Виталий Вавикин
Мир, где приносят в жертву планеты

В этом мире столько любви, что хватит для всех, надо только уметь искать.

Курт Воннегут «Колыбель для кошки»

1

Джуд не боялась пришельцев, но и не питала к ним теплых чувств. Одни – вахи – были до отвращения уродливы, другие – атараксики – до невозможности циничны. Последние появились меньше четверти века назад, когда Джуд было пять лет, и до сих пор продолжали утверждать, что являются прародителями человечества. Вахи же вышли из-под земли уже очень давно. Да. Именно из-под земли. Тогда люди ждали, что пришельцы придут из космоса, а пришельцы, оказывается, всегда были здесь, рядом. Некоторые говорили, что вахи появились на Земле раньше людей. Говорили в основном те, кто верил, что человечество – странный, извращенный эксперимент атараксиков. Сами же вахи утверждали, что у них с людьми больше общего, чем можно себе представить.

Они заявили о себе в разгар Третьей мировой войны, когда планета трещала по швам. Их появление положило конец вражде мировых держав и отсрочило неизбежную гибель планеты. Они открыли людям часть своих технологий, позволив науке продвинуться за пару лет на тысячелетие вперед. Несмотря на то, что вахи часто появлялись на заводах и в лабораториях, большинство людей видело их без защитных костюмов лишь на рисунках – настолько сильно отличался организм вахов от организма человека. Не растения и не млекопитающие. Они построили свой мир вблизи ядра планеты.

Согласно истории, которую они рассказали людям, их собственная планета погибла много тысячелетий назад. Вахи мигрировали. Когда их корабли достигли Земли, то человек только учился добывать огонь. Вахи приземлились и построили свои подземные города. Больше они не поднимались на поверхность – так, по крайней мере, они заявили, сняв тем самым с себя все подозрения касательно вмешательства в человеческую историю.

Их первый контакт состоялся в разгар Третьей мировой войны, грозившей стать апокалипсисом для человечества, а заодно и для вахов. Они не спасали людей. Они спасали себя, свой мир. Никто из людей никогда не был в городах вахов – технологии перемещения сквозь землю были смертельны для человека, не говоря уже о температурах и токсичности, справиться с которыми не мог ни один костюм. Да вахи и не хотели, чтобы в их города приходили чужаки. Закрытые и неразговорчивые, они считали огромным одолжением, что позволили людям узнать о себе. И вначале этого было достаточно. Особенно в первые десятилетия после войны, выкосившей почти половину населения планеты. Но потом человеческое любопытство снова начало брать верх. А когда любопытство не было утолено, появились страхи, приведшие к бунтам.

Это произошло двадцать лет спустя после Третьей мировой войны и продолжалось более двух веков. Но правительства стран заняли твердую позицию, согласно которой поддерживали инопланетных коллег. Вахи делились с главами государств технологиями, а те, в свою очередь, успокаивали смуту и беспокойства. И люди привыкли. Не сразу, но пару веков спустя вахи и протесты стали частью жизни, без которых мир уже не представлял себя.

Что касается атараксиков, то с ними все было иначе. Для начала они были похожи на людей, практически ничем не отличались от них. И они не пытались подкупить человечество, поделившись с ним технологиями. Им было плевать. Вернее, они говорили, что ничего не чувствуют. Говорили, что когда-то давно были похожи на людей, но потом чувства в них стали отмирать. Войны прекратились, искоренилась преступность. Но расцвет стал последней вспышкой погребального костра их мира.

– Природа не может стоять на месте, она либо растет, либо умирает, – так скажет представитель атараксиков после того, как они смогут освоить один из языков землян.

У них не было сверхспособностей, не было огромного мозга, запоминающего терабайты информации. У них были только корабли и технологии, которые, как заявляли сами атараксики, не развивались долгие столетия.

Вначале с людьми общались лишь несколько их представителей. Другим атараксикам потребовалось несколько лет, чтобы поверхностно освоить язык. Нет, они не были глупы, но их мозг был закрыт для всего нового. Многие из атараксиков предпочли пользоваться универсальными переводчиками, изобретенными для них землянами. Самое странное, что не было ни бунтов, ни мятежей. Люди приняли их, прониклись историей о том, что раса этих далеких братьев по крови умирает, вырождается. Люди не возражали, когда атараксики заявили, что хотят исследовать землян, изучать, чтобы понять, где их собственная природа зашла в тупик. Правительства стран поставили эту просьбу на голосование. Почти все люди проголосовали за. Так появились первые испытательные города атараксиков, заселенные добровольцами.

Изначально правительство рассматривало возможность выделить пришельцам подводные тюрьмы, расположенные на океанском дне, но люди единогласно отказали. Несмотря на перенаселение, никто не возражал потесниться, позволив возвести инопланетные города. Да и не хотел никто из добровольцев жить в подводном куполе. К тому же атараксики заявили, что подобное крайне нежелательно, особенно если учитывать, что в экспериментальных городах планировалось установить генераторы времени. Эволюция – это долгий процесс. Время для людей в городах должно было ускориться так сильно, что их год превратится в минуту для тех, кто останется извне. Именно так атараксики планировали изучить природу человека. Именно так они путешествовали в космосе на своих гигантских неповоротливых кораблях.

Построенные ими города рассчитывались на сотни тысяч человек каждый, но изначально в них планировалось поселить не больше нескольких тысяч добровольцев. Реакторы атараксиков обещали обеспечивать города энергией не одно тысячелетие – снаружи это будет не больше пары десятков лет. Никто не сможет выйти оттуда, никто не сможет зайти. На дебатах добровольцы улыбались и говорили, что отправляются в лучшую жизнь. Отчасти так оно и было. Будущее становилось для них достижимым сейчас – атараксики не скупились на комфорт и технологии. К тому же добровольцем мог стать любой.

Пресса начала было поднимать смуту касательно продуктов питания для добровольцев и ворчать о проблемах, связанных с организацией порядка в городах, но атараксики охладили этот жар, продемонстрировав в действии работу репликаторов, способных синтезировать пищу, превращая жизненный цикл чуть ли не в замкнутый круг. Порядок в экспериментальных городах должны были осуществлять машины. Здесь тоже не было вопросов, так как эти машины уже зарекомендовали себя в мире атараксиков – инопланетяне предоставили все исторические сводки своей планеты. Короче, будущее для добровольцев пришло с опережением в несколько веков, а возможно, и тысячелетий.

Последним камнем преткновения стал купол времени, который разворачивался не только над городом, но и под ним. Те, кто старался не дать проекту ход, тут же вспомнили о вахах, чьей мир был построен глубоко под землей, озаботившись вдруг их судьбой. Это была их последняя надежда. «Враг моего врага – мой друг», – так они говорили. Но вахи не приняли участия в конфронтации, отправив на дебаты своего представителя из людей, заявившего, что вахи изучили проекты атараксиков и не имеют возражений. И строительство началось. За полтора года, необходимые машинам атараксиков, чтобы построить города, число добровольцев выросло вдвое, дав возможность выбирать тех, кто станет частью инопланетного эксперимента.

Тогда это было похоже на шоу. Джуд Левенталь помнила телепередачи и дебаты, продолжавшиеся после того, как купола времени были включены. Продолжались пару лет, затем затихли, затаились. Никто тогда не знал, что не пройдет и десяти лет, как ученые, насмотревшись на технологии чужаков, начнут свои собственные испытания. Не будет ни дебатов, ни голосования. Правительство просто посчитает, что если эти технологии принадлежат людям, то и навредить они не смогут. Позже скажут, что это была попытка предотвратить энергетический кризис перенаселенной планеты. Кризис предотвратят, но новый реактор, отработав чуть больше года, выбросит в атмосферу такое содержание ядовитых веществ, что решится не только проблема энергетического кризиса, но и проблема перенаселения.

Небо затянут черные тучи. Радиоактивный дождь сменится продлившейся несколько лет зимой, а затем вдруг разродится неожиданным потеплением. Две трети суши станут непригодны для жизни. Забавно, но во время этого экологического кризиса не пострадают лишь заключенные в подводных тюрьмах. Кто-то будет даже поговаривать, что стоит и людям уйти под воду, но никто всерьез не рассматривал возможность, что уцелевшие двенадцать миллиардов людей можно разместить на океанском дне. Да и не было гарантии, что природа сможет восстановить себя. Из шести построенных атараксиками городов уцелело два. Сколько прошло в тех городах веков? Сколько сменилось поколений?

Коробки времени. Может быть, именно это нужно людям для того, чтобы пережить этот кризис? Нет, не пережить, оттянуть неизбежный конец. Атараксики – эти холодные, лишенные чувств, вырождающиеся существа – слушали представителей человечества долго и терпеливо. Потом, все так же холодно и беспристрастно, их представитель – тот самый, что говорил без универсального электронного переводчика, – заявил:

– Вам нужно спасать себя, а не оттягивать свою гибель.

Никто вначале не понял, что атараксик говорит всерьез – сочли пустословием. Каждый, кому не лень, в то время говорил о том, что нужно спасать планету, но спасения не было. Атараксик спокойно выслушал ряд демократических фраз о неизбежности, необратимости, затем объявил металлическим голосом, что его раса может помочь найти для человечества новую планету, построить корабли и, благодаря генераторам времени, совершить Великое переселение.

Так начались долгие, растянувшиеся на десятилетия приготовления.

2

Миру объявили о Великом переселении в лето, когда Джуд Левенталь окончила четырехлетний курс обучения в школе актерского мастерства. Хотела ли она стать актрисой? Наверное, да, особенно если учитывать, что все ее предки, включая далеких прабабушек, снимались в кино. Джуд шутила, что это семейное проклятие. Известие о гибели планеты, которое преподносили сразу, решив, что так удастся свести панику к минимуму, Джуд и ее друзья тоже встретили как шутку. Представьте себе загородный дом, компанию подвыпивших подростков, включенный телевизор – и тут такое заявление!

Диктор на экране смотрит прямо в камеру и говорит, что планета умирает и что вскоре состоится Великое переселение. Потом идут длительные дебаты, где сторонники переселения уверяют людей, что когда-нибудь им удастся вернуться, что планета исцелит себя, но для этого ей нужно сбросить на какое-то время гнет человечества. Слишком много людей, слишком мало природных ресурсов и близкое к новой катастрофе количество опасных источников энергии, чтобы поддержать жизнь людей.

– Да ладно! – Джуд рассмеялась первой, толкнула своего друга детства и начинающего режиссера Феликса Денсмора в плечо. – Признайся, это ты сделал! Нанял актера, добавил эффектов…

Следом за Джуд на Феликса набросилась и остальная компания.

– Шутка что надо! – гоготал Алекс Донов.

– Да, действительно, что надо… – кивала уже изрядно набравшаяся Мэри Свон.

Все они испугались, и все хотели верить, что это шутка. Но Феликс Денсмор не улыбался, не признавался в розыгрыше. И нетрезвая компания начала требовать от него признание.

– Это уже не смешно, Феликс! – кричали девушки. – Совсем не смешно!

– Чертов придурок! – ворчали парни. – Пошутили и хватит…

Джуд не знала, почему из раскрасневшихся, возбужденных лиц запомнила лицо Йоны Келлера. Молодой музыкант, приглашенный Феликсом Денсмором, сидел на подоконнике и курил, не принимая участия в нетрезвых дебатах. Средней комплекции, среднего роста, средней внешности. Джуд не замечала его прежде, да и сегодня бы не заметила, если бы не это его спокойствие.

– Признайся, – сказала Джуд, подходя к нему, – Феликс уже сказал тебе, что это розыгрыш?

– Что? – Келлер поднял на нее нетрезвые глаза.

– Брось! Все взволнованы здесь, кроме тебя. Скажи, когда Феликс задумал этот розыгрыш?

– Ты говоришь о том, что показали по телевизору?

– Ну конечно.

– Тогда это не розыгрыш. – Келлер жадно затянулся сигаретой.

Джуд смотрела ему в глаза, пытаясь отыскать хоть что-то, способное выявить в нем лжеца, но либо он был хорошим актером, либо говорил правду.

– Откуда ты знаешь, что это не розыгрыш Феликса? – спросила Джуд.

– Думаю, он бы уже признался, если бы это был розыгрыш. – Еще одна жадная затяжка. – К тому же посмотри на него. Он напуган не меньше вас.

Джуд долго разглядывала Феликса, затем решила, что Келлер прав, и тихо выругалась. Она села рядом с музыкантом и попросила у него сигарету. Ночь за открытым окном была тихой и светлой.

– Думаешь, мы все умрем? – спросила Джуд.

– Правительство обещает забрать почти всех.

– И ты в это веришь?

– Не знаю… Почему бы и нет? Атараксики обещают помочь. Кажется, именно они нашли для нас планету.

– Мне не нравятся атараксики. Они как камни. Никаких чувств.

– Поэтому они здесь. Хотят понять, сравнить себя и нас. Что-то исправить.

– Ничего они не исправят, – Джуд тяжело вздохнула и посмотрела на друзей, которые продолжали прессовать Феликса, заставляя признаться в розыгрыше.

– Чертовы придурки! – улыбаясь сказала Джуд.

– Почему бы тебе не вступиться за своего парня? – предложил Келлер.

– Он не мой парень. К тому же… – она пытливо, по-юношески игриво заглянула своему новому знакомому в глаза. – Почему бы тебе не заступиться за своего друга?

– Он не мой друг.

– Нет? Я думала, это он пригласил тебя.

– Мой отец работал на его семью. Мы были с Феликсом знакомы с детства. Но мы не друзья. Не можем быть друзьями.

– Теперь понимаю, почему ты держишься обособленно.

– Нет. Не понимаешь. Даже Феликс не понимает. Притворяется, что понимает, но между нами всегда будет пропасть.

– Он режиссер, ты музыкант, я актриса, – Джуд перестала улыбаться. – Неважно, каким было наше детство, теперь мы все играем в одной песочнице. – Она нахмурилась, увидев улыбку, изогнувшую губы Келлера. – Что теперь не так?

– Ничего. – Келлер перекинул ноги через подоконник и начал выбираться из окна загородного дома Денсморов.

– Куда ты, черт возьми?

– Там есть озеро. Сейчас мало осталось чистых озер. И лодка. – Келлер достал из кармана спичечный коробок. – И еще вот это.

– Что там?

– Сейчас такого тоже осталось мало, – Келлер заговорщически подмигнул. – Я вырастил это сам, – он развернулся, собираясь уйти.

– Подожди! – остановила его Джуд и тоже начала выбираться из окна, свесила ноги, замерла. – Помоги же мне, Йона! – нетерпеливо сказала она Келлеру, боясь, что сейчас кто-то из друзей заметит бегство. – У меня большие каблуки, я не смогу спрыгнуть.

– Сними туфли, – Келлер не то издевался, не то просто не хотел делиться содержимым своего спичечного коробка.

– Чертовы музыканты! – заворчала Джуд, однако туфли все-таки сняла, спрыгнула с подоконника в тот самый момент, когда Келлер снова отвернулся, решив, что Джуд передумала. – И не надейся! – сказала она, догнав его.

Правая нога после неудачного прыжка болела. Туфли Джуд несла в руках. Трава была высокой, почти до колен. Голоса друзей, доносившиеся из открытого окна, стихали, оставались за спиной. Пролесок с раскидистыми кронами старых деревьев скрыл небо. Под ногами захрустели сухие ветви.

– Думаю, лучше тебе обуться, – сказал Келлер, но Джуд уже и сама поняла это.

– Никогда не знала, что здесь есть озеро, – сказала она, стараясь не отставать от музыканта.

– Здесь много чего есть, о чем никто не знает. Даже Феликс.

– Мне кажется или в твоем голосе сквозит пренебрежение?

– Мне кажется или ты училась на актрису, а не на психолога?

– Ну точно – пренебрежение.

– Нет пренебрежения. Просто мой отец работал здесь, а когда живешь в одном доме не один год, многое о нем узнаешь.

– Феликс тоже жил здесь.

– Он приезжал сюда отдыхать. Это не одно и то же.

– Так ты упрекаешь его за то, что он богат, а ты нет?

– Планета умирает. Какое значение имеет кто богат, а кто нет?

– Ну, если атараксики действительно помогут нам переселиться на другую планету, то, возможно, деньги дадут шанс найти себе место получше?

– Атараксикам плевать на деньги. Деньги помогут, если только кто-то захочет остаться. А я не собираюсь оставаться.

– А я бы осталась.

– Здесь будет скучно.

– Зато это наш дом.

– Дом там, где сердце.

– Так ты музыкант или философ?

– Ты никогда не слышала этого выражения?

– Слышала, конечно.

– Тогда причем здесь философия?

– Ну не знаю. Наверное, просто пытаюсь поддержать разговор.

Пролесок закончился, и они вышли на берег озера. Деревянный причал вгрызался в монолитную водную гладь, на которой отражались звезды. Ветра не было. Все словно застыло, лишь где-то далеко ухала полуночная птица.

– Почему Феликс никогда не приводит нас сюда? – растерянно спросила Джуд, пытаясь разглядеть затерявшийся в темноте противоположный берег.

– Почему не приводит? Некоторые девушки бывают здесь с Феликсом.

– Ах, вот оно что… – Джуд окинула Келлера внимательным взглядом. – Так ты позвал меня сюда тоже для этого?

– Я тебя не звал. Ты сама напросилась.

Келлер отвязал одну из двух весельных лодок. Воды озера всколыхнулись. Джуд не двигалась, наблюдая, как музыкант пытается усесться за веслами.

– Какого черта ты так уверен в себе? – спросила она Келлера. – Я что, похожа на ту, с которой можно переспать, покатав ее на лодке?

– И мысли не было, – Келлер широко улыбался, разрезая темноту белизной зубов.

– Как же, не было у него мысли. Ага… – ворчала Джуд, забираясь в лодку. – Не идти же назад одной! – всплеснула она руками, желая хоть как-то стянуть улыбку с лица музыканта. Но улыбка ей нравилась – не хищная, без намека на плотоядность, скорее, по-детски добрая, чем агрессивная. – Сколько ты уже выкурил сегодня той дури, что в твоем спичечном коробке?

– Пока еще нисколько. Ждал подходящего момента.

Келлер опустил весла в воду. Всплеск. Лодка вздрогнула и нехотя поползла прочь от причала.

– Как ты думаешь, сколько времени потребуется, чтобы построить эти гигантские корабли? – спросила Джуд, устав от молчания. – Пара лет?

– Скорее, пара десятилетий.

– А может, все это ложь? Нет, не то, что планета умирает, а то, что нас спасут атараксики.

– Сомневаюсь. Если пришельцы сказали, что спасут, значит, спасут. Они не умеют врать. Они почти что машины.

– Значит, мне на карьеру осталось чуть больше двадцати лет? – не то пошутила, не то спросила всерьез Джуд – она и сама не поняла. – Интересно, какой будет жизнь на кораблях? Они усыпят нас всех или что?

– Думаю, они используют генераторы времени. Ради этого атараксики и хотят помочь нам. Как те города, которые они строили здесь до того, как наши ученые едва не убили планету. Атараксики будут изучать нас. Целая раса. Представляешь?

– А мне кажется, все будет наоборот. Они останутся здесь и продолжат наблюдения за уцелевшими городами. К тому же, чтобы путешествовать на большие расстояния, нужно замедлять для пассажиров время, а не ускорять его, – Джуд смутилась и тут же сказала, что просто встречалась какое-то время с парнем, который интересовался подобным. – Он говорил о пришельцах долгими часами, так что попробуй тут не запомни.

– Что плохого в том, что ты разбираешься в пришельцах? Мне кажется, атараксики давно стали частью нашей жизни. Я уже не говорю о вахах.

– Я актриса, а не ботаник.

– Это тебе Феликс сказал?

– Он режиссер. Мне нужно прислушиваться к его словам. Тем более что он понимает, какой должна быть актриса.

– Он так же понимает, каким должен быть музыкант и даже садовник.

– Феликс говорил нечто подобное и тебе?

– Думаю, он всем говорит такое, – Келлер снова наградил Джуд своей неестественной в темноте белозубой улыбкой, налегая на весла.

– Ты хорошо справляешься с лодкой, – похвалила его Джуд, затем услышала, как что-то ударило о днище, и тихо вскрикнула. – Ты слышал? Что это было?

– Наверное, рыба.

– Рыба? – Джуд осторожно перегнулась через борт. Что-то черное и огромное неспешно проплывало рядом с лодкой. – Смотри! Смотри! – закричала Джуд, хватая Келлера за руку.

Лодка качнулась. Джуд едва удержалась на ногах.

– Какая большая! Господи! – эмоции буквально распирали ее изнутри. – Это же не океан! Как может в озере жить рыба таких размеров? – Джуд посмотрела на Келлера, но он был спокоен.

Подняв над водой весла, Келлер зафиксировал их на краю лодки, затем достал спичечный коробок, ради которого Джуд пошла за ним на озеро.

– Да посмотри же ты! – начала она злиться, видя, как он потрошит две сигареты и забивает их молотой сушеной травой из своего спичечного коробка. – Нашел время!

– Здесь есть и другие рыбы, – сказал Келлер, сосредоточившись на своем процессе.

– Такие же большие?

– Не только.

– Что значит «не только»? – Джуд растерянно смотрела, как Келлер, забив сигарету, сунул ее себе за ухо и начал забивать другую.

Еще одна гигантская рыба прочертила своим плавником о борт лодки. И еще одна. И еще. Казалось, что озеро ожило. Его разбудила лодка, и сейчас жители подводного царства поднимутся к поверхности и проглотят чужаков.

– Йона? – заволновалась Джуд, не в силах урезонить фантазии.

– Они не причинят нам зла, – заверил Келлер. – Никогда не причиняли. Можешь попробовать прикоснуться к одной из них.

– Прикоснуться? – презрительно сморщилась Джуд, но предложение захватило ее. Оно соблазняло, искушало.

Словно завороженная, Джуд перегнулась через край лодки. «Я только посмотрю», – говорила она себе, но ее рука уже тянулась к спине ближайшей гигантской рыбы. Черная чешуя была мокрой, скользкой. Но Джуд чувствовала, как волнение искрится в груди, вспыхивает перед глазами. Или же не волнение?

– Что это? – растерялась Джуд.

Крошечные светящиеся рыбы поднимались с черного дна.

– Йона! Йона, черт возьми!

Она почувствовала сладкий запах дыма раскуренной сигареты и, обернувшись, растерянно уставилась на Келлера. Красный уголь сигареты в его руке светился, разрезая ночь своим светом, но еще больший свет поднимался со дна озера.

– Ты что, совсем себе все мозги прокурил? – спросила она, уставившись на сигарету, которую он протягивал ей. – Ты что, не видишь? Там… Там светящиеся рыбы, черт возьми!

– Поэтому мы и здесь.

– Что?

– Затянись и расслабься. Это будет нечто, – Келлер в очередной раз широко улыбнулся, увидев, как маленькая рыба, не больше мизинца, выпрыгнула из воды и, описав дугу, плюхнулась в черное озеро – крошечный белый уголек.

– Так ты знал? Знал об этих… Ух… – Джуд растерянно оглядывалась. Озеро, казалось, ожило, забурлило светом. – Что это за вид рыб?

– Я не знаю.

– Но…

– Думаю, они появились после того, как ученые едва не уничтожили планету. Все те выбросы в атмосферу…

– Как радиация после Третьей мировой войны?

– Может быть, даже хуже.

– Но ведь с людьми все в порядке. По крайней мере, здесь.

– С рыбами тоже все было в порядке. Старый садовник, который был здесь до моего отца, говорил, что ничего подобного не видел.

– Тебя послушать, так люди тоже скоро начнут светиться в темноте.

– Не начнут. Люди скоро покинут эту планету. Останутся лишь эти рыбы. – Келлер нетерпеливо взмахнул рукой. – Ты будешь курить или нет?

Джуд взяла у него сигарету. Старая вытертая зажигалка Келлера вспыхнула, привлекая светящихся рыб, которые, выпрыгивая из воды, старались оказаться как можно ближе к этому искусственному источнику света – их собрату. Джуд вскрикнула и пригнулась – рыбы прыгали над лодкой.

– Сигарету не урони, – сказал Келлер.

Джуд потянулась вперед, пытаясь прикурить. Сладкий дым заполнил легкие. В ушах зазвенело. Еще десяток рыб пролетел над лодкой после того, как Келлер потушил зажигалку. Джуд сидела напротив него – потрясенная, завороженная. Она сделала еще одну затяжку, задерживая в легких дым, затем спешно выдохнула, пока не начался кашель. Звон в ушах стих. Всплески воды за бортом лодки стали четкими, громкими. Джуд попыталась рассмотреть далекие берега озера, но не смогла.

– Йона, – тихо попросила после очередной затяжки Джуд, – ты можешь еще раз включить свою зажигалку.

– Можешь сделать это сама, – Келлер протянул ей зажигалку.

– Я не могу, – решительно тряхнула головой Джуд. – Мне страшно.

– Чего?

– Не знаю. Все эти рыбы… – она чувствовала, как путаются от выкуренного в голове мысли. – Вдруг они набросятся на меня?

– Не говори ерунды. На меня же они не набрасываются.

– Может, ты особенный.

Джуд услышала смех Келлера и неуверенно рассмеялась вместе с ним, затем вспомнила, что он протягивает ей зажигалку.

– Можно я только сяду рядом с тобой? – спросила она. – Ничего такого, просто мне кажется, что стоит мне воспользоваться твоей зажигалкой – и эти рыбы… – Джуд увидела, как Келлер подвинулся, и улыбнулась. – Спасибо, что показал мне это место, – сказала она и подняла высоко над головой зажигалку.

3

Абсорберы – одни из новых людей со сверхспособностями. Первые из них родились спустя год после устроенной учеными экологической катастрофы. Одни называли новых детей мутантами, изменившимися так же, как некоторые виды рыб и животных. Другие говорили, что здесь не обошлось без эксперимента атараксиков, построивших сначала свои накрытые куполами времени города, а затем запустивших руки в генетический фонд человечества. А третьи, как и много веков назад, снова вспомнили о вахах и заявляли, что виной всему их подземные коммуникации – дети, экологические катастрофы, экономический кризис. Что самое странное, последняя идея многим пришлась по душе, особенно то, что вахи хотят таким образом выселить человечество с планеты и взять Землю под полный контроль.

– Возможно, – говорили сторонники теории заговоров, – вахи и атараксики как-то связаны. Ведь именно технологии атараксиков и вахов подтолкнули ученых к открытиям, за которыми последовала катастрофа…

Но все эти разговоры появились лишь после того, как общественности стало известно о новых детях, выросших, скрывая способности. Большинство из них отличалось высоким интеллектом, но были и другие, особенные. Именно их и назвали впоследствии абсорберами, и благодаря их способностям любители сенсаций связали их появление с атараксиками и изучением природы человеческих эмоций, которых природа давно лишила пришельцев.

Абидеми Бэрнар. Он родился на африканском континенте, процветавшем после того, как северные территории Европы превратились в непригодный для жизни ледник. Климат изменился повсюду, и там, где раньше господствовали жара и засухи, теперь колосились поля и лили дожди. Семья Абидеми так и не смогла приспособиться к новому образу жизни, особенно когда страну заполонили миллиарды беженцев. С одной стороны, чужаки принесли свои сбережения – и это было хорошо, с другой, континент вспыхнул россыпью обычаев и мировоззрений – вот к этому привыкнуть было крайне сложно. Поэтому отец семейства Бэрнар собрал вещи и перевез жену и детей в более спокойное место, куда еще не добралось население замерзших стран.

Абидеми почти не помнил те годы. Особенно отца и мать, работавших так много, что иногда детям начинало казаться, что их родители – это старшая сестра, остававшаяся в доме за главную. Именно сестра и узнала первой о сверхспособности Абидеми. Узнала, но не смогла это запомнить, потому что младший брат забрал у нее эти воспоминания, вместе с обещанием наказать его за разбитую вазу. Ваза была случайностью, впрочем, как и стертые воспоминания сестры. Никто так и не узнал, что виновником был Абидеми. Воспоминания остались только в его голове – свои воспоминания плюс воспоминания сестры, которые он забрал у нее. Воспоминания, смешавшиеся у него с его собственными так сильно, что он не мог отличить их. Он украл у сестры час жизни, ее чувства, мысли. Он знал, о чем она думала, когда смотрела на него. Больше того, он видел это так, как если бы сам смотрел на себя ее глазами. Он был сестрой, которая зла на младшего брата. Вначале маленький Абидеми решил, что сошел с ума или стал жертвой какого-нибудь демона. Он не мог есть, не мог спать, не мог думать – боялся.

– Прости меня, – сказал он сестре на третий день своей кражи, решив, что раскаяние сможет избавить его от проклятия.

– Простить за что? – растерялась она.

– Я украл твои воспоминания.

– Украл мои воспоминания? – сестра думала о его словах почти минуту, затем громко рассмеялась, заставив маленького Абидеми вздрогнуть. – Ты что, снова начитался своих дурацких сказок? – спросила она, а затем пообещала рассказать его братьям об этой выходке. – Вот будет смеху! – говорила сестра. – Вот будет смеху…

Она еще улыбалась, но память о том, что ее развеселило, уже стерлась.

– Что случилось? – спросила сестра, видя, как тело Абидеми бьет мелкая дрожь.

– Я… Я просто… – он хотел развернуться и убежать. Но бежать было некуда. – Я просто увидел паука.

– Трусишка, – сказала сестра, но тут же нахмурилась, пытаясь вспомнить, о каком пауке говорит брат.

– Он уже убежал, – снова соврал ей Абидеми.

Сестра кивнула, но еще долго приглядывалась к нему, напуганная потерей пары минут своей жизни. Был напуган и Абидеми. Напуган своей способностью. Но на этот раз он подготовился к чужим воспоминаниям. Не нужно бояться их или бороться с ними. Пусть они станут частью тебя, как что-то плохое, о чем ты знаешь, но не думаешь, понимая, что ничего уже не изменить. Главное – не забирать из чужой головы ничего серьезного, важного для бывшего владельца. Потому что в подобном случае не думать об этом будет крайне сложно. Чужие чувства захватят тебя, подчинят. Тяжелые чувства.

Абидеми узнал это на собственном горьком опыте, когда попытался сделать так, чтобы мать после очередной ссоры с отцом перестала плакать. Что мог знать ребенок о взаимоотношениях взрослых? Абидеми казалось, что стоит забрать у матери из головы память о самой перепалке с отцом, и все наладится, слезы высохнут, но все было намного глубже. Особенно для ребенка. Это была не река чувств. Настоящее море. Абидеми тонул в этих чувствах – ярких, сильных. Его спасла лишь любовь матери, которую он увидел и ухватился за нее, как за спасательный круг. О любви отца Абидеми боялся даже думать. О любви к нему, к матери, к другим женщинам и другим детям – именно такие воспоминания украл у матери Абидеми. Украл крохотную часть, но этого хватило, чтобы никогда больше не питать к отцу теплых чувств.

«Никогда больше не буду пользоваться этой способностью», – зарекся в тот день Абидеми. Он держал это слово почти три года, чувствуя, как странная способность развивается, растет вместе с его телом.

Школа. Абидеми нравился коллектив, нравилась шумиха – среди гомона голосов он не чувствовал себя особенным. Его способность дремала. Но стоило остаться с кем-то наедине – чужие мысли и чувства словно сами просились к нему в голову. Особенно когда учителя оставляли его после уроков, а иногда звонили отцу и жаловались на плохую успеваемость его сына. После таких звонков отец всегда порол Абидеми. Отец, который сам умел лишь читать да считать полученные за работу деньги, но каждый раз, берясь за ремень, говорил сыну, что тот позорит его. Мать не вмешивалась.

Ремень у отца был старым и широким. Когда Абидеми был ребенком, он прятал его, надеясь, что это поможет избежать наказания. Сейчас он знал, что у этой проблемы есть более простое решение – учителя. Нужно лишь забрать у них воспоминания о своей плохой оценке. Абидеми сожалел лишь о том, что не может внушить им мысль о своей успеваемости. После того, как он заберет у них часть воспоминаний, нужно будет подумать о том, как подменить свою провальную работу.

Абидеми не боялся, что его поймают, – если что-то пойдет не так, то он заставит забыть учителя, который схватит его за руку. Проблемой было написать работу без ошибок. Даже со шпаргалкой. Нельзя быть отличником. Необходимо научиться делать ошибки, чтобы оценка была средней. И не злоупотреблять подобным. Иначе о сверхспособности станет известно и он уже не сможет спастись от отцовского ремня – не удастся забрать воспоминания всего класса, а если и удастся, то мозг не выдержит и лопнет.

Больше всего Абидеми боялся огласки и что его станут считать уродом, мутантом. Он превратится в изгоя. Над ним будут ставить опыты, увезут во льды и закроют в клетке. Абидеми не думал, что есть и другие, не верил в такую удачу. Но потом телевидение показало щуплого азиатского подростка, обладавшего такой же способностью, как и Абидеми. Первые интервью и устроенное из способности азиата шоу вызвало настоящий бум. Желающих избавиться от негативных воспоминаний было столько, что редакция телеканала не успевала прочитать их заявления.

Азиат работал как машина. Десятки людей, находившихся на грани нервного срыва, ежедневно покидали студию, сияя широкой улыбкой. Но потом другой телеканал нашел еще одного подростка со сверхспособностями. А через месяц они стали появляться как грибы после дождя. И так было по всему миру. Шоу утратили свою актуальность, а вскоре и вовсе забылись. Остались лишь абсорберы – так окрестила подростков со сверхспособностями пресса – да люди, желавшие избавиться от своих негативных воспоминаний. Они искали подростков, умоляли их забрать часть воспоминаний.

Не прошло и года, как один психотерапевт-недоучка организовал первую клинику, где работала девушка-абсорбер. Спустя два месяца клинику закрыли, но пример был подан. Все новые и новые психотерапевты связывались с абсорберами и давали объявления о возможности чудесного избавления от негативных воспоминаний. Суды не успевали выписывать запреты, а потом… Потом появился первый прецедент – крупная компания, не то ради забавы, не то желая прибрать к рукам новый бизнес, наняла целую команду юристов, которые, устроив открытое судебное заседание, добились отмены запрета, не позволявшего их клинике использовать абсорберов при лечении пациентов. Это был единичный случай, но снежный ком сорвался с горы и вскоре превратился в несущего смерть монстра, способного смести всех, кто встанет у него на пути.

Когда Абидеми исполнилось двадцать пять лет, абсорберы работали уже по всему миру. Работали легально, получая благодаря своим талантам хорошие деньги. И Абидеми решил, что лучше работать в одной из таких клиник, чем стать таким, как его отец.

4

Абидеми получил официальное удостоверение абсорбера в год, когда его жена, Нкиру, родила ему дочь. Чернокожая девушка, с глазами, темными, как ночное небо, где сияют серебром россыпи звезд.

– Думаешь, у нее будут твои способности? – спрашивала иногда Нкиру своего мужа.

Абидеми молчал. Любил ли он свою дочь? Больше всего на свете. Хотел ли он, чтобы она была похожа на него? Нет. Больше всего на свете – нет.

Работа в клинике позволяла ему жить безбедно, обеспечивать жену и дочь, но работа сводила его с ума. Все эти воспоминания – чужие, ненужные, но ставшие частью его жизни, – они приходили ночами, меняли его. Десятки чужих жизней, теперь принадлежащих ему. Согласно договору с клиникой, Абидеми не мог отказаться от работы. Исключением были только клиенты женского пола. Для них в клинике работала девушка-абсорбер. Абидеми почти никогда не разговаривал с ней, но не потому, что она ему не нравилась, а потому, что им не нужны были слова. Они не могли видеть мысли друг друга, но им было ясно, что происходит в голове коллеги – ведь то же самое происходило в их собственной голове. Чужие воспоминания то угасали, то вспыхивали с небывалой силой.

Их клиника работала в основном с иностранцами. Большинство легальных клиник поступало именно так, чтобы обезопасить клиентов и абсорберов, – жить с чужими воспоминаниями, смешивающимися с твоими собственными, не так сложно, если ты не встречаешься с теми, кого знал один из твоих клиентов, не посещаешь его родные места, способные пробудить изъятые воспоминания. Если все правильно сделать, то рано или поздно эти воспоминания становятся сном – ты не можешь о нем забыть, но детали давно померкли.

Абидеми никогда не говорил молодой жене, что мечтает о том, что когда-нибудь настанет день, и ему не нужно будет забирать чужие воспоминания. Это была единственная достойная работа, которой он мог заниматься, но он ненавидел ее больше всего. Знал, что ничего не изменится, но продолжал надеяться. Иногда, особенно ночами, Абидеми вскакивал с кровати и начинал кричать. Он никогда не помнил, что ему снится, но это не были его воспоминания – он хотел верить, что не его. Так было проще забывать об этом. Так было проще привыкнуть. Привыкла и его жена, Нкиру.

Возможно, так же, как Абидеми верил, что все эти ночные кошмары принадлежат кому-то другому, а не ему, и Нкиру верила, что это просто работа, которая ничем не хуже и не лучше других работ. Проще не думать об этом, воспринимать как запах завода или рыбы, преследующий других мужчин в зависимости от их работы.

Когда дочери Абидеми исполнилось пять лет, он начал делать записи, способные помочь ему отделить настоящие воспоминания от чужих. Никто не знал об этих записных книжках. Абидеми вел их, закрываясь каждый вечер на четверть часа в ванной. Он рассказывал себе самому о своей дочери, жене, работе, друзьях, чтобы помнить о тех, кто ему дорог. Но были и другие – из чужих воспоминаний. Мужчины, женщины, дети. Их любили те, у кого забрал воспоминания Абидеми. Забрал вместе с их болью и отчаянием. Умершие дети, друзья-предатели, ушедшие женщины. И боль эта иногда становилась невыносимой.

Отчаяние. Абидеми начал плакать, хотя не делал этого с раннего детства, но не сразу понял, что плачет. Чувств было так много, словно с его нервной системы сняли кожу. Чужая паранойя, чужая любовь, чужое отчаяние. И все это нужно игнорировать, улыбаться дочери, заниматься любовью с женой, доверять коллегам на работе, здороваться с соседями. И так много чувств! Главное – почаще заглядывать в свои записные книжки, знать, что реально, а что нет, но… Но быть черствым, игнорировать чувства, пусть и чужие, не так просто. Особенно если одновременно с этим нужно продолжать кого-то любить, кому-то доверять.

Девушка. Ее звали Субира. Абидеми посчитал это крайне странным, особенно если учитывать, что африканское имя носил человек с белоснежной кожей. Он встретил ее в закусочной, куда заезжал на обед почти каждый день. Она улыбалась, и Абидеми казалось, что он знает ее всю жизнь. Это была либо любовь с первого взгляда, либо очередная боль чужих воспоминаний. Но боль приятная, томительная, когда ждешь встречи, ищешь ее взглядом, думаешь о ней. И если она и принадлежала кому-то другому, то, скорее всего, была лишь случайной частью более тяжелых воспоминаний. Так, по крайней мере, думал вначале Абидеми, пока невинное увлечение белокожей девушкой не переросло в нездоровую одержимость.

Каждый день Абидеми ждал часа, когда отправится в кафе, где работала Субира, и если не встречал ее, то настроение портилось на весь день. Она была его светом, его глотком свежего воздуха в этом мире чужих страданий и многообразия, большая часть которых не принадлежала ему. Но Субира была частью его жизни: реальная, живая. Не тень и не всплеск отчаяния, приходившие дождливыми вечерами, в которые прежний хозяин этих чувств думал о самоубийстве или о бессмысленности своей жизни – Абидеми хотел верить, что все именно так.

Но чем ярче становились его чувства, тем больше появлялось сомнений. Откуда он знает, что эта любовь принадлежит ему? Он ведь никогда прежде не встречал тех, о ком забирал воспоминания у приходивших в клинику людей. Ведь были случаи, когда абсорберы словно сходили с ума, набрасываясь на людей, которые никогда прежде не встречались им в реальной жизни. Поэтому и появилось правило, установившее, что услугами абсорберов должны пользоваться люди предпочтительно из других стран. Ненависть? Любовь? Какая разница, если ты не знаешь, принадлежат эти чувства тебе на самом деле или нет?! Это все сидит в тебе, все твое. Можно убить человека или возжелать его до умопомрачения – в первом случае тебя отправят в тюрьму, во втором ты потеряешь семью. А свою семью Абидеми терять не хотел. Но и без Субиры он уже не представлял свою жизнь. Особенно после того, как они познакомились – настоящий ангел, по крайней мере, для него. Особенно глаза. Эти нежно-голубые доверчивые глаза.

Никогда Абидеми не видел таких добрых глаз. Она была светом, жизнью. Он хотел ее и боялся ее. Он мечтал о ней и надеялся, что сможет забыть навсегда. Когда они были вместе, он думал о своей жене и дочери. Когда он был с женой и дочерью, думал о Субире. Снова и снова Абидеми убеждал себя, что обязан спросить девушку, откуда она, когда поселилась в этом городе и не знала ли кого-нибудь из его клиентов. Но снова и снова откладывал это.

Он не рассказал Субире о своих сверхспособностях, боясь, что она засомневается так же, как и он. Нет. Ее сомнений он бы не вынес. Пусть это будет только его груз, его ноша. Да и боялся Абидеми говорить возлюбленной о том, кто он на самом деле. Что если она посчитает его уродом, мутантом – многие называли абсорберов именно так. Нет, пока Субира не сказала это в лицо, он мог простить ей любые предубеждения. Даже если за разговором она нелицеприятно отзовется об абсорберах, это не будет ничего значить, потому что она не знает, кто он. Это будет просто разговор, просто болтовня. Но если она бросит его из-за того, кто он… Поэтому она не должна ничего знать: о нем, о его работе, о его семье – Абидеми предпочитал держать нити судьбы в своих руках. К тому же ничего страшного в этом не было – просто жизнь, просто причуды богов, которые рисуют своим подопечным дороги судьбы.

И так было до тех пор, пока в жизни Абидеми Бэрнар не появился Феликс Денсмор.

5

Фильм. Первый серьезный фильм молодого режиссера, с которого начнется его восхождение на олимп славы. Феликс понимал, что его работа должна быть на голову выше конкурентов, обязана дышать новизной, но не кричать безвкусной яркостью сюжета. Нельзя заявить о начитанности, процитировав на приеме всего «Макбета» или «Заратустру», пусть и на родном языке автора, – вас примут за идиота. Но и молчать нельзя. Всему свой час, свой день. Особенно в смутное время, когда перемены висят над головой лезвием гильотины, когда старые мастера прогнили циничностью и безнадежностью. Их уже не впечатлить. Хотя и со зрителями тоже не все так просто.

Великое переселение встряхнуло мир, но оно не происходило прямо сейчас. Постройка гигантских кораблей требовала терпения и самоотдачи всего человечества. Пусть вахи и помогли разработать для экономии топлива сверхпрочные лифты, способные поднимать необходимые для строительства материалы на орбиту, – это лишь сократило затраты, но не ускорило сроки. Пройдут десятилетия, прежде чем мир изменится. До тех пор жизнь будет продолжаться.

Когда Феликс был ребенком, мать часто говорила ему: «Делай все, что в твоих силах, остальное предоставь Богу». Феликс не верил в Бога, но слова матери запомнил на всю жизнь и использовал их мудрость довольно часто, особенно после того, как закончил обучение в школе кинематографа.

«Делай все, что в твоих силах, остальное предоставь Богу».

В день, когда Феликс получал диплом, у него уже был план, была идея фильма. Хорошая идея – так думал он. Конечно, никто не станет вкладывать в молодого режиссера большие деньги, пусть его родители и были известны в этом мире прожекторов, рамп и спецэффектов. Нужно снимать первый фильм в атмосфере сильной экономии. В титрах актеров не будет популярных имен. И уж конечно, критики сожрут тебя живьем, если попробуешь замахнуться на гениальность. Во всем должна быть золотая середина. Но если облажаться с первым фильмом, то мост, по которому ты идешь, пошатнется. Со вторым фильмом будет еще больше проблем. А третий уже, скорее всего, сорвется в бездну, и ты вместе с ним. Но у Феликса была идея и была решительность.

Устраивая вечеринку в честь окончания учебы, он уже видел свой фильм, слышал каждую реплику – Феликс написал сценарий еще на третьем курсе, а потом два года редактировал его, улучшал. Актеров Феликс планировал набрать со своего курса – они молоды, полны сил и согласны работать за бесценок. И многие из них, возможно, когда-нибудь станут звездами первой величины, а это значит, что уже сейчас в них скрыт талант, нужно лишь помочь ему выбраться из той ямы, где его держат внушенные в школе кинематографа догмы, как нужно играть, и неуверенность в своих силах.

Одной из таких восходящих звезд Феликс считал Джуд Левенталь – девушку, которую знал с детства; он никогда не сомневался, что из нее выйдет знаменитость. Другими были Мэри Свон и Алекс Донов. В этой троице Феликс был уверен. На них он и собирался сделать ставку в своем фильме, пригласив в свой загородный дом после выпуска. Сначала они повеселятся, а потом он «сделает им предложение, от которого они не смогут отказаться». Последнюю фразу Феликс так же нес по жизни, как и «делай все, что в твоих силах, остальное предоставь Богу».

Больше года он планировал привлечь в свой фильм друзей, подготавливая почву для предложения. Когда, например, Джуд заговаривала о мечтах попасть в кассовый фильм, пусть и актером третьего плана, Феликс пугал ее, что подобное амплуа может привязаться к ней на всю жизнь. Он называл десятки имен хороших актеров, которые так и не получили за свою жизнь ни одной стоящей роли, продолжая играть второстепенных героев.

Когда Мэри Свон получила предложение от небольшой частной кинокомпании сняться в короткометражном фильме, нацеленном на подростков, Феликс раскритиковал этот фильм так сильно и так профессионально, что слухи дошли до руководителей проекта, в съемках которого должна была принимать участие Мэри Свон, и они решили, что лучше будет не тратить деньги и не производить на свет очередную неудачу. Серьезных предложений не получал лишь Алекс Донов, но в его силах Феликс не сомневался. Больше. Феликс не видел свой фильм без Алекса. Фильм, о котором он собирался рассказать на посвященной окончанию учебы вечеринке, где помимо Алекса, Джуд и Мэри был почти весь оставшийся состав съемочной группы. Но незаменимой была только первая троица. Остальные расходный материал.

Больше всех Феликс сомневался в предполагаемом композиторе и звукорежиссере фильма. Не то чтобы Йона Келлер был плохим начинающим музыкантом, просто еще с детства Феликс понял, что контролировать его практически невозможно. Особенно если Келлер что-то вбил себе в голову. Нет гарантии, что, втянувшись в проект, он не бросит его на полдороги. Но и альтернативы Келлеру на тот момент у Феликса тоже не было. Приглашать старого музыканта было слишком дорого, а работать с третьесортным сбродом, брызжущим цинизмом и разочарованием жизнью, Феликс не хотел. Если актеры, музыканты или сценаристы шли ко дну, то не стоит брать их на борт – они потянут твой корабль за собой. Так на вечеринку получил приглашение третьесортный музыкант Йона Келлер, образование которого было самым сомнительным и непривлекательным из всех, кого Феликс планировал задействовать в своем фильме. Он уже видел, как критики под лупой изучают съемочную группу, пытаясь найти слабое звено. «Что ж, если музыка и звук в фильме будут не на высоте, то это меньшее зло из всех. Если суждено принести Келлера на заклание, то пусть будет так», – думал Феликс, лелея надежду заявить о себе предстоящим фильмом…

Но надежда рухнет, как только кто-то из приглашенных на вечеринку гостей включит телевизор. Позже Феликс убедит себя, что это был именно Йона Келлер. Слабое звено изменит его жизнь. Диктор будет говорить о Великом переселении и об умирающей планете, заставляя Феликса видеть, как корабль его фильма идет ко дну. И еще эти возмущенные вопли и проклятия, которыми сыпали друзья.

«И почему, черт возьми, все они сразу решили, что это устроенный мной розыгрыш? – думал Феликс, продолжая наблюдать краем глаза за диктором, вещавшим о конце света. – На кой черт мне снимать такое?»

Именно в тот момент Феликс и решил, что снять запланированный фильм не получится. Не то время, не те люди. Все изменилось за мгновение. Друзья все еще кричали на Феликса, обвиняя в фальсификации и требуя признать, что выпуск новостей, который они смотрят, его рук дело, а он уже думал о том, какой фильм ему снимать и нужен ли людям в этом перевернувшемся вдруг мире кинематограф вообще.

Воображение рисовало массовые бунты, крах экономики, военное положение, смерть. Особенно смерть. Она мелькала вспышками прожекторов. Разорванные тела, предсмертные крики людей, реки крови. И грохот военной техники, которая месит это болото остывающей жизни. Оружейные выстрелы. Голоса из громкоговорителя.

Мир сжался до размеров загородного дома, где сейчас находился Феликс и его друзья. Весь остальной мир стал слишком зыбок, ненадежен. И свет померк. Словно кто-то выключил освещение, оставив лишь небольшой пятак на сцене. И в этом пятаке Феликс видел лица друзей, как будто они выходят на бис, только вместо того, чтобы кланяться толпе, кричат что-то ему, обвиняют. Но Феликс уже не слышал их голосов. Они слились в один безумный гомон.

«Надо было учиться читать по губам», – отстраненно подумал Феликс. Тело его напряглось, на лбу выступили крупные капли пота. Он почему-то чувствовал, что обязан найти Джуд Левенталь – она его друг, они знакомы с детства, ей под силу спасти его, увести отсюда.

Феликс попытался вспомнить, где сейчас находится, но не смог. Были только крики и желание найти Джуд. Он увидел ее спину за мгновение до того, как она спрыгнула с подоконника на улицу, следуя за Йоной Келлером к озеру. Но для Феликса Джуд бросилась с небоскреба. Воображение нарисовало, как она падает в бездну. Ветер треплет ее волосы, срывает одежду. От напряжения тело Феликса начало дрожать, мышцы заныли. Последним, что он увидел, был удар воображаемой Джуд о воображаемую землю. Затем Феликс упал на пол и затрясся в эпилептическом припадке.

Это был первый приступ за последние десять лет, к которому Феликс не был готов и который изменил всю его жизнь. Последнее Феликс понял, когда очнулся. Все прошлые идеи показались глупыми и незначительными. Он словно умер и заново родился. Это чувство не оставляло Феликса весь день. Друзья, которых он пригласил, уехали, если не считать Джуд Левенталь и Иону Келлера, вернувшихся утром, проведя ночь на озере, но о них Феликс думал в последнюю очередь. Мир умирал, и он отчаянно хотел найти в нем свое место. Не было и ревности, хотя день назад он строил какие-то призрачные планы касательно Джуд. Теперь это была просто девушка, просто человек, один из миллиардов.

– Может, сделать тебе выпить? – неожиданно заботливо предложила Джуд, словно чувствуя вину за проведенную с Келлером ночь на озере.

– Не думаю, что мне сейчас это нужно, – сказал Феликс Денсмор. – Ни твои извинения, ни алкоголь, ни та дурь в спичечном коробке Келлера, которой он заманил тебя вчера на озеро.

Феликс спешно улыбнулся, чтобы никто не счел его слова обидой и ревностью. Он действительно сейчас хотел иметь трезвый разум. Чистый, не разбавленный. Сегодня, когда мир завис над пропастью. Завтра, когда официальные представители атараксиков лично заверят человечество, что не позволят ему погибнуть. И даже месяц спустя, когда ажиотаж начнет стихать. Феликс навсегда завяжет с алкоголем и наркотиками.

6

Идея снять фильм об адсорбере появится у Феликса Денсмора не случайно – это будет долгий процесс раздумий и наблюдений. Мир готовился к Великому переселению, и Феликс понимал, что кинематограф должен соответствовать этому нервозному ритму. Какое-то время у него была идея создать картину об атараксиках. Рассказать о том, как они жили до того, как явили себя людям, как их общество пришло в упадок. Но потом Феликс решил, что отчаяния в атмосфере вокруг и так много, чтобы подогревать ее подобным фильмом. Да и без него полным-полно подобного материала. Сложно будет создать нечто стоящее, способное остаться в истории умирающей цивилизации. А в том, что после Великого переселения все изменится, Феликс не сомневался.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.