Гай Маркос
Тун. Лето в розовом городе

© Гай Маркос, 2021

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2022

Пролог

1969 год

Лучи солнца прокрались в убежище старика Артура и мягко прижались к его некогда широкой и сильной спине. «Девятый час», – подумал он, оглядев плоды своего предрассветного труда. На участке, неподалеку от нового многоквартирного дома, в котором обитали его родные, он соорудил под деревом небольшой навес, где проводил большую часть своей нынешней жизни. Старость лишила его возможности приносить в дом деньги, поэтому он трудился весь сезон, чтобы в холода радовать родных различными яствами. Молодежь беззлобно ухмылялась его одержимости домашними заготовками, но жадно опустошала запасы еще до прихода весны. Сегодня он собрал два ведра абрикосов и даже планировал перебрать и очистить от косточек килограмм-другой до того, как шумные мальчишки нагрянут к нему в гости.

Внук, названный в его честь, не отличался легким нравом. Зато его друг Азат был спокойным и добрым, усмиряя внутренний шторм шестилетнего Артура. На прошлой неделе они закатали первые банки вишневого варенья. Возбужденные и радостные, два друга угостили сладким лакомством своих матерей, прыгая на месте от нетерпения, точно козлята. Рузанна и Наира, неразлучные еще со школьной скамьи, оценили старания сыновей и позволили им самостоятельно добираться до участка, освободив утренние часы для посиделок за чашкой кофе.

Измотанные, но счастливые, дети стали ложиться в положенное время и просыпаться пораньше, чтобы помогать деду. Он уставал с ними, но не хотел признаваться в этом даже самому себе. Ему нужен был их детский восторг. Если раньше вечера наводили на него тоску по прожитым годам и людям, оставшимся лишь в воспоминаниях, то теперь он засыпал с улыбкой на морщинистых щеках. Он чувствовал себя нужным, как никогда раньше.

– Папи![1] – Артур влетел в заботливо распахнутую калитку и бросился на деда, задев ногой ведро.

Под тяжестью плодов оно устояло, лишь пара абрикосов упала на вытоптанную землю.

Шедший следом Азат поднял их, деловито осмотрел и вернул на место.

– Барев, Артур-папи![2] – поздоровался он.

– Как хорошо, что вы пришли! – воскликнул старик, как делал это каждый день с начала лета. – У нас полно работы! Идите мыть руки!

Мальчики побежали к уличному умывальнику и стали тщательно тереть ладошки, как учил дед. Затем он усадил их на старые паласы, свернутые и обвязанные по краям шнурками, и объяснил, что делать.

Дед слушал, как во время работы друзья обсуждали французскую комедию с Луи де Фюнесом. Азат закидывал абрикосы в огромную кастрюлю, а косточки бросал в миску, откуда те тут же попадали в неумолимые тиски Артура: его камень со всей силы опускался, дробя косточку. Мальчик был явно не в духе. Утром он сказал родителям, что если они назовут брата Арамом, то он не будет его любить. За это мать и отец лишили его похода в кино, но ему стыдно было поделиться плохой новостью с другом.

– Яхк![3] – воскликнул Азат, отшвырнув испорченный плод подальше.

Битый, обезображенный птицами и погодой абрикос приземлился прямо перед башмаком деда.

Старик тяжело наклонился за ним и медленно подошел к детям:

– Я рассказывал вам, как варят абрикосовое варенье?

– Да! – откликнулись оба и, перебивая друг друга, поведали деду о своих познаниях.

– И самое главное, почему мы добавляем ядрышки в варенье?

– Потому что душа абрикоса находится в косточке! – ответили мальчики хором.

Дед довольно кивнул и протянул им испорченный абрикос. В его иссушенных солнцем и временем пальцах плод уже не казался таким безобразным.

– Смотрите. – Он поднес его к глазам, внимательно рассматривая. – Абрикос – волшебный!

Мальчики переглянулись. Они побоялись высказать сомнения, но все же выдали себя мимикой.

– Не верите? А вы присмотритесь! Жизнь его не пожалела, да! Но запомните: даже из самого плохого абрикоса может вырасти прекрасное дерево!

– Папи, ты его посадишь?

Старик вынул косточку и бросил ее в наполненную доверху кастрюлю. Он знал: если та пойдет ко дну, шансы есть. Последний круг на воде сомкнулся, и поверхность вновь успокоилась.

– Да! – кивнул он. – У этой косточки есть душа.

Глава 1

2012 год

Прибитый дождем песок прижимался к моему затылку. Я хотела отстраниться от этих ледяных прикосновений, но сил не было. Оставалось лежать и слушать симфонию моря. Я почувствовала, как волны лижут мои босые ноги, плавно поднимаясь выше. В этих касаниях было что-то странное. Пальцы? Я напряглась.

– Везучая! – произнес мужчина, быстрыми движениями ощупывая мое тело. – Легко отделалась!

Я приподняла голову. Жгучая боль тут же пронзила все тело. Везучая…

Все исчезло. Жестокая реальность забрала мое море, оставив лежать посреди ночного проспекта. Вовсе не чайки кричали вдали, это были люди и вой сирен. Как я тут оказалась? Обессиленная, я опустила голову на холодный окровавленный асфальт. Везучая!

Глава 2

Везучая… Спасатель ошибся. Последующие дни неоднократно убеждали меня в этом. Будто стаи птиц, меня окружали бесконечные белые халаты, и мне очень хотелось бросить в них камень, чтобы хоть немного побыть в тишине, без капельниц и уколов. Заживающие раны зудели, организм постепенно креп, а с ним и желание поскорее покинуть больничные стены.

Прошла неделя, но меня и не думали выписывать. Беспокойство закралось под ребра, то и дело больно пиная изнутри. Я чувствовала себя псом, который неотрывно следит за проплывающими под дверью тенями в ожидании хозяина. К концу недели все попытки разузнать, что происходит, убедили меня в одном: больничный персонал игнорировал сам факт моего существования. Они лечили нечто безголосое и бесправное.

Удивляться было глупо: мой собственный отец относился ко всем именно так. Он ни разу не приехал навестить меня. Скорее всего, и другим он не позволил это сделать.

Прошло еще два дня. Меня разбудил тихий шепот медсестер.

– Почему она все еще здесь?

– Говорят, на нее объявили охоту. Это ж она тех парней прикончила!

Что происходит?! Я резко села в кровати и успела схватить медсестру за руку:

– Рассказывайте, что случилось!

– Мы не можем, нас уволят! – взмолилась моя жертва, пытаясь вырваться.

Но во мне не было ни капли сострадания.

– Если не скажешь, то, поверь, я сделаю так, что тебя даже поломойкой никуда не возьмут!

– Скажи ей, Вера! – сдалась вторая, косясь на дверь.

Вера еще секунду раздумывала и наконец протянула мне свой телефон:

– Я обойду этаж и вернусь. У вас есть двадцать минут.

Дверь захлопнулась. Непослушными пальцами я набрала в поиске свое имя и тут же пожалела об этом: моими фотографиями пестрел весь интернет, словно я была известной персоной, которая вдруг снялась в порно, и это стало достоянием общественности. С каждым новым заголовком мои глаза раскрывались все шире и шире: «Таинственное исчезновение виновницы аварии», «Тренд золотой молодежи – тюремная роба», «От школы до морга». Мне захотелось отшвырнуть телефон, но я продолжала жадно вчитываться: «Кто понесет наказание за майскую гонку, если свидетели мертвы, а виновницу скрывают от правосудия?», «Трое в морге, не считая золотой дочки». Трое в морге?! Но почему обвиняют меня, если за рулем был Руслан?

Из интернета я узнала, что несколько дней провела в реанимации и теперь лежу в палате одной из частных клиник. Мое заточение было своеобразной защитой от разгневанных москвичей, требовавших правосудия. Я пробежала глазами фамилии: близнецы Иван и Денис – его друзья; парень, подбивший Руслана на гонку, и его девушка, за жизнь которой уже неделю боролись врачи… Самого Руслана в списке не было. Значит, жив! Но где он? Почему молчит? Почему не прорвался сквозь преграды, выстроенные отцом, и не вызволил меня отсюда? Он же клялся мне в любви!

Каждое мое фото сопровождалось тысячами комментариев с матом, проклятиями и угрозами. Слезы застилали глаза, но я не отрывалась от экрана, пока не прозвучал контрольный выстрел. «Позор нации!» – написал в мой адрес некто. Забыв, что теряю драгоценное время, я зашла на его страницу. Там не было ни одной личной фотографии, а лишь пестрый ковер репостов из патриотических групп.

Надо сказать, порой я стеснялась своего армянского происхождения. Таких, как я, мой народ называет «русацац» – обрусевшая. Этот ярлык наделяет своего обладателя массой отталкивающих черт, и избавиться от них практически невозможно. Мой первый опыт общения с земляками состоялся в старшей школе и оставил настолько неприятный осадок, что я без малейшей рефлексии сожгла все мосты.

Перейдя по одной из ссылок, я поморщилась и уже собиралась закрыть страницу, как взгляд зацепился за строчку: «Побрить, нельзя помиловать!» Я стала читать дальше.

«Друзья! В Библии в Первом послании к коринфянам 11:16 говорится: “Ибо если жена не хочет покрываться, то пусть и стрижется; а если жене стыдно быть остриженной или обритой, пусть покрывается”. Времена изменились, и женщины стали добровольно осквернять свое тело, вести себя непристойно и выставлять себя напоказ. Они в один голос твердят, что на дворе другое время и другие правила. Братья! Что делать с теми, кто позорит нацию, наших сестер, жен и матерей? Что останется от нашего народа, если мы продолжим закрывать на это глаза? Может быть, стоит вспомнить, как поступали наши деды, которые искореняли разврат, а не участвовали в нем?»

Ниже были фото. На них девушкам прилюдно обривали головы. Фотографии отличались историческим периодом, а девушки одеяниями, но их застывшие лица выражали одно и то же: жизнь с клеймом позора была унизительнее, чем казнь. Я невольно сжалась, словно именно на меня обрушились презрительные взгляды толпы. Со мной обошлись бы так же, и сейчас я была благодарна своему заточению.

В палату бесшумно вошла Вера. Она вынула мобильник из моих одеревеневших рук и направилась обратно к двери. Мне хотелось сказать ей что-нибудь. Оправдаться. Но нужные слова не находились. Да и к чему мне ее прощение? У порога девушка застыла. Я почувствовала на себе ее взгляд. «Я не виновата!» – кричало мое нутро, но она не слышала. Никто не слышал. Дверь тихо захлопнулась. Больше я ее не видела.

Глава 3

На шестой день меня потревожил странный шорох в палате. Я мгновенно открыла глаза, и вот он – мой детский кошмар во плоти! Угловатые движения незнакомца не были похожи на точные и выверенные действия врачей, а белый халат был явно с чужого плеча. Мое сердцебиение участилось.

– Кто вы? – спросила я хриплым голосом и вжалась в подушку, прекрасно понимая, что шансов на спасение у меня нет.

Громила оторвался от сумки, в которой рылся, и посмотрел на меня то ли озадаченно, то ли безразлично – в темноте было не разобрать.

– Одевайся. – Он бросил к моим ногам какие-то вещи, проигнорировав вопрос. – Мы едем к твоему отцу.

Никто не имел права так со мной разговаривать, кроме самого хозяина моей жизни.

– Кто вы? – повторила я тверже.

– Ты оглохла? Одевайся, иначе пойдешь голой!

– Давай-ка повежливее! А то отец оторвет тебе голову!

Он сделал шаг в мою сторону, но передумал и лишь громко выдохнул.

– У тебя минута, – проскрежетал он и вышел.

С большим трудом я натянула спортивный костюм. Когда со шнурками кроссовок было покончено, странный тип вернулся.

– Идем! – бросил он, и мне не оставалось ничего, кроме как, прихрамывая, выйти за ним.

Коридор больницы был слабо освещен, вокруг ни души. Ненадолго мне даже показалось, что и медперсонал, и охрана – плод моего воображения. Двери лифта раскрылись. Свет ослепил меня, и в металлической поверхности я увидела свое отражение. Висящий костюм, видимо купленный в мужском отделе, привел меня в ужас.

– Это отец купил мне такую мерзость? – За капризным тоном я из последних сил пыталась скрыть нарастающий страх.

– Да, – прозвучал равнодушный ответ.

– Сам?

– Да!

Это конец. Мы ехали не домой. И одежду мне покупал не отец – он в жизни этого не делал. А если бы сделал, то никогда не выбрал бы синий – он ненавидел, когда я носила мужские цвета.

Мы беспрепятственно вышли из больницы и направились к машине. Совсем не летние пять градусов тут же забрались под одежду, кожа покрылась мурашками.

Он открыл переднюю дверь, но меня такой расклад не устраивал.

– Вы издеваетесь?! Я еще от аварии не оправилась! У меня нога болит!

– Садись!

– Хотите вытирать блевоту со стекол?

Мужчина смерил меня взглядом и раздраженно дернул заднюю дверь.

– Спасибо. Сильно не гоните.

– Черт! Может, сама поведешь? – не выдержал он.

– Торопитесь на тот свет?

Я усаживалась так медленно, как только могла, и, пока он обходил машину, успела осмотреться. В углу на сиденье валялась его куртка. Нащупав в карманах что-то похожее на деньги, я сунула их в кроссовку до того, как он сел за руль.

– Передай мне куртку, – велел громила.

Я молча повиновалась, надеясь, что он не заметит пропажу.

Наконец мы тронулись с места. Мои глаза так привыкли к однообразной больничной гамме, что вид залитых огнями московских улиц опьянял, вынуждая меня то жадно всматриваться, то сильно жмуриться. Я попыталась взять себя в руки, чтобы не упустить возможности убежать. Выскочить из машины нетрудно, но одному Богу известно, что этот тип сделает со мной, если догонит.

Первым делом я планировала найти Руслана, а уж потом вернуться домой. Если мои страхи напрасны и этого странного мужчину отправил за мной отец, то максимум, что мне светит, – это очередное заточение и дюжина новых охранников. Терять мне нечего, моя жизнь и так похожа на ад. А этот верзила точно выкрутится.

По моим ощущениям, было около шести утра. Машин стало больше, мы сбавили скорость и спустя полчаса свернули на заправку. Как только дверь за ним захлопнулась, первым моим порывом было сбежать. Но словно какая-то невидимая сила положила руку мне на плечо: рано! Тут же дверь распахнулась, и мужчина швырнул на сиденье пакет с хот-догом и бутылку воды. Королевский завтрак перед казнью?

Вдруг меня осенило.

– Вы взяли мои лекарства?

Расчет оказался верным: вопрос застал его врасплох.

– Какие?

– Те, что мне кололи каждое утро!

– Нет.

– Отлично! Так бы и сказали, что хотите меня убить! Они мне срочно нужны! Срочно!

– Купим в аптеке. Все, замолчи!

Какое-то время мы кружили в поисках круглосуточной аптеки и наконец остановились возле метро. То, что нужно! Я раздраженно отчеканила название лекарства, которое много лет назад кололи моей матери, и он, яростно хлопнув дверью, вышел. А я осталась ждать его возвращения. Раз, два, три, четыре… Стук собственного сердца сбивал меня, но я не переставала считать даже после того, как его спина скрылась за яркой дверью аптеки. На восьмидесяти шести его затылок вновь появился передо мной.

– А шприцы ты купил? – спросила я.

Мужчина негромко выругался. Интересно, при других обстоятельствах он бы смог меня ударить? Подозреваю, что да.

– Какие?

– Что – какие?

– Какие шприцы взять, твою мать?!

Адреналин бушевал в моем теле, и его ярость не произвела на меня впечатления.

– А я знаю?! Мне семнадцать лет, дядя!

С руганью он пошел обратно в аптеку.

Я вновь начала считать. И на цифре восемьдесят шесть была уже в метро, прихватив с собой воду и хот-дог.

Глава 4

Какая-то пожилая женщина задержала на мне взгляд. Я натянула капюшон пониже и переместилась к выходу, но так, чтобы надпись «Не прислоняться» не мешала мне следить за ее отражением в темном квадрате двери. Если до этого женщина разглядывала меня со скуки, как сытые коты смотрят на голубей через окно, то теперь она принялась суетливо рыться в карманах и проверять, все ли на месте в ее безвкусной сумочке. Двери открылись, я вышла из вагона и, пройдя немного вперед, села в следующий поезд. Этот трюк я проделала еще четыре раза, пока не оказалась на нужной станции.

Мне никогда не нравилось метро. Люди будто оставляли свои хорошие манеры перед входом, чтобы не растерять их по дороге. Всю жизнь у меня был водитель, и лишь сейчас я осознала, какой прекрасной и беззаботной была эта жизнь – без шума, отдавленных ног, нарушения личного пространства. Без запахов алкоголя, пота или резких духов. Без бомжей, бездарных музыкантов, набожных попрошаек и подозрительных типов.

Наконец я вынырнула на свежий воздух. Немного потеплело, но мой спортивный костюм не спасал. Пришлось достать свой небогатый улов и потратить предпоследнюю сотню в ближайшем бистро. Влив в себя невкусный, но горячий кофе, я побежала по улице, лавируя между сонными людьми и не совсем понимая, что делать, когда окажусь на месте.

Руслан жил в купленной родителями огромной квартире, где каждые выходные собиралась толпа подростков, круша надежды соседей на тихий и спокойный вечер. Мы встречались полгода, и каждый раз я придумывала все более невероятные причины, чтобы не оставаться с ним наедине. Теперь же я бежала к нему, не обращая внимания на боль в ноге, – у меня было слишком много вопросов. Набрав код, я вошла в закрытый двор. Сердце колотилось то ли от бега, то ли от страха.

Консьержка, привыкшая к постоянному потоку гостей, даже не взглянула на меня:

– На седьмой?

– Да. Руслан там?

– Да еще и не один! Уже и в будни спасу нет!

Я побежала к лифту и нажала кнопку. Вокруг висели зеркала, но я старалась не смотреть на свое отражение.

Не один… Меня насторожили слова консьержки, но я тут же одернула себя: человек потерял близких друзей, и нет ничего удивительного, что он нуждался в поддержке. Возможно, кто-то из братьев на время переехал к нему, чтобы отвлечь от переживаний. Я представляла, как откроется дверь, я увижу его лицо, и жизнь волшебным образом вернется в прежнее русло. Впервые за долгое время моя душа робко улыбнулась.

Я нажала на звонок. Тишина. Еще раз. И еще.

Наконец послышался шум, и дверь открылась. На пороге стояла девушка в прозрачном пеньюаре, абсолютно бесполезном, если, конечно, его целью было скрыть наготу. Она была юна, прекрасна и до боли знакома. До этой минуты я считала ее подругой.

– Черт! – Она изменилась в лице и попыталась захлопнуть дверь.

Ярость утроила мои силы, впрыснув в кровь львиную дозу адреналина. Я со всей силы пнула дверь здоровой ногой и оказалась в квартире.

– Где он?

Путь до спальни Руслана напоминал бег с препятствиями. Бутылки, бокалы, пластиковые контейнеры и прочий мусор превратили роскошную квартиру в злачный притон.

Возле двери Оксана схватила меня за руку:

– Мари, давай без драм!

Я резко дернулась:

– Заткнись, сука!

В спальне был такой же беспорядок. На мятой постели спал Руслан.

Возле моих ног валялись джинсы с тяжелым ремнем. Я поддела их носком и швырнула, стараясь попасть в голову.

– Какого черта?! – Руслан пытался сфокусировать на мне взгляд, и у него кое-как получилось. – Зачем ты ее впустила? Убирайся, Мари!

Я не отрываясь смотрела на него. Измена и предательство – ничто по сравнению с отвращением, которое я прочитала в его ответном взгляде.

– Убирайся?! Наши друзья погибли из-за тебя! Меня обвиняют вместо тебя! А ты тут развлекаешься с моей подругой?!

– Это меня не касается!

Я бы заехала ему по морде статуэткой за лучшую мужскую роль, если бы в моем воспаленном мозгу молнией не вспыхнула статья из интернета: о Руслане там даже не упоминалось!

– Почему тебя нет в списке пострадавших?

– Потому что меня там не было!

– Ты же врешь, я все помню!

Он потянулся за сигаретой, и комнату заполнил его наглый безнаказанный смех.

– Ты был за рулем! Ты, а не я! Мы выпили, потом вышли на улицу. Ты сказал, что… – Я замолчала.

Не может быть! Все рухнуло. С самого начала я считала себя жертвой, но теперь стояла в растерянности, не понимая, что делать.

– Так что я там тебе говорил? – откуда-то издалека донесся голос Руслана.

– Что любишь меня… – Мой шепот, слезы и отчаяние были ничтожными и бесполезными.

– Правда? А за что тебя любить? – Он по-хозяйски положил руку на бедро присевшей рядом Оксаны. – Вали отсюда к папочке, пока тебя не упекли еще и за незаконное проникновение!

Это конец. Я почувствовала себя Алисой, летящей в нору вниз головой. Торжествующие улыбки бывшего парня и бывшей подруги кружились в дьявольском хороводе. Что сделала бы Алиса, окажись на дне тоннеля не пузырьки и шкатулки, а полупустые бутылки, разбросанные сигареты и свернутые купюры? Задала бы вопрос: хорошо ли горит алкоголь? Лучше, чем предатели?

Не помню, как я очутилась на улице. Ноги сами несли меня в сторону дома. Казалось, я пыталась обогнать ветер, чтобы не чувствовать запах гари, предательски въевшийся в волосы и одежду. Мимо проехала пожарная машина. Чистая формальность: датчики сработали до того, как я успела выскочить из горящей квартиры, не забыв прихватить бутылку виски.

Я шла вечность. Горе ослепляло сильнее фар, внутри была пустота. Что теперь? Алиса оказалась в заднице, из которой ее не вытащить ни одному кролику. Нервным движением я откинула прядь от лица. Я терпеть не могла свои волосы, непослушными кольцами ложащиеся на плечи. Но Руслану они нравились. Или опять лгал? Ведь меня он тоже якобы любил.

«За что тебя любить?» – вновь и вновь звучал в моем мозгу его голос. Ухмылка. Вопрос. Ухмылка. Вопрос.

«За что тебя любить?»

А разве любят за что-то?

«За что тебя любить?»

Все верно: такова цена человека, который пытается налепить на себя маску того, кем он не является.

«За что тебя любить?»

Не за что.

Глава 5

– Очнись! Да очнись ты!

Чей-то голос настойчиво пытался ворваться в мое сознание. Будь я на том свете, добрался бы он туда?

– Свалилась на мою голову! Где твой дом?

У меня не было дома. Разве можно назвать домом золотую клетку, где заботу и внимание можно купить?

– Дай мне умереть…

– Нет уж! Как ты попала сюда? Куда ты шла? Куда тебя отвезти? Да очнись!

Он ждал ответа, а произнести адрес у меня не хватало сил. Я смогла выдавить лишь одно слово: Шах.

– Так это тебя все ищут?

Я кивнула и услышала горький смешок:

– Господи, почему именно я?

Вопрос был адресован явно не мне. И хорошо, потому что у меня не было на него ответа. Я безуспешно пыталась открыть глаза и рассмотреть незнакомца. Но веки будто придавило тяжелыми монетами. Вернулись боль и холод – все как в день аварии. Устав от тщетных попыток, я захотела отвернуться от своего спасителя, но он уже подхватил меня на руки. Куда мы? Может, в полицию. Или к отцу. Все равно. Я уткнулась в его плечо и провалилась в сон.

Глава 6

– Кто это сделал?

– Мы не знаем, парень нашел ее неподалеку, камеры ничего не зафиксировали.

Шепот звучал прямо возле уха и вселял панику, но мое тело будто зарыли в песок с головой – я не могла ни говорить, ни шевелиться. Тьма окутала меня. Видимо, так и выглядит смерть.

Солнечный луч разбудил меня. Я ожидала увидеть обшарпанные стены морга, вонючий грязный матрас какого-нибудь притона – что угодно, только не позолоченные вензеля на потолке моей собственной спальни. Я медленно перевела взгляд в изножье кровати. Кто-то заботливо снял с меня мокрые вещи и грязную обувь, оставив только носки и нижнее белье. Кто бы это ни был, складывал он идеально. Я заплатила бы любые деньги, чтобы этот человек сделал то же самое с моей запятнанной и скомканной жизнью.

Что произошло? Как я здесь оказалась? Вспомнить я не могла. Или не хотела. В одном сомнений не было: бесконечные попытки бежать вновь привели меня в клетку. Может быть, пришла пора смириться? Я вытянула руки поверх одеяла, как какая-нибудь набожная католичка из английских романов, и закрыла глаза. Мне хотелось лежать так вечно и в конце концов умереть. Но естественные потребности все же заставили меня вылезти из кровати.

Я заметила стул, на котором, видимо, кто-то сидел в ожидании, пока я проснусь. Кого-то действительно волновала моя жизнь? Или его заботу просто купили, как и все в этом доме? Подтянув к себе стул и опершись о высокую спинку, я кое-как встала. До ванной было примерно двадцать шагов, каждый из которых я проделала с упорством немощной старухи, не желающей уступать времени.

Еще немного, давай же! Дошла! Включив свет, я застыла перед зеркалом. В роскоши, достойной последней правящей династии, отражалось некое существо, и смотрело оно так, что моя душа вмиг покрылась льдом и пошла трещинами. Истощенное тело, ссадин ы и огромный синяк от бедра до колена я даже не заметила – мои пальцы тянулись к голове. Зеркало не обманывало – я была побрита налысо.

Я закричала и рухнула на холодный мрамор. Крик отдавался эхом и рвал на части горло. Это продолжалось до тех пор, пока у меня не пропал голос. В спальню ворвались люди и попытались поднять меня и уложить в постель. Где мои волосы?! Собрав последние силы, я вырвалась из рук огромного мужчины и в мгновение ока оказалась в ванной. Дверь захлопнулась перед его носом.

– Мариам, откройте! Отец приказал вас привести!

Свои слова он сопровождал настойчивыми ударами, но крепкое дерево и не думало поддаваться. Наконец все стихло.

Вернув себе отобранное одиночество, я разделась и включила воду. Раньше я любила разглядывать себя в зеркалах, мечтая о росте, которого не было, о формах, которые так и не появились. Сейчас же на меня отовсюду смотрела девочка, не имевшая со мной ничего общего. Она вызывала лишь жалость и отвращение. Я снова провела рукой по голове, напоминавшей шершавый кошачий язык. Новый поток слез побежал по щекам – я оплакивала утраченное сильнее, чем все, что случилось со мной прежде.

Я понимала, что люди за дверью вслушиваются в каждый шорох, свидетельствующий о том, что я еще жива. И при малейшем подозрении они снесут эту дверь.

Хватит с меня унижений. Я закрыла кран и перелезла через бортик ванны. Вода приняла мое тело, обещая смыть тревогу и усталость. Но я стала тереть себя щеткой, сдирая почти затянувшиеся раны и намеренно причиняя себе боль. Я остановилась, лишь когда заметила, что прозрачная вода окрасилась в бледно-розовый.

Мои внутренние демоны немного успокоились, и я замерла, уставившись на кран – единственный источник шума. Капля, на долю секунды задержавшись на ободке, падала в ванну с характерным звуком. Следом тут же собиралась следующая. Я наблюдала за тем, как в одно мгновение чистое безвозвратно растворяется в мутной воде.

Я медленно опускалась все ниже и ниже. Вода залилась в ноздри и уши, коснулась шрама на виске. Он напомнил о маленькой девочке… Ей было четыре. Мать болтала по телефону, оставив ребенка плескаться в ванне. Девочка звала ее, но тщетно. В попытке вылезти самостоятельно она поскользнулась и ударилась виском о белоснежный эмалированный край.

Весьма символичным стал бы мой выбор. Но не сегодня.

Я надела пижаму и открыла защелку именно в тот момент, когда охранник, потеряв терпение, со всей силы ударил в дверь. Меньше всего он ожидал увидеть мою лысую голову на уровне своей груди.

– Вас ждет Шах, – выдавил он.

Я видела, как напряжены остальные, словно над их головами медленно раскачивался топор, а жить им или нет – решать мне. Но я послушно проследовала в огромный кабинет, где любила прятаться полжизни назад. Столько лет прошло, а я все равно чувствовала себя среди этой роскоши маленькой и неприметной. За столом восседал он. Авторитет среди влиятельных людей диаспоры. Любовь и боль всей маминой жизни. Мой отец.

Всхлип возле стены заставил меня оторваться от разглядывания своих тапок.

– Мама?

С тех пор как она завела новую семью, родители делали вид, что их ничего не связывает. Мы не виделись месяцев десять, не меньше. Я хотела приблизиться, но мама остановила меня движением руки.

Отец кивнул, и конвой, который сопровождал меня, тут же скрылся за дверью. Тишину в комнате нарушал лишь слабый шум от процессора где-то под столом. Я переминалась с ноги на ногу, незаметно щипая ту, что больше пострадала. Боли я не чувствовала, хотя отчаянно этого хотела. Уж лучше боль, чем стыд.

Мать продолжала всхлипывать, а отец – делать вид, что меня не существует. Так продолжалось бы вечность, если бы не звонок. Мы с мамой невольно вздрогнули.

Отец бегло говорил на родном языке, которому долго и упорно пытался меня обучить. Но, видимо, мое нежелание оказалось сильнее, и в конце концов сдались и он, и репетитор. Сейчас же я ругала себя за упрямство, потому что понимала одно слово из десяти. Однако мне, пусть не сразу, но удалось сложить пазл. Комната закружилась, а я еле устояла на ногах.

Он хотел меня куда-то отправить! Куда?! Зачем?! От ужаса я даже не пыталась вытереть слезы.

Он закончил разговор и положил телефон на место.

– Пап… – начала было я, но сильный удар кулаком по столу заставил подпрыгнуть меня, маму и всю канцелярию.

– Не смей говорить со мной! Не смей поднимать глаза! – прогремел его голос. – Всю жизнь! Всю жизнь я работал, чтобы дать тебе все! Для чего? Чтобы ты меня опозорила?! Чтобы мое имя ассоциировалась с пьянками и поджогами?!

Мать отвернулась и заплакала в голос.

– Я не позволю тебе безнаказанно портить людям жизнь! Четвертая тоже умерла! Но знаешь, что я тебе скажу? Им повезло больше, потому что они не будут жить с клеймом убийцы!

Я не убийца!

– Тебя подобрали на улице! Я найду того, кто сделал это с тобой, чтобы поблагодарить.

Мои глаза расширились от ужаса: сделал что?

Но отец меня опередил:

– Тебя обрили, как поступают с дешевками во многих странах!

Мои руки инстинктивно прикрыли голову, словно наготу.

– Будет суд, но так легко ты не отделаешься. Ты улетаешь отсюда через четыре часа. Я не могу постоянно видеть рядом с собой отражение своих неудач! Собери все, что понадобится, потому что больше ты в этот дом не войдешь!

Я умоляюще посмотрела на мать в надежде хоть на малейшую поддержку, но та не поднимала глаз. Слезы собирались на кончике ее всегда аккуратного, но сейчас слегка распухшего носа и падали на платье, образуя темное пятно на груди.

Как всегда, ничего. У нее была новая жизнь, новый муж, новый ребенок. И в этом новом мире мне не было места. Горечь и обида саднили сильнее, чем надорванное горло. Да, я совершила ошибку, но они не могут избавиться от меня, как сделали это друг с другом!

Я подошла к столу. Ладони легли на холодную поверхность, и передо мной оказалось лицо отца. Слова давались мне с трудом, но я никогда не говорила так твердо и не мыслила так ясно. Годы обид желчью полились из меня, но я не могла, да и не хотела останавливаться.

– Накажи меня как угодно, но тебе не выбить из меня ваши гнилые гены!

Последнее, что я запомнила из жизни до, – сильная пощечина и мгновенно наступившая тьма.

Глава 7

Лежа на полу, скрепкой я сделала очередную насечку на ножке кровати. Как в тюрьме. Всего их было двадцать шесть. Двадцать шесть дней слез. Двадцать шесть дней молчания.

Ровно двадцать шесть дней назад я очнулась по пути в аэропорт. Геворг, хороший знакомый отца, летел в Ереван и охотно согласился отвезти меня «домой». Ему запретили говорить со мной, но он все же проявлял некоторую заботу.

В аэропорту Звартноц самолет приземлился глубоко за полночь. Признаться, я ожидала, что мы сядем где-нибудь в поле, неподалеку от сарая, именуемого аэропортом, но Звартноц меня удивил. Чистый, небольшой, построенный с умом. Приветливые сотрудницы умело расправлялись с потоком пассажиров и одинаково хорошо владели что родным армянским, что русским, что английским. Я была слишком раздавлена минувшими событиями, но именно с этого момента началось сравнение исторической родины со страной, которую я считала своим домом.

Веселый галдеж прибывших и встречающих подхватил нас с Арменом. Я же еще никогда не чувствовала себя такой одинокой и ненужной. Ничьи глаза не искали меня в толпе, ничьи руки не тянулись, чтобы обнять.

Почувствовав это, Армен легонько коснулся моего плеча:

– Все будет хорошо, бала[4].

Прозрачные двери сомкнулись за моей спиной, и я словно оказалась в сауне в теплой одежде. Выбора не было – пришлось стянуть с себя капюшон, обнажив бледную кожу, не знавшую солнца. Испытывая неловкость от любопытных взглядов, я порадовалась одному: здесь меня никто не узнает.

Через двадцать минут лихой езды мимо огромных казино и тихих окраин, под аккомпанемент шумной болтовни таксиста и Геворга, мы въехали в старенький двор. Типовая девятиэтажка, построенная в семидесятых годах прошлого века, с облупленным фасадом, освещенным единственной лампой, одиноко покачивающейся от малейшего дуновения ветра, – тут мне предстояло жить.

Бесконечно долгие шесть этажей в душном жутком лифте сумели вымотать сильнее трехчасового перелета. Наконец двери с шумом разъехались, и передо мной возникла пожилая дама с темно-красными, коротко подстриженными волосами. Геворг шагнул к ней, а я продолжала стоять как вкопанная, опасливо изучая женщину.

– Барев, Нара-тетя![5] – Геворг, сложившись вдвое, обнял и поцеловал ее в щеку. – Арам дома?

– Да, ждет тебя.

Геворг что-то сказал ей тихо и быстро, чтобы я не смогла разобрать, и подхватил чемоданы. Старушка печально взглянула на меня, виновато улыбнулась и задала какой-то вопрос. Я не поняла и продолжала стоять, опустив голову.

Появившийся вовремя Геворг прервал неловкую паузу:

– Она приглашает тебя в дом.

В дом, который я не покидала уже двадцать шесть дней.

С той самой поры, как я захлопнула дверь в свою нынешнюю спальню, меня практически никто не видел. В ту ночь я не сомкнула глаз. Слез уже не осталось, и я просто лежала, разглядывая новую клетку. Первые лучи солнца залили город неуверенным светом, и тьма стала стремительно отступать. Я слышала, как просыпался проспект, на который выходило мое окно.

Потолок был изучен вдоль и поперек, и я сползла с кровати, чтобы выглянуть на улицу. То, что открылось передо мной, навсегда останется в моем сердце. Арарат, величественный и прекрасный, воспарил над городом. Чистейшее небо делало его очертания четкими и такими близкими, что казалось, можно протянуть руку и коснуться его.

Каждое утро я стала просыпаться в 5:30, это был мой ритуал. Вдоль окна тянулся балкон, двери которого выходили в соседнюю комнату. Частенько я забиралась на подоконник и свешивала ноги, наблюдая за людьми и машинами. За двадцать шесть дней дождь прошел лишь один раз. На улице работала частная мини-пекарня, и с каждым рассветом в комнату проникал волшебный запах свежей выпечки.

За четыре недели добровольной изоляции я изучила привычки всех членов семьи. В семь просыпалась бабушка, я узнавала ее по шарканью. На десять минут она заходила в ванную и затем шла варить кофе.

Следом вставал мой дядя Арам, проделывал тот же маршрут и ровно в 7:30 появлялся на балконе с чашкой кофе и сигаретой. От дыма, пробиравшегося в мою темницу, я начинала покашливать. Вечность без сигарет! Вечность без телефона и интернета. Неприятно было сознавать, что и курила я назло отцу – самой мне никогда это не нравилось.

Однажды дядя попытался заговорить, но я устроила истерику. С тех пор я часто наблюдала через щель между дверью и полом, как он на пару секунд замирал возле моей комнаты и уходил на работу. Ровно в 7:45.

В 8:00 бабушка отправлялась в магазин, примерно в это же время просыпалась жена дяди – Седа. Все на том же балконе, тайком от свекрови, мужа и детей, она закуривала свою долгожданную сигарету и лишь после этого приступала к обязанностям по дому.

К приходу бабушки просыпались дети. Первым вставал мой двоюродный брат Микаэль и будил сестру, Назени. Ей было четыре, ему – три. Девочка жутко меня стеснялась, поэтому за все время мы столкнулись с ней не больше двух раз.

Примерно к девяти голод выгонял всех на кухню. Бабушка осторожно открывала мою дверь и оставляла на столе поднос с едой. Произносила: «Бари ахоржак, балес[6]» – и выходила. Мои торчащие из-под кровати ноги не шевелились, пока ее шарканье не затихало в коридоре.

Вынырнув из убежища, я подошла к столу. На этот раз яичница с помидорами и сладким перцем, два куска свежайшего хлеба, сыр, масло, кофе и абрикосовый джем. Бабушка готовила его уже неделю. Божественный аромат впитался в стены, одежду и, казалось, даже в кожу.

Я набросилась на еду. Боже мой, как вкусно! Это был первый завтрак, съеденный мною целиком. Обычно я брала только хлеб, оставляя тарелку нетронутой. Довольно откинувшись на стуле, я попыталась вспомнить, как будет на армянском «очень вкусно». «Шат…» Черт! «Надо бы выяснить», – промелькнуло в голове. Но я тут же себя одернула: держи оборону!

На листке под тарелкой было написано: «Книга жалоб и предложений – на кухне». Впервые за двадцать шесть дней я улыбнулась. Пожалуй, она мне нравится. При других обстоятельствах мы бы, возможно, подружились. Странно, почему отец ни разу не привозил меня сюда? Русский она знает, ко мне не лезет. Это хорошо! Написав на листке «Спасибо!», я нырнула обратно в логово. Только что я совершила акт неслыханной щедрости!

У меня был час до того, как воздух накалится до предела. В это время бабушка обычно занималась уборкой, затем забирала из моей комнаты поднос и начинала готовить ужин. Я слышала ее перемещения по квартире и удивлялась, сколько в ней энергии. Утро перетекало в день, а она ни на минуту не останавливалась благодаря двум непоседам, радостно сеющим хаос. В сытости и прекрасном расположении духа я провалилась в сон.

Глава 8

Москва. Май 2012 года

Я почти справилась со слезами, когда в дверь туалета забарабанили.

– Мари, открой! Это мы!

Спешно вытирая щеки и поправляя волосы, я вскочила с опущенной крышки унитаза и потянулась к замку.

– Что ты разнылась? – Оксана пропустила подругу, заперла дверь и вытащила из бюстгальтера пакетик. – Пора веселиться! – потрясла она добычей перед моим носом.

Я знала, зачем они пришли, но мне все равно стало не по себе при виде содержимого пакетика. Девушки делали все быстро и ловко – сказывался опыт. Очень скоро настала моя очередь.

– Давай!

Но я даже не шелохнулась при виде свернутой купюры, которую протягивала мне Оксана. Отец должен был приехать. Он обещал!

– Не могу.

– Перестань, твоего папочки тут нет!

– Я же говорила, она струсит! – фыркнула вторая, Юля.

Кого я обманываю? Его здесь нет. Слезы опять обожгли глаза. Я хотела разозлить его. Напомнить о матери, которая когда-то отняла меня у него, чтобы причинить ему боль, а наигравшись, бросила к его ногам. Я хотела забыться, чтобы мысли о них исчезли хоть ненадолго…

Глава 9

– Кароха мерела?[7] – Звонкий голос ворвался в уши.

Я увидела каштановые хвостики Назени, они свисали с кровати и почти касались паркета. Бросив брату пару фраз, девочка оказалась возле моих торчащих ног. Она провела прядью волос по собственной ноге и тут же заглушила смех ладонями. Я зажмурилась, понимая, что меня ждет, и готовясь к худшему, но тут дверь открылась, и грозный голос матери заставил детей с визгами и жутким топотом выбежать из комнаты.

Повезло! Первая атака за двадцать шесть дней. Я прислушалась. Седа вывела детей, и в квартире вновь стало тихо. Чуть позже раздались голоса из гостиной – бабушка включила свой любимый сериал. Надолго ее не хватало – я не раз слышала размеренный храп, сопровождавший почти всю серию.

А что, если выбраться из квартиры? Входную дверь запирали только на ночь, мне требовалось преодолеть всего три метра. Стараясь не шуметь, я достала из шкафа белую майку, джинсы и кеды. С отвращением окинула взглядом увиденную в отражении небольшого дверного зеркала сантиметровую поросль на своей голове. Следы от аварии остались в прошлом и больше не беспокоили, чего нельзя было сказать о душевных шрамах.

После каждого шага я замирала: не услышала ли бабушка предательский скрип половиц? Сердце стучало, как взбесившийся метроном, но отступать было поздно. И я выпорхнула из клетки. Я преодолевала этаж за этажом, перебирая ладонями холодные перила. Мне даже стало казаться, что жара на улице – плод моего воображения, пока я не распахнула дверь. Горячая волна захлестнула меня, обжигая веки и затылок. Я жмурилась и чихала – так я, как и отец, всегда реагировала на яркий свет.

На улице не было ни души. Лето. Каникулы. Пустая детская площадка. Даже моторы машин вели себя тише. Я пошла вдоль дороги, и уже через пару минут стало ясно, почему все спрятались. Мои джинсы прилипли к ногам, голова горела, словно факел. Я прибавила шаг – дорога взбиралась на небольшой холм.

Поднявшись, я заметила на обочине фонтанчик высотой мне по пояс. Какой-то пожилой человек ненадолго склонился над ним, а потом направился к овощному магазину, располагавшемуся неподалеку. Помедлив немного, я подошла к фонтану. Холодная вода вмиг привела меня в чувство, растеклась по телу, придав сил. Проходя мимо магазина, я увидела, как старик раскладывал фрукты и напевал себе под нос такую знакомую песню. Словно мне ее пели когда-то:

Тегвеи ахпюрин…
Каротац пах джрин.
Линеи хандерум,
Мер канач маргерум…

– Простите!

Мы оба вздрогнули от моего голоса. Я не разговаривала двадцать шесть дней! Он повернулся ко мне и вопросительно поднял брови.

– Вы знаете русский?

Старик добродушно усмехнулся, и лучики в уголках его светло-зеленых глаз оживили немолодое лицо.

– Конечно. Наше поколение – все знают. – Его бархатный голос с легким акцентом заполнил небольшое пространство, в котором витали свежие запахи овощей и фруктов. – К тому же я двадцать лет жил в Сургуте.

– И вернулись? – Добровольный переезд казался мне чем-то невероятным.

– Приходит возраст, когда понимаешь, что дом у тебя один и ни хорошая работа, ни деньги его не заменят. И тогда твой выбор становится твоим счастьем… – Он замолчал, позволив себе паузу, в которую вместилась вся его жизнь. – Но тебе еще рано думать об этом. Это я, старый дурак, оставил жизнь позади! Тебя послали что-то купить?

– Нет… – Я уставилась в пол. – Мне понравилась ваша песня. Как она называется?

– А-а-а, вот оно что! «Трчеи мтков тун», ахчик-джан[8].

– Спасибо, простите, что побеспокоила. – Я попятилась к двери.

– Будешь абрикос?

Мое лицо стало красным. Казалось, мои пылающие щеки раскалили воздух еще сильнее.

– Мне… Я деньги забыла!

Как стыдно… Я похожа на оборванку? Конечно, похожа.

– Ты позволишь мне тебя угостить? – На его раскрытой ладони лежал поцелованный солнцем подарок.

Я мешкала. Но его улыбка перевесила мои сомнения.

– Щедрость вас погубит, – попыталась я пошутить, осторожно взяв абрикос.

– Э-э-э, я не так прост, как стар! – Старик словно скинул лет тридцать. – Знаешь, какой плюс у старости?

Я пожала плечами.

– Легче знакомиться с красивыми девушками! Вот зря смеешься! Вы не видите, но у стариков молодость прячется в душе!

Я вертела в руках подарок. Мне казалось, что я украла его у другой, более достойной внимания этого человека. Старик разложил оставшиеся абрикосы и убрал пустой ящик, напевая себе под нос ту же песню.

– А о чем она? – спросила я.

Он улыбнулся:

– Она о доме.

И тут я вспомнила, где слышала ее прежде. Вспомнила, как папа лежал со мной в больнице. Как гладил мой забинтованный висок и пел ее… В горле запершило.

– Девочка, с тобой все хорошо?

– Вы слишком проницательны для…

– Для кого? Для продавца или для старика?

– Для мужчины!

Он добродушно засмеялся и вскинул вперед загорелые морщинистые руки:

– Ты меня покорила! Можно, я дам тебе совет, который когда-то помог мне?

Я кивнула и присела на край шаткого стула. Мы оказались напротив друг друга.

Он заметил надежду в моих глазах и вмиг обрел вид мудреца:

– Не знаю причины твоей грусти, но будь уверена, что так будет всегда…

– Утешили!

Первый же кадр этого сказочного фильма был уничтожен реальностью. Мне подсунули пустое шоколадное яйцо.

– Я лучше пойду.

– Ты не дослушала.

Против его улыбки было невозможно устоять.

– Так будет всегда, пока не научишься быть счастливой в мелочах.

– Например? Чему радоваться, если выхода нет?

Но старика не так просто было сбить с толку.

– Один мой очень старый друг всегда говорил, что даже из самого плохого абрикоса может вырасти прекрасное дерево! Выход есть всегда.

Я несколько раз мысленно повторила фразу, чтобы не растерять ее по дороге обратно. Обратно! Я вскочила, чуть не опрокинув ветхий стул. Скоро проснется бабушка, и мне конец!

– Ой! Простите! Мне надо бежать!

– Ва-а-ай! А я только во вкус вошел! – Он театрально развел руками.

– Я обязательно приду еще!

– Договорились! Буду ждать, гехецкуи![9]

Льстил он или нет, но мне было приятно это слышать. Я хотела еще что-то добавить, но скрип у порога оповестил, что мы уже не одни.

Старик смотрел на кого-то позади меня:

– Барев, Нара-джан! Вонц эс?[10]

Глава 10

Я застыла, боясь обернуться. Бабушка?!

– Барев, Рубен-джан![11] – добродушно ответила она и кивнула в мою сторону. – Смотрю, ты уже познакомился с Мариам, моей внучкой.

Впервые мне понравилось, как прозвучало это имя – Мариам. В Москве все называли меня Мари и никак иначе. Полное имя казалось грубоватым, некрасивым и использовалось лишь там, где мои желания не имели никакого значения, – в государственных учреждениях и в доме у отца.

Я переступала с ноги на ногу, ожидая, когда завершится традиционный армянский обмен любезностями, а бабушка купит то, за чем пришла, и приступит к вынесению приговора. Хотя что могло быть хуже заточения? Только приковать меня к батарее. Но в Армении нет ни батарей, ни центрального отопления.

– Подожду тебя на улице, – тихо сказала я и повернулась к старику. – До свидания!

– До свидания, Мариам!

Через минуту появилась бабушка с небольшим ящиком клубники и тяжелой поступью прошла мимо. Потом остановилась и выжидающе посмотрела на меня.

Я подошла ближе:

– Ты расскажешь ему?

– Инчи масин?[12]

Она знала русский, но говорила со мной на другом языке. Я топнула ногой и встала перед ней:

– Я ведь знаю, что ты понимаешь! Почему тогда… Неужели в тебе нету ни капли сочувствия?

Она улыбнулась, обнажив идеальные вставные зубы.

– Конечно, я знаю русский, Мариам! И раз уж на то пошло, в этом языке нет слова «нету»!

– Неужели?

Недоверие в моем голосе ее рассмешило.

– А ты думала, мы тут прыгаем с ветки на ветку?

– С горы на гору, – честно призналась я.

– Если обещаешь не сбегать и нормально питаться, я еще не раз тебя удивлю.

Как она хороша! Пожалуй, нужно соглашаться.

– Когда начнем?

– Сегодня у меня стирка, глажка и ужин.

– А вечером? – Сдаваться я не собиралась.

Она изменилась в лице, словно я ляпнула что-то оскорбительное.

– Вечером – финал чемпионата Европы!

Ее ответ сразил меня наповал.

– Ты смотришь футбол?!

– Обижаешь!

На обратном пути выяснилось, что милая старушка интересовалась не только футболом. Много лет назад она подключила несколько спортивных каналов и теперь ночами напролет смотрела прямые трансляции баскетбольных матчей, обожала бокс и хоккей. Помимо всего прочего, бабушка была историком. Это не укладывалось у меня в голове: все эти годы я была уверена, что моя армянская бабушка – обыкновенная полуграмотная женщина и отцу стыдно нас знакомить. Как я ошибалась! Но какая-то причина все же была, и я намеревалась выяснить, почему отец порвал со своей семьей.

Мы с бабушкой провели весь день вместе. Сначала она учила меня готовить долму – толму, как говорили в Армении. Главный секрет блюда – в начинке. Мы нарубили несколько здоровенных луковиц, прокрутили мясо, добавили воду, специи и много зелени. Затем бабушка показала, как скручивать виноградный лист, и мы соревновались, у кого получится быстрее. Чемпионом по закручиванию стала я. Надеюсь, она не поддавалась.

А потом мы пили кофе. Вид из кухонного окна очень отличался от того, что открывался из моей спальни. Я замечала то, что разучилась видеть бабушка, и это ее забавляло. Она просила рассказывать ей о моих наблюдениях.

– Вас этому учат? – Я кивнула в сторону высотных домов: бесконечная бельевая веревка объединяла хозяек, живущих напротив друг друга.

То, как веревка оказалась на десятом этаже, удивляло не меньше, чем то, как была развешана одежда: идеально, размер к размеру, цвет к цвету, от черных брюк до детских носочков…

– А как же! В школе, вместо математики! Иначе в жены не возьмут!

– Страшно представить, что проходят вместо остальных предметов, – проворчала я.

– Гадание вместо физкультуры, сватовство вместо химии.

– Фу! Мужчины того не стоят!

– Согласна! – засмеялась бабушка. – Но поговорим, когда влюбишься!

– Ну уж нет! Не дождутся они!

Пока наше совместное творение варилось под тяжестью большой белой тарелки, мы допили кофе и перешли к следующей забаве – искусству идеального развешивания белья. Делать это следовало ближе к вечеру, чтобы жаркие полуденные лучи не испортили вещи. К тому моменту как мы закончили, можно было возвращаться и снимать уже абсолютно сухое белье. И этот чертов замкнутый круг забавлял меня, погружая в новый мир, к которому я не имела ни малейшего отношения.

За свою жизнь я ни разу не убиралась в доме – это делали домработницы; не готовила – у нас был повар; не раскладывала вещи по местам… Чьи-то невидимые руки делали всю работу, а я даже не помнила их лиц, считала, что так и должно быть. Но сейчас я задумалась: а у моей матери нашлось бы время придумывать себе проблемы и отравлять жизнь бывшему мужу, занимайся она бытом? Возможно, их брак не дал бы трещину, встреть она его хоть раз не претензиями, а ужином. И главное, разве в этот список не входила бы забота обо мне?

Шел финальный матч чемпионата Европы между Испанией и Италией. Дядя, влетевший домой к середине первого тайма, уставился на меня, словно увидел призрак. А ведь я действительно была привидением, прятавшимся под кроватью. За двадцать шесть дней он даже ни разу толком не видел моего лица. Я встала и, не зная, что делать дальше, просто ждала.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы оценить обстановку, после чего он расплылся в улыбке и обратился ко мне:

– Какой счет?

Так прошел мой первый день без слез. Он был замечательным! Бабушка смотрела футбол и кричала так, что сорвала горло. К радости всего семейства, Испания выиграла, и состояние бабушки вышло из зоны риска.

– В се, передышка до чемпионата мира! – объявила Седа.

– До отбора на чемпионат, – поправил ее муж.

Уже в кровати я прокручивала события дня снова и снова, пока возбуждение не сменилось усталостью. Впервые за двадцать шесть дней я заснула с улыбкой.

Глава 11

1970 год

Смех от шумного застолья в доме Левона Шахназаряна был слышен даже в отдаленных уголках Еревана. Стол ломился от яств, стены ходили ходуном от звуков дхола и зурны, а паркет трещал от веселых плясок. Календарь не обещал ни одного государственного или церковного праздника, была середина обычной недели, и еще утром гостей и его самого ждала работа. Но сейчас он пил и веселился, и таким его видели лишь второй раз в жизни. В этот день жена подарила ему второго сына, Арама. Расскажи ей кто, что Левон исполнит мужской военный танец ярхушта, она бы не поверила. А покажи кто, как ее серьезный и суровый муж сядет на шпагат и зубами поднимет с пола брошенный платок – третьего ребенка она бы родила дома!

И только двум мальчишкам не было дела до всеобщего веселья. Забравшись под стол, они рассматривали длинные ноги стройной блондинки в непозволительно коротком платье, периодически возвращаясь к несметному богатству, так неожиданно доставшемуся обоим.

Еще утром в дверь позвонили: из Москвы прилетели троюродный дядя и его жена. Анастасия, русская по национальности и богиня по призванию, впорхнула в прихожую, держась обеими руками за локоть мужа. Этот жест делал ее хрупкой и женственной, а дядю сильным и мужественным. Артур невольно почувствовал укол зависти: будь он взрослым, она непременно стала бы его! Он кормил бы ее бабушкиными конфетами, припрятанными для особых случаев, и гладил ее красивые белые локоны.

От новых, захвативших его чувств мальчик полдня провел в смятении и вел себя из рук вон плохо, пока не добился порки и одинокого заточения в спальне деда. Дав себе слово не плакать перед приходом Азата, он занялся исследованием старого сундука, в котором старик хранил то немногое, что смог спасти его отец, когда бежал из кровавых земель в 1915-м. Старинный платок, небольшой нож, фотографии, испорченные временем и событиями, и две серебряные абрикосовые косточки на красно-белых нитях. Азат так увлекся, рассматривая сокровища, что не сразу заметил склонившегося над ним деда, а рядом – своего лучшего друга.

Как взрослые, мальчики пожали друг другу руки и соприкоснулись щеками. Дед улыбнулся. Он вовсе не собирался ругать внука и не торопился спускаться вниз. Артур-старший принадлежал к поколению, которому пришлось видеть много голодных и испуганных детских глаз. Возможно, поэтому рождение очередного ангела вызывало в его сердце тревожное и щемящее чувство бессилия.

– Кнерес, папи![13] – произнес Артур, внутренне уже готовый к наказанию.

– Не нужно извиняться. Все мое – твое. Хотите узнать историю этих косточек?

– Да! – ответили мальчики хором и опустились на ковер прямо возле старых дедовских башмаков, повидавших больше, чем они сами.

– По традиции одна косточка должна принадлежать члену нашей семьи, а вторая – самому близкому другу. Мой отец получил ее от своего отца, а его друг – от своего. Семьи обоих погибли, и они вдвоем бежали из Западной Армении. Но по дороге друг тяжело заболел и умер. Так у отца оказались обе косточки. Он передал их мне и наказал отдать тем, кто не по крови, но душой являются братьями.

– А почему ты не подарил их папе? – спросил Артур-младший.

Он всегда много говорил, а Азат – много думал.

– Я не был готов… – Старик замолчал, словно принимая какое-то важное решение. – Но если вы поклянетесь беречь друг друга и защищать, я отдам их вам.

Мальчики вскочили с места. Их глаза заблестели, от нетерпения они не могли устоять на месте. Дед бережно надел красно-белую нить сначала на одного, затем на другого:

– Запомните: не важно, где вы будете жить и с кем. Знаете, что самое главное?

– Что? – спросил Азат.

– Чувствовать себя дома. А дом там, где может прорасти даже серебряная косточка.

Так в день рождения брата, 9 сентября 1970 года, шестилетний Артур понял две важные вещи: что ему нравятся блондинки и что означает «дом».

Глава 12

Прошла неделя. Я подружилась с Седой и ее детьми, а дядя Арам больше не замирал возле моих дверей перед уходом на работу – он тихонько стучался и, заглянув, отправлял мне воздушный поцелуй.

Если температура на улице опускалась ниже сорока, мы с бабушкой брали детей и шли в ближайший парк. Как и все местные, она старалась не выходить на улицу до захода солнца без крайней на то необходимости. По этой же причине детские парки работали до глубокой ночи. Армяне напоминали мне вампиров – не любили жару, свет и загар, только вместо крови они пили кофе. Литрами. Круглыми сутками.

Я мечтала побывать в центре города, но покорно ждала приглашения от бабушки. Терпение давалось мне с трудом, но я понимала, что только так могу заслужить доверие и вернуть себе собственную жизнь. Я пока не знала какую. Не представляла ни людей, ни себя в этом будущем, но чувствовала, что оно должно быть другим. Более того, прежняя жизнь утратила для меня все свое обаяние: в ней никто не относился ко мне так, как в этой.

И вот в один прекрасный день, когда мы переделали все дела и проводили Седу с детьми в дом ее матери, бабуля объявила, что хочет показать мне свой город. Наконец-то!

Потратив несколько часов на сборы, я впервые за все время, проведенное в Армении, почувствовала себя красивой. Светлый сарафан и легкий макияж придали моему мальчишескому виду немного женственности, и я даже улыбнулась своему отражению в зеркале.

Обогнув парк, мы вышли на Саят-Нову – одну из центральных улиц. Привыкшая к скудным пейзажам из окон квартиры, я удивилась красоте и ухоженности улиц по ту сторону парка. Везде были высажены цветы, дома из всевозможных оттенков розового туфа отремонтированы, яркие витрины магазинов и салонов красоты заманивали обеспеченных местных жителей и впечатлительных гостей города.

Мы дошли до шумного перекрестка и влились в поток туристов. В этой разношерстной толпе я тут же почувствовала себя своей, особенно радуясь русской речи, то и дело долетавшей до моих ушей. Для меня было откровением, что столько людей предпочли эту страну другим, более популярным маршрутам. Но глаза не лгали: удивленные лица и восхищенные взгляды подделать невозможно!

Оставив за спиной здание Оперы, мы направились к Каскаду. У подножия огромной многоуровневой лестницы, соединяющей верхнюю и нижнюю части города, раскинулась великолепная площадь с безупречно выстриженными газонами, фонтанами и причудливыми скульптурами. Тут же стоял каменный исполин – архитектор Александр Таманян, склонившийся над планом города, делом всей своей жизни.

Бабушка с воодушевлением рассказывала о достопримечательностях. Возможность поделиться тем, что ей дорого, оживила ее, сделав нас почти ровесниками: глаза ее блестели, поступь казалась легче, а спина приобрела былой благородный изгиб.

Я разглядывала окружающее меня великолепие и с трудом верила в то, что слышала от моего личного гида: оказывается, этого грандиозного сооружения могло и не быть! Несчастья – землетрясение, развал СССР, массовая эмиграция, бедность, – одно за другим обрушившиеся на страну, поставили проект под угрозу. Но много позже американский бизнесмен армянского происхождения Джерард Гафесчян подарил Каскаду вторую жизнь, возобновив строительство и превратив полукилометровое сооружение в центр современного искусства и одно из самых прекрасных мест Еревана.

Обойдя всю площадь и сквер, мы подошли к входу слева от лестницы. Прохлада выставочного зала объяла нас, придав сил для продолжения экскурсии. На узком эскалаторе мы поплыли вверх, мимо творений молодых скульпторов. Веер в руке у бабушки задвигался быстрее.

– Ты не устала? – спросила я.

– Нет, дорогая, еще немного – и мы у цели.

На очередном ярусе меня ожидала потрясающей красоты гигантская орхидея, сделанная Майли Кристи в 1962 году. А наверху в наших глазах отразились переливы тысяч кристаллов Сваровски. Мы снова оказались под открытым небом, и передо мной открылся панорамный вид города и та самая гора, изученная до мельчайших подробностей за дни заточения. Каскад вдруг стал для меня чем-то важным. И хотя его вершина так и не была достроена, это не мешало ему быть символом города, уникальным и узнаваемым. Как Колизей для Рима или Саграда Фамилия для Барселоны.

Я делала снимки на старый цифровой фотоаппарат бабушки (свой я разбила еще в Москве и уже не раз пожалела об этом), стараясь понять, почему на глаза наворачиваются слезы. В какой момент я стала сентиментальной?

Мы присели на скамью, замаскированную под каскадную ступеньку, и бабушка вынула из сумки гату, испеченную Седой ранним утром. Этот слоеный пирожок казался в приготовлении столь примитивным, что обещанный незабываемый вкус вызывал сомнения. Но, надкусив его нагретую, тающую во рту корочку, я поняла, насколько обманчивой может быть простота. Кто бы мог подумать, что сложные и изысканные десерты затмит обычная гата. Седа была права, уверяя, что весь секрет именно в простоте.

Мнением Седы я дорожила, пожалуй, больше всего. В этой женщине сочетались грация и нежность, ум и естественность. Она напоминала спокойное море, глубина которого была ведома лишь ей одной. Я ела творение ее рук, мечтая стать хоть немного похожей на нее.

– Тут так красиво! Спасибо, что привела меня сюда, – повернулась я к бабушке с набитым ртом.

– На здоровье. Когда твой отец был маленьким, я часто водила его сюда. Тогда тут все было по-другому.

Я хмыкнула, обхватив руками острые коленки:

– Не представляю папу маленьким. Мне кажется, он всегда был жестоким и злым!

– Ты ошибаешься, – вздохнула бабушка.

Я вдруг поняла, что причиняю ей боль.

– Прости. Наверное, он был хорошим сыном…

Бабушка смотрела вдаль, словно пыталась вспомнить, так ли это. Наконец грустная улыбка слабым светом озарила ее лицо.

– Он был очень хорошим другом.

Я осознала, что не знаю об отце ничего. Каждая наша нечастая встреча делала меня, ребенка, абсолютно счастливой. Но годы шли, и к тринадцати, когда я переехала к нему, мы стали абсолютно чужими друг другу людьми. У меня было все, о чем мог мечтать подросток: безлимитная карта, полная свобода действий. Мне же было нужно внимание, и я делала все, лишь бы вызвать у него хоть какие-то чувства…

Я поспешила сменить тему, пока образовавшаяся между мной и бабушкой трещина не превратилась в пропасть:

– А дальше мы куда?

– Давай навестим маму Седы. Ей что-то совсем плохо.

Мне хотелось остаться здесь, но возразить я не рискнула:

– Хорошо.

Мы спустились по ступенькам и собрались поймать такси у подножия Каскада. Вдруг я услышала радостный возглас бабушки.

Глава 13

– Тигран-джан!

Вокруг было столько народу, что я не сразу поняла, кто именно этот Тигран, пока он сам не возник перед нами. Я смотрела, как бабушка заключила его в объятия, словно кого-то очень близкого, и испытывала легкое смятение: вдруг он тоже мой родственник?

Украдкой рассмотрев его, я почти успокоилась: не вызывало сомнений, что мы принадлежали к одной национальности, но, кроме этого, между нами не было ничего общего. Высокий, уверенный в себе, он лет на десять был старше меня. Прямой взгляд его карих глаз до того смутил меня, что я спряталась за бабушку. В душе я была еще ребенком, играющим в куклы, а мужчины интересовали меня лишь в образе сказочных принцев. Я даже парня завела только для того, чтобы избавиться от дурацких шуток подруг, одна за другой становящихся взрослыми в первых попавшихся объятиях. За прошедший месяц я поняла, что наши с Русланом чувства были искусственными, я о нем почти не вспоминала.

– Барев[14], – бросил Тигран небрежно, будто пианист-виртуоз опустил руки на клавиши.

– Здравствуйте, – еле выдавила я.

– Тигран-джан, это моя внучка Мариам! – пришла на помощь бабушка. – Мариам, мы с бабушкой Тиграна близкие подруги.

– Рад знакомству, – равнодушно кивнул он.

– Рузанна не сказала, что ты вернулся.

– Я прилетел утром и сразу поехал в офис. Мы еще не виделись.

– Надеюсь, у тебя все получилось в Москве?

– Не совсем, но это вопрос времени. Не беспокойся, Нара-джан. – Он сменил тему: – Артур тоже здесь?

Имя отца прозвучало как удар по затылку. Представляю, какое у меня было лицо.

– Нет, Мариам приехала одна.

– Давно?

– В начале июня. Я понемногу показываю ей город.

Тигран усмехнулся:

– По-армянски? Прячась от солнца и не желая пройти лишний метр? Не удивлюсь, если вы тут в первый раз за весь месяц!

Бабушка проворчала что-то на родном языке, но Тигран лишь улыбнулся.

Докурив, он взглянул на часы:

– Мне пора возвращаться к группе. У нас осталась площадь. Экскурсия на английском, но вы можете присоединиться.

– Я хотела навестить Ануш, но, думаю, Мариам была бы рада найти компанию помоложе. Если ты не против.

То ли она не хотела замечать, то ли действительно не видела, что Тигран предложил присоединиться к нему из вежливости и совершенно не горел желанием возиться с незнакомой девочкой. Однако последовал ожидаемый ответ:

– Конечно, не против.

– Тогда я побежала, пока не превратилась в Нор Тарва чир![15]

По традиции на армянском новогоднем столе непременно стояла ваза с орехами и сухофруктами – это знала даже я, поскольку в детстве любила вылавливать из нее грецкие орехи.

– Тебе поймать такси?

– Нет, я пройдусь.

С невероятной для пожилого человека скоростью бабушка направилась куда-то вверх, оставив меня с Тиграном и дюжиной американских туристов. Каждое лето отец отправлял меня в летнюю школу на юге Англии, поэтому английский стал для меня почти родным. Но эту тайну я решила пока не раскрывать. Мне хотелось обрести немного личного пространства.

– Ну что, пошли?

Тигран подвел меня к группе, обступившей великолепного черного льва.

– Друзья, знакомьтесь – моя сестра Мариам!

– Привет, Мириам! – дружно поздоровались туристы.

Так на какое-то время я стала Мириам. Я выдавила из себя приветствие на английском, намеренно искажая свое идеальное произношение. Улыбчивые американцы вскоре смирились с тем, что я их не понимаю, перестали задавать вопросы и вновь переключились на Тиграна. Тот рассказывал про льва, сделанного из автомобильных покрышек. Я внимательно рассматривала каждый изгиб, каждую деталь этого шедевра. Было в нем нечто скрытое от глаз, огромная сила, которую я мечтала ощутить в себе.

И вновь мне стало грустно. Одиночество и чувство стыда вернулись, захотелось спрятать голову в песок. Пришлось даже отвернуться, чтобы подошедший сзади Тигран не заметил моих слез.

– Все хорошо, Мариам?

– Да.

Отступив на шаг, он произнес бодрым голосом:

– Пойдемте вниз, я расскажу вам про памятник, которым пугают детей!

Он оказался тактичнее, чем я думала.

Мы спустились по Каскаду, останавливаясь возле самых приметных работ. Тигран отлично справлялся, живо и легко рассказывая о том, что обычно навевает скуку. От него я узнала, что огромный черный кот, с которым так любят фотографироваться европейцы, – это первый обитатель сквера, один из трех знаменитых котов известного колумбийского скульптора и художника Фернандо Ботеро. Ему же принадлежали «Римский воин» и вызывавшая недовольство у горожан пышнотелая курящая дама, нагло возлежащая в костюме Евы в самом сердце консервативного Еревана.

Всюду расставленные странные зайцы были фишкой британского скульптора Барри Флэнагана, прославившей его на весь мир. Воздушные люди Жауме Пленсы из спаянных между собой слов украшали улицы десятков городов. Ярче всех выделялась большая синяя птица киви. А я не могла оторвать взгляд от трогательных «Сидящих» Линна Расселла Чедвика: никогда еще холодная сталь не выглядела так нежно и хрупко!

Благодаря нашему рассказчику пейзаж перестал быть плоским. У него появилась история. Возможно, и моя жизнь обретет смысл и станет наполненной, узнай я свою историю?

Мы пересекли широкий проспект, с которого началась наша с бабулей экскурсия, и, обойдя здание Оперы, оказались возле пруда, именуемого лебединым озером. Он был домом для двух пар лебедей, белых и черных. Прекрасные птицы подплыли совсем близко и отвлекли нас от несуразного памятника известному композитору Арно Бабаджаняну. Его вскинутые кверху руки с крючковатыми пальцами пугали детей, вызывали улыбку у молодых и возмущали старшее поколение.

Сделав несколько фотографий, мы перешли дорогу и оказались на Северном проспекте – пешеходной улице, казалось вобравшей в себя весь бюджет страны. Шикарные дома сменяли друг друга, пестрела реклама, и люди нескончаемым потоком двигались либо к Опере, либо к площади Республики – в зависимости от того, откуда началось их знакомство с центральной частью города.

Я любовалась всем, что успевал ухватить мой взгляд, когда не был поглощен Тиграном. Меня не покидало ощущение, что вокруг – дорогостоящие декорации заброшенного театра. Я не верила этой роскоши, и подтверждением тому служили пустые запыленные окна нежилых квартир. Этот мир простым людям не принадлежал.

Подошедший ко мне Тигран словно прочитал мои мысли:

– Странно, да? Голод и богатство – соседи. Окна этих домов выходят на ржавую кровлю частного сектора. Но туристам незачем знать об этом. Да и нас это устраивает. Закоулки всех городов одинаковы, в них живет правда. А правда вредит туризму.

Его голос действовал на меня магическим образом, лишая возможности здраво мыслить. Я отчаянно хотела выдавить из себя хоть слово, вступить в диалог, но… Лишь после того, как он отошел, мое дыхание пришло в норму. Больше он ко мне не приближался. Это и огорчало, и одновременно радовало, потому что теперь я спокойно могла наблюдать за ним с безопасного расстояния. Его присутствие делало любой вид особенным!

Довольно быстро мы достигли очередной точки маршрута и остановились возле торговой палатки с книгами.

– Друзья, перед рестораном я решил показать вам Вернисаж. Здесь вы можете приобрести серебро и всякие сувениры на память. Однако не забывайте торговаться и следить за временем: у вас тридцать минут! А ты стой!

Последняя фраза была произнесена на русском и, конечно же, предназначалась мне, уже собиравшейся нырнуть в торговые ряды.

– Ты идешь со мной! Не хватало еще тебя потерять!

И мы двинулись вдоль бесконечных рядов. Чем только не торговали: украшениями из серебра на любой вкус, нардами, деревянными держателями винных бутылок, картинами из камня, магнитами и прочими сувенирами. Торговля шла полным ходом и сопровождалась громкими голосами и музыкой, доносящейся с разных концов рынка. Будь у меня деньги, я бы скупила тут все! Кукла ручной работы пришлась бы по вкусу Назени, Мика завизжал бы от восторга при виде калейдоскопа. Но я вспомнила, как переминалась с ноги на ногу в лавке деда Рубена, потому что впервые не могла себе купить даже простые вещи.

Все это время Тигран наблюдал за бесконечной сменой эмоций на моем лице, и это его явно забавляло. Я отвернулась, чтобы скрыть смущение, но была уверена, что он заметил и это.

– К вечеру рынок пустеет, лучше приходить с утра или в выходной.

Я сделала вид, что заинтересовалась какими-то серебряными побрякушками, и отошла в сторону. Пальцы исследовали каждую подвеску, словно пытаясь обнаружить изъян.

Внезапно меня отвлек удивленный возглас – то ли покупателя, то ли продавца. Растягивая окончания, мужчина что-то сказал, но я не уловила ни одного знакомого слова.

– Я не понимаю, – сказала я ему.

Он вытянул ладонь по направлению к моей голове. Ну конечно!

– Зачем ты отрезала волосы? Девочка не должна так ходить!

Будь я птицей, то выклевала бы его глазницы за то, что все окружающие уставились в этот миг на меня – худую некрасивую девочку с возмутительной прической.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Деда!

Вернуться

2

Здравствуй, дедушка Артур

Вернуться

3

Фу!

Вернуться

4

Дитя.

Вернуться

5

Здравствуй, тетя Нара!

Вернуться

6

Приятного аппетита, дитя.

Вернуться

7

Может, она умерла?

Вернуться

8

«Улететь бы мыслями домой», девочка.

Вернуться

9

Красавица.

Вернуться

10

Здравствуй, Нара! Как ты?

Вернуться

11

Здравствуй, Рубен

Вернуться

12

О чем?

Вернуться

13

Прости, дед

Вернуться

14

Здравствуй.

Вернуться

15

Новогодний сухофрукт.

Вернуться