Александра Турлякова
Тайна Соснового холма

Часть 1

Глава 1

Дождь шёл уже третьи сутки. На время он прерывался, давая возможность осеннему солнцу подсушить мокрый двор усадьбы Сосновый холм, и снова начинался, дробно стуча по дерновым крышам, по частоколу, по листьям близлежащего леса. Ветер заунывно гудел в ветвях вековых сосен, свистел в дымниках очагов. С моря тянуло холодом и предчувствием близкой зимы, хотя до неё ещё было довольно далеко.

В такое время все тролли выходили из своих убежищ и бродили в лесу, поджидая случайных путников. И горе всякому, кто попадал в их лапы.

К обеду третьего дня дождь в очередной раз прекратился, мокрая земля словно вздохнула полной грудью, сырая и распаренная, как после бани. Солнце грело, будто вернулось лето, но никто уже не верил в его тепло, таким оно казалось неожиданным и обманчивым после всего ненастья. А воздух взрывался от крика и перезвона птиц, проснувшихся разом в лесу.

Погожий день стоял до вечера, но немногие в усадьбе верили, что дождей больше не будет. А в сумерках в ворота Соснового холма постучали, и этот стук насторожил всех жильцов до последнего раба.

Кто это может быть, на ночь глядя?

Дежуривший у ворот воин доложил, что бояться нечего, с той стороны стоит одинокий путник, скорее всего, торговец, потому что ведёт он с собой в поводу двух лошадей: одну верховую под седлом, а вторую – с поклажей.

Хозяин усадьбы и хёвдинг близлежащих земель Инвальдр Асмульдссон нахмурился, но потом махнул рукой и распорядился отворить ворота. Можно ли бояться одного человека, будь он хоть трижды хороший боец? Да и негоже оставлять доброго путника по ту сторону ворот накануне ночи.

Рабы замерли у конюшни, любопытствуя, вытянули шеи. Из домочадцев на дворе оставался лишь двенадцатилетний сын-подросток Висмунд, и хёвдинг позволил ему быть рядом, уверенный, что бояться нечего.

В открытую створку ворот первой вошла лохматая огромная овчарка, потом её хозяин, тянувший за собой в поводу связанных друг за другом лошадей. Первую лошадь торговец вёл под уздцы, очень коротко подобрав повод, отчего лошадь высоко держала голову, кося лиловым выпуклым глазом. Незнакомец остановился и еле заметно повернул голову, глянув назад, за спину, где один из дружинников захлопнул за ним створку ворот и наложил засов.

– Удача твоему дому, хёвдинг, – проговорил гость негромко, глаза его смотрели прямо хозяину в лицо, глаза в глаза, твёрдо, как равному.

– И тебе… – промолвил тот в ответ, чуть приподнимая густые брови. – Кто ты такой? Зачем пожаловал?

Все рассматривали сейчас одного человека. Чужак, и правда, выглядел необычно. Высокий, довольно молодой, даже сильно молодой для торговца-одиночки. Вряд ли он видел хотя бы двадцать зим в своей жизни. Лицо открытое, чисто выбритое, и волосы длинные, светлые, доходили до плеч.

– Я – торговец, я торгую солью. Каждому в это время года нужна соль…

Хёвдинг перебил:

– Она нужна в любое время года! – На что торговец лишь согласно кивнул. – Ты слишком молод для торговца…

Инвальдр прищурил глаза, этот гость настораживал его.

– Я торгую всего второй год, мой отец торговал солью по всему побережью, но два года назад он заболел и умер, у меня остались сестра и мать… Мне пришлось взять всю торговлю на себя, так что… – Он примолк, всё так же глядя хёвдингу в глаза.

– Я ещё не слышал твоего имени и имени твоего отца.

– Я приду и уйду, если вас заинтересует мой товар, после меня останется только соль. Зачем вам знать моё имя и имя моего отца? Соль не может понравиться или не понравиться, соль – всегда соль. А качество моей соли вы можете проверить прямо сейчас, это самая чистая соль на этой стороне побережья.

Инвальдр молчал, обдумывая слова незнакомца. Все тоже молчали, слышно было лишь, как звенят удила лошадей, и тяжело дышит лохматая собака чужака.

– Мне нужна соль, – наконец, ответил хёвдинг медленно, словно пробуя слова на вкус. – Ты принёс в мою усадьбу солнце, и, кто знает, может, боги наградили тебя удачей, раз ты такой молодой путешествуешь один без охраны и занимаешься торговлей, не привлекая воров и разбойников. Возможно, твоя удача вместе с твоей солью частью останется и на моём дворе. Но если ты обманешь меня, я приложу все усилия и, даже не зная твоего имени, будь уверен, на этом берегу никто больше не купит у тебя соли, – усмехнулся хозяин дома. – Но и никто не скажет, что Инвальдр хёвдинг плохой хозяин и не умеет встретить случайного гостя.

– Спасибо за доверие, хёвдинг. – Гость учтиво склонил светлую голову, и волосы его посыпались вперёд, скрыли тонкие, сурово поджатые губы.

– Наверное, ты не будешь против, если я попрошу тебя отдать свой меч моим людям? – Инвальдр улыбнулся, прищурив тёмно-синие глаза. – Только из добрых побуждений, не из обид, предосторожности ради. Согласен?

Незнакомец ещё раз склонил голову, левой рукой вытаскивая из ножен длинный лёгкий меч, перехватил его в ладони и подал стоявшему ближе всех дружиннику. Глаза мальчишки Висмунда при виде меча заинтересованно сверкнули, наверное, отец ещё не подарил ему своего меча.

Хёвдинг продолжил:

– Ты, верно, устал с дороги? Моя семья готовится к ужину, я приглашаю тебя к моему столу, и, может быть, случится так, что ты назовёшь нам своё имя.

– Спасибо за приглашение, хёвдинг, ты щедрый человек, и хозяин, я думаю, хороший, но давай сначала закончим дело, с которым я сюда пришёл.

– Соль может полежать и до завтра, а хорошее пиво, мясо и хлеб – нет.

– Нет, хёвдинг! Извини… – незнакомец настаивал, и хозяин усадьбы пожал плечами.

– Ну, пойдём в дом…

Незнакомец передал в руки дружинника повод лошади, со спины другой снял большой мешок с поклажей, пошёл за хозяином. Перед входом в дом гость оглянулся, и тревога читалась в его глазах. Лошадей уводили в конюшню, а овчарку посадили на цепь у столба посреди двора.

Хёвдинг повёл торговца почему-то не в маленькую комнату мужской половины дома, а в просторную залу для пиров, увешанную по стенам шкурами, оружием и старыми щитами.

Это вызвало ещё большую тревогу в глазах продавца соли, но хёвдинг шёл первым и не заметил ничего. Да и вряд ли он мог разгадать что-то в незнакомом, чужом для себя лице.

Торговец положил свой мешок на лавку у стены, завозился с узлом, склонившись. Хёвдинг в это время стоял у него за спиной, беззаботно повествуя:

– Все эти дни, пока шёл дождь, к нам никто не заглядывал, дождь всех распугал… Удивительно, как жизнь людей зависит от погоды. Наступит лето, подуют ветры, и в море пойдут корабли с дружинами ярлов и конунгов… Наступит осень, и все вернутся домой к своим очагам…

Торговец развязал свой мешок, запустил в него руки и вдруг резко обернулся к Инвальдру, выхватывая из мешка короткий сверкающий в скудном свете меч.

– Извини, хёвдинг, я пришёл сюда, чтобы убить тебя…

Слова застряли в горле Инвальдра, глаза изумлённо смотрели в лицо коварного гостя. Нет, такого он нисколько не ожидал. Конечно, а кто бы другой на его месте мог сейчас поверить в то, что видит перед собой острый клинок, нацеленный в открытую грудь?

Сколько раз говорил отец в своё время: видишь врага – не тяни, не дари ему спасительные мгновения, не смотри в его глаза, не дыши с ним в такт – руби сразу и наверняка!

Он промедлил лишь миг, а хёвдинг воспользовался им, не думая. Тело сильного умелого воина изящно и легко скользнуло вбок и назад, уходя от меча на недосягаемую длину. Тут-то Инвальдр воздал хвалу Одину, что не позволил он умереть безоружным, а завёл именно в залу, просторную и широкую – отступай, куда хочешь!

А торговец этот коварный так и пёр напролом, стараясь достать этим мечом коротким.

Э, нет, братец, не ударил сразу, теперь пеняй на себя, сам виноват.

Инвальдр с ловкостью кошки уходил от меча, скользил назад и в сторону, то влево, то вправо, пинал под ноги непрошенного гостя пустые лавки. Благо, что меч у того оказался коротким, рассчитанным на один верный удар, самый первый.

Инвальдр схватил с лавки белую тряпку – это дочь его шила праздничную рубаху брату – бросил в лицо наступающему незнакомцу. Пока тот замешкался, уворачиваясь да закрываясь рукой, метнулся к выходу. В дверях хёвдинг развернулся лицом, и глаза его распахнулись от ужаса: из кухни на шум выбежала его дочь и лицом к лицу столкнулась с незнакомцем и его мечом.

В какой-то короткий миг в голове хёвдинга промелькнуло всё, что произойдёт сейчас с его золотоволосой красавицей Ингигердой. Он видел это, но предотвратить, помешать никак не мог, не мог остановить незнакомого убийцу, только крик, неоформившийся ещё, застыл в горле.

Но незнакомец этот только прямо глянул в лицо дочери хёвдинга и, словно не заметив её, ринулся на Инвальдра с новой силой. Под звонкий крик испуганной Ингигерды хозяин усадьбы метнулся из дверей.

Теперь здесь, на свободной площади двора, убить его было невозможно, даже безоружного. А потом почти сразу на крик и шум сбежались к дому дружинники, рабы, домашние и прочая челядь.

Под удивлённые взгляды собравшихся из дома вслед за хёвдингом сразу появился только что мирно ушедший с хозяином молодой торговец солью с коротким мечом в руке. Последними показались в дверях дочь хозяина, жена и другие домашние рабыни.

Поднялся гомон, воздух вечернего дня наполнился голосами, лаем собак и звоном оружия – один из дружинников бросил Инвальдру свой меч.

Если незваный гость и собирался коварно убить хёвдинга, то затея его, судя по всему, провалилась, теперь в окружении такого количества людей он не мог бы даже надеяться на то, что живым останется, а не то, что уберётся со двора. Но даже при таком явном поражении незнакомец и не подумал сдаться и бросить оружие, он кружил вокруг хёвдинга, намереваясь добраться до него, и даже не думал о том, что при любом раскладе это будет стоить ему жизни.

Инвальдр, чуть склонив голову, смотрел исподлобья, его губы еле заметно улыбались, он уже знал, чем закончится этот неожиданный поединок.

Мальчишка наступал, бросался с отчаянием волка, угодившего в капкан, но все удары его короткого меча хёвдинг отбивал ещё на полпути. Его длинный тяжёлый меч, как раз по руке, был в два раза длиннее, и позволял держать гостя на почтительном расстоянии. Два раза хёвдинг даже достал его в руку и в левый бок. Парень этот явно не торговец, а если и так, то имеет навык бойца, уж слишком уверенно он вскинул согнутую левую руку, будто прикрывался щитом, когда Инвальдр проводил меч ему под рёбра с левой стороны.

Случайные зрители бушевали, кричали, шумели: «Убейте! Убейте его, господин!» Рвалась с цепи овчарка незваного гостя. В глазах сына-подростка светилось радостное восхищение – он ни разу ещё не видел настоящего боя с кровью и яростью. Лишь прекрасная Ингигерда смотрела с испугом в огромных глазах и прижимала ладони к горячим щекам.

– Что сделал я тебе такого, скажи? – заговорил первым Инвальдр с незнакомцем. – За что ты появился на моём дворе с желанием убить меня? Разве я тебя знаю?

Хёвдинг ловко парировал смелый выпад молодого гостя и, уже уходя, словно играючи достал мечом пальцы руки, сжимающей рукоять меча, больше похожего на кинжал.

– Может, я обидел тебя, твоего отца или твоих родичей? Скажи мне, я хочу знать, за что ты обманом проник в мой дом, подло хотел убить меня на глазах моей семьи? В чём вина моя пред тобой?

Но незнакомец молчал, отступая под натиском длинного клинка в умелых руках. Он устал, уже больше уходил в оборону, отбиваясь с отчаянием, и даже меч его словно бы стал отвечать более звонко, с надрывом, с плачем.

– Господин, позвольте мне убить его? – предложил начальник дружины, телохранитель, хирдман Асольв Медведь, не зря получивший своё прозвище, сильный, умелый, но недалёкий умом.

Инвальдр усмехнулся на это:

– Не-ет уж, Асольв, этот человек пришёл по мою душу, и я хочу знать, за что?

Незнакомец пошёл на отчаянный шаг, возможно, последний, сорвал с горла пряжку тяжёлого походного плаща, смахнул его с плеч и резким движением бросил в лицо противнику, а сам, сделав обманный выпад, чуть сбоку подобрался к хёвдингу.

Опасный удар короткого меча грозил в живот, но Инвальдр разгадал манёвр; всё произошло в какой-то краткий миг, он не смог встретить меч мечом, успел закрыться лишь левой рукой от колющего удара, но сам тут же обрушил тяжёлый меч на голову гостя.

Все окружающие ахнули и разом примолкли. Инвальдр хёвдинг отступил назад, прижимая к животу проколотую руку, глядел исподлобья, хмуря тёмные брови. Глаза его смотрели в сторону молодого поединщика. Тот качнулся на слабеющих ногах, шагнул чуть в сторону, ловя равновесие, меч так и не выпустил, а потом упал вперёд на правое колено, роняя окровавленную голову на грудь, силился поднять её, и смотрел прямо перед собой огромными глазами, никого не видя, и, наконец, упал на бок. Светлые волосы, взметнувшись, закрыли его лицо.

– Вы убили… убили его! – зашумели молодые дружинники.

Жена хёвдинга, госпожа Гейрид, бросилась к мужу, белая лицом, как первый снег. Ингигерда стояла, не шелохнувшись, остановившимся взглядом смотрела на лежащего на земле гостя. Собака его рвалась с цепи.

Хирдман Асольв первым приблизился к незнакомцу, наступил ему на руку, сжимающую меч, прямо на пальцы, второй ногой отпнул оружие в сторону. Молодой торговец шевельнулся, застонал, дёрнув рукой, но Асольв и не подумал сойти с неё, обернулся, заглядывая в лицо раненого.

– Он ещё жив, господин! Вы ударили его плашмя… – Выхватил свой меч и подставил его к горлу чужака.

Сердце Ингигерды стукнуло громко и остановилось. «Убьёт!» – промелькнуло в голове.

– Давайте, я убью его? Господин? – Поднял голову хирдман, ожидая приказа.

Инвальдр отодвинул от себя руки обеспокоенной жены и приказал:

– Асольв, покажи мне его меч!

Тот вмиг забыл о раненом и подобрал с земли его оружие. Все заинтересованные потянулись к хёвдингу, послушать, что он скажет. Инвальдр долго осматривал необычный меч, крутил его в ладони, сверкающий, острый.

– Лёгкий… – заговорил задумчиво. – Будто нарочно для боя на коротке, хорош был бы в «стене щитов»… – Хмыкнул, пробуя лезвие на остроту подушечкой большого пальца раненой руки, уже перевязанной Гейрид головным платком. – Хороший металл… Я несколько раз встречал его на свой меч. – Словно для подтверждения своих слов, указал на меч в руке дружинника. – Остались зазубрины, стачивать надо теперь… А здесь… – Снова хмыкнул. – Почти ничего, вот, трещинка лишь… Где же куют такие мечи?

– Зато он короткий, господин! Разве это меч?

Хёвдинг только глянул в лицо Асольва и промолчал, чувствуя на себе восхищённый взгляд младшего сына.

Ингигерда слушала слова отца вполуха, она мало что понимала во всём этом, часто оборачивалась на владельца меча, хмурилась от ожидания того, что же будет с ним дальше.

– Кто он такой? Зачем он пришёл? Что всё это значит? – принялась задавать вопросы госпожа Гейрид. А все и забыли уже, отвлеклись на диковинный меч.

Инвальдр обернулся к жене:

– Он представился торговцем солью, как раз соли-то я у него и не увидел… Он пришёл сюда, чтобы убить меня… Прятал этот меч в вещах, поэтому мы и не забрали его… Да и кто бы мог ожидать такого обмана? На вид торговец торговцем, может, лишь сильно молод для этого, и пришёл один, а так… – Хёвдинг усмехнулся, стирая со лба капли холодного пота, огладил ладонью чёрную с еле приметной сединой бороду. – Коварно напал… – Обернулся к лежащему на земле. – Мог бы честно вызвать на поединок, если бы объяснил, что к чему… Я вижу его впервые, хотя-я, – протянул задумчиво, – думается мне, лицо его мне знакомо, может быть, когда-то мне довелось знать его отца. Не знаю, он сам так и не назвал своего имени и имени своего отца.

– А может, он колдун? – подал вдруг голос мальчишка Висмунд, глядя на хёвдинга огромными глазами. – Тролль? Его дожди привели… Ему надо надеть мешок на голову и утопить, пока он не наслал проклятий и бед…

– Какой колдун, Висмунд? – раздражённо перебила его сестра, нахмурив брови. – Сам посмотри, у него красная кровь, а у колдунов она синяя…

– Колдун – не колдун, – рассудительно заговорил хёвдинг, – но посмотрите на закат, он принёс нам солнце, завтра будет погода. Да и я не убил его сразу, верно, это везучий человек…

– Господин, – заговорил Асольв с тревогой в голосе. – Безрассудно оставлять жизнь тому, кто собирался вас убить. Он хотел сделать это раз, может попробовать и снова. Надо убить его. Пусть отправляется к Хель и пирует у неё за столом… Он подло припрятал меч, а может, у него ещё что-нибудь припрятано… Вот, этот меч он отдал сам, когда пришёл, – Асольв бросил на землю длинный меч, – а другой – он припрятал, напал на безоружного. Разве так поведёт себя честный воин? – Приподнял светлые брови вопросительно. – Его надо убить!

– Кого и надо убить, так это его собаку… – буркнул хёвдинг, обернулся к рвущейся с цепи овчарке. – Это так и будет продолжаться… Она не даст покоя всему дому. – Поморщился, как от зубной боли.

Асольв заговорил опять:

– Хёвдинг, её надо убить копьём или стрелой, так она не подпустит. Злая…

В подтверждение его слов собака припала к земле на передние лапы, оскалила белые зубы на ближайшего к ней раба, стоявшего с ведром воды. Прыгнула вперёд, стараясь укусить, и оглушительно залаяла на весь двор, натягивая цепь тугой струной.

– Когда она зашла сюда, она была спокойной, как щенок… – снова заговорил Висмунд. – Она взбесилась…

– А кто садил её на цепь? – задал вопрос Асольв, и молодые дружинники заозирались друг на друга, ища крайнего. – Пусть пойдёт и отпустит… Что?

Пока воины выясняли, кто же посадил овчарку на цепь, Ингигерда медленно, осторожными шагами начала приближаться к собаке. Никто не смотрел в её сторону, может, кроме старой рабыни Бюрн, но и она не успела ничего сказать, чтобы остановить хозяйскую дочь.

Ингигерда протянула руку, раскрытую ладонь, глядя на собаку в упор. Овчарка потянулась, хрипя, коснулась носом дрожащих пальцев и не тронула смелую дочь хёвдинга. Ингигерда не могла поверить, что решилась на это, что сделала это сама, отцепила металлическую застёжку с кольца на ошейнике – и собака рванулась вперёд из её рук.

Все уже заметили, что сделала отважная девушка, глядели изумлённо, а когда собака бросилась вперёд, испуганно отшатнулись, боясь оказаться покусанными острыми клыками.

Ингигерда выпрямилась и почувствовала, как от предельного удивления брови её сами собой поднимаются вверх. Грозная овчарка обогнула всех, стоявших посреди двора, метнулась к чужаку и принялась лизать ему лицо. Она никого не укусила, не сбила с ног, она преданно припала к хозяину, выказывая заботу о нём: скулила, лизала руки, глаза, лоб, щёки, и раненый незнакомец поворачивал голову на правый бок, но вряд ли он сейчас хоть что-то понимал, еле слышно стонал, хрипло дыша через зубы.

Некоторое время все молчали, удивлённо переглядываясь друг с другом. Первым заговорил Инвальдр хёвдинг:

– Ладно. Если доживёт до утра, пусть рабы оттащут его на конюшню… Я ещё хочу услышать от него, зачем он пришёл сюда и за что хотел моей смерти. А если Хель захочет его душу, пусть забирает, я не против. Если будет жив, ещё на одного раба станет больше на дворе, а все его вещи и лошадей я забираю себе, пока он сам не заявит обратное!

Все промолчали, внимая рассудительному слову господина, никто не сказал ничего против, никто не заступился за коварного гостя.

– Пойдёмте ужинать, – предложил хёвдинг, и снова все домочадцы согласились с ним безмолвно.

Глава 2

Заботы по дому захватили мысли Ингигерды, но потом она вышла на двор перед сном, и события вечера тут же вернулись к ней, когда в ночном сумраке овчарка подняла голову, и в свете звёзд чётко выделились острые, стоящие торчком уши.

Чужая собака. Чужой человек. Опасный человек. Он пришёл сюда с оружием, и настроен он был на убийство. Кого? Её отца убить? Да как он посмел? Как он мог? Её отца?!

Уже согреваясь под тёплыми шкурами, Ингигерда закрыла глаза и тут же чётко вспомнила серые твёрдые в своём желании убить глаза незнакомца под тёмными бровями в тот, первый момент, когда он взглянул на неё в дверях. Глянул прямо, а в руках был его короткий меч, и он мог убить её походя. Он за что-то хотел убить её отца, почему тогда не убил её? Что ему стоило? Но почему-то прошёл мимо…

Зря отец так поступил. Нельзя было оставлять его в усадьбе. Надо было утащить его подальше в лес, пусть бы тролли забрали себе его душу.

Ох-хо-хо! Пошли, Фрейя, тёплых дней и продли лето.

Продавец соли дожил до утра и, когда Ингигерда появилась рано утром на дворе, его уже не было – рабы перетащили его на конюшню, с глаз долой, и многие, посудачив немного, забыли о нём на время.

Лишь через несколько дней, потеряв старую Бюрн, Ингигерда осторожно зашла в конюшню, встала в дверях, не проходя вперёд, чуть-чуть заглянула за косяк, ища старую рабыню взглядом.

Первой её появление заметила овчарка, подняла голову, отрывая её от лап, а уже после собаки и Бюрн обернулась, глянула через плечо, сидя на земле, присыпанной сеном у раненого в изголовье.

– О, молодая госпожа, – улыбнулась приветливо старуха, прищуривая синие добрые глаза, отчего морщинки на её лице побежали лучиками. – Проходи, раз пришла.

Ингигеда быстро-быстро замотала головой, отказываясь, только глаза испуганно распахнулись, словно просили её не в конюшню зайти, а в гости к лесному великану.

– Матушка ищет тебя…

– Уже иду.

Бюрн поднялась на ноги, сбросив сухой ладонью прилипшую к подолу солому, пошла, старчески ссутулив плечи и пряча маленькую седую голову в платке. Ингигерда пошла за рабыней и только через несколько шагов спросила о том, о чём нетерпелось спросить:

– Зачем, Бюрн?

Рабыня молчала некоторое время, потом, пожевав губами, ответила:

– У меня было три сына, а не осталось ни одного. Может быть, кто-нибудь поднёс и им воды или хорошо накормил в чужих землях…

Ингигерда с детства слышала от старой рабыни про трёх сыновей её, проданных в голодный год проплывавшему мимо купцу, но только сейчас по-настоящему ощутила тоску и боль в её словах, нахмурилась и промолчала.

Всё-таки этот человек пытался убить её отца. Но кто-то же, в конце концов, должен присматривать за ним, а может, он и не выживет и не сможет повторить попытки.

Наверное, норны ещё плетут нить его жизни и не торопятся обрезать. Почему-то не торопятся…

* * *

Весь день она думала об этом, а на следующий, принеся кусок хлеба для собаки, набралась храбрости и зашла в конюшню, встретив приветливый взгляд Бюрн.

– Всё-таки зашла… – Губы старой рабыни растянулись в улыбке.

– Я принесла хлеба для собаки, – Ингигерда всеми силами старалась дать понять, что совсем не больной её интересует, и даже глядеть на него опасалась. Села рядом с рабыней, погладила собаку по ушам и по голове, стала ломать хлеб кусочками и скармливать их ей с раскрытой ладони.

Овчарка вполне спокойно принимала её угощение, осторожно брала хлеб с ладони и заглядывала в глаза, двигая рыжими бровями.

– Ешь, ешь… – приговаривала Ингигерда.

– Я уже приносила ей поесть, – рабыня хмыкнула. – Вы ей нравитесь, молодая госпожа. А как вы сумели освободить её! – хихикнула довольно. – О-о! Не всякий мужчина решился бы на подобное, это смелость… Это хорошо, тем более для девушки.

Ингигерда засмущалась от неожиданной похвалы, пряча лицо, отвернулась, и взгляд её упёрся в лицо раненого незнакомца. Он смотрел на неё прямо, словно и не болен совсем, нормальным, всё понимающим взглядом. И Ингигерда, осознав это, отшатнулась назад.

Он живой! Он выживет! Он будет жить!

Ингигерда быстро поднялась на ноги, испуганно сжав пальцы в кулаки, глядела смятенно огромными синими глазами. Но взгляд незнакомца оставался неподвижным, как будто он ничего не видел перед собой. А потом чужак устало прикрыл глаза и ответнулся.

Плечи Ингигерды поникли. Даже если он и живой, он всё равно ненормальный. Он ничего не понимает. Ему всё безразлично.

Уж лучше б так и было для него, для всех.

– Я пойду. – Она пошла к двери.

Старая Бюрн не стала её останавливать.

* * *

Каждый день украдкой Ингигерда приносила хлеб собаке больного чужака, иногда ей удавалось припасти для неё вяленую рыбинку или кость – овчарка брала всё, удивляя старую Бюрн, возившуюся с больным. С каждым днём Ингигерда привязывалась к овчарке, даже дала ей свою кличку, но, несмотря на это, собака не оставляла своего хозяина, постоянно лежала с ним рядом.

Ингигерда гладила собаку по голове, по мягким лохматым ушам, ласково разговаривала с ней:

– Ты молодец, ты верная, Рюд, – улыбнулась сама себе; старой Бюрн рядом не было, и Ингигерда разговаривала с собакой, не обращая внимания на больного. – Рюд, Рюд, собачка…

За эти дни Ингигерда настолько привыкла к присутствию раненого чужака, как к чему-то безликому, как к вещи, что уже почти не замечала его.

– Красивая… Рюд…

– Её не так зовут…

Рука Ингигерды замерла в воздухе, не коснувшись головы собаки, да и овчарка сама вскинулась на тихий голос хозяина, навострила уши, не сводя карих глаз с его лица.

Ингигерда медленно повернула голову и встретилась взглядом с глазами чужака. Нахмурилась, чувствуя некоторую злость, словно с ней вдруг заговорил предмет мебели, сундук, например, или скамья. Но незнакомец смотрел прямо, огромные серые глаза его на похудевшем с болезненно впалыми щеками лице смотрели неподвижно, как будто он был незрячим, но губы негромко шепнули:

– Её зовут Скальди…

Скальди? Ингигерда поджала губы. Что за шутка? Как одну из норн, ту, что обрезает нить жизни. Разве можно так? Хотя…

Она резко поднялась на ноги. Глаза незнакомца переместились чуть ниже, на девичьи колени, где к подолу платья пристали сухие соломины.

– Может, ты ещё скажешь, как и тебя зовут? – спросила резко, зная, что чужак всё равно не ответит.

Но он выдохнул с хрипом:

– Арн… Арн… – примолк вдруг, болезненно прикусив губу или вспомнив что-то. Он силился назвать имя полностью, но так и не договорил, отвернулся, закрывая глаза, только губы ещё раз шепнули неслышно, но Ингигерда сумела прочесть по губам: – Арн…

– Кто твой отец? Откуда ты? Есть ли у тебя родственники? Как твоё полное имя? – Ингигерда засыпала его вопросами, но ни на один не получила ответа. Нахмурилась недовольно. Возможно, он не слышал её, ведь он всё ещё был болен. Да и была ли ясной его голова? Вот это вопрос.

Губы Ингигерды шепнули слова заклинательной руны от колдовства и бед, а то передаст ещё этот странный человек ей свою болезнь или помутнение рассудка.

Фу! Фу! Фу! Тролли его забери!

Ингигерда поспешно вышла из конюшни, произошедшее разозлило её, и до вечера настроение было плохим, пока она не сорвалась на Висмунда из-за какой-то ерунды.

* * *

Пару дней она не показывалась у него, но потом припасла вяленую салаку и принесла её овчарке. Пока собака ела, Ингигерда смотрела на неё, склонив голову на бок, и приговаривала ласковым шёпотом:

– Скальди… Скальди…

Старая Бюрн в это время мокрой тряпкой протирала руки и лицо больного чужака.

У него началась лихорадка, и в последние дни держался жар. Бюрн пыталась сгонять его, остужая холодной водой. Мать Ингигерды тоже так делала, когда Висмунд болел простудой, и у него был жар. Все матери одинаковые. Хотя Бюрн совсем не мать ему, и он, наверное, даже не замечает её.

– Госпожа, откуда имя собаки знаешь?

Ингигерда вздрогнула и повернулась к рабыне.

– Он сказал…

Седые брови старухи вскинулись от удивления.

– Он – сам? – Ингигерда кивнула головой. – Он сам с тобой говорил? Да?

– Да. Ещё он сказал, что его зовут Арн…

– Арн? – Бюрн озадаченно смотрела в лицо больного, что-то шепча по-стариковски, жалуясь или просто думая вслух.

Наверное, ей было обидно, ведь она сколько возится с ним, а заговорил он совсем не с ней, а с той, что приходит сюда только ради собаки.

– Арн… – повторила рабыня. – Ну, Арн, так Арн.

Бюрн отыскала в соломе глиняную чашку с медовой водой, она варила её на каких-то травах, принялась поить больного чужака с ложки. Он мало что понимал, да и был ли в сознании, но воду проглатывал.

– Господин сегодня спрашивал, что с ним, и будет ли он жить.

– И что ты ответила? – Ингигерда, поглаживая собаку, смотрела на старую рабыню, следила за её руками.

– А что я могла сказать? Сказала, что не знаю. Оно ведь и так непонятно, будет он жить, не будет… Кто же знает? – Бюрн вздохнула, набирая очередную ложку питья. – Есть он ничего не ест, не разговаривает, в сознание не приходит… Чего от него ждать? Если и поднимется, то будет ли в рассудке? Злые духи захватили его память, поселились в нём… Добро и зло ведут борьбу в нём, кто кого одолеет ещё… Останется не от мира сего…

И тут со двора закричали:

– Бюрн? Бюрн, где ты? – Ингигерда узнала голос матери. – Куда запропастилась эта старая… – Голос Гейрид потонул в двором шуме.

Старая Бюрн вскочила на ноги, сунула чашку с ложкой в руки Ингигерды:

– Госпожа зовёт, допои его сама, молодая госпожа…

Она проводила рабыню удивлёнными глазами, перевела взгляд на медовый отвар в чашке. И что? Ей, что ли, поить его? Ещё чего!

Поглядела в лицо этого Арна исподлобья.

Длинные светлые волосы разметались по сторонам влажными прядями. Глаза закрыты, лишь веки подрагивают, словно сейчас он видит сон, скорее, кошмар. Щёки заросли за время болезни, брить его некому. На скулах румянец болезни, а на лбу крохотные капельки пота.

– Арн… – негромко произнесла Ингигерда, словно пробуя имя его на вкус. Что за имя? Странное имя.

Набрала полную ложку отвара и поднесла к губам больного Арна. Он сглотнул, даже глаз не открыв. Ингигерда набрала вторую и третью. Руки действовали сами, задумавшись, Ингигерда даже смотрела в сторону, на солому или на дремлющую овчарку. Добирая последнее в миске, она перевела глаза на ложку и замерла, заметив краем глаза, что Арн этот смотрит на неё.

Ингигерда чуть повернула голову и вздёрнула подбородок, не сводя взгляда с больших серых глаз. Он смотрел прямо на неё, и Ингигерда подумала даже, что смотрит он вполне здоровым ясным взглядом, нет в нём безрассудности, о которой говорила Бюрн. Всё он понимает.

От растерянности, от этого неожиданного прямого взгляда рука Ингигерды дрогнула, проливая последнее из ложки на шерстяное одеяло больного.

– Ой… – вырвалось у дочери хёвдинга.

– Кто ты? – спросил Арн.

– Я? – она удивилась, вскинув брови, убрала посуду в сторону. – Я-то ясно кто, а вот ты кто? – Но он не ответил, и она, не дожидаясь ответа, продолжила: – Ты пришёл сюда, чтобы убить моего отца. Зачем? Что он тебе сделал?

– Я… убить… – Незнакомец не сводил с неё глаз.

Нет, он не был здоровым, в чём-то Бюрн была права. Вряд ли рассудок ещё держался в нём после такого удара по голове. Да и всё ли о себе он помнил? Речь бессвязная, вопросы странные, да и своё ли имя он назвал в прошлый раз, хотя собака на свою кличку откликается.

Чужак болезненно моргнул, провёл языком по сухим губам.

– Я хотел убить… да…

– Зачем? – вытолкнула Ингигерда сквозь зубы, начиная злиться.

Если знал, если делал, почему не сказать тогда? Ведь для чего-то хотел он смерти Инвальдру хёвдингу – её отцу.

– Что он сделал тебе? Ну? Говори!

– Мне – ничего… – Голос его был чуть слышимым, но говорил он без страха.

– Зачем тогда? – Нахмурилась Ингигерда, и пальцы её стиснулись в кулаки.

– Так надо…

– Кому – надо? – она быстро задавала вопросы, желая услышать от него как можно больше. Может, хоть как-то пролить свет на случившееся. Отец, вот, тоже раны залечивает. А за что они ему?

– Не мне…

– А кому? Кому? Кому – надо?

Но Арн отвернулся, прикрывая глаза, словно не желая больше разговаривать, и Ингигерда разозлилась ещё больше, стиснула зубы, позвала требовательно, как обычно звала рабыню, когда надо было помочь одеться:

– Арн! Арн? – С каждым разом всё громче и увереннее. – Арн?

Он повернулся, открывая глаза, но прошептал совсем другое:

– Пить…

Она вздрогнула от удивления, от стыда за себя. Он же болен! Чего она хочет от него? Какие могут быть вопросы? Как его можно заставлять сейчас?

– Сейчас…

Налила в чашку воды из кувшина, поднялась на колени, подбираясь к больному ближе. Она не стала поить его с ложки, она приподняла его голову от подушки и поднесла к губам чашку с водой.

– Пей! Сам пей, ты сможешь.

И он смог. Стукнул зубами по глиняному краю, вода прохладой ударила по губам, сделал глоток один, потом другой, пока не выпил всю чашку. Поднял глаза на Ингигерду, глядя снизу и близко, шепнул, отстраняясь:

– Спасибо, красавица…

Руки её вздрогнули при этих словах. «Красавица»! Она помогла ему лечь, укрыла одеялом, сидела на подогнутых ногах, смотрела в бледное лицо, а в ушах это его последнее слово продолжало звучать: «красавица». Опять и опять.

Отец и мать говорили ей это слово иногда, но это родители, а он чужой. И голосом говорил совсем не таким, а мягко, словно улыбаясь. А сам не улыбался нисколько.

Она нахмурилась, собрала посуду и поднялась на ноги, выбежала на улицу, даже не заметив прилипшую солому на одежде, пока мать позже не сделала ей замечание.

Глава 3

Ингигерда никому и словом не обмолвилась о том, что Арн ей рассказал, да и можно ли было то бессвязное и непонятное принимать всерьёз.

Сам пришёл сюда, выдав себя за торговца, припрятав меч, желая одного – убить отца. А теперь говорит совсем непонятное: ничего плохого отец не сделал ему, и смерть хёвдинга Инвальдра совсем не ему нужна.

А кому тогда? И за что? Кто может мстить за себя руками чужого? Что за бред! Сущий бред больного!

Она думала об этом, когда вышивала праздничную рубашку для старшего брата в подарок. Скоро приедет он. Его вместе с дружиной привезут из похода корабли Аймунда конунга. Хоган всегда возвращается из таких походов с богатой добычей и всегда привозит что-нибудь любимой сестре в знак внимания: браслет, перстень, амулет, серьги, расшитый платок или пояс, гребень…

Ингигерда мечтательно улыбнулась и оторвалась от вышивки, наблюдая за матерью, прядущей шерсть. День подходил к вечеру. Скоро рабыни позовут за стол, а после ужина, с наступлением ночи, надо ждать прихода утра, когда прекрасная Суль, управляя колесницей Солнца, появится на небе, и два быстроногих коня – Ранний и Быстрый – Арвак и Альсвин – помчат огненный шар через весь небосвод. Начнётся новый день.

* * *

С каждым днём осень всё больше и больше охватывала землю, получала её в свою власть безраздельно, и лето смирилось, иногда лишь слабыми попытками пытаясь пригревать среди дня, овевало опушку леса тёплым ветром или дарило солнечный погожий денёк. И тогда жители усадьбы успевали просушить сено, промокшее в последний дождь, перебрать припасы на зиму.

В один из таких тёплых дней на двор выбрался Арн, завернувшись в плащ, сидел у конюшни на солнышке, а у ног его лежала овчарка Скальди. Сам он ни на кого не смотрел, глядел куда-то поверх ворот усадьбы на качающиеся на ветру макушки сосен. Жители усадьбы с опаской поглядывали в сторону чужого человека. Все знали хорошо, кто он такой, и тихо переговаривались друг с другом, осуждая господина за то, что он сохранил жизнь чужаку, про которого никто толком ничего не знал. Никто и не думал, что он выживет, а он ничего, поднялся, даже сам, на своих ногах выбрался на улицу.

Инвальдр хёвдинг стоял в дверях дома, заложив большие пальцы обеих рук за пояс и наклонив голову, исподлобья наблюдал за Арном. Молчал. В дверях показалась дочь хёвдинга, встала за спиной отца, проследила за его взглядом.

– Отец… О! – удивилась Ингигерда, заметив Арна на дворе.

Вышел! Он сам вышел! И Скальди рядом!

– Значит, будет жить, – медленно, словно думая вслух, проговорил хёвдинг. Ингигерда согласно кивнула.

– Что ты сделаешь с ним, отец?

Хёвдинг промолчал, будто не услышал вопроса дочери. Ингигерда прошла чуть вперёд, присела на корточки и позвала собаку. Скальди навострила лохматые уши, лениво поднялась и подошла, приветливо виляя пушистым хвостом. Девушка стала гладить овчарку по голове, что-то говорила ей негромко.

– Ладно, – Инвальдр перевёл на дочь тёмно-синие строгие глаза. – С собакой ты подружилась, а что мне делать с её хозяином?

– Что делать? – удивилась Ингигерда и поднялась в рост, глянула снизу. – А что с ним делать?

– Я тоже не знаю, что с ним делать. Я посылал людей по всему побережью разузнать о нём. Его видели, он продавал соль, ходил по нашему берегу всё лето, но, как и у нас, нигде не называл своего имени и имени своего отца. Странный парень… Он либо лгун, либо явился сюда с одной целью: убить меня.

– Почему? – Ингигерда нахмурилась, отдёрнула руку от собаки, и браслеты на запястье её мелодично звякнули. – Убить – тебя, отец? За что?

– Я не знаю. Я впервые в жизни вижу этого парня. Может, когда-то я знал его отца? Я не помню. – Хёвдинг вздохнул, чуть прищуривая глаза, продолжая всё также смотреть на Арна. – Он хотел убить меня, но причины не сказал. Я хочу это выяснить. Я хочу знать, что я сделал ему или его семье. Это не даёт мне покоя.

– Как, отец? Я пыталась говорить с ним – он молчит, он словно и не понимает, что я ему говорю. – Ингигерда склонила голову чуть на бок, всматриваясь в лицо отца, глядела против солнца. – Бюрн говорит, он… – замялась на миг, – он потерял разум! – Она вскинула ладонь к виску, сделав многозначительный жест, понятный любому. – Он выжил из ума после того удара…

– Ну-у, – Инвальдр усмехнулся. – Об этом судить ещё рано, он только в первый раз показался солнцу… А парень он везучий. – Улыбнулся хёвдинг. – Сначала я не убил его, а теперь ещё он и выжил после такого. Я узнаю, кто он такой и зачем хотел моей смерти… Убить его просто. – Инвальдр посмотрел в глаза дочери. – А что, если он принадлежит славному роду, и, убив его, я наживу врагов? Мне будут мстить! А зачем мне новые враги?

Ингигерда согласно покивала головой, шепнула:

– Ты прав, отец.

Конечно, он прав! Иначе его и не выбрал бы никто хёвдингом этих земель. И как хёвдинг, он должен всё подмечать наперёд и видеть значительно дальше.

Ингигерда сжала в кулак защитный амулет, висевший на груди поверх платья, и перевела глаза на Арна. «Кто ты такой? Кто?»

* * *

С каждым днём состояние его становилось всё лучше, он больше двигался, ровнее и увереннее ходил, по словам Бюрн стал есть, как здоровый человек. Но всё это видно было только внешне.

Работая на дворе, Ингигерда исподволь следила за ним, он окреп только телом, а сам по-прежнему не разговаривал ни с кем, окружающих почти не замечал, и на все вопросы Бюрн оставался хладнокровно спокойным. Если бы он был нормальным, он бы замечал внимание к себе и, конечно же, отвечал бы хоть как-то на заботу старой рабыни.

«Он спятил… Спятил!» – говорила сама себе Ингигерда, перебирая на липовых досках разложенную на просушку салаку. Она же сама видела, как отец ударил его по голове, и удар был очень сильным. Любой другой человек испустил бы дух сразу, но не этот… Вспомнились слова отца: «везучий парень». А может, он, и в самом дел, везучий? Зачем-то же Один сохранил ему жизнь.

При мыслях об этом Ингигерда сразу же вспоминала его глаза, пронзительные, серые, они словно в саму душу глядели. Что-то магическое было в них, а может, это была болезненная лихорадочность, раз они казались такими странными. Тролль! Недаром он явился во время дождей, и никто не знает, кто он такой. И имя у него какое-то…

– Хм… – хмыкнула вслух Ингигерда, и молодая рабыня-помощница подняла удивлённые глаза. Но Ингигерда и не заметила вопросительного взгляда на себе. Если он тролль, то только жди беды от него, пока он вновь не вернётся восвояси, обратно в свой лес, под свои мхи болотные.

Ох, и принесёт он ещё несчастий этому дому, ох, и не к добру он появился здесь.

Медленно Ингигерда перевела глаза на сидевшего Арна. Сгорбившийся всклокоченный человек плохо просматривался в тени кузни, а рядом вскинутая голова овчарки с навостренными ушами.

Ингигерда отвела взгляд, вернулась к делу, переворачивала и осматривала каждую рыбину со всех сторон. Если та высыхала полностью, кидала её в плетёный короб, это уже запас на зиму. Главное, не просмотреть влажных или сырых мест, особенно там, где жабры и плавники, иначе до зимы рыба покроется плесенью, и её придётся скормить собакам.

Снова перевела глаза к кузнице и невольно замерла. Из дверей вышел Асольв, вертел в руках какую-то только что выкованную безделушку. Он всё свободное время торчал у кузнеца, всё выдумывал что-то и просил сделать. Заметил Арна, остановился, что-то говоря ему.

Ингигерда стиснула зубы. Она не любила Асольва – он был болтлив, раздражителен и вспыльчив. Но хёвдинг хорошо знал его отца, да и жил Асольв в крепости уже порядка десяти лет, начинал простым дружинником служить, а сейчас уже хирдман – начальник дружины.

Он всё говорил, говорил Арну что-то, словно недоволен был чем-то, а тот только слушал безмолвно его, всё равно что его овчарка, одно лишь, что хвостом по земле не бьёт. Асольв вмиг сгрёб Арна за грудки, подтянул к себе вверх, что-то буркнул прямо в лицо, а потом откинул, как обычно он провинившегося раба отбрасывал или мальчишку из младших дружинников, только с большим презрением на этот раз.

Арн не без труда удержался на ногах, побрёл в сторону, сгребая сбившиеся на лицо волосы. Сползший с плеча плащ волочился по земле, и овчарка трусила следом.

Ингигерда сузила глаза, глядя на Асольва враждебно. Подлец! Это всё равно как ребёнка обидеть! Большого труда не надо! Он за себя постоять не может.

Обида вдруг взяла её за того, за кем ухаживала, кого сама с ложки поила. За что так его? В чём провинился сейчас? Лишь на глаза попался?

А сама избегала смотреть в сторону больного, словно стыдно ей вдруг стало, что считала его троллем, что бед от него ждала. Подхватила короб под мышку и пошла к дому. Уже на пути через двор вспомнила, каким увидела этого Арна в первый момент, какими глазами он посмотрел тогда на неё. В пылу боя, с поджатыми губами, нахмуренный, с разметавшимися волосами.

Он ведь тогда её убить мог!

Какая ему разница, отца убить или дочку заодно? Кто с него за это спросит? Один раз ударил бы мечом – и не стало бы её… «красавицы»…

Вспомнила опять, как он её тогда назвал так… И в сердце что-то шевельнулось. А Асольв, медведь этот, его как собаку… Разве можно так?

Аж остановилась, снова вспомнила Арна в первый день. Он тогда такой красивый был, когда только появился в этой усадьбе, такой молодой и лицом открытый, да и в бою с отцом держался отважно… Словно и человек другой. Уж лучше б отец убил его в том поединке, всё бы о нём другая память осталась, не то, что сейчас…

Вздохнула от таких мыслей.

Надо будет подыскать старую одежду из бросовой, что покрепче да покрасивее, и сказать Бюрн, пусть помоет его, пострижёт да побреет. Если он и выжил из ума, всё ж человеком остался пока. Да и отец говорил: а вдруг он из какого славного рода? Не престало ему, как троллю, в самом деле, выглядеть. Он, конечно, не гость, но всё-таки…

Опять вздохнула. Эх, не было до этого времени у Ингигерды забот такого рода, а вот, появились.

Глава 4

Корабли, подходящие к усадьбе, заметили ещё издали. Их давно уже ждали. Самые зрячие разглядели и рассказали остальным, что паруса знакомые – белые с красными полосами. А это значит, что держит к усадьбе путь Аймунд конунг, возвращающийся из военного похода либо с удачного торга вместе с ушедшими летом. Каждый год корабли конунга на пути к дому заходили вверх по реке на день-другой к гостеприимному Инвальдру хёвдингу, а заодно и привозили с добычей его сына – отважного Хогана и дружину его.

И как было заведено, к прибытию гостей на дворе усадьбы начались приготовления к пиру: кололи скотину, варили брагу, готовили к празднику просторную гридницу. Работы хватало всем!

Когда корабли показались близко, все жители в праздничных рубахах и платьях высыпали на берег встречать гостей. Весть о кораблях конунга быстро облетела округу, и на берегу с нетерпением ждали сыновья, жёны, родители тех, кто ушёл весной в поход. Но не во всех домах сегодня будет праздник, не все мужья и отцы вернутся под долгожданные крыши с богатыми подарками и свежими шрамами…

И правда, когда подошли к берегу лёгкие дрекки, когда шумные гости и вернувшиеся, наконец, домой сошли на землю, в нескольких группах встречающих стал слышен плач и причитания вдов и осиротевших детей. Конечно же, они получат равную долю добычи этого лета, но ничто уже не вернёт под эти крыши и на эти дворы ушедших на веки в море мужей, отцов и сыновей.

Такова жизнь и смерть тех, кто отважился отправиться в плавание, и тех, кто их проводил весной.

С самого утра, как сказали о кораблях, Ингигерда чувствовала волнующую тревогу – возвращался брат, которого она не видела всё лето. Ту рубашку, что она сшила для него, она успела украсить по горловине и рукавам яркой вышивкой затейливого узора. И уже представляла себе, как подарит её. Хогану должен понравиться подарок, он всегда любил младшую сестрёнку, заботился о ней с ласковой нежностью старшего.

Пировали в гриднице, с шумом, с яркими речами, обещаниями и похвальбой. Брага лилась рекой, от горячего мяса шёл пар. Так много людей прибыло в одночасье, что вся усадьба, казалось, гудела, как потревоженное осиное гнездо.

Пировали до ночи. Уставшая, но довольная Ингигерда покинула гостей, ушла в женскую комнату, села на кровать, рассеянно улыбаясь, стянула с рук серебряные обручья, снимала с шеи обереги и амулеты.

Конечно же, Хоган был в восторге от её подарка и в знак благодарности даже подержал руки сестры в своих больших сильных ладонях. Эти руки сшили и вышили эту рубашку, а в ответ Хоган надел на запястье сестры широкий серебряный браслет.

Вот он. Ингигерда подержала его на пальцах, тяжёлый и красивый. Отложила в сторону.

Старая Бюрн уже спала, и Ингигерда не стала её будить, сама убрала все украшения в деревянный ящичек, сама расстелила постель. Но, прежде чем лечь, она решила сходить на двор, а по пути зашла на кухню и выбрала кость для овчарки.

Она нашла собаку и Арна у конюшни, Арн сидел на чурке, завернувшись в плащ, и смотрел в сторону дома, откуда шумели чужие нетрезвые голоса. Овчарка лежала у его ног, вскинулась на шаги Ингигерды, в темноте навострила уши, но, узнав её, начала ластиться и забила хвостом о землю.

Пока собака возилась с костью, Ингигерда присела на корточки и заглянула в лицо молодого человека. Бюрн побрила его, помыла, подрезала волосы, теперь он приобрёл человеческий вид.

– Арн? – негромко позвала Ингигерда и чуть отпрянула удивлённо, потому что поняла, что он услышал её, он медленно перевёл на неё глаза и вопросительно приподнял брови. – Ты слышишь меня? Арн… Слышишь?

Он долго разглядывал её лицо, а потом, словно потеряв интерес, отвернулся к дому. Ингигерда поднялась уходить. От того открытия, что она сделала, волнение охватило душу. Он не безумен! Он слышал её! Слышал!

Из дома кто-то вышел, двое мужчин. Они о чём-то разговаривали. А потом один отправился прямо к конюшне, и Ингигерда отступила в тень, прячась за угол здания. Оттуда она не видела ничего, но ясно слышала, как зарычала, а потом заскулила Скальди, отпнутая ногой. А затем – глухие мягкие удары, как будто кого-то били кулаками. Ингигерда нахмурилась, стискивая зубы, хотелось броситься вперёд, остановить это, не дать бить его, больного, но не посмела. Она узнала вдруг голос брата Хогана:

– Сволочь… Я бы убил тебя за то, что ты отцу сделал… – хрипло говорил, сквозь зубы, а потом тут же ушёл.

Выглянув из-за угла, Ингигерда видела его спину. Ну, и конечно, у дверей в дом – она сейчас явно узнала в свете подвешенной у входа лампы – маячил Асольв. Кто бы лучше всех рассказал брату о коварном торговце солью?

Проходя мимо, Ингигерда глянула на Арна. Он стирал краем плаща кровь с разбитых губ, на неё даже не посмотрел.

В эту ночь, несмотря на усталость, Ингигерда долго не могла заснуть. Всё перебирала в уме и в памяти всё-всё, что случилось за этот долгий день. Слушала, как шумят за стеной гости, как укладываются они спать.

Что будет ещё? Что будет дальше?

* * *

Гости пробыли в усадьбе хлебосольного Инвальдра хёвдинга несколько дней, потом засобирались в дорогу, их ждали дома, а тревожные утра осени напоминали об этом с новой силой – каждый новый день.

Аймунд конунг одарил хёвдинга щедрыми подарками, сказал пару скупых слов об отваге его старшего сына, похвалил красоту дочери, нашёл слова и для любопытного младшего Висмунда. Долго стоял на борту быстрой дрекки, молчаливым взглядом полуприщуренных тёмно-синих глаз провожал гостеприимные берега Соснового холма.

А с пристани провожали его и другие корабли жители усадьбы и сам хёвдинг. Говорят, много лет назад конунг Аймунд и Инвальдр ходили в общие походы. Это было давно, а сам хёвдинг хвастать о подвигах своей молодости не любил, даже за праздничным столом.

Жизнь в усадьбе вошла в прежнюю колею, всё угомонилось. Хоган, поделив добытое в этом походе по справедливости, распустил свою дружину до весны. Вся семья хёвдинга была теперь в сборе. Постепенно, день за днём всё ближе, подступала зима.

В один из тёплых дней Ингигерда вместе с другими девушками ходила на болото за поздней клюквой, провалилась и промочила ноги. Несмотря на все старания матери, всё же приболела, начался жар и кашель. Госпожа Гейрид не отходила от дочери, сама поила приготовленными своими руками отварами.

За эти несколько дней болезни Ингигерда о многом успела передумать, и в первую очередь, конечно же, об Арне. Ведь он точно так же болел, пережил жар и беспамятство, правда, возле него не было его матери, как у постели Ингигерды. Но эта общая, почти одинаковая болезнь, словно вдруг позволила понять его, сблизила её с ним. И как только Ингигерда почувствовала себя лучше, она захотела увидеть Арна. Увидеть во что бы то ни стало.

Она поднялась и вышла в пиршественный зал, услышав в нём голоса и шум присутствующих домочадцев. С утра, по словам матери, шёл мелкий дождь, поэтому все были в доме.

Ингигерда остановилась на пороге из женской комнаты, прихватив у горла тёплый шерстяной плащ, укутавший её до самых пят. Замерла, широко распахнув синие глаза.

Здесь были все. Все, даже Арн!

От того, что увидела Ингигерда, дыхание её замерло, а, чтобы не упасть, она прислонилась плечом к косяку дверного проёма, так и стояла, позади – женская комната, впереди – общий зал, полный людей и голосов.

Асольв – большой, тяжёлый, совсем здоровый! – держал Арна, просунув одну руку ему под локти, а второй рукой удерживал через шею, так, чтобы вздёрнуть голову повыше. Асольв никогда не отличался излишней мягкостью, и рядом с ним Арн казался ещё меньше, ещё болезненнее.

Рядом, заложив большие пальцы обеих рук за пояс, стоял Хоган, смотрел в лицо Арна исподлобья, и видно было, с какой силой стиснуты его зубы. Напротив, на лавке, сидел отец, Инвальдр хёвдинг. Направо и налево от него все остальные – жена, младший сын, старшие и младшие дружинники, рабы и рабыни.

Ингигерда прислушалась к разговору.

– …Никакой он не безумец. Он притворяется. – Асольв чуть-чуть придвинул предплечье правой руки к груди, и Арн ещё выше вздёрнул подбородок, хрипло захватив воздух зубами. – Он играет, как те нищие, что на праздниках воплощаются то в медведя, то в коня, то в птицу… Чтобы ему верили.

– Его надо просто хорошо придавить, и он сам всё расскажет. – Хоган сделал шаг ближе к Асольву, и пальцы его рук, оставив пояс, стиснулись в кулаки. – Дать ему хорошенько, чтоб повеселел.

– Конечно! – Асольв встряхнул Арна и ещё сильнее придавил, отчего тот передёрнул плечами, крутнул головой, пытаясь вырваться. – Я тоже так думаю. Он много скрывает и знает, что все хотят это знать, поэтому и прикидывается безумцем, чтобы не было вопросов. Если он на них ответит, он расстанется с жизнью. Он не дурак, поэтому и не хочет, чтоб его спрашивали. Я бы тоже так же поступил на его месте.

– Можно я это сделаю? – Хоган метнул короткий взгляд в сторону отца, но не стал дожидаться его разрешения. – С большой радостью… – Мягко, так, словно играясь, ткнул тяжёлым кулаком под рёбра обездвиженного Арна.

А Ингигерда на своём месте чуть не упала от жалости к больному, оттого, что происходит на её глазах.

– Х-х! – выдохнул Арн после удара под дых и насколько имел возможность уронил голову и согнулся всем телом вперёд.

Но Асольв, приложив усилия, снова вернул его к себе, лишь голова Арна так и лежала на груди. О том, что Арн ещё переживает боль, говорили его стиснутые кулаки.

Хоган запустил пятерню в светлые волосы Арна и вскинул голову его вверх, чуть нахмурился, всматриваясь в серые глаза. В них он не видел ни злости, ни ненависти, одно какое-то пустое безразличие, как в морозном безветренном небе.

– Либо он хорошо притворяется, как скальды сочиняют, либо, в самом деле, безумен… – Хоган разжал пальцы и отступил назад.

Отвернувшись и подняв голову, наконец-то, заметил огромные глаза сестры, что следили за ним от самых дверей другой комнаты.

– Ингигерда? – Пошёл к ней. Но девушка словно бы и не видела его, смотрела поверх плеча туда, за спину, таким же взглядом, не замечающим ничего. – Ингигерда?

Хоган распахнул руки, принимая сестру к себе на грудь, закрывая собой весь дверной проём.

– Милая, ты что? Зачем ты поднялась? Что ты делаешь здесь? – Приобнял, утопая пальцами в мягком плаще, а через него чувствовал, как дрожит девичье тело, охваченное болезнью. – Пошли, я помогу тебе. Тебе нельзя быть здесь…

Рядом уже была госпожа Гейрид, охала и причитала, но Хоган сам вернул сестру в женскую комнату, уложил безвольную в кровать, стал укутывать мягкими шкурами.

Мать уже держала в руках чашку с каким-то горячим отваром. Ингигерда не сопротивлялась брату, но вдруг заговорила срывающимся голосом:

– Хоган, прошу тебя, не позволяй им… не давай им обижать Арна…

При звуках чужого имени Хоган и мать его переглянулись. Гейрид шепнула, нахмуриваясь:

– Арн? – С тревогой глянула в лицо дочери.

– Не надо делать ему больно, он и так болеет… Прошу, Хоган, не разрешай им… – Но госпожа закрыла рот дочери чашкой, заставила пить.

Хоган видел смятение в лице матери, неловкость в движениях, какими она поправляет у лица Ингигерды тёплые рысьи шкуры, да и сам так и вышел нахмуренным в общий зал.

За это время Асольв разбил чужаку лицо, и тот сидел на полу, спиной к стене, смотрел куда-то в пол, мимо всех. Хоган остановился и посмотрел в лицо его, прошептал:

– Арн… – потом позвал чуть громче: – Арн?

Но тот никак не отозвался, будто и не слышал, только окровавленные губы подрагивали беззвучно, да на скуле наливался синяк.

«Ненормальный. В самом деле, безумец…» – подумал Хоган и поднял глаза.

Все, кто в этот момент были в пиршественном зале, шумели, что-то обсуждая между собой, только Инвальдр хёвдинг молчал, слушая спокойно. Глянул на сына из-под густых бровей и вдруг выставил руку, разом заставляя всех замолчать.

– Всё это так! Так! Но это только догадки, никто не может с уверенностью сказать, кто же он на самом деле, никто даже имени его не знает… Хватит просто молоть пустоту в жерновах! Пусть живёт, благо, рыбы заготовили много, да в этом году будет, по гаданиям, много дичи в лесах. Может быть, он, и правда, везучий. В этом году мой сын вернулся домой без единой царапины и с богатой добычей. А разве это не удача? – Хёвдинг поднялся на ноги, пригладил ладонью усы и седеющую бороду. – Он может приносить удачу даже будучи безумным, а раз так, какая разница?

Все согласно закивали головами, понимая справедливость слов своего господина. Он, конечно же, прав, и это его дело, кормить ему или не кормить лишний рот этой зимой.

Хоган ещё раз посмотрел в лицо незнакомого парня. Теперь он обнимал себя ладонями за плечи и всё также смотрел мимо. Вспомнились слова Ингигерды: «Не надо делать ему больно, он и так болеет…» Хоган прищурил тёмно-синие, почти фиолетовые глаза, позвал осторожно:

– Арн?

И незнакомец вздрогнул всем телом, вскинулся, но глаз не поднял. И сын хёвдинга поджал губы: «Странный ты малый, хотел бы я тебе сказать… Я всё равно узнаю, что ты за птица, что ты за Арн такой везучий… Дай только время!»

А на улице незнакомо выла собака, наверняка овчарка Скальди.

Уже вечером хёвдинг говорил своему сыну негромко, боясь потревожить спящего младшего:

– Он казался странным ещё сразу, да и оружие его… Ты же его видел? Мне не попадались такие мечи ни разу в жизни…

Хоган согласно кивнул:

– Мне тоже.

– Я приглашал его к столу, он отказался. Он знал, зачем пришёл сюда, пришёл совершить убийство, поэтому не стал делить хлеб и пиво, хотя мог бы этим втереться в доверие. Я бы доверился ему и даже ночевать бы его оставил под своей крышей…

– Это точно. – Хоган улыбнулся, вспоминая радушие и гостеприимность отца, за которые слышал много хороших слов от Аймунда конунга.

– Вот только зачем ему это? Я вижу этого парня впервые, за что ему мстить мне? Никто не знает, кто он, я посылал по всему побережью… Он нигде не называл своё имя. Он пришёл сюда, на этот берег, за моей жизнью. Это ясно!

– Кто он, отец, надо выяснить. Кто он?

– У нас зима впереди и осенний тинг…

Хоган согласно кивнул на это.

Арн, Арн, Арн… Крутилось в голове.

Он не стал говорить отцу, что узнал имя этого странного парня от сестры. Если хёвдинг узнает, что это имя пришло от дочери, Ингигерде будет несдобровать. Что за связи у неё с ним? Сплошные тайны.

Глава 5

Через несколько дней Инвальдр хёвдинг с охраной и с Асольвом уехали на осенний тинг. Там собирались почти все свободные жители побережья, либо их представители; должны были разбираться судебные дела, обсуждались некоторые цены, планы на весну, иногда даже заключались помолвки между молодыми людьми.

Хоган ехать не захотел, решил остаться дома, присмотреть за усадьбой, походить на охоту, благо, позволяла погода.

Не поехала и Ингигерда, ещё слабая после болезни. Она выходила погреться на осеннее солнце и следила за работой служанок и рабынь на дворе.

Висмунд всё время торчал то в конюшне, то в кузнице, то смотрел, как прячут на зиму в корабельные сараи потемневшие от морской воды корабли. Им зимовать здесь до весны, пока не пригреет тёплое солнце, пока не станет старший брат Хоган собирать дружину для нового похода в чужие края. Тогда мастера выкатят корабли на свет и займутся тщательным осмотром, и, если надо будет, проконопатят и просмолят крутые бока.

Ингигерда, ничем особо не занимаясь, прохаживалась по двору, плотнее запахнув на себе плащ, поднимала голову, подставляя лицо осеннему солнцу. В груди ещё жил кашель, который не могли пока победить все средства хозяйки Гейрид.

Возле конюшни сидел на чурке Арн, и Ингигерда молча подошла, погладила овчарку и тоже присела на соседнюю чурку. Долго всматривалась в неподвижный профиль молодого человека, а пальцы правой руки сами собой теребили серебряный амулет на груди. Наконец, она позвала:

– Арн?

И он обернулся к ней, посмотрел прямо открытым взглядом, как на равную, и даже казалось, что сейчас он заговорит, как нормальный человек, или уж точно что-то ответит, но он промолчал, а Ингигерда от нетерпения аж подалась вперёд.

– Ты слышишь меня? Арн? Я же знаю, что слышишь! Скажи мне… Умоляю… Или я сама себя буду считать безумной…

– Да…

Плечи её поникли, она сцепила пальцы в замок, глаза её загорелись от облегчения, от веры в себя.

– У тебя ещё что-нибудь болит?

От этого вопроса он удивлённо дрогнул бровями, конечно, она спросила его совсем не о том, о чём спросил бы любой другой при случае.

– Нет… голова иногда… по утрам…

– Ты не мёрзнешь по ночам? Тебе хватает еды? И… – Он, отворачиваясь, согласно кивнул головой, и Ингигерда заторопилась: – Арн, Арн, о, боги… – Быстро потерла лоб пальцами. – Пообещай мне, скажи мне честно, ты не тронешь больше моего отца? – Арн быстро повернул к ней голову, смотрел прямо в глаза, и Ингигерда, заметив тёмный синяк на его скуле, растерялась вдруг почему-то. – О, Тор, о чём я говорю? О, отец… – Смутилась и отвернулась, качая растерянного головой. – Ты же пришёл убить его, а я спрашиваю…

– Ингигерда? – Она вздрогнула и вскинулась на зов старшего брата. Он стоял у входа в дом и выглядел хмурым до предела. – Иди сюда!

Ингигерда поспешно вскочила и быстро пошла к дому, овчарка несколько шагов провожала её лёгкой трусцой, но потом вернулась к хозяину.

– Да, Хоган? – Ингигерда глянула в его лицо снизу, боясь расспросов.

– Ты разговариваешь с ним, да? Он говорит с тобой? – Она отрицательно замотала головой. – Я же видел!

– Я… Я спросила его, а он… Он ничего толком не может ответить… Он…

– Но ты же знаешь его имя! – Хоган перебил её решительно и поверх плеча глянул в сторону конюшни.

– Я?! – Ингигерда опешила. С чего это он взял?

– Ты сама говорила.

– Когда? – Вспоминала усиленно, когда же это она проболталась о его имени, о том, что он хоть что-то ей говорит. Иногда, конечно, но она в тайне надеялась, что когда-нибудь сможет разговорить его, думала, что он, может быть, доверяет ей больше, чем кому бы то ни было на этом дворе.

А теперь? Что же теперь? Несдобровать ему, если Хоган узнает, а он, как видно, уже всё знает.

– Я не помню, Хоган. – Ингигерда улыбнулась растерянно.

– Ты болела тогда и сказала… Арн, ты назвала его Арном. Это его имя? Он сам тебе сказал? Ты разговаривала с ним?

Отпираться было бесполезно, он, в самом деле, знал его имя, выходит, она сама проговорилась. О, Фрейя! Что же ей делать теперь?

– Он сказал мне только имя, он вообще ничего больше не говорит…

Но глаза Хогана уже опасно сузились, всё также глядя в сторону конюшни, и Ингигерда прекрасно знала, что это означает. Заговорила быстро срывающимся голосом:

– Хоган, пожалуйста…

– Значит, безумный? – Согласно чуть-чуть кивал головой Хоган, и Ингигерда уже боялась его взгляда. – Прикидывается больным? Все головы ломают, а он… – говорил чуть слышно, но не высота его голоса пугала сейчас Ингигерду. А Хоган усмехнулся и повторил: – Безумный… – Перевёл глаза на сестру. – Я ещё узнаю, что у тебя с ним за отношения…

Обошёл её стороной, решительно направляясь как раз туда, куда Ингигерда больше всего боялась, туда, куда он всё время смотрел поверх её плеча.

Что за обвинения? Какие это ещё отношения? Что он говорит? И что он собирается делать?

От волнения, от страха за Арна, от обиды и даже злости в груди заворочался предательский кашель. Ингигерда закрыла лицо ладонями, откашливаясь, и через пальцы видела, как Хоган поднял Арна на ноги за грудки на уровень своего лица, а потом бросил на стену конюшни. Хотелось закричать, остановить его, но кашель, хриплый, раздирающий лёгкие, не давал и продохнуть, не то что закричать.

В дверях дома показалась госпожа Гейрид с бледным лицом и огромными глазами, обхватила за плечи, повела к огню, начала чем-то поить. Ингигерда, кашляя, пыталась ещё что-то сказать, объясняла, показывая руками, но Гейрид не поняла дочери, увела в постель, ругая за прогулки на улице.

Уняв кашель, она долго лежала, уткнувшись носом в рысий мех, думала. А вечером дрова к огню занёс Арн, молча разложил их вокруг, чтобы просыхали. Ингигерда огромными глазами смотрела на него, следила за лицом, за руками.

Хоган сделал из него раба, нагрузив обязанностями по дому, значит, да и синяков на лице его прибавилось. Но он был жив, а это значит, что он так и не сказал ничего.

* * *

С того дня жизнь несговорчивого Арна изменилась. У него появились дела по хозяйству, из задержавшегося гостя он превратился в раба. Выметал двор, и дружинники, охраняющие усадьбу, посмеивались над ним, самые смелые ставили подножки, подзывали к себе, а потом гнали пинками под общий смех и измывательства. Он колол и носил дрова в дом, на кухню, к очагу. Больших дел ему не поручали, всё же рабочих рук хватало на дворе, поэтому много времени у него оставалось свободным.

Тогда он сидел у конюшни и что-то строгал старым ржавым ножом из кузни. Или просто сидел, завернувшись в плащ, смотрел на сосны, а рядом неизменно его овчарка.

Но даже эти незначительные перемены стали важными для него. Когда через три дня Ингигерда столкнулась с ним на дворе нос к носу, она изумилась. Исчезла та пустота в глазах, что пугала её всегда, тот отстранённый остановившийся взгляд сменился прямым открытым взглядом серых глаз. Увидев её, он даже попытался сказать что-то, но только губы шевельнулись, он промолчал, но даже это молчание было уже не тем молчанием, что прежде, быстрый взгляд в сторону указал на то, что кто-то видит их.

Ингигерда оглянулась – опять Хоган! Быстро пробежала мимо. Он что, задумал следить за ней?

В доме Хоган подсел к ней на лавку, и Ингигерда опасливо отодвинулась, подбирая на колени новую рубашку, что сшивала теперь по боковым швам.

– Хочу спросить тебя… – Хоган подобрал с лавки моток цветных ниток, зажал клубок в ладони, а пальцами второй руки оттянул нитку. Она зазвенела, как натянутая струна.

Ингигерда глянула сбоку и опустила руки с шитьём, пальцы её дрожали, не слушались.

– Что случилось, Хоган?

– Я давно наблюдаю за тобой… и за ним… – добавил для чего-то.

– За кем? – удивилась Ингигерда.

– Ты хорошо знаешь, о ком я говорю. Сегодня вы опять с ним…

– Мы – с ним? – Она вскинулась, поражённая, подняла огромные глаза на брата. – Тебе показалось, Хоган, у меня с ним ничего нет и не было. Тебе показалось… – повторила зачем-то, собираясь встать, но брат удержал её за локоть, вернул назад.

– Куда ты торопишься? Разве ты уже дошила рубашку?

Ингигерда промолчала, строго поджимая губы, старалась не глядеть на Хогана, но его глаза внимательно следили за её лицом.

– Ему шьёшь? – спросил шёпотом.

– Да ты что, с ума сошёл? – Ингигерда попыталась вскочить на ноги, возмущённая нелепым обвинением. Щёки её пытали вмиг прилившим румянцем.

Ничего себе, братец! Шить рубашки, значит, в тайной связи признаваться! Как он может такое ей говорить? Да чтобы она, сама, да с этим?!

– Да сядь-сядь ты, успокойся, – шёпотом продолжил Хоган, озираясь, чтоб не видели другие, – что ты сразу вскакиваешь?

Ингигерда села, опустив голову, губы её дрожали, и пальцы впились в ткань злополучной рубашки.

– Я Висмунду… – буркнула в ответ на прямой взгляд брата. Хоган усмехнулся:

– Конечно, Висмунду, кому же ещё…

– Что тебе надо? – Она глянула на него в упор. Хоган мотнул головой:

– Ничего. – Он поднялся с лавки, поймал сестру за ладонь и вложил в неё моток ниток, но руку задержал на мгновение и шепнул, глядя прямо в глаза: – Узнаю, что ты с ним – убью обоих. Его – первым – на твоих глазах…

Губы Ингигерды распахнулись от безмерного удивления, но что-то сказать она не успела – Хоган ушёл.

Глава 6

Через два дня случилось то событие, после которого уже никто не сомневался, что Арн вернулся к людям всем своим умом, а не витает где-то между нормальными и ненормальными.

Он на дворе поленницу из расколотых дров складывал, прятал от будущего дождя под навес, а трое молодых гестов-дружинников от ворот наблюдали за ним, о чём-то переговариваясь. Шутили и посмеивались.

Один из них отделился от группы и пошёл в сторону Арна. Тот как раз шёл навстречу, нёс дрова. Дружинник остановил его, начал о чём-то спрашивать, но ответа не получил ни на один вопрос и вспылил. Перехватив копьё, стал подталкивать Арна подтоком копья под руки, под рёбра, зло шептал в лицо обидные слова. Арн уворачивался, когда ему удавалось, смотрел прямо, не говоря ни слова.

Чем-то должно было это завершиться, тем более, что подтянулись остальные от ворот, а из конюшни вышел старший сын хёвдинга. Всё развернулось прямо на его глазах. Арн, каким бы больным или сумасшедшим он ни казался, потерял терпение, в один миг бросил под ноги обидчику охапку дров, может, и по ногам достал, и, воспользовавшись мигом замешательства, вырвал копьё из рук воина, ловко перехватил, и теперь оно уже было у горла задиры, но совсем не подтоком, а острым лезвием. Дружинник отступил и, запнувшись о полено, упал на колено, но копьё у горла его не отставало, тоже опустившись ниже.

Все замерли. О том, что Арн не в своём уме, знали на дворе все, а сейчас же в руках его оказалось оружие, да и угрожал он им совсем не безобидно. Молодой дружинник снизу смотрел огромными глазами с бледного, как снег, лица, а товарищи его не знали, что делать. Шутка на шутку уже не походила, а если бы они ещё знали, что их видит молодой господин…

Хоган тихо подошёл сзади, и Арн, в последний миг лишь уловивший звук шагов, обернулся. Рука Хогана перехватила копьё, он дёрнул его из рук Арна, и тот подчинился, разжимая пальцы. Со всего маху Хоган ударил его кулаком в лицо, а потом пнул под рёбра и незадачливого дружинника. Закричал:

– Что это устроили здесь?! С оружием играете?! Шутки шутите? Да я вас сейчас… – Замахнулся копьём на остальных дружинников. – Убирайтесь вон! Где ваше место? Вон!

Они незамедлительно убрались к воротам усадьбы, Хоган проводил их глазами, а потом хмуро глянул на Арна. Тот сидел на земле, зажимая раскрытой ладонью разбитые до крови губы, смотрел поверх большого пальца.

– Что всё это значит?

Арн стёр кровь ладонью, прошептал:

– Они первыми начали…

– Они – это они! Кто тебе давал право хвататься за оружие? Ты забыл о своём месте на этом дворе? Я тебе не отец, я не буду с тобой возиться…

Арн поднялся на ноги и смотрел теперь в глаза Хогана прямо.

– Я знаю, – ответил он.

– Тоже мне, приносящий удачу… – Хоган усмехнулся, смерил Арна глазами сверху вниз.

– Мне никто никогда такого не говорил. Как-то не замечали, чтобы я кому-то приносил удачу. – Пожал плечами, но глаз не отвёл, смотрел, как на равного.

Хоган нахмурился, сказал:

– А отец, вот, заметил…

– Ему виднее, он же хёвдинг…

Хоган помолчал немного, разглядывая грязное и в размазанной крови лицо Арна.

– Раз ты такой говорливый, может, ты назовёшь, кем был твой отец?

– Он умер два года назад…

– Но имя-то у него было.

– Я не хочу называть его…

Хоган не удержался, и на этот раз он ударил дважды – в лицо и под рёбра, ударил так быстро, что Арн не успел ни увернуться, ни закрыться руками. Он упал на колени, закашлялся, удар кулака сбил дыхание, а неожиданная боль ошеломила его.

– Работай!

Хоган пнул носком сапога валявшееся на земле полено, стиснул кулаки от злости. Он убил бы сейчас его, разорвал бы одними руками, но это было бы слишком просто, ведь ещё столько нужно узнать у него. Кто он такой? Зачем хотел убить отца, за что он мстил?

* * *

Они столкнулись с ним в узком месте на заднем дворе, в проходе между конюшней и сеновалом, столкнулись буквально лицом к лицу и замерли в шаге друг от друга.

Ингигерда смотрела на него во все глаза, смотрела и не могла поверить, что он так близко, что он рядом, и таким же, как и у неё, взглядом, смотрел и он. Она коснулась вдруг кончиками пальцев уголка разбитых губ, потом скулы под правым глазом.

– Что это? Кто это тебя так? Хоган?

Арн дёрнулся, но не от боли, а от её прикосновений, от которых сердце его застучало так, как не стучало ещё никогда, ни разу в жизни.

– Пустяки… – Отмахнулся он небрежно.

– Почему он всё время бьёт тебя? За что?

Арн поймал её за ладонь, сжал дрожащие пальцы, а сам только в глаза лишь и смотрел.

– И я бы бил на его месте…

Тень промелькнула на лице Ингигерды, она сразу вспомнила, кто он такой, что он делает здесь и как оказался. Спросила тихо:

– Кто ты?

Арн глянул поверх её головы, опасаясь, что кто-то может увидеть их вместе, двинулся назад и в сторону. Ингигерда пошла за ним, понимая, что он хочет что-то рассказать ей, но только в укромном месте. И такое место он нашёл, да и Ингигерда сама знала о нём.

Несколько лет назад они с маленьким Висмундом играли в прятки, и она нашла брата именно здесь. Узкий-узкий проход за стеной коровника, здесь проходила стена частокола, огораживающая усадьбу. Пройти можно между стеной и оградой только боком, да и то – по узкой доске завалинки.

Арн прошёл первым, приставляя одну ногу к другой. Ингигерда не отставала. Теперь они стояли рядом на узкой доске, прижавшись спинами к бревенчатой стене коровника. Впереди – брёвна частокола, но, если поднять голову, прижаться затылком к бревну, то можно было смотреть на небо, видеть облака, наполненные осенним дождём, и следить глазами за ветками и тёмными иглами сосен, качающимися на ветру.

Они молчали, вместе следили за макушками сосен за стеной усадьбы. Ингигерда вздрогнула, озябнув, она вышла на двор совсем не надолго. Арн сбросил плащ и, изловчившись, умудрился закрыть их обоих плащом спереди, одним краем на плечо ей, другим – себе. Они прижались друг к другу, и Арн осторожно нашёл её ладонь, сжал холодные пальцы, согревая их в своих.

– Кто ты? – спросила Ингигерда шёпотом. Арн промолчал, и она опять спросила: – Ты, правда, пришёл сюда, чтобы убить отца?

– Да. Я пришёл, чтобы убить хёвдинга.

– Зачем? – Она чуть-чуть повернула голову, чтобы видеть его лицо, но видела только профиль закинутой головы.

– Это не моё желание, хёвдинг мне не сделал ни чего, я выполнял приказ…

– Чей? Кто хотел смерти отца?

– Я не могу сказать, вы всё равно не знаете этого человека…

– А отец… отец его знает?

– Знает, наверное… Это дело прошлого, даже я всего не знаю…

– Почему ты? Почему именно ты?

– Меня заставили… Этот человек грозился убить моих родных… – Арн осёкся вдруг, сменился в голосе и повторил уже еле слышимым свистящим шёпотом, с надрывом: – Убить моих…

– И что теперь? Ты не выполнил приказ, он что, убьёт их теперь?

– Я не знаю, но он может… Он способен на всё… – Помолчал и добавил тихо: – На всё…

– Кто он тебе?

– Он мой конунг.

– И что теперь? Что будет, Арн?

Он ничего не ответил ей, он и сам не знал, так и стоял, глядя на мечущиеся на ветру ветки сосен, и тоска охватывала его сердце.

Разве он сам знал, что теперь будет? Но здесь, в этом уголке, было тихо и спокойно, и весь мир, казалось, остался где-то далеко, а рядом был тот, кто занял всё свободное место в сердце, всё то, что разом вдруг освободилось. И ничего как будто и не надо больше.

Со двора донеслось:

– Ингигерда!

Согревшиеся пальцы в ладони дрогнули и пропали – она ушла, выскользнув из-под плаща. Она ушла, не сказав ни слова. Плащ повис с одного плеча, а второе, открытое, замёрзло сразу, оставшись без тепла того, кто миг назад ещё был рядом. Но Арн не поправлял плаща, так и стоял, закинув голову, следил за соснами, и сердце, казалось, плакало от тоски одиночества.

* * *

Утром Ингигерда проснулась с улыбкой на губах.

Удивительно, насколько меняется всё в жизни, само отношение ко всем окружающим, к самому миру, когда в этом мире находится кто-то один, которым заняты теперь все мысли. Заняты всё время, что бы ты ни делал! Ты ешь, пьёшь, шьёшь рубашку Висмунду, разговариваешь с матерью, смотришь в огонь, раздеваешься, засыпаешь, а мысли – все-все! – думают только о нём… И этого никто не знает, это её маленькая тайна. Знать её может только один человек на всей этой земле, во всём мире людей.

О, Фрейя!

Ингигерда вздохнула с улыбкой. Старая Бюрн, убирая шкуры на постелях в женской половине дома, покосилась на неё, но ни о чём не спросила.

– Молодой господин сильно сердит сегодня… – сообщила между делом.

– Хоган? – Ингигерда неторопливо одевалась, для неё новый день только начинался.

– Он-он… – Бюрн сокрушённо покачала головой. – Ой, сердит… ругает всех.

– Что-то случилось? – Ингигерда умылась холодной водой из бронзового тазика, теперь возилась с волосами, собирая их деревянным гребнем.

– Этот Арн…

Ингигерда замерла, вмиг сменившись в лице.

– Что случилось, Бюрн? Что с Арном?

– Он сбежал сегодня ночью.

– Что?! – Она аж села на постель, уставилась в сторону, мимо старой рабыни. – Сбежал? Как – сбежал? – Глянула в лицо Бюрн. – Как?

– Его нигде не могут найти. Ни его самого, ни его собаки. Как в воду канули… Всё обыскали, никаких следов… Наверное, он перелез через стену… А сейчас вот только что маленький господин нашёл в старом подвале собаку… Он закрыл её, а сам ушёл… Он же не мог перетащить её через частокол… А мы-то подумали поначалу, что он, как тролль, растворился в воздухе…

Ингигерда долго молчала, всё обдумывая.

Ушёл. Он ушёл. Ещё вчера они разговаривали с ним, он был так близко, он держал её за руку.

Невольно дрогнула пальцами левой ладони.

Почему? Почему он ушёл? Как он мог уйти от неё? Взять и уйти? Это как-то неправильно! Это же предательство!

Она поджала губы обиженно и сердито. Он и словом не обмолвился! И даже не попрощался! Он просто ушёл!

– Господин Хоган собирается ехать искать его.

Ингигерда дёрнулась от звука голоса старой Бюрн и вскочила.

– Он убьёт его! – Она схватилась за голову.

Как она могла так думать о нём? У него же родные в опасности. Он же сказал ей об этом вчера! А Хоган… Хоган теперь убьёт его… Догонит и убьёт.

– О, Фрейя! – Она собиралась броситься прямо в том, в чём была, метнулась остановить брата, но Бюрн, сохраняющая рассудок, перехватила её:

– Нельзя, госпожа! Нельзя так…

Она помогла надевать верхнее платье, тёплую юбку, жилет, подала все обереги и амулеты, что-то шептала о непристойности и мужских глазах в гриднице. Но Ингигерда плохо слушала её, торопясь с одеждой.

Хогана она застала ещё в гриднице, он собирал оружие, затягивал на себе пояс и перевязь. Раб держал в руках тяжёлый походный плащ, в котором Хоган обычно возвращался из военных походов в море.

– Хоган! – Ингигерда бросилась к брату. – Хоган, пожалуйста, прошу тебя… Не убивай его… Хоган…

– Не мешай мне, сестра! – процедил тот сквозь зубы очень твёрдо.

– Пожалуйста… Отец не разрешал трогать его…

– Я – не отец!

– Ну, Хоган… – Она заглядывала ему в лицо с мольбой блестящими от слёз глазами. – Хоган…

– Не позорь себя перед рабами, – ответил Хоган сухо, даже не взглянув в её лицо. – Было бы, за кого просить…

– Ну, пожалуйста…

Хоган громко усмехнулся на это и рывком вырвал плащ из рук раба, приказал ему строго:

– Когда поеду, выпустишь его собаку, она сама его найдёт. – Набросил плащ на плечи, собирая застёжку на груди. – Проверим, какой он везучий…

– Хоган… – прошептала Ингигерда, кусая себя за пальцы, но только мельком глянул ей в лицо и прошёл мимо.

Глава 7

Вернулись они только на четвёртый день, и каждый этот день был наполнен мукой для Ингигерды. Она ждала и боялась их возвращения, ждала, что снова увидит того, кто заставил её сердце биться по-другому, и боялась увидеть Хогана одного. Это могло значить лишь то, что он нашёл и убил Арна…

Но они вернулись вместе. Хоган привёл его почти невменяемого, избитого, уставшего и связанного.

Ингигерда встречала их нахмуренным взглядом синих глаз, стояла на пороге дома и боялась отвести взгляд.

Живой! О, красавица Фрейя!

Скальди ткнулась мокрым носом в пальцы правой ладони, и Ингигерда вздрогнула от неожиданности, дёрнулась: она даже не заметила, как овчарка подошла к ней. Вот уж кто действительно был рад возвращению!

Ингигерда медленно пошла к конюшне, туда, куда Хоган уволок Арна; рабы крутились возле лошади, и к ним пристала Скальди. Дочь хёвдинга зашла и встала на пороге, заглядывая вглубь. Со света плохо было видно, но зато она слышала голос Хогана:

– Вот здесь и будь пока… Тролль… – Глухой удар, тонущий в чём-то мягком. Ингигерда нахмурилась – он бил его. – Я подумаю, что с тобой сделать… И ты подумаешь… – Опять удар.

Переживая его, Ингигерда прикрыла глаза, давя в себе стон боли и отчаяния. Ей так хотелось знать, что же случилось в эти три полных дня. Вздрогнула и отшатнулась, распахнув глаза – прямо перед ней стоял Хоган, и вид его лица – грязного, заросшего, окровавленного и злого – напугал её до предела. Аж ахнула от страха. Таким своего брата она не видела ни разу.

– Что здесь делаешь?

Она молчала, не зная, как ответить на вопрос.

– Где… где ты нашёл его?

– Он дошёл до самого города, до пристани… Искал того, кто возьмёт его на корабль… Хотел уплыть через пролив, в Центральный Альд… Хозяин постоялого двора подумал, что он беглый, и запер его в подвале… – Пока Хоган рассказывал, лицо его становилось более знакомым, узнаваемым Ингигердой. На скуле проявился чёткий кровоподтёк, который раньше в полумраке она не заметила. Подрался? С кем? Неужели с Арном?

– Его нашла его собака… Если бы я догнал его в лесу, я бы убил его, а так… – Хоган отвернулся и поскрёб ногтями заросшую щеку. – Он сидел в подвале, как загнанная крыса… – Дёрнул подбородком нетерпеливо и зло. – Ещё и злится, дёргается, лезет на рожон, как ненормальный… – Глянул исподлобья в сторону, буркнул сквозь зубы: – А убить безоружного всё равно не могу… А выпрашивает… – В упор посмотрел в лицо Ингигерды. – Пусти!

Она только сейчас поняла, что закрывает выход, может только поэтому он и стал разговаривать с ней, а не прошёл мимо.

– Хоган? – она позвала, посторонившись в сторону, и быстро спросила, встретившись глазами с вопросительным взглядом брата: – Ты не развяжешь его?

– Я ещё подумаю, что сделать с ним.

Ингигерда осталась одна в дверях конюшни. Он всё равно уже не убежит, зачем надо держать его связанным? Медленно прошла вглубь, ища глазами.

Арн сидел на старом сене, привалившись спиной к стене, от усталости скатился вбок, придавив телом связанные спереди руки. Ингигерда опустилась к нему, осторожно протянула руку, боясь коснуться светлых спутанных волос. Позвала шёпотом:

– Арн? Арн? Ты слышишь меня?

Он не отзывался, и тогда она смело коснулась его головы, боясь, что опоздала, не уберегла того, кого любит. Но Арн вздрогнул от её прикосновения и поднял голову, глядя Ингигерде в лицо. Долго молчал, дрожа разбитыми губами.

– Вы? Зачем? – Попытался сесть, опираясь на руки, передвигая лопатками, поднялся по стене, прижался к ней спиной, смотрел нахмуренно. – Зачем вы… Не надо было… М-м-м… – выдохнул с болью через стиснутые зубы. – Я сам виноват…

Но Ингигерда поймала его грязные руки, стала крутить верёвку, ища, как её развязать. Он настолько был слаб и обессилен, что не мог даже сопротивляться, смотрел остановившимся взглядом на её пальцы.

– Сейчас… потерпи немного… Я помогу… Я не дам тебе умереть… Сейчас…

Она справилась с верёвкой, вскочила и бросилась в дом, пробралась на кухню, дрожащими руками наливая в миску молока, оглядывалась, чтобы её не заметили домашние. Увидела Бюрн, чистящую рыбу.

– Бюрн, покорми собаку Арна.

– Сейчас, я дам ей потрохов. А вы куда, госпожа?

Но она не ответила, пробралась в конюшню, торопливо и аккуратно, с заботливостью матери, ухаживающей за ребёнком, напоила Арна молоком. Потом, зачерпнув в миску дождевой воды, помыла ему лицо и руки, осторожно вытерла своим покрывалом. Всё это время Арн смотрел на неё неподвижными, как будто сонными глазами.

– Я думала, он убьёт тебя… Арн, – поглядела ему в глаза с тоской и болью, – я так боялась за тебя…

– Мне надо домой… – прошептал он еле слышно, и Ингигерда опустила руки от бессилия.

– Тебе нельзя больше убегать, Хоган убьёт тебя… Он и сейчас очень злой… Арн, нельзя…

– Мне надо…

Она поняла, что переубеждать его нет смысла, и села рядом, прижавшись спиной к стене, как он сидел. Через момент голова его упала на грудь, посыпались грязные пряди. Он заснул, вымотанный от всего пережитого за эти дни. Ингигерда смотрела на него, впитывая каждую чёрточку бессильно склонённой головы: чёткая линия профиля, чуть приоткрытые губы, округлость подбородка. Всё в нём казалось ей самым лучшим. Самым-самым… И она заплакала от осознания того, что она всё равно не удержит его, он уйдёт, он сказал: «Мне надо…» А не уйдёт, так сойдёт в мир ещё дальний, в мир смерти, в мир дочери Локи, потому что Хоган не вытерпит, он догонит и убьёт его. Заплакала тихо и беззвучно, так, как плачут только в одиночестве, когда никто не видит, и не нужна истерика, а только слёзы сами собой текут из глаз. Самые настоящие слёзы тоски и боли.

Зачем только он появился в её жизни? Зачем заставил страдать? Почему ей было не полюбить другого?

На дворе залаяли собаки, загомонили люди, появились рабы с чужими лошадьми, но Ингигерда не двигалась с места, боялась пошевелиться, словно берегла сон того, кто рядом.

А когда выбралась на двор, когда пришла в дом, узнала, что вернулся отец с тинга. С ним приехали чужие люди, много гостей. В доме всё завертелось, и об Арне на время забыли, всем стало не до него. Вечером Ингигерда смогла смело отнести ему поесть и закрыла тёплым зимним плащом из шкур.

* * *

Прибывшие гости задержались в доме щедрого Инвальдра хёвдинга на три дня, особенно бурным был последний, в ночь перед отъездом устроили пир, много пили, много ели, много говорили. Вспоминали свои походы, перемалывали новости с тинга, сплетничали о знакомых и незнакомых. Хмельные пиво и добрый эль многим развязывают языки, а уж под горячее мясо и хлеб и подавно.

Ингигерда устала от всего этого уже на второй день, мысли заняты совсем другими заботами. Хотя по отцу она и успела соскучиться, но ждала его не с таким большим количеством чужих людей.

Хорошо было Висмунду, он слушал все эти похвальные речи с открытым ртом. Было, что рассказать и Хогану.

Среди гостей выделялся молчаливый торговец, он почти всё время сохранял трезвый рассудок и следил за языком, присматриваясь к остальным с улыбкой пренебрежения. Он был из той породы людей, которые больше слушают, чем говорят, но они совсем не глупы, и это не значит, что им совсем нечего рассказать. Они много знают и много видели, вот поэтому-то и знают цену слову.

Мягко и неторопливо он называл Ингигерду «красавицей» все эти дни и смотрел прямо в глаза, незнакомо улыбаясь. Ингигерда даже сама стала избегать его, вот и сейчас она была на кухне и была не одна. Под шум пира она смогла задержать Арна, когда он принёс к очагу сухие дрова. Сейчас он сидел на лавке, а она поила его горячим бульоном и кормила мясом и хлебом.

За эти дни он уже вернулся к хозяйским делам, тем более, что с приездом гостей рабочих рук не хватало, а сейчас почти все рабы сидели в гриднице, слушая, что говорят.

– Завтра они уедут… – Ингигерда сидела рядом, прислушиваясь к разговорам в зале.

– Тебя не потеряют? – спросил Арн, а она отрицательно мотнула головой.

– Я сказала, у меня болит голова.

– Болит? – Арн нахмурился, тёмные пятна синяков Ингигерда уже приучила себя не замечать, смотрела только в глаза.

– Нет. Но я устала… – Она поднялась и налила в кувшин пива, подала Арну. – Столько суматохи с самого утра…

Её перебил громкий голос из зала:

– Тихо, тихо, сейчас Надольв будет говорить! Он говорит мало, но по делу. Правда, Надольв?

Ингигерда нахмурилась, зная, о ком речь, поджала губы, прислушиваясь. Через момент препирательств и смешков в самом деле заговорил Надольв:

– Я посетил ваш тинг, я многих видел, – усмехнулся. Ингигерда как видела воочию эту его усмешку на тонких губах под огненно-рыжими усами. – Всё-то у вас на этом берегу хорошо, слишком много веселитесь…

Все замерли.

– Что ты имеешь в виду? – спросил кто-то.

Надольв помолчал, раздумывая, потом опять заговорил, неторопливо, медленно подбирая слова:

– Я был на другом берегу, в Центральном Альде. Там по-другому… Всё по-другому…

– А почему там должно быть, как у нас? Или у нас, как у них? – это спросил Хоган, его голос Ингигерда узнала сразу.

– Дело не в этом, – Надольв сделал паузу, и все вокруг тоже молчали. – На том берегу готовятся к войне…

Какое-то время он больше ничего не говорил, но и другие вокруг него тоже не говорили ни слова.

– С кем?

Ингигерда не узнала голоса спрашивающего, мельком глянула в лицо Арна, он тоже слушал, и пальцы его рук, сжимающие горлышко кувшина, напряжённо побелели.

– Они не говорят, с кем.

– Ну и пусть воюют! Нам-то что? – это беспечно сказал Асольв Медведь. – Почему это должно нас заботить? Может, они готовятся к войне друг с другом? Пусть воюют…

Все вдруг разом зашумели, поддерживая его слова или задаваясь новыми вопросами. Но негромкий голос наблюдательного Надольва заставил всех снова замолчать:

– Они не собираются друг с другом воевать, можете поверить моему слову. Они готовятся к войне с внешним врагом и поплывут до него на кораблях…

– Откуда это можно знать? – опять подал голос Хоган.

– Я был на том берегу летом, их корабли были в походах, а на верфях строили с десяток новых дрекки… Зачем? – Надольв сделал многозначительную паузу, видимо, обводя всех красноречивым взглядом. – Если они собираются воевать между собой, зачем им корабли? Да к тому же так много?

– А может, они воинов доставлять будут морем, а не по суше? Это их дело! – Вспыльчивый голос Асольва выдавал лишнюю чарку хмельного пива.

– Хватит! – это громко перебил хёвдинг. – Продолжай, Надольв Свенссон! Что ты ещё хотел нам сказать? Какие у тебя есть вести?

И Надольв продолжил:

– Они не будут воевать друг с другом. Месяц назад умер конунг Западного Альда, он был уже стар, если вы помните, а конунгом был выбран его внук – сыновей у него не было, а дочь осталась без мужа, да и умерла в прошлом году. Молодой конунг Гутред Безотцовщина – не знаю, кто его отец, или проще называть его по деду Арлссоном – уже заключил мир с конунгом Центрального Альда…

– Игурдом Ормссоном? – спросил хёвдинг негромко, и голос его был твёрдым, незнакомым, а может, просто Ингигерда за все эти дни подзабыла, как звучит голос отца.

– Ты прав, хёвдинг, с Игурдом Ормссоном. Так что они не могут воевать друг с другом.

– А как же Восточный Альд? – это спросил уже Хоган, да и многие подумали о том же.

– Восточный Альд принадлежал младшему да ещё и двоюродному брату Игурда, Дарну Хальмссону. Может, вы не знаете, но он умер два года назад. Единственный сын Дарна пропал куда-то, кто-то говорит, он тронулся рассудком после смерти отца… Потерял его на восемнадцатую зиму свою, а говорят, сильно его любил… – Надольв усмехнулся громко, и Ингигерда нахмурилась, вслушиваясь в его усмешку: разве любить отца – это плохо? – Кто-то говорил даже, что он где-то на вашем берегу, но, думается мне, это неправда. Что ему делать здесь? Я слышал от одного пьяного смелую мысль: Игурд конунг нашёл своему племяннику интересное дело и отослал его подальше, а он и сгинул с концами… Конунгом-то его так и не выбрали – дружина не поддержала, так что… – Надольв вздохнул, продолжил немного помолчав: – Не знаю-не знаю, но в слова этого пьяного можно поверить. Игурд уже прибрал к рукам земли своего родственника, весь Восточный Альд, его дружина поддержала, теперь он конунг единых земель. Теперь он заправляет там всем… Жена его брата с дочерью были у него, в Еловой круче, я слышал он… – Надольв замолчал на миг, подбирая слова, – …они умерли обе, недавно. Говорят, тут не обошлось без рук Игурда…

Резкий звон рядом заставил Ингигерду вскинуться от неожиданности и отпрянуть в сторону – Арн выронил кувшин с пивом, и он грохнул об пол с оглушительным звоном, разбрызгивая осколки и капли пенной браги.

– А-а-ах! – невольно вырвалось у Ингигерды. Она вскинула глаза с осколков на лицо Арна. – Что… – но договорить не успела, потому что некому было говорить: Арн развернулся и ушёл из кухни на улицу, не сказав ни слова.

– Арн? Арн, подожди!

Но он будто и не слышал, ушёл стремительно.

В пиршественном зале шумели, услышав грохот бьющейся посуды, но пока кто-то из рабов заглянул, Ингигерда уже стала собирать осколки.

Что случилось? Почему он так? Разве она не угодила ему едой и питьём, а может, всё дело в другом?

Торопясь и переживая, она порезала палец об осколки, зажала порез зубами. О том, что говорили дальше в гриднице, она уже не слушала, да и было ли ей до этого сейчас. От горькой обиды и непонимания случившегося, от непомерной усталости за весь день хотелось расплакаться, но волю слезам она дала только в постели, когда угрелась под мягкими шкурами.

На следующий день провожали гостей, менялись подарками и добрыми пожеланиями, заверениями в дружбе и в согласии, шумно и долго прощались. Ингигерда не видела Арна за всей этой суетой, а молчаливый Надольв не сводил с неё глаз и еле заметно улыбался в рыжие усы. Ингигерда не привыкла к подобным взглядам, они тревожили её, она старалась всячески отгородиться от высокого гостя, но всюду встречала на себе его взгляд. Чего доброго, ещё соберётся сосватать, зашлёт сватов, этого ей как раз и не хватало. Быстрей бы уезжали они, что ли.

Глава 8

Только на следующий день она разыскала Арна в дровеннике. В тени навеса он неторопливо складывал поленницу из расколотых дров, заметив Ингигерду, улыбнулся, но без большой радости, словно мысли его были заняты чем-то другим, и совсем другое занимало его, несмотря на работу.

– Арн… – позвала дочь хёвдинга.

– М-м-м… – отозвался он, чуть двинув подбородком, укладывал полено, а оно, хитрое, попалось с сучком, и он прилаживал его поудобнее, чтоб не мешало положить наверх другие.

– Я ещё вчера хотела найти тебя, у меня не получилось…

– Гости… – добавил он причину этого сам.

– Да. – Она согласно покивала головой, амулеты и обереги на груди её зазвенели. – Ты так быстро ушёл тогда и… – Ингигерда хотела сказать о разбитом кувшине, но подумала, что он обидится, будто бы она жалеет посуду. – Это из-за меня ты ушёл, да?

Какое-то время он молчал, а потом ответил негромко:

– Нет, всё по другой причине…

– Какой?

– Это неважно, и я сам не хочу об этом говорить.

Ингигерда помолчала, раздумывая, подобрала из-под ног два полена, они лежали в стороне от всех, и подала Арну по-одному. Взгляды их двоих встретились на мгновение.

– Ты говорил, что собираешься уйти, снова сбежать, я просто хотела…

– Я не сбегу! – перебил он её и обернулся, не глядя, поправил полено. Ингигерда опешила, удивилась.

– Нет?

– Нет. Уже нет…

Она обрадовалась невольно, и сердце очень часто застучало, глаза загорелись немой надеждой, и Ингигерда спросила шёпотом:

– Это из-за меня?

Светлая Фрейя, как ждала она сейчас положительного ответа, как всякая женщина ждала бы на её месте и будет ждать всегда, наполненная тайной надеждой и влюблённостью. Но Арн ответил по-другому:

– Нет.

Она строго поджала губы от внутренней боли и невольного разочарования. Наверное, она виновата была сама, что не стала причиной отказа от побега, но что она могла изменить, раз сердце её уже было отдано этому странному человеку? Разве мы выбираем тех, кого любим?

Зря она надеялась на что-то. И сейчас надо было просто взять и уйти, а она не могла сдвинуться с места, стояла и смотрела, наблюдая на его руками, укладывающими поленья. Дочь хёвдинга, влюблённая в полураба, незнакомца, не называющего даже своего рода, имени своего отца и даже своего полного имени.

Где твоя гордость, Ингигерда?

Почему ты, хёвдингова дочь, позволяешь ему это? Ты, отдавшая сердце чужаку, стоишь и терпишь его холодность и безразличие…

Уж лучше бы ты ушёл, не сказав этих слов, не показав своих мыслей, а я бы по-прежнему тайно любила тебя, искала бы твои черты в лицах и в делах других мужчин, и, возможно, приучила бы себя видеть их в своём будущем муже, посланном богами и данном отцом.

Арн обернулся к ней и долго глядел в лицо, пока не понял, что она плачет всего лишь от одного его слова.

Но разве можешь ты сам рассказать о своём горе, о той боли, что разрывает сердце и не даёт дышать?

Кому в этом мире он мог бы поведать о ней? Кто, как не эта дочь хёвдинга, эта молоденькая Ингигерда, могла бы выслушать его? Разве не она стала самым близким здесь человеком? Разве не её ли ищут глаза среди других женщин на дворе?

Но он не лукавил, когда сказал «нет»…

Бросил дрова и двумя шагами сократил расстояние, обнял вдруг, прижимая к себе, чего никогда ещё до этого не делал. А она и не сопротивлялась, уткнулась мокрым лицом в потрёпанную рубашку на груди, плакала теперь навзрыд, не стесняясь своих слёз, ничуть их уже не боясь. Арн прижался подбородком к её макушке, к чистым тёплым волосам, непокрытым накидкой, она упала на плечи уже давно.

Наконец, Ингигерда стала успокаиваться, стирала слёзы сжатым кулаком, а, осознав, что находится в мужских объятьях, прянула назад, как от удара. Отвернулась, опуская голову, быстро накинула на себя шерстяное покрывало, стараясь спрятать заплаканное лицо. Кого оно может красить?

– Я… Я думала, что что-то значу для тебя… – прошептала тихо-тихо.

– Конечно, значишь, – ответил он, и Ингигерда вскинула голову, уже не стыдясь своих недавних слёз.

– Ты уйдёшь… и меня… оставишь…

– Не уйду, я же сказал, в крайнем случае, пока не уйду… А там посмотрим.

– Почему? Ты же говорил, что твои родные…

– Я опоздал! – перебил Арн решительно и твёрдо.

Ингигерда замолчала на миг, и он казался таким долгим. Нахмурилась.

– Опоздал? Ты хочешь сказать, что их уже нет в живых? Откуда ты знаешь? Как ты можешь это знать вот здесь? – Она дёрнула подбородком в сторону поленницы. – Ты же никого не видишь, ни с кем не разговариваешь! Как ты можешь знать, что опоздал?

– Поздно… Всё это поздно… Я слишком долго здесь, я долго болел, чтобы что-то можно было успеть, и… – он замолчал и раздражённо дёрнул головой. Ничего не сказал больше и подобрал с земли полено, уложил его в общую стопку. Ингигерда следила за ним, за его руками.

– А как же этот человек? Он что, опять захочет убить отца?

– Я не знаю… – Арн посмотрел ей в лицо. – Я не знаю, чего он захочет. Может быть, и не смерти твоего отца он хотел…

– А чего? – Она удивлённо вскинула брови. Но Арн только пожал плечами и ничего не ответил, он опять не знал, что ответить.

– Как? Как, если ты пришёл, чтобы убить его, и ты сейчас говоришь…

– Я не знаю! – Арн снова перебил её. – Может, он больше и не тронет хёвдинга. Не знаю… – повторил он опять и покачал головой, укладывая полено, смотрел при этом куда-то мимо.

– Ничего не понимаю! – ругнулась Ингигерда в сердцах, взмахнула руками и пошла на дневной свет, резко развернувшись. – Тролли всё побери! Не понимаю…

Вышла и резко остановилась – прямо посреди двора стоял Хоган и смотрел на неё, аж слова в горле застряли, всё раздражение сразу же пропало, сменяясь страхом и смущением. Ингигерда хотела быстро пройти мимо, но Хоган всё же поймал её за локоть, дёрнул к себе, спросил, глядя прямо в глаза:

– С кем это ты там? А? Сестрёнка?

– Ни с кем… – оборвала и отвела глаза Ингигерда.

Замешательство её не ускользнуло от внимательного взгляда опытного воина, через девичье плечо он старался разглядеть, кто там в полумраке дровенника остался.

– Врёшь?

– Отпусти! – Она резко вырвала руку. – Ни с кем я там не была, с чего взял?

– Я пойду проверю? – Хоган сощурил синий глаз, еле-еле улыбнулся.

– Проверь…

Может, Хоган и не пошёл бы проверять на этот раз, но Арн сам вышел из дровенника, уложив все дрова в поленницу, собрался колоть новые, пока погода стоит. Хоган аж задохнулся от увиденного, так сверкнул глазами, что светом их яростным полосонул по лицу сестры родной, точно ударил наотмашь.

– Вот как, значит…

– Хоган, пожалуйста, мы только разговаривали и всё…

– Знаю я ваши разговоры…

Хоган буквально отставил Ингигерду в сторону, низко наклонив голову, как разъярённый бык, ринулся вперёд. Ингигерда только ахнула бессильно. Хоган смёл обидчика с ног, забросил обратно в дровенник всей силой молодого тела. Дальше Ингигерда ничего не видела, только слышала звонкие следы ударов по лицу и глухие – в тело. Потом слышно стало, как посыпались дрова, а через миг вышел Хоган, злой, потрёпанный, с всклокоченными волосами, с огромными зрачками на весь глаз. Шёл прямо на Ингигерду, потрясая отбитой правой рукой, разминая сбитые пальцы, левой ладонью стирал след удара с губ.

Ингигерда отшатнулась в ужасе, но Хоган сжал её локоть и потащил сестру в дом, толкая впереди себя. Она задохнулась от боли в руке, но сказать и слова не посмела, пока он не толкнул её на постель в женской половине дома.

– Хоган, мне больно… Что ты делаешь?

– В тайне от всех рубашки ему шьёшь?

– Да ничего у меня с ним нет!

– Замолчи! – прошептал Хоган свирепо, выталкивая слова через зубы. – Убью…

– Я просто хотела поговорить с ним… Хотела спросить его… – она шептала быстро-быстро, задыхаясь от волнения и страха, пальцы рук тонули в мехе шкур, устилающих постель. – Разве говорить с человеком это так плохо? Преступление?

– С человеком?! – хрипло переспросил Хоган. Ингигерда пожала плечами и повела подбородком в растерянности, не сводя взгляда с лица старшего брата.

– Жалкий раб! Его убить мало… Ещё отец не знает…

– Хочешь, я сама ему скажу? – Ингигерда сама пошла в наступление, упрямая, как и хёвдинг, как и его старший сын. – Я ему скажу, что разговаривала с… рабом, а ты… Если бить всех рабов, с кем я сегодня разговаривала… Я сегодня с утра весь день с Бюрн проговорила… Тоже бить её пойдёшь? И ещё…

– Замолкни! – хрипло оборвал её Хоган, но уже без прежней злости, без той немой хрипящей ярости, что клокотала в нём, как злой медведь. – Знаю я твои разговоры…

– Побил ни за что… – Прямо смотрела на него Ингигерда, хоть моргнула бы для порядку, для очистки совести.

– Врать научилась? – Хоган глядел на неё сверху, с высоты своего роста.

– Я спросила его, собирается ли он опять бежать? Сказала, что ты убьёшь его…

– Убью! – подтвердил Хоган её слова.

– Он сказал, что «нет», он не сбежит больше…

– Нашла, кому верить! – Хоган чуть выпрямился, расправив плечи с уверенностью.

Ингигерда покачала головой.

– Не надо обвинять меня… Ты не прав…

– Я сам знаю, прав я или не прав.

– Хоган, пожалуйста…

– Я предупреждал тебя. – Он покачал полустиснутым кулаком перед её лицом, Ингигерда, ничего больше не говоря, просто посмотрела на его руку. – Я говорил, что слежу за вами… – Она вскинула глаза удивлённо, но Хоган не дал ей и рта раскрыть. – Я убью его, слышишь? Убью… – повторил шёпотом.

– За какими «вами», Хоган? Что ты говоришь?

– Хватит! – Он уронил руку и чуть склонился, приближая лицо. – Я предупредил, с ним я буду разговаривать по-другому…

Развернулся и ушёл. Ингигерда посидела на постели, стиснув мех в кулаки, потом упала на спину и закрыла глаза, тяжело вздохнув с тоской.

Глава 9

С этого дня Ингигерда старалась избегать Арна, боялась ненароком столкнуться с ним на дворе, увидеть в доме, всё время искала рядом Хогана и его постоянный взгляд на себе чувствовала. Все переживания, вся боль скопились теперь у неё где-то в душе, глубоко-глубоко. Как же хотелось ей видеть его без опаски, говорить с ним, знать, что он рядом, но Хоган… Хоган постоянно смотрел на неё взглядом всё знающего, с немым укором обвинения. И как отец с матерью ещё не замечали этого взгляда?

Любовь Ингигерды превратилась в болезнь. Как тщательно выбирала она краткосрочный момент, чтобы видеть любимого своего. Они сталкивались где-нибудь на заднем дворе в определённое время, хоронились лишь на миг в своём любимом месте, и единственное, что могли – перекинуться несколькими словами, постоять рядом, касаясь плечом плеча, подержаться за руку.

А потом она бежала домой с огромным стучащим на всю грудь сердцем и с улыбкой замирала под тяжёлым взглядом строгого брата. Этих немногих мгновений мимолётного счастья ей хватало ненамного, а потом она начинала страдать, мучиться и плакать по ночам.

И так изо дня в день.

Зато хорошие отношения складывались у Арна с младшим братом Ингигерды – Висмундом. Болтливый неуёмный мальчишка нашёл хорошего слушателя и время от времени знакомил его со своими замыслами и взглядами на окружающий мир. Рассказывал об отце, о старшем брате, о том, как год назад ходил на охоту на медведя, и каким он был огромным, когда встал на задние лапы и пошёл на Хогана. Но Хоган, конечно же, справился и убил медведя.

Арн еле заметно улыбался, слушая мальчика, и занимался в это время каким-нибудь своим делом. То зашивал сеть, то строгал ручку для ножа, то штопал дыру на рубашке. Создавалось впечатление, что мальчишка-подросток и раб, по общему мнению потерявший рассудок, настолько тесно сплелись едиными интересами, что пытаться разделить их – глупая и бесполезная затея.

С началом осенних холодов Висмунд и Арн с собакой выходили за стены усадьбы встречать пригоняемый с пастбищ скот. Бывало, уходили и на целый день, потом возвращались вместе со стадом и пастухами. Висмунд сиял от счастья, что нашёл любимое занятие, и рядом был кто-то, кто его разделял, подружился с собакой и всё больше и больше привязывался к Арну.

Теперь уже никто и не боялся, что Арн может стать угрозой или причиной несчастья, да и побегов от него перестали ждать: если бы хотел – давно бы уже сбежал. Но, видимо, и он сам привязался к Висмунду.

Лишь два человека смотрели на эту странную дружбу с недовольством. Асольв, который видел в этом только подтверждение умопомешательства, усмехался и презрительно кривил губы. Хоган же лишь еле заметно прищуривал глаза, когда видел Арна и мальчишку вместе. Нет, он не презирал его за это и не насмехался, но внутренние чувства клокотали в нём довольно бурно. Он держал себя в руках. Пусть уж лучше с братом, чем с сестрой…

* * *

Арн аккуратно заглаживал ножом тоненькие палочки будущих стрел, срезал всё лишнее, все выступы, уголки и неровности, ощупывал подушечками пальцев.

– Хоган говорит, что лук – это оружие трусов…

– Да? – Арн поднял голову и внимательно посмотрел в синие глаза мальчика. – Он так считает?

– Ну-у, он сказал, что из лука можно убить издалека, не дать противнику подойти… не столкнёшься с ним на мечах. А это трусость… Когда боишься поединка – убиваешь исподтишка.

– А если противник заведомо сильнее? – Арн слушал внимательно, но руки его продолжали работать.

– Тогда надо лучше уметь сражаться, чем он, надо победить!

Арн улыбался уголками губ, проверяя будущую стрелу пальцами, ощупывал её тело, выискивая недостатки. Останется огрех – после выстрела, уже в полёте, стрела потеряет направление или же убойную силу. Улетит неизвестно куда – ищи потом, да и хорошего выстрела не получится, а это может стоить жизни.

– А если врагов десять, а ты один? Всех разве победишь? Одним-то мечом…

Висмунд замялся – такого он не ожидал, и Хогана спросить не догадался. Да и вряд ли когда Хоган выступал один против десяти врагов, за ним всегда стояла дружина, все, кто был на его корабле, всегда прикрывали друг другу спину.

– Знаешь, Висмунд, – Арн поглядел ему в глаза, – хороший воин – это тот воин, который умеет, и хорошо сражаться мечом, и хорошо стрелять из лука, и сражаться секирой, и щитом прикрыться, и бросить копьё… Только тогда можно стать конунгом и снискать себе славу. Понял?

Мальчишка дёрнул подбородком, соглашаясь.

– Отец обещал, что отдаст твой короткий меч мне.

– М-м-м… – Арн кивнул неторопливо, и Висмунд продолжил:

– Я заберу его себе, твой маленький меч… – Улыбался довольно.

Арн не вздохнул, не сказал на это ни слова, да и Висмунд был слишком мал и по-детски легкомысленен, чтобы уже уметь читать по глазам и по лицу. Он ещё не научился этому у своих родных, продолжил, как обычно:

– Хоган сказал, это детский меч, для детей, то есть для меня, он короче и легче любого короткого меча… А отец сказал, что отдаст его мне…

– Что ж не отдал? – Арн убрал заготовку будущей стрелы и взял другую. Голос его казался на удивление спокойным, и Висмунд не чувствовал в нём той, еле приметной горечи.

– Не знаю, забыл, наверное…

Арн молчал, задумавшись о своём. Совсем это не детский меч. Кто сказал такую глупость? Этот меч достался ему от отца, и был добыт он в бою далеко на Западе, когда дрекки отца столкнулся с кораблём иноземцев: маленьких, черноволосых и смуглых, в ярких свободных одеждах. Говорили они на непонятном языке, а на вёслах у них сидели рабы, прикованные к лавкам цепями. Всё это Арн слышал с детства и запомнил на всю жизнь. Металл у этих мечей был – на зависть любому! Какие уж тут дети, когда стоил этот заморский корабль жизни почти половины команды.

Арн не заметил, как усмехнулся горько при этих мыслях.

– У взрослых воинов большие мечи, длинные, – Висмунд приставил руки к своей груди, показывая, какие. – А этот маленький, его, наверное, сделали для детей, чтоб учиться было легче, чтоб нетяжело было… – Арн глянул на него через бровь с непонятным выражением. – Так Хоган говорил… Я слышал…

– Поменьше бы ты слушал то, что не для тебя сказано. А Хоган? – Пожал плечами Арн, откладывая стрелу. – Может, ему со своего места виднее, кто знает…

– Я уже умею мечом, правда, деревянным… Отец не позволяет мне брать настоящий меч. Но этот… он же подойдёт мне, правда?

Арн вздохнул, отбирая другую стрелу, покрутил её в руках, примериваясь.

– У такого меча даже техника боя другая, её учить надо специально… Ты, голубчик, меньше говори и больше делай. Меч – это хорошо, но до него дорасти ещё надо, а из лука стрелять и мальчишка сможет. А научишься стрелять хорошо, нигде не пропадёшь. Мы ещё с тобой на охоту пойдём.

– Висмунд?! – позвали от дома, и Арн вскинул голову на голос. Ингигерда! – Иди обедать!

– Иду… – Мальчик побежал к дому.

А Арн и Ингигерда эти короткие мгновения смотрели друг на друга, как с разных берегов бурной, непроходимой реки. И хотелось Арну, чтобы мальчишка бежал дольше, медленнее, не так прытко, но…

Оставшись один, он опустил голову и занялся выбранной заготовкой стрелы.

* * *

– Смотри вот сюда. – Арн показал Висмунду, как накладывается стрела, мальчишка смотрел через руку, закусив губу, хмурился. – У стрелы для этого вот здесь, – показал рукой, – есть ушко, прорезь… Зачем? Сам как думаешь?

– Ну-у, – Висмунд склонил голову набок, точь-в-точь как Скальди, когда слушает. – Для тетивы…

– Правильно.

Арн заправил стрелу и потянул тетиву тремя пальцами. Лук с лёгким треском, скрывающим упругую силу, начал сгибаться.

– Чем сильнее натянешь, тем дальше полетит, и удар наконечника будет сильнее. Если твоя стрела не долетит или не принесёт вреда – зря потеряешь её… Столько работы. Потеряешь ещё и время, а это может стоить жизни… – На миг помолчал, прослеживая глазами тело стрелы, направление наконечника. – Чем больше натянешь, тем и стрела твоя должна быть длиннее. – Спустил тетиву, и гудящая упругая стрела ушла вперёд, ударилась в стену сарая. Висмунд вздрогнул от звонкого «стук». Арн протянул ему лук, а стрелы из рук его забрал, подал всего одну. – Попробуй сам…

– А у меня получится? – Висмунд неуверенно взял лук, подёргал упругую тетиву пальцами.

– Нет… – Мальчишка глянул на Арна хмуро через падавшие на лоб волосы. – С первого раза ни у кого не получается, и у тебя тоже не получится. Но ты же собираешься учиться, правда?

Арн глядел на Висмунда сверху, с высоты своего роста, чуть улыбался. Светлые волосы его были схвачены тонким кожаным ремешком, чтобы не мешали, не падали на глаза.

Арн убрал пальцами пряди со лба Висмунда. Тоже мне, лучник.

Мальчишка натянул тетиву насколько хватило сил, прицелился, выстрелил. Стрела, описав полукруг, не долетела до сарая и упала, воткнувшись в землю, качнув сухую траву. Висмунд недовольно поджал губы, расстроился.

– Хорошо, – Арн похвалил его. – Твоя стрела хотя бы воткнулась в землю… Когда в первый раз стрелял я, надо мной все смеялись.

– Да? – Висмунд поднял лицо навстречу.

– Бери вторую. – Арн подал ему стрелу, следил, как он прилаживает её, указывал, как натягивать тетиву: – Сильнее, Висмунд! Обопрись на левую ногу. Ещё натяни… Ну?

– Пальцы… – прошептал мальчишка.

Арн знал про это, он и сам помнил ту боль, когда тетива, становящаяся вдруг, как лезвие ножа, режет пальцы нестерпимой болью, наполненной отчаянием. Но потом всё это проходит – и боль, и страх порезать пальцы, появятся мозоли, но уж лучше они, чем получить в будущем лезвие меча или ножа в тело.

Сам он умел стрелять с десяти лет, и стрелял прекрасно, меч так не любил, как лёгкий лук и стрелы, и больше времени уделял всегда стрельбе из лука, а не умению владеть мечом и щитом. Может, поэтому и одолел его Инвальдр хёвдинг в поединке.

– Ещё сильнее… – прошептал в ухо Висмунду, склонившись рядом. – Почувствуй, услышь сам, как запоёт лук и тетива, чтоб стрела сама в полёт запросилась… Ну? – Сощурил глаза. – Стреляй!

На этот раз стрела воткнулась в стену, но на три ладони ниже первой, выпущенной Арном. Висмунд вскинул голову, глаза его сияли от восторга. Краем глаза Арн видел, как разминает он пальцы правой руки, стараясь прогнать боль. Терпи, терпи, сын хёвдинга.

– Молодец! – Арн улыбнулся ему. – Ещё хочешь? – И не дожидаясь ответа, подал ему ещё одну стрелу.

Проследил за следующим выстрелом молча, а потом пояснил:

– Поторопился!

Стрела ушла под самый угол сарая, куда-то в траву, даже и не видно.

Висмунд пожал плечами, передавая лук, сам взял стрелы из рук Арна. Тот наложил одну. Выстрел. Вторую. Выстрел. Третью. Четвёртую. Пятую. Все они выстроились рядком от нижней, Висмунда, до верхней, первой – Арна.

– Здорово! – Висмунд восторженно улыбался.

– И ты так сможешь, надо только время и постоянные тренировки. – Арн глядел на него сверху. – Умельцы стреляют по несколько стрел за миг, берут в пальцы и в зубы…

– А ты?

– Я давно так не пробовал. – Висмунд проследил за взглядом Арна, направленным как раз на рядочек стрел. – Беги – собирай стрелы!

Висмунд умчался, как молодой жеребёнок. Арн смотрел на него задумчиво. Себе он тоже сделал лук, побольше этого и помощнее, и даже стрел заготовил с десяток на всякий случай, пока в лес ходили за луком для Висмунда. Вдруг пригодится.

Недалеко от дома, почти у дверей, стоял Асольв, заложив большие пальцы обеих рук за пояс, следил за рабом и мальчишкой, и внутри него всё кипело от возмущения.

* * *

Ингигерда застыла, сжимаясь в стену, даже старалась не дышать. Перед сном выскочила из дома отнести кость для Скальди и случайно наткнулась на разговаривающих Хогана и Асольва. Теперь и мимо не пройдёшь без лишних вопросов и подозрений.

– Я поглядел на него вчера, совсем он не дурак, как кажется, – это говорил Асольв.

– Он уже давно им не кажется.

– Висмунд постоянно с ним. Это опасно! Мы слишком ему все доверяем, словно забыли, зачем он появился здесь. – Тихий голос Асольва из-за шёпота казался шипением, как у опасной змеи. Ингигерда нахмурилась, она сразу поняла, о ком идёт разговор. – Он не забыл, а мы – забыли. Он же втирается ко всем в доверие, беззлобный малый, открытый и честный. Как же! – усмехнулся громко хирдман. – Он не остановится, пока не убьёт хёвдинга… И сейчас взялся за его сына. Таскает его по лесу вместе с собакой своей, оставит ещё где-нибудь там, бросит в болоте или убьёт…

– Висмунд – не ребёнок, он сам найдёт дорогу домой. Асольв, ты видишь опасность там, где её нет.

– Эти игры ещё с луком. Бегает за стрелами, как слуга его… Разве можно такое позволять?

– Висмунд совсем по-другому на это смотрит.

– Он – ходячее зло! Он ещё наделает бед всем здесь, он опасный, это – раб, он затаил обиду и месть. Его надо бы убрать подальше от всех… Его надо нагружать работой, чтоб не оставалось времени на пакости. Он только кажется всем таким простым и добрым, а на самом деле…

– Асольв, – Хоган перебил его, терпеливо выслушав все эти замечания. – Он пришёл сюда, чтобы убить отца, у него не получилось… Но он не похож на человека злого, да, он не продавец соли, это точно, он обманул всех, чтобы проникнуть в усадьбу, он не говорит, кто он и из какого рода. Но… – Хоган сделал паузу, покачал головой, но сама Ингигерда этого не видела. – Он не злой. Он отказался садиться со всеми за стол. Он знал, зачем пришёл, и не хотел нарушать законы гостеприимства, хотя ночью он бы вернее убил отца и сбежал безнаказанно… Отец чуть не убил его самого, и всё его имущество осталось у нас. Он сам стал рабом. Он всего лишился и чуть не потерял разум и жизнь. И после этого ты считаешь его злым? Он не тронул тогда Ингигерду и не обижает Висмунда… Нет, Асольв, он пришёл сюда только за жизнью отца, и только ему он может угрожать. Остальным он не опасен. А на отца-то он как раз и не обращает внимания. Вот это меня и удивляет.

– Мне не нравится он. Он, как змея, когда будет нужно, сменит кожу – и мы все его не узнаем. Это опасный человек, и лучше было бы всем, если бы он помер ещё сразу…

Его перебили, от дома закричал отец:

– Хоган, где ты пропадаешь?

– Пошли.

Они ушли, а следом юркнула на женскую половину и Ингигерда. Она выходила на улицу лишь на миг, а простоять пришлось до зубовного стука.

Долго-долго не могла согреться под ворохом шкур, обнимала себя за плечи, дрожала всем телом.

«Асольв-Асольв, что ты такое говоришь? Что за страхи ты вселяешь в меня? Хоган прав, но… Почему же тогда я боюсь за Висмунда? Почему боюсь за отца? О, Тор, почему мне дорог этот странный, никому не понятный человек? В нём столько загадок, а я люблю его. Что я знаю о нём? Кто его родители? Откуда он сам? Зачем он пришёл сюда? Ничего, ничего я не знаю о нём… А люблю…»

Она закрыла глаза и вспомнила его, его лицо, светлые волосы, тонкие губы, яркие притягивающие взгляд глаза. И на губах сразу же улыбка появилась. Разве можно не любить его? Разве можно считать его злом? О, Фрейя…

Глава 10

Они встретились в своём старом укромном месте, это бывало редко, постоянно кто-то мешал, но на этот раз Ингигерда смогла выкроить чуть-чуть времени, чтобы Хоган ничего не заподозрил.

– Арн… – шепнула чуть слышно, придвигаясь ближе, чтоб их голосов не было слышно. Смотрела ему в лицо, угадывая его в предвечерних сумерках.

– М-м…

Он улыбался ей, сжимая в ладонях пальцы её правой руки, держал бережно, словно боялся сломать, как держат в ладонях пугливую птицу. Держал у лица, будто хотел к губам поднести, поцеловать. Но Ингигерда вырвала руку, негрубо, нет, просто вытянула её на себя, настойчиво. Быстро заговорила на его вопросительный взгляд:

– Арн, я вдруг подумала… Я… – Прикрыла глаза, подбирая нужные слова. – Ты же пришёл сюда… пришёл, чтобы убить отца…

Он нахмурился при её словах, опустил руки, ещё помнившие тепло её ладони.

– Я боюсь, Арн, я боюсь за отца… И… – Она отвернулась, пряча лицо в тени, зашептала губами в покрывало: – Ты постоянно с Висмундом… Всё время… И я не знаю…

Он перебил её негромко, но твёрдо и уверенно:

– Ты думаешь, что я могу убить хёвдинга сейчас? И если не его, то хотя бы младшего сына? Могу убить их? Ты этого боишься?

Ингигерда не смогла ответить, только глянула из-под ресниц растерянно. Арн сделал большой шаг навстречу, подошёл так близко, что Ингигерда невольно качнулась назад, прижимаясь к стене, чтобы ней и телом Арна осталось хоть какое-то пространство, иначе страхи Хогана воплотятся в жизнь. Он положил подбородок ей на ключицу, приблизив губы к уху, зашептал, обжигая горячим дыханием, звоном жаркого сердца:

– Если ты так говоришь – ты, значит, не доверяешь мне… не веришь моим словам. – Двинул головой, и покрывало с головы Ингигерды упало, открывая голову, волосы. – Зря. Твой отец лично мне не сделал ничего плохого, чтобы я сам мстил ему. Его убить меня заставили, против воли моей. И я не справился, а сейчас уже поздно… – Откачнулся назад, откидывая голову, и даже голос его стал громче: – А Висмунда я вообще никогда не трону, так же, как и тебя.

Слёзы блеснули в глазах Ингигерды, она опустила голову, пряча их.

– Прости, Арн… Я сама… сама ничего не знаю… Не знаю, кто ты и откуда… Знаю только, зачем ты здесь… Прости меня…

Он сгрёб её в объятья, притягивая к себе, стал вдруг целовать её горячий лоб и мокрые глаза, глядящие снизу удивлённо.

– Я бы на твоём месте… тоже боялся…

Обнял сильнее, прижимаясь колючей щекой к голове, к волосам, смотрел вдаль, на макушки тёмно-зелёных сосен. Они стояли так, обнявшись, пока Ингигерда не уняла слёз и не шевельнулась.

– Мне пора, Арн… Хоган следит за мной…

И он отпустил её, зная, как ему этого не хочется.

* * *

С каждым днём воздух наполнялся прохладой, которую теперь уже не могло разогнать осеннее низкое солнце. Это осень. И кто-то проговорил одно слово, о котором здесь уже думали все: «снег». Да, скоро, наверное, и в самом деле, пойдёт снег. А со снегом, укроющим всё белым плотным одеялом, придут мороз и стужа. Хорошо, если снега будет много, тогда, глядишь, и мороз будет меньше, лучше будет охота, надольше хватит запасов сена для скотины, а значит, больше её доживёт до весны. И зима будет хорошей, сытной.

С тёмного свинцового моря в устье реки задували сильные пронизывающие ветры. Земля сделалась пустой и неприветливой. Того и гляди, забредёт с болота старый тролль погреть у огня людей промёрзлые косточки.

Рабы до снега готовили дрова на запас, удальцы из дружины ходили на охоту. Другие, пока не выпал снег и двор был свободен, устраивали игры: гоняли кожаный мяч, боролись на кулаках, проводили тренировки и шуточные бои на копьях, на секирах, на мечах. Пока не было мороза, разгоряченные парни носились по двору в одних расшитых рубашках, без курток и без плащей. Устраивали свары, смеялись и бежали в дом, в гридницу, погреться и выпить чарку горячего хмельного эля. До дня Начала зимы было ещё далеко, а весело было всем.

Арн вместе с собакой своей во всём этом не участвовал, стоял в сторонке, подальше от всех, чтобы не мешать, не попасть под ноги, прислонился к стене дровенника и смотрел, думая о чём-то своём.

Конечно же, главными участниками были Хоган и начальник дружины хирдман Асольв. Были и среди дружинников умелые воины, неплохо владели мечом и секирой, сражались друг с другом играючись, шли на смелые атаки, похваляясь силой и удалью. Полезно было посмотреть, поучиться чему-то. Не обходилось и без травм. Одному из дружинников сломали руку, второму – пальцы на руке, а ушибов, растяжений, вывихов и синяков – даже не считали!

Арн особенно следил за сыном хёвдинга. Наследник не зря ходил в походы со своим конунгом, и дружина своя у него была. Высокий, статный, знающий себе цену, он отличался от всех, кто окружал его. В отличие от Асольва, который выделялся огромной силой, мощью большого тела, Хоган не казался грузным или тяжёлым. Напротив, сухой, подтянутый, упругий, как молодая ивовая ветвь, он уклонялся от лезвий меча или копья, легко уходил от атак противника и нападал сам. Белая, вышитая по полам, рукавам и горловине рубашка натягивалась, округляя в моменты напряжения тела твёрдые бугры мускулов на плечах, спине, груди.

Да, не приведи Тор столкнуться с таким противником в бою.

Арн переступил на месте, и овчарка вскинула голову, уставилась в лицо, будто ждала приказа хозяина. Он отвлёкся на неё и не заметил быстрых шагов Хогана в свою сторону. Лишь когда под ноги, блеснув, упал меч, он вскинулся.

– Возьми-ка… – приказал Хоган сухо.

– Зачем? – Арн нашёлся быстро. Но сын хёвдинга усмехнулся, быстро провёл пальцами по подбородку, смеривая презрительным взглядом сверху вниз.

– Ты – продавец соли, сын своего отца, или – жалкий раб?

Он хорошо знал, на что надавить, ему нетерпелось проверить этого обманщика как воина. Из всех присутствующих в усадьбе в данное время это удалось лишь однажды самому хёвдингу, но Хоган сам лично этого поединка не видел.

Дружинники-гесты тоже ждали ответа на предложение, глаза их уже горели любопытством, да и было бы, наверное, над чем посмеяться.

Арн помедлил какое-то время. А почему бы и нет? Скинул плащ, кожаную куртку, оставшись в рубашке – кто-то хихикнул из молодёжи при этом – подобрал меч с земли, смерил его в ладони, перекинув с руки на руку, отметил вес. Нормальный, лёгкий.

Хоган отдал ему свой меч, себе взял меч Асольва, он казался длиннее и тяжелее. Арн не держал меча в руке уже месяца два, тело сковано, не разогрето, не размято. Эти-то сколько дней уже не знают, куда силы девать.

Арн покрутил меч в руке, разминая кисть, перекинул в другую, а вдруг пригодится занять и вторую руку, бой покажет.

Хоган ходил вокруг, пружиня на полусогнутых ногах, осматривал противника. Они двигались по кругу, образованному любопытными, стараясь предупредить друг друга в случае первого выпада.

– Давно надо было взяться на него… – проговорил с усмешкой Асольв.

И Арн отвлёкся на его голос, перекинул глаза – и Хоган этим воспользовался, напал первым. Но Арн сумел увернуться, отбил лезвие и легко ушёл влево, за меч противника. Хоган даже удивился. А этот щенок не так-то прост. Э, малый, да никакой ты не торговец!

Хоган избрал в этом поединке тактику нападения, наступал сам, иногда решительно и жёстко, иногда несколькими лёгкими выпадами, проверяя противника, не давая ему расслабляться. Выматывал, заставлял глядеть в оба. Но Арн справлялся, парировал, отступал, уворачивался, не всегда удачно, правда. Один раз Хоган зацепил его по пальцам руки, сжимающей рукоять меча, в другой раз лезвие меча прошло так близко с лицом, что, наверное, даже зацепило скулу или щеку – в пылу поединка Арн не чувствовал боли. Но реакция зрителей была бурной, а значит, ошибки не было, все они болели не за него.

Отсутствие тренировок за прошедшее время сказывалось, тело нестерпимо болело, усталость сковала каждую мышцу.

Наконец, Хоган перешёл в решительное наступление, будто где-то у него ещё хранились скрытые силы, удар посыпался за ударом. Звон мечей заполнил воздух двора, все замерли. Арн отступал, отступал, отбиваясь, пока не оступился и, не удержав равновесие, не упал на колено. Но Хоган, не останавливаясь, не теряя темпа, пнул его под рёбра и шагнул дальше. Арна опрокинуло на спину, Хоган вернулся, отпнул меч в сторону, глянул прямо в лицо невольника, пытающегося подняться. Их взгляды скрестились. Глаза Арна сузились с нескрываемой ненавистью к сыну хёвдинга, скривились тонкие губы. Со всей силы Хоган пнул его по ним носком мягкого сапога и прошептал:

– Если ещё раз с оружием увижу… – не договорил, проглатывая вместе с яростью последнее, что хотел сказать, отошёл.

Арн склонился, опираясь на локоть, смотрел в землю, глядя на неё в упор, и видел, как капают на утоптанную дорожку капельки тёмной крови из разбитых губ. Дружинники рядом шумели, ликуя.

* * *

Дня через два Хоган застал Арна и Висмунда за тренировочными стрельбами из лука. На этот раз лук был у Арна, а мальчишка держал стрелы, что-то попутно расспрашивая. Глаза Хогана потемнели от сдерживаемой ярости, он не слышно подошёл поближе и вдруг очень громко позвал:

– Висмунд? – и когда младший брат обернулся, спросил: – Ответь-ка мне, лук – это оружие?

А сам заметил, как напряглись спина, шея и руки Арна, сейчас он как раз натягивал тетиву. Но Хоган же запретил ему прикасаться к оружию, и тот прекрасно помнил о запрете.

– Да, Хоган…

Хоган сделал ещё один шаг ближе.

– Я запретил рабу трогать оружие, а теперь… – он не смог договорить, запнувшись на полуслове. Арн медленно повернулся в его сторону, и в грудь Хогана смотрел теперь острый чуть подрагивающий наконечник стрелы. Только шаг сделай!

Глаза Висмунда широко раскрылись при виде происходящего, он и слова вымолвить не мог. И Хоган молчал, видел близко-близко серый прищуренный глаз умелого лучника, сильные пальцы и напряжённые мышцы груди и плеч под кожей верхней куртки без пояса.

В груди Хогана что-то громко вздрогнуло и оборвалось – как струна лопнула. Сын хёвдинга даже подумал, это звон тетивы, и ждал каждый миг, ждал мощного удара стрелы в грудь. С такого близкого расстояния он даже рукой не сумел бы её отбить.

– Арн, ты чего? – первым опомнился Висмунд, дёрнулся под руки, заглядывая в лицо. И Арн убрал лук, отпуская тетиву с упрямым звоном, смотрел теперь просто в лицо и в глаза соперника, просто, не через деревянную преграду, несущую смерть.

Хогана буквально сорвало с места, он сгрёб Арна, стал месить в дворовой пыли, пиная и колотя кулаками, вымещая злость, минутную слабость и замешательство. Бил, пока его не остановил отрезвляющий крик Висмунда, мечущегося рядом.

– Не надо, Хоган! Перестань! Пожалуйста!

Хоган резко отбросил со лба упавшие пряди волос, дёрнувшись всем телом, поймал Арна за шиворот и потащил по земле спиной вперёд. Висмунд, подобрав лук, спешил следом с предельным изумлением и испугом на лице.

Хоган забросил раба в подвал и задвинул засов.

– Три дня… чтоб не больше воды…

– Хоган… – подал голос Висмунд.

– Заткнись! – Глянул тот исподлобья, испепеляя яростным взглядом, и мальчишка опустил голову, пряча глаза.

Глава 11

Ингигерда осторожно прикрыла дверь и остановилась, чтобы глаза привыкли к темноте. Уши не улавливали ни звука. Жив ли он здесь ещё? Как Висмунд рассказал, так весь день сердце не на месте, еле-еле ночи дождалась.

– Арн? – тихо позвала она и шагнула вглубь подвала. – Арн, ты где? Арн…

А вдруг она опоздала? Вдруг тролли украли его? А может, он умер уже? А она всё боялась, что Хоган увидит, всё ночи ждала, не зная, глупая, что бежать надо было сразу. А теперь опоздала…

– Арн? – спросила в голос, не боясь, что её услышат.

В углу завозилось, и она, без страха, без сомнений, бросилась вперёд. Кровь прилила к щекам от волнения, чуть молоко не расплескала, сунула чашку на сундук с сушёной рыбой, рядом поставила масляную лампу.

– Арн? Миленький… – Упала на колени рядом, прижимала к себе, осторожно касаясь кончиками пальцев разбитого лица. И не могла своих слёз остановить, они щёки обжигали, на руки капали.

– Арн… Светлая Фригга, что он делает с тобой… Зачем? – Целовала осторожно нахмуренные брови, распухшую скулу, разбитые губы.

Арн дёрнулся, крутанулся в её руках, будто отстраняясь, шепнул:

– Зачем пришла?

– Я места себе не находила, в голову всё подряд лезет… Арн… – Она прижалась к нему, положила голову ему на плечо, подтягивая колени к груди. – Здесь холодно… Как ты тут? Я принесла тебе молока, здесь только рыба сухая, и сундуки закрытые…

– Зачем?

– Не ругайся на меня, – ответила Ингигерда тихо. – Тебе сильно больно? Чем я могу тебе помочь?

Она потянулась вперёд и подобрала уроненный на земляной пол плащ, раскинула его и набросила на них двоих. Опять прижалась к тёплому боку Арна, вдавилась щекой в его плечо.

– Ты замёрз? А есть хочешь? Тебе чего-нибудь давали?

Она щебетала негромко, а он сидел у стены и слушал, не отвечал почти, даже глаза поворачивать было больно и шевелиться не хотелось. А голос её, тихий, заботливый, светлый успокаивал. Никого в этом мире, кроме неё одной, у него не осталось. Одна живая душа. Только она и заботилась о нём. И он с горечью всем сердцем, всей душой понимал, что не остаться им вместе никогда, и любить её он не может, запретна она, их любовь. И Хоган прав, конечно же, и если убьёт, застав их вот так, вместе, тоже будет прав. Потому что здесь, на этом берегу, он – никто, раб хёвдинга.

– Что с нами будет? – спросил вдруг.

Ингигерда оторвала голову, вглядываясь в дрожащей темноте в его лицо, поджала губы, вернувшись с небес на землю.

– Любить мне никто не запретит! – шепнула в ответ.

– А отец? Отдаст тебя другому и не спросит… – Голос Арна был голосом здравого рассудка, но любовь ещё билась, пыталась спорить в душе Ингигерды.

– Я не пойду! – Ингигерда сбросила с себя плащ и резко села упрямо, чуть отстраняясь от него.

– Пойдёшь. Ещё как пойдёшь…

– Неправда! Ты меня ещё не знаешь! – Она вскочила на ноги, отряхнула землю и сор с платья, глядела сверху. – Может, это я тебе безразлична, и ты сможешь жениться на другой, а я… – она запнулась, помотав головой, вскинула подбородок. – Там молоко – выпьешь! Чашку спрячь где-нибудь. Плащ тебе…

Собиралась идти, скрывая раздражение, но помедлила, склонилась к его лицу, поправила плащ на плечах и у шеи… и осторожно поцеловала в разбитые губы. Глаза Арна расширились от изумления и одновременно от боли.

– Что делаешь? – Он выкрутился, дёрнув небритым подбородком.

– Ни одной другой тебя не отдам!

Ингигерда ушла. Арн долго-долго глядел куда-то в пространство, пока осознал, что губы его улыбаются, улыбаются сами собой. Вот глупец, тоже во всё это поверил?

* * *

Следующие два дня заточения Ингигерда не смогла больше прийти, а когда Арна выпустили, он пошатнулся от неожиданного яркого света, от пронзительной белизны, отразившейся в глазах. Чуть не упал от растерянности, аж рукой к двери подвала прислонился, глядя во все глаза.

Весь двор, крыши домов, построек – всё-всё покрыто было белым чистым снегом. Снег выпал! Мягкий, никем не тронутый, белыми шапками – на всём! Ветра нет, и весь мир словно застыл, охраняя на себе упавшую на него долю снега.

Арн потянул воздух носом, вдохнул всей грудью. Тепло. Чисто-чисто, и на дворе ещё никого, только следочки старого раба от дома, открывшего двери подвала. Раннее утро. Все ещё спали. Наступила зима, и снега много, и значит, зима будет хорошей.

– Хорошо… – прошептал и, встретив недоумённый взгляд старого раба, улыбнулся ему.

С этого дня всех рабов переселили в дом, в угол у кухни, выдали тёплые вещи. Зимой всё как-то по-другому, и на всё смотришь другими глазами. Будто все, замёрзшие вдруг, становятся ближе друг к другу, роднее. Гость ли забредёт, уставший охотник или выскочит из леса пугливый олень, ища защиты от злых волков у жилища человека. А сколько птиц, новых и разных, поселяются вдруг во дворе!

Да и жизнь самих людей становится немного другой, появляются новые заботы и интересы. Из кладовок вытаскиваются на свет лыжи, подбитые мехом полушубки и лохматые шапки. Начинаются охота, рыбная ловля на далёких лесных озёрах.

Ходили на охоту и Висмунд с Арном, ставили петли и капканы на мелкую дичь и птиц, стреляли из лука белок и соболей. Пропадали в лесу целыми днями. Стали вообще не разлей вода, даже в доме по вечерам, когда собиралась семья и каждый находил себе дело, Висмунд всё равно подбирался поближе к Арну, помогал мять шкурки зверьков и делать стрелы со специальными тупыми наконечниками для охоты.

Ингигерда тогда глядела на младшего брата с нескрываемой завистью и даже ревностью, Хоган молча поджимал губы, а Асольв скрипел зубами от досады. Главное, что сам хёвдинг не делал младшему сыну никаких замечаний. Так и шли зимний день за ночью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.