всеволод плюхнулся на сиденье. Машина резко рванула с места. Слишком тихо работает мотор, отметило непослушное подсознание. Такого просто не может быть!

– Дверь, сука, закрой! – проорал водитель, не отрывая взгляда от дороги и вжавшись плечами в руль.

Дверца поддалась на удивление легко и закрылась до странности тихо. Авто уже разгонялось и разгонялось оно тоже неестественно быстро. Всеволод повернул голову назад: дорога снова делала поворот и маленький грузовичок со стрелками в кузове скрылся за вербами.

– Кто это был? – спросил он.

Признаться честно, то был не самый подходящий вопрос в данный момент, но никакой другой он просто не смог бы сформулировать.

– Говнюки это были! – прохрипел водитель – Дорвались до стволов и палят теперь во все, что движется.

– А откуда у них пулемет? – вопросы из него по-прежнему выскакивали самые несуразные, не иначе как – от волнения.

– Какой еще тебе пулемет? – возмутился водитель – Ты что, глухой? Ведь до боли же знакомый звук. Я "калаш" всегда по звуку узнаю. Постой, ты что, не служил?

Всеволод отрицательно помотал головой и пробормотал: "Нет". Он хотел добавить, что закончил курсы Осоавиахима и не раз стрелял из трехлинейки, но ни о каком "калаше" слыхом не слыхивал.

– Извините, а вы кто? – неожиданно спросила женщина.

Этот вопрос застал его врасплох. Действительно, кто же он? Назвать свою фамилию? Это несложно. А вот какой эпитет к ней добавить? Комсомолец Ланецкий, инженер Ланецкий или заключенный Ланецкий? Из комсомола его вычистили, с работы уволили, а из заключения он бежал. Так что ничто из перечисленного не годилось.

– Меня зовут Сева, Всеволод – ответил он, лихорадочно думая, что бы еще сказать, но женщина сама ему помогла.

– А я Марина. Мы из Александровки, бежим от бомбежек. Вы сами откуда? Местный? Я смотрю, вы так, в чем были и бежите.

Он судорожно кивнул. Под телогрейкой у него был вполне приличный светло-бежевый свитер ангорской шерсти, купленный им в автолавке. Фургон приезжал в их шарагу дважды в месяц и от щедрот НКВД перепадало достаточно, чтобы скромно приодеться. Ботинки на нем тоже были почти новые, а вот серую вязаную шапку верблюжей шерсти ему прислала мать в передаче. Брюки, правда, подкачали. Это были рабочие брюки с пятнами солидола и смазки. Обмотки тоже выглядели не слишком прилично, но выбора не было, так как все носки он давно порвал, а новых не завозили уже давно.

– Вас бомбили? – продолжала допытываться женщина.

– Один раз – сказал он наугад, лишь бы только хоть что-нибудь сказать.

Вряд ли это удовлетворило женщину, но в этот момент у нее на коленях заворочался спящий ребенок и она сразу забыла о подозрительном попутчике. Минут двадцать загадочный автомобиль двигался в полном молчании, если не считать фантастически тихого звука работающего мотора. Внезапно, машина начала тормозить. Но это не было резкое торможение перед внезапным препятствием, когда визжат тормоза и приседают подвески. Нет, то было осторожное снижение скорости опытным водителем, который увидел впереди нечто непонятное и не знает, что предпринять.

– Блин! – непонятно произнес водитель – Все, приехали! Здравствуй, бабушка!

Было совершенно неясно, какое отношение имеет бабушка водителя к происходящему, но его беспокойство легко можно было понять. Дорогу перегораживала невысокая баррикада из дощатых щитов, щедро обвитых колючей проволокой.

– Опять блокпост. Кто на этот раз? – нервно спросила женщина.

– Это ж укропы! – произнес голос с правого переднего сиденья – Ты что, не видишь, мама?

Оттуда, повернув голову смотрел подросток лет семнадцати, в очках со странной оправой.

– А ну-ка, быстренько, забыл это слово! – нервно потребовал водитель – Ты теперь тоже жовто-блакитный! Если, конечно, жить хочешь. Верно, мать?

Сидящая рядом со Всеволодом женщина молча кивнула. Только тут он заметил, как она странно одета, На ней был короткий приталенный реглан из совершенно непонятного и удивительно гладкого материала, да к тому же и на молнии. Одежду на молнии Всеволод видел только один раз, когда к ним в шарагу приезжал молодой инженер из Куйбышева – пижон и задавака. Но на том был летный реглан темно-коричневой кожи, а эта куртка была небесно-голубой. Ну не ходят нормальные люди в одежде такого цвета. Ниже реглана на даме были брюки. Но какие! Ему приходилось видеть и бесформенные рабочие штаны подсобниц и широкие брюки на Марлен Дитрих в немецких фильмах. Эти же брюки были в обтяжку и какого-то темно-синего цвета. Обувь странной формы и вообще была трехцветной, ярких тонов, слегка приглушенных налипшими пятнышками глины. Все это великолепие, и удивительная одежда, и странная обувь, вызывали, почему-то, мысли о цирке и разноцветных клоунах. Но ленинградский цирк и яркие краски остались где-то там, далеко-предалеко, за мрачным монохромом заснеженных лагерей и блеклыми цветами их шараги под Тихвином. Впрочем, задумываться об этом было некогда, потому что от баррикады, которую почему-то называли блокпостом, к ним уже шли вооруженные люди.

Их было трое и одеты они тоже были странно. На двоих были бесформенные пятнистые куртки, мешковатые и столь же пятнистые штаны, заправленные в высокие ботинки. На форму это было не слишком похоже и лишь круглые каски на головах выдавали в них военных. Ну и, разумеется, оружие. У первого косо вниз с ремня свисал карабин, подобный тем, которыми размахивали "говнюки" в грузовичке. У второго также косо висело поперек груди нечто громоздкое, что, скорее всего, было ручным пулеметом. Длинный ствол этого чудовища почти что касался земли. Вдобавок ко всему, у обоих из-под курток виднелись заткнутые за пояс огромные пистолеты без кобуры. Третий был одет иначе. Такая же пятнистая одежда на нем более напоминала китель, что подчеркивала портупея с командирским планшетом. Его оружие висело наискосок через грудь, также как и у первых двоих, но было совсем уж несуразным: черным, коротким и массивным, с тонким стволом. На ногах третьего, вероятно командира, красовались светло-коричневые башмаки с высокой шнуровкой, в которые были заправлены брюки, тоже пятнистые, но поаккуратнее, чем у первых двух. Эту картину дополнял совершенно опереточный берет темно-малинового цвета, сдвинутый на ухо. Как пестротой одежды, так и разнообразием вооружений, эта троица больше всего напоминала отряд "зеленых" времен Гражданской.

На рукавах у всех троих были нашиты крупные, бросающиеся в глаза, нашивки желто-голубого цвета. Таких же цветов флаг на коротком древке провис над баррикадой – ветра не было.

Не может быть! Неужели петлюровцы? Куда это меня занесло? Наверное, он думал вслух, потому что водитель снова зашипел:

– Заткнись, гнида! Какие тебе "петлюровцы"? Погубить нас хочешь?

– Извините… – пробормотал он.

А ведь ему уже приходилось видеть такие флаги… Было ему тогда всего семь лет. Многое исчезло, испарилось, улетучилось из его избирательной памяти. Многое другое, однако, он помнил, и помнил с такой фантастической точностью, как будто это происходило вчера. Был тогда такой-же сентябрь, как и в этом таинственном месте, но только то был сентябрь 18-го года, второго года Революции и первого года Гражданской. Мама, отчаявшись прокормиться и растеряв в войнах и революциях всех родных, повезла его из голодного Петрограда в сытный Казатин, где жил дед Панас, ее свекор. Дорогу он не запомнил, лишь осталось ощущение постоянного холода и боли в подведенном от недоедания животе. Уже потом, через многие годы, он восхищался героизмом матери, провезшей его в одиночку через многочисленные заслоны, границы и охваченные войной территории. Принял их дед неласково, но все же приютил в своем домике на окраине, в котором, кроме самого деда, жила свекровь – баба Катя, и незамужняя дочь стариков – горбатая и подслеповатая Ганна. Дед продолжал работать смазчиком на железной дороге, получал то зарплату, то паек от все время меняющихся властей, и поэтому семья не бедствовала. Да, он был неласков, но не жаден, поэтому они с матерью больше не голодали. Помогал им и обширный огород за домом, где росли, в основном, картофель и свекла, поэтому неудивительно, что его первые слова на украинском были "бульба" и "буряки". А уже через пару месяцев он свободно общался с соседскими мальчишками, выслушивая ехидные замечания насчет "кацапского говора". Потом, значительно позже, вернувшись в Петроград, он долго не мог избавиться от фрикативного "Г" и выслушивал по этому поводу такие же ехидные замечания.

Через пару месяцев, когда Сева уже свободно говорил по-украински, а мама устроилась уборщицей в несуразное здание казатинского вокзала, они наконец стали своими в семье деда Панаса. Он помнил, как поздней осенью, в ноябре, маме попал в ногу осколок от неизвестно кем выпущенного шального снаряда. В тот день дед, по-прежнему ворча, привел в хату доктора, молодого житомирского еврея, бежавшего с семьей от погромов. Всеволод очень хорошо помнил мамину закушенную губу и помнил сосредоточенное, напряженное лицо доктора, с носа которого постоянно сваливалось пенсне. А вот крови он не помнил совсем, хотя крови, наверное, было много. Мама вскоре начала вставать, долго хромала и все рвалась помогать бабушке по хозяйству. Та сначала отмахивалась, а потом как-то раз устало опустилась на табуретку и тихо сказала:

– Давай-ка, дочка, лучше вместе поплачем об Андрюшеньке!

Андреем звали его отца, погибшего в Галиции в самом начале войны. Вскоре мать вернулась на работу и дед как-то сразу изменился, стал добрее, оттаяв наконец после смерти сына. Теперь старый Панас уже не звал его "эй, ты, хлопец", а называл Севкой или даже Всеволодом. Иногда он торжественно именовал его "Андреичем" и тогда по его грубоватому лицу пробегала осторожная улыбка. А в декабре в город вошли петлюровцы.

Через неделю, когда молва об еврейских погромах начала медленно расползаться по городу, в хате деда собралась очень странная компания. Маленький Севка в тот вечер прятался за грубкой, все видел и слышал, но почти ничего не понял. Смысл услышанного стал ему ясен лишь спустя многие годы, когда деда уже не было на этом свете. А тогда дед сидел на лавке, прямой, неулыбчивый и, не мигая, смотрел на сотника.

– Не дай боже, уважаемые, козаки узнают об этом моем визите – говорил сотник – Надеюсь, вы понимаете, чем я рискую?

– Не иначе, как вам вспорют живот ржавым клинком и намотают кишки на шею? – усмехнулся Рувим – Разве не так ваши гайдамаки поступают с еврейскими женщинами? Зато вам не разобьют голову о камень, как еврейскому младенцу. Тоже хорошо.

Рувим говорил с сильным еврейским акцентом, забавно смягчая шипящие в окончаниях. Казалось, этим он смягчает смысл своих страшных слов.

– Это отдельные эксцессы и я их не одобряю! – отрезал сотник.

– Эксцессы, говоришь? – переспросил Панас – Мой Ондрий тоже знал всякие умные слова, но его убили австрияки. А я вот умных слов не знаю, так по мне это зверства, а никакие не твои эксцессы.

– Дело ваше. Только знайте: защитить вас я не смогу. Поэтому уходите и уходите как можно скорей.

– Нам уже некуда идти – это очень тихо сказал житомирский доктор, тот самый, что лечил маму.

– Тогда вы умрете – пожал плечами сотник.

– Не мы одни! – резко произнес Рувим – У нас тоже есть оружие. Немного, но есть.

Рувим был сапожником и жил через две хаты от деда Панаса, как раз там, где начиналась и шла вниз в балку, еврейская слобода. В теплые дни он работал во дворе за плотно сбитым небольшим столом под сливой и Севка любил смотреть на это. Его восхищало умение Рувима загонять тонкие маленькие гвоздики в сапожную подошву одним точным и резким ударом. Сейчас сапожник точно так-же вбивал резкие слова – одним беспощадным ударом. Мягкие окончания слов тоже куда-то пропали.

– Вы, что, собираетесь оказать сопротивление? – в голосе сотника послышалось искреннее удивление – Это же просто глупо. Вам не выстоять против закаленных бойцов, к тому же прекрасно вооруженных.

– Возможно – сказал доктор – И даже наверняка. Но и у вас будут потери. Интересно, что на это скажут козаки?

– Вот если бы среди нас был один-другой Ротшильд, так может оно того бы и стоило – голос Рувима снова стал мягким, даже вкрадчивым – Но где же я возьму вам здесь Ротшильда? Таки может не стоит умирать за дырки в моих карманах?

На это сотник только неопределенно пожал плечами.

– Не думаю – мягко сказал доктор – что ваши гайдамаки настолько ненавидят какого-нибудь еврейского старика, что готовы идти под пулю.

– Не будьте столь уверены – задумчиво произнес сотник – Если по-правде, то я и сам евреев не люблю.

– Но вспарывать животы не пойдете – голос доктора почему-то перестал быть мягким – Так ведь? Ведь не пойдете?

Он смотрел на сотника в упор и тот молчал, но не отводил взгляда.

– Вот что я вам скажу, пан сотник – доктор уже почти кричал, но это был спокойный полукрик уверенного в себе человека и не было в нем даже капли истерии – Именно в вас все зло! В таких, как вы! Которые сами не убивают, но не мешают убивать другим.

Сотник по-прежнему молчал, лишь по его скулам ходили желваки.

– Вы ведь образованный человек. Как минимум гимназию закончили – продолжил доктор значительно тише – Неужели вы не понимаете, что ничего путного нельзя построить на крови? И через годы и годы, когда вы уже не захотите никого больше убивать, вам припомнят эту кровь и все ваши благородные замыслы будут тщетны.

– Так мы ни до чего не договоримся – неуверенно пробормотал сотник.

– Мы уже договорились – дед Панас резко поднялся – Можете разломать пару еврейских лавок на вокзальной площади. И моли бога, если, конечно, ты в него веруешь, чтобы твои козаки на этом и угомонились.

Сотник тоже поднялся, надел, не застегивая, свою шинель с тремя звездами на синих петлицах и, не попрощавшись, вышел из хаты.

– Как ты думаешь, Панас, они придут? – спросил Рувим.

– Думаю, что не решатся – задумчиво ответил дед – Но вы, на всякий случай, приготовьте свой пулемет.

Петлюровцы разграбили и разрушили не две, а все еврейские лавки на вокзальной площади. Но в слободу они не спустились и погрома в Казатине не было.

…А теперь к их автомобилю приближались эти трое с такими же желто-синими нашивками на рукавах. У третьего, того, что в кителе, на его малиновом берете виднелся и до боли знакомый трезубец. Час от часу не легче! Кто же это? Тут он разглядел погоны на плечах третьего. Неужели белогвардейцы и петлюровцы опять сражаются вместе, как в 19-м? И все же, это лучше чем малиновые околыши. Теперь он вспомнил те давние слова Клауса.

– Этот двигатель, Сева, работает в нарушение всех законов природы – говорил Райхенбах – Боюсь только, что и законы природы не останутся в долгу. Особенно я опасаюсь нарушения времени. Ты, наверное, не представляешь, насколько опасно шутить со временем. Я тоже не представляю…

Дома Клаус учился в чешской гимназии и местным языком владел свободно. Поэтому русским он тоже овладел быстро и через два года после своего бегства изъяснялся легко, даже изысканно. Все же его немецкий акцент никуда не делся, он иногда коверкал слова и понять его порой было непросто. Поэтому в тот раз Всеволод подумал, что судетец просто неудачно пошутил. Больше Клаус не возвращался к тому разговору, наверное и сам сомневался в том, что озвучил. А вот сейчас его слова невольно припомнились вновь…

– Какой сейчас год? – тихо, надеюсь в душе, что его не услышат, спросил Всеволод.

Женщина, занятая спящим ребенком, не обратила внимания на дурацкий вопрос, водитель только крякнул, а парнишка на правом сиденье обернулся и посмотрел на него круглыми от изумления глазами.

– Ни хрена се… Ну, предположим, 18-й – осторожно сказал он.

Неужели установка Райхенбаха отправила его в прошлое и сейчас снова второй год Революции? Неужели снова голод, разруха и чересполосица разнообразных властей? Что-то не сходится. Не вписывается сюда удивительная машина, странная одежда женщины, непонятные слова и малиновый берет идущего им навстречу человека. Но эти мысли следовало отложить на потом, так как жовто-блакитная троица уже подходила к дверце водителя.

– День добрый! – приветливо произнес человек в берете – Кто такие?

– Откуда, куда, зачем?! – спросил солдат с карабином, посмотрев почему-то при этом на парня с ручным пулеметом, и они весело заржали, как будто было сказано нечто смешное.

– Беженцы мы – произнес водитель с заметным напряжением в голосе – Едем в Харьков, к родственникам. Вот мои документы.

И он протянул обладателю берета какую-то маленькую карточку с потрепанными краями. Тот небрежно взял ее двумя пальцами и посмотрел на просвет.

– Да на хрена нам твой документ. Ось кажи, будь ласка, котра година?

Эту странную фразу изрек пулеметчик и оба солдата снова согнулись в диком хохоте, хотя никто и не думал доставать из кармана часы.

– Сидай, хлопчику – ось бачимо що ні москаль!

После этих, казалось бы, бессмысленных слов, один из двоих вынужден был даже опереться на машину, чтобы не упасть от смеха. И все же было что-то неуловимо знакомое в этих дурацких фразах, но память снова подводила.

– Проезжайте – сказал человек в берете, мельком взглянув на пассажиров.

Он вернул водителю непонятную карточку, взял под козырек (никакого козырька у берета, разумеется, не было) и добавил:

– Счастливого пути!

Троица вернулась к баррикаде и двое в касках оттащили щиты, освобождая проход. Машина осторожно тронулась с места и медленно миновала штабеля каких-то ящиков, неестественно длинный броневик, высоко сидящий на множестве огромных колес и маленькую пушку с очень длинным стволом. Несколько солдат без касок, сидящих на здоровенном бревне, ели из открытых консервных банок, используя почему-то маленькие вилки, вместо привычных Всеволоду деревянных ложек. Автомобиль увеличил ход и вскоре застава осталась далеко позади. И только тогда он вспомнил, где уже слышал и про "который час" и про "садись, парень". Это был старый, замшелый анекдот про петлюровцев и китайца, только вместо "москаля" там фигурировал "жид".

– Две тысячи восемнадцатый – шепнул паренек, снова перегнувшись с правого сиденья – 17-е сентября 2018-го года.

– Спасибо – так-же тихо отозвался Всеволод.

Женщина посмотрела на него с ленивым удивлением. А ему вдруг стало тепло и спокойно и куда-то исчезло нечеловеческое напряжение последних дней и часов. Стало легче, потому что наконец-то появилась какая-то ясность, хотя, если быть объективным, настоящей ясностью здесь и не пахло. Неясно было все, буквально все, от того, кто все эти люди и что происходит вокруг, до того, как ему добыть документы, еду и одежду. Но объективным быть не хотелось и он непроизвольно заулыбался во весь рот. Так вот он оказывается каков, пресловутый побочный эффект двигателя Райхенбаха. Что же он делает со временем, этот безынерционный двигатель? Мотор удивительного автомобиля тихо гудел, убаюкивая, и он начал вспоминать…

– Пуск завтра утром, сразу после завтрака. Полетит Севка – голос Клима был спокоен, как всегда, как будто речь шла о чем-то обыденном.

Никто не возражал, только все разом посмотрели на Всеволода. Если бы дело шло о технических деталях, чертежах, расчетах и тому подобных материях, то Климу могли бы возразить и даже поспорить с ним, вплоть до криков и взаимных оскорблений. Но, когда речь шла о делах бытовых, Звягинцев пользовался абсолютным и непререкаемым авторитетом, подобно пахану на зоне. Всеволод и Феликс на собственном опыте познали лагеря и, скрепя сердце, признавали преимущества диктатуры над демократией в экстремальных обстоятельствах. В отличие от них, Зяма попал в шарагу прямиком из своего университета, потому что кто-то из заключенных неосторожно отозвался с излишним восторгом о способностях доцента Зиновия Залкинда, по прозвищу ЗеЗе. После этого Зяме быстро сляпали дело по обвинению не то в троцкизме, не то в еще каком-то "-изме", и закатали в "моторную" шарагу. Сам Зяма, как ни странно, считал, что ему повезло и здесь он будет в большей безопасности, чем на кафедре. К тому же, на членов семей местных сидельцев не распространялись поражения в правах и Зяме изредка разрешали встречаться с женой. Клаус также попал в шарагу минуя лесоповал. Произошло это вскоре после того, как одной темной ночью проводник-русин провел его через чехословацкую границу и тут-же сдал советским пограничникам. Клауса лишь недолго подержали в относительно комфортабельной тюрьме Ужгорода, дожидаясь приказа из Москвы, после чего перевели знаменитого судетского изобретателя в "моторную" контору.

Но и Зяма и Клаус тоже признавали авторитет Клима. Поэтому Райхенбах не спросил ни "почему?", ни "откуда ты знаешь?", а задал единственно правильный вопрос:

– Что случилось, Клим?

Звягинцев медлил, переводя взгляд с одного из них на другого и обратно. Они сидели в закутке лаборатории, за стеллажами и подслушать их здесь никак не могли.

– Дуремар сообщил, что пришла разнарядка на пятнадцать человек и Карабас уже подшил к ней список имен. В нем наш Сева.

Еще в незапамятные времена, некоторые, наиболее заметные чины НКВД получили у заключенных имена героев любимой детской книжки. Карабасом звали зампокадрам, старшего майора, мужчину совершенно бессердечного и, к сожалению, неподкупного. Некоторых прочих удалось прикормить. Проделывал это Клим с осторожностью эквилибриста, изощренностью прирожденного психолога и терпеливостью дрессировщика диких зверей. К каждому из объектов дрессуры он находил свой особый подход и помогал ему в этом Всеволод с его золотыми руками бывшего слесаря. Поэтому Ланецкому приходилось то вытачивать браслет из нержавейки причудливой формы, то паять безумную паровую кастрюлю по чертежам Клауса, то изготавливать еще что-то, столь же изощренное. Зяма, у которого вдруг прорезалась наследственная коммерческая жилка, утверждал, что дойди все эти поделки до воли и будучи экспортируемы на запад, они принесли бы стране бурные потоки иностранной валюты. Вот и старший лейтенант Дуремар (его фамилия была прочно забыта за ненадобностью) был давно и основательно прикормлен. Сегодня именно он сообщил Климу безрадостную весть.

Им исправно привозили центральные газеты и при желании можно было распознать то, что крылось за обтекаемыми формулировками. Было очевидно, что в стране полным ходом шла перманентная революция и, поэтому, врагам следовало злобствовать со все нарастающей силой. Цифры и факты на местах должны были соответствовать этой теории. А если факты не соответствовали, то тем хуже было для фактов, потому что оставались цифры и таящиеся за цифрами люди. Определенному проценту этих людей надлежало злобствовать и им, если они злобствовать не хотели, следовало объяснить их ошибку. Отвратительную логику карательной машины растолковал им, со свойственным ему цинизмом, Клаус, которому этот механизм был хорошо знаком еще по Третьему Рейху. Все это, впрочем, было очевидно для каждого в их маленькой группе. Только Зяма иногда пытался возражать, но делал это вяло и неубедительно, сам не веря в свои наивные аргументы.

Теперь же к ним пришла очередная разнарядка и это была даже не разнарядка на лесоповал, а прямой путь в расстрельные подвалы. Старший майор Карабас был неглуп и в его списки попадали те, кто представлял из себя наименьший интерес для его КБ. В последнем списке значился и он, Всеволод Ланецкий, хоть и конструктор высокой категории, но не известный ученый и не чета таким как Клаус, Клим, Феликс и Зяма. Они это тоже понимали и смотрели на него сейчас виноватыми глазами.

– Похоже, мне повезло – бодро сказал он, чтобы снять напряжение – Всегда мечтал стать пилотом!

Теперь Зяма смотрел на него с благодарностью, Феликс отвел глаза, а по лицу Клима, как всегда, ничего невозможно было прочесть. Клаус отвернулся и пошел к аппарату. Обсуждать больше было нечего…

Высоко в небе что-то грозно загудело и это отвлекло его от воспоминаний. Над перелеском с огромной скоростью прошли, даже не прошли, а пронеслись два аэроплана с неестественно загнутыми назад крыльями. Потом начал наваливаться грохот, навалился, вызывая зуд в глохнущих ушах, и стал уходить куда-то за горизонт, туда, куда исчезли странные машины.

– Что это? – тихо спросил он у повернувшегося к нему парня.

– "Сушки" – ответил тот, испытующе посмотрев на него.

Ясности это не прибавило. Удивительные "сушки" не имели пропеллеров и явно шли на реактивной тяге. Вот бы Серега порадовался, подумалось ему. И что-то еще было странным, изумляло. Не сразу он осознал, что звук отставал от грозных машин.

Они ехали уже почти час по такому же ровному европейскому асфальту. Сразу после заставы, на вопрос "Вам куда?", он осторожно ответил:

– Буду очень благодарен, если довезете до Харькова.

Водитель странно на него покосился (наверное, Всеволод произнес эту фразу как-то не так, как принято в 21-м веке) и только молча кивнул головой. Поездка прошла спокойно, вот только парнишка с переднего сиденья постоянно наклонялся к отцу и что-то ему шептал, непроизвольно поглядывая на Всеволода. По-видимому, разговор шел о нем, но слов было не разобрать, да и прислушиваться не хотелось. Лишь только пару раз явственно прозвучало незнакомое слово "попаданец". Водитель слушал его вначале невнимательно, качая головой не в такт словам сына. Потом он, видимо, заинтересовался, стал явно слушать внимательней. Один раз он оценивающе посмотрел на Всеволода, опасно держа руль двумя пальцами левой руки, и покрутил пальцем у виска снова глядя на сына, мол не сходи с ума.

Наконец, видимо на что-то решившись, парнишка повернулся к нему.

– Привет, я Антон – улыбнулся он – Можно просто, Тошка. Вы ведь Всеволод, да?

Самым разумным было улыбнуться и молча кивнуть. Так он и сделал.

– Виктор – сухо представился водитель.

– Как вам наш "Хендай"?

Тошка явно не слишком хорошо умел притворяться и было очевидно, что он задумал нечто хитрое, возможно и какую-то каверзу. Но сейчас Всеволод каким-то внутренним чутьем сообразил. что речь идет о марке автомобиля и храбро вступил в игру.

– Прекрасная машина – искренне сказал он – Что подвеска, что мотор. Карбюратор так просто идеально отрегулирован.

…И сразу понял, что ляпнул что-то не то, потому что Тошка пробормотал "Ага!" и торжествующе посмотрел на отца. Тот пожал плечами:

– Ну, не разбирается человек, и что? Мало ли кто никогда не слышал про инжекцию. Верно, мать?

Последнее было сказано с некоторым ехидством. Наверное, предполагалось, что именно Марина никогда не слышала про впрыск топлива. Женщина только слегка поморщилась, наверное привыкла к таким упрекам. Но каков наглец? Это я-то не разбираюсь, искренне возмутился Всеволод, но разумно промолчал. Хотя… Если у них тут впрыск топлива используется даже в автомобилях, то грош цена моим знаниям. Мы-то с Зямой, только-только собираем первый советский авиадвигатель с впрыском топлива. Впрочем, нет, не так! Не собираем, а собирали. Наверное, Зяма довел его до ума еще без малого лет сто назад.

Но неудача Тошку не обескуражила и он решил зайти с другой стороны.

– Скажите, Всеволод, если не секрет, сколько вам лет?

– Двадцать девять – машинально ответил тот.

– Значит, вы с 79-го?

Это была явная провокация, а у него как раз что-то замкнуло в мозгах и никак не удавалось вычесть 29 из 2018. Тогда, плюнув на все соображения конспирации, он пошел напролом.

– Нет, Тошка – он смотрел прямо в стремительно раскрывающиеся от удивления глаза подростка – Я родился в 1911-м году… – и, подумав, для чего-то добавил – …в Петрограде.

На самом деле город тогда назывался Санкт-Петербург, но это тоже выскочило у него из головы. Теперь уже растерялся Тошка. Он открыл было рот, но победа досталась ему слишком легко и он никак не мог сообразить, что бы такое сказать. Виктор отреагировал быстрее. На этот раз его голос звучал мягко:

– Не стоит потакать Тошкиным фантазиям. Дай ему волю, так все вокруг станут инопланетянами, шпионами или вампирами.

Настаивать на экзотической дате рождения явно не стоило и Всеволод предпочел смотреть в окно. Ищущий взгляд Тошки, ерзающего на своем кресле, он старательно игнорировал. Поначалу ничего интересного за окном не наблюдалось: проносились подернутые желтизной вербы, сквозь редкую листву которых виднелись уходящие вдаль поля, наверное колхозные. Несколько раз их обогнали такие же приземистые и такие же грязные авто. Потом они сами обогнали огромный автобус, набитый пассажирами. А вот навстречу никто не ехал и это было странно. Наконец, шоссе ворвалось в поселок и стало интересней.

Вначале понеслись назад деревенские хаты за высокими заборами. Это как раз было знакомо, лишь удивляли огромные тарелки на крышах, глядевшие в одном направлении. Приглядевшись, он разглядел отражатели и догадался, что то были причудливые антенны. Непонятно было только, почему все они смотрят своими раструбами в небо. Большинство хат были крыты листовым железом, окрашенным в яркие цвета. Это тоже удивляло. Постепенно село уступило место городку с невысокими, двухэтажными домами. Внезапно начались рекламы. Даже во времена НЭПа, которые он застал подростком, ему не приходилось видеть такой пестроты. Похоже было, что ему предлагали буквально все, от странных изделий до непонятных услуг. Наряду со знакомыми вывесками: "Продукты", "Кафе", "Почта" висели и совсем уж несуразные: "Ренессанс Кредит", "Мобильная связь", “Риэлтер". Отдельные слова были вроде бы знакомы, но смысл ускользал, как ни читай: что по-русски, что по-украински.

Город закончился и снова понеслись поля. Здесь уже и навстречу им стали попадаться машины и чем дальше, тем больше. Внезапно все машины куда-то исчезли и показалась колонна огромных грузовиков с выглядывающими из них солдатами. Замыкала колонну запряженная в многоколесный тягач широкая платформа с грузным и приземистым танком гигантских размером на ней. Только сейчас он осознал, что в стране идет война и, судя по всему, гражданская. Тошка, казалось, прочел его мысли. Он протянул Всеволоду какую-то коробочку, отсоединив ее предварительно от тонкого провода, идущего, казалось, прямо из недр автомобиля.

– Если вам надо позвонить кому-нибудь, Всеволод, то не стесняйтесь – сказал он – У меня мобила заряжена и тариф безлимитный.

– Антон, не приставай к человеку – по-прежнему лениво отозвалась Марина.

– Позвонить? – удивился Всеволод – Как это?

– Ну, как обычно, по телефону.

Тошка продолжал испытующе смотреть на него и Всеволод решил его не подводить.

– Мне уже некому звонить, Антон – сказал он – А если бы и было, то где взять телефон посреди поля?

Машина, резко затормозив, вильнула и остановилась, приткнувшись на обочине. Водитель обернулся и смотрел теперь на Всеволода такими же удивленными глазами, как и Тошка. Сейчас было заметно, насколько отец и сын похожи.

– Так ты это что, серьезно? – немного заикаясь спросил Виктор…

Чужой мир

…Его новое удостоверение выглядело воистину великолепно. Большими буквами, рядом с квадратом цветной фотографии, значилось: “Всеволод Андрійович Ланецький” и, почему-то, то же самое было написано на иностранном языке, вероятно – английском. Годом рождения благоразумно значился 1989-й. Фон пластиковой карточки формировало бледное изображение огромного трезубца, а небольшой желто-синий флажок ненавязчиво смотрел на него с правого верхнего края документа. В левом углу обнаружился чип. Что это такое, он еще не до конца понимал, но слово уже не раз слышал.

Вальяжный чиновник пожал ему руку и покровительственно изрек:

– Поздравляю вас, пан Ланецкий. Истинно украинская у вас фамилия.

Чиновник говорил с сильным "москальским" акцентом и иногда путал слова непривычной ему украинской речи.

Фамилия Ланецкий досталась Всеволоду от матери. По отцовской же линии он был Притуляк, но отец уговорил мать сохранить ее девичью фамилию. Если уж женился на девушке из профессорской семьи, говорил он смеясь, то надо соответствовать и пусть хоть дети будут записаны под аристократической фамилией. На самом же деле еще мамин дед, Севкин прадед, был крепостным. Поэтому во время переписи прадеда записали под фамилией его барина и он, таким образом, приобрел аристократическую фамилию Ланецкий. Однако уже мамин отец, Севкин дед, действительно был профессором университета. Того деда Сева не помнил, потому что старика Ланецкого насмерть забили черносотенцы, приняв академическую ермолку за еврейскую кипу. Уже значительно позже другой дед, Панас, частенько подсмеивался над внуком, называя его "ясновельможный пан Ланецкий"…

Было похоже на то, что жизнь налаживается. Ему несказанно повезло, когда обычно недоверчивый и подозрительный Виктор Таразов решился наконец оказать ему покровительство. Этому способствовал и непомерный энтузиазм Тошки, который поверил в пришельца из прошлого века сразу и окончательно. И вот уже второй год подряд Всеволод живет в Харькове 21-го века, разделяя съемную трехкомнатную квартиру у Ботанического сада с двумя студентами из Уганды. На работу его тоже устроил Таразов. Разумеется, на многое рассчитывать не приходилось: в век электроники и нанотехнологий вряд ли кому-нибудь оказался бы нужен инженер-конструктор с опытом первой половины 20-го века. Поэтому Всеволод обрадовался, когда ему предложили работать в автосервисе, принадлежащем все тому же вездесущему Виктору. Через некоторое время бригадир обратил внимание на то, как трепетно его новый механик относится к старым двигателем и Всеволода перевели на ремонт устаревшей техники. А ему просто хотелось повозиться с более-менее знакомыми конструкциями, на которые уже не распространялись строгие правила завода-изготовителя. Прошло еще какое-то время, и владельцы старых автомобилей, а также любители раритетной техники, прознали про "умельца Севу" и, по меткому выражению Виктора, "народ к нему потянулся".

И все тот же Таразов организовал ему документы. Всеволод так и не понял, как Виктору это удалось, но тот утверждал, что "даже не пришлось подмазывать, мы лишь воспользовались информационной лакуной". Что это такое, Всеволод не знал и, благоразумно, не спрашивал. Так он стал гражданином Независимой Украины. Вот бы порадовался пан сотник, думал он иногда, рассматривая трезубец на своем паспорте. Постепенно вспомнился давно забытый язык и стали понятными радио- и телепередачи, а вот мягкое "Г" так и не вернулось.

Харьков оказался вовсе не похож на его родной город, которому вернули прежнее имя. В отличие от строгого, холодного и сырого Ленинграда, Харьков был теплым, южным городом. В той, прежней, жизни, он побывал здесь один раз, когда Харьков еще был столицей, а сам Всеволод – инженером-конструктором авиамоторного КБ при Ленинградском Политехе. Послали его на ФЭД по обмену, укреплять коллектив, а заодно и присмотреться к авиационной гидравлике, которую там пытались изготавливать. Гидравлика на поверку оказалась никуда не годной, а коллектив – дружным и сплоченным и ему быстро объяснили, что в цеху ему делать нечего, а вот город посмотреть стоит. Был тогда Сева еще весьма молод и беззаботен, но не настолько глуп, чтобы не послушать доброго совета. Город ему понравился. Обнаружилась в Харькове, несмотря на столичный статус, недавно построенный небоскреб Госпрома и строящуюся громаду Университета, легкая атмосфера милой провинциальности, подобная той, что сохранилась в некоторых московских переулках.

За почти сто лет, прошедших с тех пор, центр города изменился значительно, но многое он узнавал. Конечно, тогда, в 30-е годы еще не было этой пестроты вывесок и реклам, текст которых он уже начал понимать. Разумеется, в центре воздвигли множество памятников, а многие другие, которые он и не помнил, свергли, и только хмурый Шевченко по прежнему попирал моссельпромовскими башмаками нелепый постамент с анахроничной группой рабочих и колхозников. Появился оперный театр, зоопарк, прекрасный Зеркальный Фонтан и обновились обшарпанные храмы. И все же он узнавал старый Харьков: его вьющиеся переулки с обветшалыми домами, парки над рекой и старый британский танк на постаменте.

Да, жизнь налаживалась, но это почему-то не радовало. Там, за непроницаемой завесой времени, остались его друзья: надежный как скала Клим, добрый, насмешливый Феликс, наивный Зяма и гениальный Клаус. Там же навсегда осталась его стремительно стареющая мама, которая уже никогда не увидит своего сына. Не увидела, поправил он себя. Никого из них уже нет в живых. Только теперь он осознал, что совершенно одинок в этом чужом мире и нет абсолютно никого, к кому можно было бы обратиться за советом.

А что было здесь, в новом мире? Здесь был Виктор Таразов и было совершенно непонятно зачем этот сухой, рассудочный делец возится с никому не нужным пришельцем из прошлого. Когда-то, многие годы и версты тому назад, Всеволод был наивным юнцом, считающий порядочным каждого, кто не доказал обратное. Но промерзлые лагеря ВладЛага хорошо лечат от максимализма и учат разбираться в людях. Порядочность, истинная, а не внешняя, понял он, встречается много реже, зато и ценится много выше. Поэтому ему было очевидно, что у Таразова на него определенные планы и легкая и приятная жизнь в Харькове, это всего лишь передышка. Перед чем? Этого он пока не знал и лелеял свое неведение.

Друзей, кроме Антона, у него не было. Разговоры с соседями-студентами тоже быстро исчерпали себя. Угандийцы, коверкая каждое слово несчастного украинского языка, были готовы говорить лишь о юриспруденции, которую изучали, либо о женщинах. Юриспруденция его не интересовала, а женщин он предпочитал одноразовых, предпочтительно – замужних хохотушек. С ними было легко и просто, и не было нужды следить за каждым словом, чтобы не выдать себя каким-нибудь старинным оборотом. Как правило, все заканчивалось на следующее утро поцелуем в щечку и завистливыми взглядами африканцев. Да и появлялись такие женщины в его квартире нечасто, лишь в силу необходимости, а более серьезных отношений он избегал, боясь показаться экзотической игрушкой, пришельцем.

Именно таким пришельцем он был для Антона, но Тошку он любил. Парень был молод и не испорчен, его интерес был искренним, а отношение – уважительным. Его отец Виктор, с большим трудом поверив в происхождение Всеволода, попросил не распространяться об этом. Эта просьба, неоднократно повторенная, была настойчивой настолько, что граничила с угрозой. Угроз он не боялся, но Таразов приводил и другие доводы, и вот с этими-то доводами трудно было не согласиться. Он и сам понимал, что расскажи он свою историю посторонним и над ним просто посмеются, а буде он ее повторять и настаивать, то могут и направить на принудительное лечение. Поэтому он помалкивал о своем прошлом. Тошка, однако, был исключением. Он живо интересовался давно прошедшей эпохой, иногда путая последовательность исторических событий и периодически спрашивая дошел ли Всеволод до Берлина. Но его интерес был искренним и если кого он рискнул бы назвать другом в этом мире, то это был бы Таразов-младший.

Иногда Тошка приводил друзей. Те ни на грош не верили Антону и считали его протеже изощренным жуликом, что бесило Тошку, но оставляло равнодушным Всеволода. Порой друзья развлекались, задавая каверзные вопросы, выдававшие их катастрофическое незнание истории. Если, например, Всеволод отвечал, что не мог участвовать в Цусимском сражении, потому что родился почти на десять лет позже, они победно глядели друг на друга и подмигивали. Вот мол заврался, говорили их многозначительные взгляды. Потом они лезли в смартфоны, убеждались в своей ошибке, но это не уменьшало их скепсиса. Однажды Тошка привел подружку, миниатюрную девчушку с короткой, как у мальчика, темно-рыжей стрижкой. Она и была похожа на подростка, в своих драных джинсах и короткой курточке. А вот глаза у нее были не детские. Они выглядели глазами уже пожившего, но, тем не менее, не утратившего запал молодости, человека. Похоже было на то, что ее детская фигурка обманчива и девушка существенно постарше Тошки. Посмотрев на Всеволода этими своими загадочными глазами, она осторожно поинтересовалась, встречался ли тот с Мейерхольдом. Он, конечно, никогда не встречался с гениальным тезкой, в чем и признался. Увидев, как тускнеют ее загадочные глаза, он стал рассказывать как стоял на морозе в длиннющей очереди за билетами на гастроли "Дамы с камелиями" в Ленинграде, наконец достоялся, и попал в светло-зеленое здание БДТ. Решившись на откровенность, он начал вспоминать то странное чувство сосуществования с людьми на сцене. Увлекшись, он поведал, каково это было ленинградскому комсомольцу тридцатых почувствовать себя частью парижского света вековой давности. Потом, сразу после этих гастролей, начались разгромные статьи в газетах, оставляющие двойственное чувство. Газетам следовало верить и он верил. Но воспоминания об атмосфере щемящей грусти в затемненном зале и пастельных оттенках чувств на светлом пятне сцены, подвергали эту веру серьезным испытаниям. Что было дальше он не знал, потому что уже валил лес на Дальнем Востоке. Его слушали молча, не прерывая ни единым словом, а потом, уходя, девушка обернулась пару раз, как будто хотела что-то сказать, но не решилась. Она была единственной, кто поверил, и он порадовался за Тошку. Вот только осталось ощущение чего-то недосказанного, недоделанного или недодуманного.

Долго, очень долго он не мог решиться на поиск своих оставленных в прошлом веке друзей. Еще несколько месяцев назад он научился работать с Сетью и даже приобрел старенький ноутбук, но что-то мешало ему задать поисковику такие простые, но такие важные для него вопросы. Наконец, оттягивать это и дальше стало казаться подлостью и он сел за стол и медленно, очень медленно начал нажимать на клавиши. Первым, разумеется, должен быть Клим. Этот человек всегда вызывал у него восхищение. Звягинцев был одним из немногих, кто прошел подвалы НКВД, но не сломался и ничего не подписал. А ведь там ломали почти всех. Сам Всеволод шел по разнарядке, поэтому его почти не допрашивали, а сразу определили в лагерную пыль. Он часто спрашивал себя, смог бы он перенести то, что перенес Клим, и не решался дать честный ответ на этот нелегкий вопрос. Совсем некстати вспомнилось как Клим впервые появился в их КБ, ковыляя на изуродованных ногах и скупо улыбаясь. Он никогда не улыбался во весь рот, стесняясь своей беззубой улыбки.

"Климент Афанасьевич Звягинцев, известный советский конструктор авиадвигателей…" Дальше слова расплывались у него перед глазами и мозг воспринимал смысл минуя текст. Клима освободят с началом войны, но он так и останется в тихвинской шараге, уже вольнонаемным, может быть потому, что таковы были условия освобождения, а может быть, он и сам этого хотел. Потом КБ эвакуируют в Приуралье, в город Глазов и там Клим продолжит конструировать свои моторы. Он погибнет на летных испытаниях, успев передать по рации, как исправить тот дефект, что через полминуты воткнет его самолет в заросшую ельником сопку.

Феликса ему долго не удавалось найти, он уже отчаялся и вдруг на запрос "Феликс Семенович Вуколов" пришла ссылка на, казалось бы, совершенно постороннюю статью. Подписанная неким Янушем Пшимановским, статья рассказывала о бое под Судзянками, в котором одинокий польский Т-34 сражался с тремя немецкими танками. Танкисты сожгли две "пантеры", но и сами сгорели в подбитом танке. Командиром танка значился Ф. Вуколов, но мало ли какие бывают совпадения и он бы не обратил внимания, если бы не групповая фотография, найденная дотошным журналистом. Посередине, между двумя членами экипажа, ему весело улыбался Феликс. Другие танкисты были с непокрытыми головами, только Феликс так и не снял свой шлемофон, и Всеволод знал почему. Весельчак Феликс, которому не исполнилось и тридцати, полностью поседел в лагере и лишь немногие знали, что кроется за его веселым характером. Эта статья осталась единственным следом, оставленным Вуколовым. Так и не удалось узнать, как физик-теоретик стал командиром танка в Войске Польском.

Зяма обнаружился почти сразу, но информации о нем было подозрительно мало. Его освободили вместе с Климом и они работали вместе, уже как вольнонаемные. После гибели Звягинцева он продолжал проектировать двигатели до самого конца войны. Когда кончилась война, ЗеЗе вернулся в свой провинциальный областной центр и вскоре возглавил кафедру авиационной промышленности в местном политехе. А в начале 50-х его имя промелькнула в проходившем в том же политехе "суде чести". Следующей была дата смерти: октябрь 1952-го года. Это было непонятно и следовало расспросить знающих людей. К Виктору обращаться не хотелось, а Тошка лишь недоуменно пожимал плечами. Загадку разрешила его рыжая девушка, оказавшаяся еврейкой. Она и объяснила им что такое "суды чести", что за ними стояло и отчего умирали "безродные космополиты" в 1952-м году.

Хуже всего было с Клаусом. Райхенбах пропал, как и не было его, и вездесущая Сеть не давала ответа. Бывший чехословацкий подданный немецкого происхождения исчез из всех документов и создавалось впечатление, что его просто вычеркнули из истории, как предшествовавшей полету Всеволода, так и всей последующей. Наверное, можно было предположить, что Клаус собрал еще один двигатель и сейчас тоже пересекает время. Он бы так и подумал, если бы не помнил, как Райхенбах произнес загадочные, как всегда, слова:

– Думаю, что такой двигатель можно построить только в одном экземпляре. Большего наша мироздание не выдержит, сломается.

Это было похоже на шутку, но Клаус почти никогда не шутил, поэтому второго двигателя, скорее всего, не существовало.

А вот Серега выжил и даже стал Главным Конструктором. Уже давно в нескольких городах России стояли мраморные и бронзовые Сергеи на постаментах и, казалось, все у него получилось: и тонкий зуммер спутника и спокойное "Поехали!". Только марсианская программа ему не удалась. Никто так и не понял, для чего ему нужна была эта заведомо безнадежная затея, бессмысленная, не имеющая, казалось бы, никаких шансов на успех. Один только Всеволод знал, что Серега всю свою короткую жизнь надеялся найти секрет Райхенбаха и именно под этот призрачный артефакт были заточены его безумные проекты. Что бы он сказал, если бы узнал, что безынерционный двигатель Клауса искажает время?

И все они, вместе со страной, прошли ту страшную войну и все вместе победили невзирая на террор малиновых фуражек. Еще тогда, в шараге, они знали, что будущая война не будет ни стремительно-победоносной ни бескровной, невзирая на все обещания власть предержащих. Ну, просто не могла победить малой кровью страна, уже давно живущая большой кровью. Но и не победить она не могла, и они это тоже знали. Поэтому они остались там ковать оружие победы и водить в бой танки, а он в единый миг пересек ту страшную эпоху и попал в мир изобилия и чудесных технологий. Вот только не все в этом мире обстояло благополучно. Он давно, уже каким-то шестым чувством, ощущал всю хрупкость своего нового мира с его вялотекущими войнами и странными климатическими катастрофами. А вот теперь еще и Антон…

В тот вечер он пригласил Тошку отпраздновать получение гражданства. У него все еще не получалось жить по современному ритму, когда каждый доступен по мобильнику и решение принимаются в общем виде, а детали уточняются в процессе. Наверное, стоило бы договориться о чем-то вроде: "Давай пересечемся в центре в районе семи и посмотрим, куда завалиться", но впитанные с детства привычки победили, тем более, он был уверен, что Тошка его поймет. Поэтому они заранее договорились о времени встречи в небольшом кафе на Сумской. Антон, разумеется, опоздал, как опоздал бы на его месте любой сроднившийся со смартфоном человек. Было бы скорее странно, если бы он не опоздал, и его опоздание не вызывало беспокойства. Беспокоило другое. Как только парень открыл стеклянную дверь, стало заметно, что с ним что-то не так и Всеволод сразу насторожился. Но торопиться не следовало, и поначалу они выпили по рюмке популярной у молодежи текилы, к которой Всеволод всячески старался привыкнуть. За нового украинца текила пошла на ура и они обменялись умеренными восторгами по поводу заветной пластиковой карточки. Теперь, наконец, можно было выяснить, почему Тошка улыбается так натужно. Ходить кругами не стоило.

– Ладно, давай, колись! – потребовал Всеволод.

Тошка посмотрел на него неуверенно и открыл было рот, но Всеволод его опередил:

– Только без отмазок, ладно?

В его время говорили "маза" и имели ввиду нечто иное, но пора уже было привыкать к местному сленгу. Антон захлопнул рот, так ничего и не сказав, и задумался. Торопить его не следовало.

– Боюсь, Сева, что у предков какие-то проблемы – наконец сказал он – Точнее, у отца.

Они уже давно не только перешли на "ты", но и были предельно откровенны друг с другом. Поначалу, у Всеволода это было вынужденным, ведь иначе трудно было отвечать на многочисленные и не всегда тактичные вопросы. Но, постепенно, он привык, ну а Тошкина откровенность, вероятно, была ответной.

– Ты можешь поделиться подробностями? – осторожно спросил Всеволод.

Тошка пожал плечами:

– Я и сам ничего не знаю, мне же не рассказывают. Но я не слепой, кое-что вижу, кое-что слышу и в состоянии сложить несложный пазл. Ой, извини, Сева. Пазл, это…

– Я знаю, Антон.

Поначалу он не понимал значения многих, знакомых каждому, слов. В последние годы в самые разные языки стремительно ворвались десятки, если не сотни таких слов, в основном из английского. Поэтому, даже русский поначалу казался ему иностранным. Но ко всему привыкаешь и он уже больше не вздрагивал услышав слова "супервайзер", "дилер" или "мобила".

– Что-то нехорошее происходит. Они с мамой даже подали документы на отъезд в Израиль. Вот только мне почему-то кажется, что это бегство.

Израиль он представлял себе туманно. Наверное, казалось ему, там живут такие же мужчины в строгих черных костюмах и широкополых шляпах, как и те, что приезжают развлечься в Харьков, пользуясь дешевыми билетами и прямыми рейсами из загадочного Тель-Авива. Их всегда сопровождают женщины в старинной одежде и выводок детей всевозможных возрастов. Но какое это имеет отношение к Тошке? Правда, его девушка еврейка, но они не женаты и даже непохоже, что у них роман.

– Мой дед со стороны матери – еврей – туманно пояснил Тошка.

– И ты тоже собрался уезжать? – его голос дрогнул.

Ответа не последовало, но глаза напротив вдруг метнулись куда-то в сторону. А вот это был совершенно неожиданный удар, ведь Антон был единственным в этом мире, с кем он мог говорить откровенно. Больше не было никого, совсем никого. На угандийских юристов рассчитывать не приходилось, как и на случайных знакомых. В автосервисе были неплохие ребята, но он их боялся, опасаясь выдать себя устаревшим словесным оборотом. Тогда бы последовали нескромные вопросы, проявляющие нездоровый, даже болезненный, интерес, и пришлось бы совершенно замкнуться в себе. Удивительным было то, что от Антона он ожидал таких же вопросов и с удовольствием на них отвечал, раскрывая, к примеру, разницу между ломовой телегой и извозчичьей пролеткой. Вероятно, этому способствовала Тошкина открытость, не допускающая даже доли болезненности в его искренний интерес.

Был и еще один человек, с которым ему было легко и спокойно. Рыжеволосая подруга Антона, девушка с фигурой подростка. Ее интересовал не только Мейерхольд, но также и многое, многое другое из его прежней жизни. Она даже пыталась задавать осторожные вопросы о ВладЛаге и тихвинской шараге. Но об этом он еще не был готов говорить откровенно, тут же замыкался в себе, она понимала и не настаивала. Она вообще, похоже, все понимала. Рыжую звали Соней и он поймал себя на том, что ему слишком часто стали сниться зеленые глаза, рыжие локоны и нежные веснушки на полупрозрачных щеках. Но это была девушка Антона, а Тошка был его единственным другом в этом мире, поэтому о темно-зеленых глазах следовало забыть.

Что же происходило с семьей Таразовых? Антон давно ушел, а Всеволод все сидел в одиночестве над чашкой остывшего кофе и вспоминал усталые, как у загнанной коняги, глаза друга.

На следующий день объявился Таразов-старший. Виктор и раньше время от времени заходил в автосервис, здоровался со знакомыми рабочими, был неулыбчив, но приветлив и вовсе не напоминал хамоватого и беспардонного бизнесмена из телевизионного сериала. Автосервис Таразова находился в Индустриальном районе, неподалеку от памятного еще по прежней жизни ХТЗ. От Ботанического сада туда надо было добираться на метро с пересадкой. Дорога занимала почти час, но он любил наблюдать пассажиров в поезде и этот час его не тяготил. Стараясь не привлекать внимания, он осторожно всматривался, пытаясь понять, что изменилось в людях за почти сто лет. Для этого надо было отрешиться от необычной одежды, непривычных сумок, рюкзаков, электросамокатов и сосредоточиться на лицах. Кто они, его потомки, прошедшие через еще несколько войн и революций? Чем они отличаются от советских людей 30-х годов прошлого века? Может быть, на их лицах не видно застарелого страха и нет там затаенного ожидания сухого окрика: "Пройдемте, гражданин!". Но и в его время лишь немногие знали всю правду, а остальные так же спокойно улыбались в общественном транспорте. Может быть тогда, в эпоху социализма, не заметно было на их лицах следов забот о хлебе насущном? Были, были у них такие заботы, и комсомолец Ланецкий был не настолько наивен, чтобы этого не замечать. Постепенно он привыкал в этому новому миру и его уже не мог напугать человек с "ракушкой" в ухе, разговаривающий вслух с самим собой посреди улицы. В общем, ехать в метро было интересно. А потом начинался рабочий день. Он тоже мог быть интересным, когда приходилось возиться с очередным забавным "антиквариатом", а мог оказаться и скучным, заполненным оформлением документов и разговорами с клиентами и бригадиром. Но и этот день разно или поздно кончался.

Однако сегодня все было не так, как всегда. Виктор встретил его еще на входе.

– Доброго утра пришельцу из прошлого!

Такой натруженно-бодрый тон был совершенно не свойственен обычно суховатому Таразову, и Всеволод сразу насторожился.

– Что случилось, Виктор Богданович? – спросил он в лоб.

– Пойдем ко мне, поговорим.

Виктор, сразу перестав разыгрывать из себя бодрячка и заметно помрачнев, провел Всеволода в свой кабинет наверху. Это была скромных размеров комната под завязку забитая всевозможной оргтехникой. У Виктора где-то, наверняка, был более солидный офис, сюда же он приходил работать, а не производить впечатление. Секретарши здесь тоже не было.

– Садись – мотнул головой Виктор на обшарпанное кресло в углу.

Было заметно, что он не знает, с чего начать разговор и это тоже не было похоже на обычного Таразова. Всеволоду стало совсем тревожно. Пожевав губами, Виктор открыл ключом верхний ящик тумбочки и достал плоскую бутылку и два стеклянных стаканчика.

– Выпьешь? – спросил он.

– Нет, спасибо – пора было форсировать события и Всеволод решился – Лучше бы сразу о деле!

– А я вот, пожалуй, выпью.

Таразов, казалось не расслышал его слов. Он налил себе из бутылки до середины стаканчика, посмотрел темно-янтарную жидкость на свет, осторожно нюхнул и медленно высосал ее маленькими глоточками. То ли он впитал аристократизм с молоком матери, то ли окончил курсы по правильному потреблению коньяка, но проделал он все на зависть элегантно.

– Послушай, Всеволод…

Виктор всегда называл его полным именем, то ли не допуская излишней вольности в обращении, а может и опасаясь ненужной ему близости. Вот он, момент истины, сейчас я узнаю, зачем ему нужен. Ну же, дерни наконец за колечко и сдерни крышку с тщательно сохраняемой баночки консервов под названием “Всеволод Ланецкий”.

– … мне надо, чтобы ты встретился с определенными людьми.

И это все? Сплошное разочарование. А где тайна? Где интрига? Где конфликт идей, наконец? Как скучно-то… Конечно, я встречусь, о чем речь? Так он и ответил Таразову. Тот, однако медлил, не отпускал Всеволода.

– Это очень серьезные люди, Сева. И для меня очень важна ваша встреча и ее результаты. Жизненно важна, видишь ли.

То ли показалось, то ли в голосе Виктора действительно послышались заискивающие нотки. К тому-же, он вдруг стал Севой. Это настораживало и, даже, пугало. Но он, разумеется, согласился серьезно отнестись к таинственным людям, гадая, что им может понадобиться от пришельца из прошлого. Неужели Таразов сдал меня историкам? Интересно, почем нынче очевидцы? Но ирония не помогала и до самого вечера его не покидало тревожное чувство ожидания неизвестно чего.

Серьезные люди отловили его после работы, на выходе из автосервиса.

– Здравствуйте, Всеволод Андреевич!

У тротуара, в неположенном месте, стояла машина какого-то неопределенного цвета. Цвет был темный и наводил на мысли о черном "бумере" или более знакомой ему столь же черной "эмке". Но черным он не был, отливая одновременно бордовым и темным аквамарином. Странным был этот цвет, каким-то подозрительно неопределенным, как будто то был не автомобиль, а хамелеон. Проходившие мимо рабочие автосервиса, знавшие его, нервно оборачивались и долго глядели через плечо, рискуя врезаться в фонарный столб. Действительно, не за каждым автомехаником после смены приезжает навороченный "лексус". Он уже неплохо разбирался в автомобильных брендах и понимал, что "лексус" был идеальным решением для серьезных людей, отметающим как липовую престижность "мерса" и так и китчево-яркую роскошь "бумера".

– Может быть, позволите подбросить вас до дома? – спросили из машины – Господин Таразов заверял, что вы не откажетесь с нами побеседовать.

Слово "побеседовать" прозвучало пронзительно знакомо, до холодка в сердце и фантомных болей в отбитых почках. "Господин Таразов" вместо "Виктор Богданович" звучало, в свою очередь, несколько зловеще и свободно могло означать "гражданин Таразов", или, как у них принято обращаться к людям, прежде чем заехать им с размаху по почкам? Но его пока именовали по имени-отчеству и поэтому он предпочел молча сесть на заднее сиденье загадочного автомобиля.

"Лексус" рванул с места и понесся по Московскому проспекту в противоположную от центра сторону, покрутился на развязке и выскочил на объездное шоссе. Еще некоторое время двое в машине, один за рулём и второй на правом сиденье, выжидательно молчали. Возможно, они ожидали вопросов или возгласов возмущения, но не дождались. Было по прежнему неясно, кем были двое в машине, но он-то был тертым калачом и кое-чему научился в следственных подвалах и мрачных кабинетах. Наконец, человек справа повернулся к нему:

– Для начала, позвольте представиться. Можете называть меня Вячеславом Евгеньевичем, а моего коллегу – Леонидом Николаевичем.

– Можно просто – Лёня – водитель улыбнулся в полуобороте.

Стало сразу понятно как у этих двоих распределены роли. Смешливый Лёня будет, разумеется, "добрым следователем". Этот персонаж был одет в веселенькую бело-голубую куртку и носил на голове легкомысленную бейсболку с бросающейся в глаза надписью "Зенит" сбоку. На неулыбчивом Вячеславе Евгеньевиче обнаружилось легкое приталенное полупальто строгого черного цвета, а из-под левой штанины высовывался тщательно начищенный носок столь-же черного полуботинка. Некоторым диссонансом смотрелся лишь венчающий его голову берет совершенно богемного вида. Если бы не этот легкомысленный головной убор, то его собеседник всем бы подходил под типаж "строго следователя". Глаза неестественно светлого оттенка голубого тоже смотрели строго.

– Можно просто – Сева – пробормотал он, лишь бы хоть что нибудь сказать.

Это прозвучало немного иронично, и водитель весело хмыкнул.

– Вот и прекрасно, Сева – улыбнулся Вячеслав Евгеньевич, выбиваясь из образа – А вот нас как раз интересуют некоторые факты вашей биографии. Например, история с установкой Райхенбаха.

Не историки, понял он. Наверное, он бы скорее предпочел иметь дело с дотошностью историков, чем с так знакомыми подходцами этой парочки. Неужели ничего не меняется веками и ещё у фараонов допросы вела такая же пара клоунов? Что-же ответить? За окном проносились весенние поля с еще не растаявшими пятнышками снега, а он все не мог решиться. Ему помог собеседник.

– Насколько нам известно, установка была целиком построена вашими руками…

Был ли то вопрос или утверждение? В любом случае не следовало затягивать паузу. Вспомнились слова Клауса…

Было это незадолго до его полета, когда все уже было решено, но еще не все сказано.

– Ты понимаешь, Сева, любое изобретение обоюдоостро и любое можно использовать как оружие.

– А как насчет изобретения Гуттенберга?

Клаус тогда хмуро проворчал:

– По-твоему "Майн Кампф" не оружие? Или "Вопросы Ленинизма" не оружие?

Никто ему не возразил, лишь только Зяма попытался разрядить мрачную обстановку:

– Похоже, не только евреи научились отвечать вопросом на вопрос…

Сейчас же он отчетливо понимал, что двигатель Райхенбаха тоже был оружием. Это было несомненно, хотя спроси его сейчас и он бы затруднился ответить, как именно изобретением Клауса можно убивать. Но что-же им ответить? Отрицать очевидное было глупо, но не менее глупым было бы сказать всю правду.

– Я не строил установку. Я лишь изготавливал ее детали.

На самом деле, он и с закрытыми глазами прекрасно бы смог снова собрать двигатель Райхенбаха. Но этим двоим знать о том не следовало. Интересно, насколько далеко простирается их осведомленность?

– Только пожалуйста, друг мой Сева, не стройте из себя слесаря четвертого разряда, или как там у вас это называлось.

Это, разумеется, сказал веселый Леня. Именно такие весельчаки любили неожиданно заехать по зубам, недосказав последний еврейский анекдот. Впрочем, челюсть у него была крепкая и быстро зажила, потеряв лишь один резец.

– Мы-то знаем, как ценили конструктора Ланецкого в его КБ – продолжил водитель

– И поэтому послали на лесоповал?

– Согласен, это было неразумно…

"Неразумно"? То есть инженеров-конструкторов следовало беречь, а, скажем, смазчиков-железнодорожников, таких, как дед Панас, можно было посылать на вечную мерзлоту пачками? Впрочем, деда не послали на лесоповал, его застрелили агенты ГПУ, когда он был в гостях, в недалеком от Казатина винницком селе. В тот страшный день дед пытался спасти от ареста кума, которого вытаскивали из хаты за полмешка хлеба, спрятанного для голодающих детей. Старый Панас Притуляк получил наганную пулю в лоб и умер сразу, а его кум с такой-же пулей в животе еще корчился на пороге хаты час или два на глазах у голодных детей. Дети, ослабев от голода, не плакали…

– Скажите, Сева, вы патриот?

А вот этот вопрос Вячеслава Евгеньевича застал его врасплох. Какого патриотизма они от него ожидают, и по отношению к какой стране? Может быть, к СССР? К той стране у него было немало претензий, но, если бы снова случилось неизведанное им 22-е июня, он бы, пожалуй, первым взял винтовку. Впрочем, какие могут быть претензии к покойнику.

– Речь идет о стране, в которой вы родились – развеяли его сомнения.

Стало предельно ясно, что на сине-белой куртке весельчака Лени не хватает красного, революционного, цвета. Но каков Таразов! Вряд ли он не был в курсе, что его хозяева (а речь явно идет именно о хозяевах) – "москали". То ли он не слишком страдал украинским патриотизмом, то ли его сильно приперло. Скорее всего, второе.

– Давайте, если можно, без сантиментов – проворчал он – Вы вряд ли представляете, как быстро избавляешься от них в лагерях. Так что именно вам от меня надо?

– Вот это воистину деловой разговор – неестественно бодро вскричал водитель.

Его коллега заметно поморщился, "добрый следователь" явно переигрывал.

– Мы хотели бы, чтобы вы согласились сотрудничать с нами в восстановлении двигателя Райхенбаха – сухо произнес он.

– Причем совершенно добровольно – добавил Леня, вызвал этим еще одну гримасу на лице соратника.

– Зачем? – это был не праздный вопрос, ему действительно хотелось бы знать.

"Москали" переглянулись. Было очевидно, что честный ответ они не дадут. Однако и уклончивый ответ тоже мог дать пищу для размышлений. Именно такой ответ и последовал из уст Вячеслава Евгеньевича.

– Разве вам, Сева, не хочется чтобы ваша Родина, Россия, стала экономически мощной державой? – спросил он.

Вопрос был провокационным, и ему сразу захотелось вытянуться в струнку и громогласно заявить: "Хочу, всемерно хочу!". Этого он, разумеется, не произнес и правильнее всего было бы промолчать, но у него непроизвольно вырвалось:

– Экономически?

– В основном экономически – последовал уклончивый и, в то-же время, предельно ясный ответ.

– И что, без меня никак? – этот вопрос был, наверное, лишним.

– Не то чтобы совсем уж никак, но лучше с тобой.

Переход на "ты" ничего хорошего не обещал, так оно и оказалось. После недолгой паузы последовало:

– Поверь мне, так будет лучше для всех: и для нас, и для тебя и, не в последнюю очередь, для твоих друзей.

– Украинское гражданство дело ненадежное – неожиданно став серьезным, добавил Леня – То-ли дело российское. Тем более, что ты будешь жить в своем родном городе.

Все это слишком было похоже на завуалированные угрозы. Он не испытывал особого пиетета к Независимой Украине, да и желто-синие цвета вызывали нездоровые ассоциации времен Гражданской. И все же, эта страна его приютила, дала работу, жилье и гражданство. В тоже время, ни к новой России, которая даже не ассоциировалась у него с Советским Союзом, ни к городу своей юности он не испытывал ни малейшего влечения. Обо всем этом следовало подумать и именно так он и сказал двоим в "лексусе".

– Ну что же, Сева, подумай – в голосе Вячеслава Евгеньевича, неожиданно мягком, слышалось великое сомнение.

– Только думать слишком долго не советуем – водитель Леня тоже окончательно вышел из роли и теперь его голос звучал зловеще.

Машина начала снова вертеться на развязке, въехала в город и вскоре заскользила по широкому проспекту. За окном замелькали параллелепипеды советских пятиэтажек, к безликому облику которых он так и не смог привыкнуть, стекляшки магазинов и светофоры. До самого его дома ни он, ни хозяева "лексуса" не издали ни звука. Только когда машина затормозила у его дома, Вячеслав Евгеньевич протянул прямоугольник визитной карточки:

– Позвони по этому телефону, когда надумаешь. Жду твоего звонка завтра до 4-х пополудни.

Сказано это было совершенно тусклым, можно сказать никаким, тоном, но Всеволоду снова почудилась угроза.

Всю бессонную ночь и весь последующий день он думал. Он думал трясясь в вагоне метро, думал, разбирая очередной древний мотор чуть ли не времен своей молодости, думал жуя сэндвич с ветчиной за обедом. И только ближе к вечеру осознал, что думать, в сущности, не о чем. Все было предельно простым и предельно мерзким одновременно. Он оказался хранителем мощного и опасного секрета и рано или поздно до него доберутся. Не те, так эти.

Теперь ему надо было выбирать между Россией и Украиной, между Сциллой и Харибдой, между шилом и мылом. Но то ни другое не грело. Позвонить, что-ли, Таразову? Тут он сообразил, что у него не записан телефон Виктора и совсем было собрался выяснить это у Тошки, как его внимание привлекла мигающая иконка на телефоне. Ему не повезло родиться в век мобильной связи и смартфонов, подобно Тошке, как и не довелось войти в нее постепенно, подобно людям старшего поколения, органично сменивших тяжелый эбонитовый аппарат на карманный коммуникатор. Поэтому, наверное, он не обратил внимания на призывный писк аппарата и пропустил звуковое сообщение. Теперь же он слушал голос Виктора и у него внезапно стало холодно в груди и мелкой дрожью затряслись пальцы руки, прижимающей аппарат к правому уху.

– А-a-a – тянул Таразов на одной ноте.

Этот не то крик, не то вой длился бесконечные несколько секунд и сменился словами:

– Сева! Сева! Севка! Что же ты, блядь, наделал! – в голосе Таразова явственно слышалась паника – С ними же так нельзя! За что ты меня так? Сева! За что?!

Голос в телефоне еще продолжал говорить жалкие и бессмысленные слова, а зуммер уже сообщал о входящем звонке. Это был Тошка.

– Сева, Сева! – кричал он тем-же таразовским голосом – Папу убили! Папку моего! Что мне делать? Что мне делать, Севка?

Кошмар продолжался и он был в самой его середине, в эпицентре этого ужаса. Страшно было все: и этот повторяющийся голос и слова и даже то, что Тошка позвонил за утешением не матери, а ему. Что он мог ответить, чем утешить? Тем, что отец его убит из-за него, бездумно откладывавшего такое ничего не значащее для него решение? И все же он что-то говорил, успокаивал, утешал, вспоминая звонок уже мертвого Виктора. Оказывается, Таразова зарезал сорвавшийся с катушек наркоман, "морфинист", как называли их в его, Севкино, время. У него даже мелькнула на миг надежда, что это случайность и он не виноват. Но в памяти всплыло спокойно лицо Вячеслава Евгеньевича и стало очевидно, что случайностью здесь и не пахнет. Наверное, можно было бы убрать Виктора без лишнего шума, устроить аварию, случайный наезд. Но им нужна была показательная акция, громкая, но не оставляющая свидетелей. Поэтому убийцу Виктора застрелил удачно оказавшийся поблизости полицейский. И нужна им была не смерть Таразова, а он, Всеволод Ланецкий.

А потом раздался еще один звонок.

– Вы заставляете себя ждать, Всеволод Андреевич – Вячеслав Евгеньевич снова перешел на "вы" и это тоже, почему-то, добавляло нотку мрачности – Ваше кокетство уже стоило жизни одному из ваших знакомых. Но это еще полбеды, ведь знакомая вам семья не исчерпывается ее главой, ныне покойным…

Он машинально заметил, что собеседник избегает озвучивания имен: хотя вряд ли Всеволод был ему опасен, профессионал продолжал оставаться профессионалом. А тот продолжал ровным голосом уверенного в себе человека:

– Кроме вашего молодого друга вполне может пострадать и некая рыжеволосая дама, хоть и несколько миниатюрная, но, похоже, представляющая для вас ценность.

А вот это и был ожидаемый удар в поддых. Тошка и Соня. Выбора больше не не существовало. Сдаваться всегда нелегко и неприятную минуту хотелось, насколько возможно, оттянуть, но внезапно голос в телефоне изменился. Он стал легким и немного вкрадчивым, как будто легкомысленный Леня перехватил телефон у своего соратника. Но нет, это был все тот-же Вячеслав Евгеньевич и мерзавец, несомненно, читал его мысли:

– Уступить не позорно, Сева – теперь они снова были на "ты" – Пожалуй, на это даже надо немало мужества. Ведь ты же спасаешь друзей, не правда ли? Да для тебя просто не существует более нравственного выбора.

Какая замечательная отмазка, если только я правильно употребляю непривычное для меня слово. А самое мерзкое то, что он прав. Правда, он упустил из виду еще один довод и довод этот немаловажен. Мне просто не для кого хранить тайну Клауса. Нет в мире такой силы, нет таких людей, нет такой страны, кому бы я захотел открыть ее. Но и этим я ее не отдам. Мы еще посмотрим, взлетит ли у них безынерционный двигатель Райхенбаха. Поэтому не стоило так тянуть с ответом, хотя, боюсь, это не спасло бы Виктора. Подозреваю, что его гибель нужна была этим подонкам хотя бы для того, чтобы я в дальнейшем не рыпался.

Как прекрасно было бы стать религиозным и начать верить в бога. Тогда он решил бы, что его послало в этот мир божественное провидение и на нем святая миссию, причем неважно, какая именно. Но привело его сюда не провидение, а гениальное изобретение Клауса Райхенбаха и помощь верных друзей. Так что будь добр Сева, наплюй на все и, в первую очередь, на семью Таразовых, угомонись, осядь в Харькове, заработай деньжат, открой свою автомастерскую, женись и заведи детей. Прекрасный и вполне выполнимый план. Но что-то было не так, он ощущал это где-то очень глубоко, на уровне подсознания или еще ниже, если там внизу что-то есть.

– Хорошо – сказал он, стараясь чтобы голос не дрожал от ненависти – Я согласен.

Похоже на то, Сева, что все же возложена на тебя некая миссия, хотя, возможно, и не столь святая. Только вот какая? Это ему предстояло выяснить в городе, где он родился.

Объект

Из Украины в Россию не ходили поезда и не летали аэропланы. Поэтому пришлось лететь странным путем – через Стамбул. Ему уже однажды довелось лететь на аэроплане из Ленинграда в Харьков и он хорошо запомнил тот полет на дребезжащем и проваливающемся в воздушные ямы двухмоторном "юнкерсе". Потом у него еще долго болели уши то ли от перепадов давления, то ли от жуткого грохота моторов, проникающего сквозь ватные затычки. Поэтому реактивный "аэробус" турецких авиалиний летел для него почти бесшумно. Весь недолгий полет он смотрел на колеблющиеся потоки воздуха вокруг огромного двигателя и вспоминал Серегу Королева, мечтавшего о таких моторах. Потом был шумный аэропорт Стамбула, поражающий размерами после скромного харьковского аэровокзала. Он не знал английского, да и его немецкий был не слишком хорош, но таинственным образом ему не задали никаких вопросов ни на транзитном переходе, ни на посадке на санкт-петербургский рейс. Как во время первого перелета, так и во время второго, рядом с ним сидел один и тот-же молодой человек в кожаной куртке и в огромных темных очках, скрывающих выражение глаз. Юноша то ли спал всю дорогу, то ли делал вид, что спит.

Дама-пограничник в аэропорту Пулково лениво скользнула глазами по его украинскому паспорту и улыбнулась:

– Ласкаво просимо.

После паспортного контроля его встречали. Это было женщина средних лет с формами толкательницы ядра.

– Господин Ланецкий – вопросительная интонация в голосе встречающей отсутствовала, после чего последовали рубленные, как говяжьи отбивные, фразы – Позвольте вашу сумку. Меня зовут Алина. Багажа у вас нет. Добро пожаловать на Родину.

Ему нечего было взять с собой, поэтому одежда и нехитрые пожитки уместились в небольшой баул с надписью "Икеа". Наконец-то он снова оказался в начале пути, вернулся из лагерей, шараги и удивительно-заграничной Украины. Где же он, в каком городе? Город его юности слишком часто менял имена. Про себя он продолжал называть его Ленинград, а на людях – Питер, потому что чужеземное и зубодробительное – Санкт-Петербург – не выговаривалось. Алина распахнула перед ним высокую дверцу навороченной "тойоты".

– Сдайте свой телефон – это было сказано тоном приказа, без каких-либо эмоций.

Он предпочел молча повиноваться. Теперь, по канонам жанра, ей следовало бы разбить мобильник с размаху об асфальт, но Алина лишь вытащила из него батарейку и положила выпотрошенный аппарат в обтянутый плотной фольгой пакет. Душу грело воспоминание о запасном анонимном телефоне, купленном перед отъездом из Харькова.

Когда машина медленно тронулась со стоянки и миновала подъезд аэропорта, он увидел юношу в кожаной куртке и темных очках, стоящего на автобусной остановке. Может быть это лишь моя паранойя, подумалось ему, застарелая память о малиновых околышах и оскаленных мордах овчарок? Вседорожник начал разгоняться и вскоре, сменяя редкие и низкие торговые центры и склады вдоль шоссе, вдали показались мутно подсвеченные утренним солнцем дома. Сейчас мы победно ворвемся в то, чем стал Петроград его детства и Ленинград его юности. Но "тойота" затормозила, зарычала двигателем, поднимаясь на пандус, и свернула на трехполосное скоростное шоссе не доезжая до города.

– Почему не в Ленинград? – спросил он тяжеловесную Алину.

Она поморщилась на его оговорку, но поправлять не стала.

– Мы едем на “Объект” – продолжала нарезать отбивные Алина – Это возле Приозерска.

Такого места он не знал и удивленно поднял бровь.

– Бывший Кексгольм – прозвучала еще одна отбивная.

Вот это было уже что-то знакомое, но, вроде бы, то был иностранный город, в Финляндии, за пограничной Вуоксой. Тут он вспомнил про зимнюю войну и понял, во что обошлось финнам поражение. Думать об этом, однако, не хотелось, потому что острой болью в мозгу отозвалось слово "Объект". Именно так называли его "моторную" шарагу. Неужели все повторяется?

Тем временем могучая Алина уверенно вела внедорожник двумя пальцами левой руки, обгоняя по правой полосе разнокалиберные малолитражки и автобусы. Слева и вдали от дороги медленно разворачивался подсвеченной солнцем стороной лес однотипных пятиэтажек с выпирающими из него башенками высоток. Пейзаж был настолько похож на харьковский, что он зажмурился, прогоняя дежавю. Вдруг быстро побежали назад тонкие растяжки подвесного моста, сквозь них мутно-темным серебром просвечивала река. Нева? Конечно же, она. Похоже, мы огибаем город.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.