Ирина Галыш
Неисповедимые пути. Сборник рассказов

Городские легенды

Рок-н-ролл навсегда

Тьма быстро сгущалась над сугробами. Кусками рафинада в банке с тушью.

Короткий проулок, в котором находится известный в заполярном городе рок-бар, походил на траншею после массированной бомбардировки. Несколько последних мартовских дней с резкими перепадами температуры – оттепелями с метелью и неожиданными морозами – превратили это место в ледяной трофи. Глубокую и узкую, убитую напрочь и невероятно скользкую двухколейку. В высоком коридоре грязного спрессованного снега.

Проулок пользуется спросом у водителей, потому что заканчивается автосервисом. Там можно пройти техосмотр, перебортовать колёса, а заодно помыть… хм!.. автомобиль.

До поздней ночи на чёртовой дороге подскакивали на колдобинах, елозили, скребли днищем, рискуя оборвать выхлопную трубу и тормозные шланги о горбыли, десятки озверевших мужиков. Беззвёздное небо равнодушно поглощало отборный мат…

Надо заметить, что безымянную улочку образовали всего-то два здания.

Слепой торец дома ещё сталинской постройки, окрашенный тусклой серо-буро-малиновой краской, с узкой входной дверью. Редкие смельчаки-пешеходы, решившись сократить путь от центральной улицы до своей квартиры в спальном районе через эту задницу мира, все, как один, громко вздрагивали, когда внезапно попадали в освещаемую зону от датчика движения на стене хитреца.

Не могу не похвалить дом за предусмотрительность. Благодаря ей многие жители сохранили связки и кости своих конечностей. И да, легче перенесли шок от вида, расположенного напротив здания. Собственно – цели моего рассказа.

Когда-то здесь, скорее всего, располагался склад. Или гараж для грузовых машин. Ближняя в/ч могла отдать его городу в аренду в тяжёлые экономические времена. Ну, это так – несущественные детали.

Несмотря на внушительные размеры, из-за длины и цвета дом казался приземистым. Окрашенный в окончательный поглощающий цвет, с тёмно-красной крышей и наличниками на нескольких квадратных окнах (в конце, где подсобки, и с парадного хода) – точь-в-точь напоминал домовину.

Но лаконичная стильная надпись «Rock and Roll», внятная приписка «music-bar» и раздувшая от важности естественные размеры электрогитара на отдельном постаменте не оставляли пришедшим времени на раздумья.

Вся его глухая боковая стена украшена большими монохромными постерами великих рок мэнов…

То ли подвешенный на толстые цепи настоящий «Урал» с коляской во главе галереи… То ли разбушевавшаяся в этом году зима, до половины завалившая снегом попавших в передел кумиров миллионов… А наверняка – нелёгкая, вечером в пятницу тринадцатого, понесла меня к клубу. План запечатлеть последнее пристанище наиболее именитых рок певцов, на удивление, не казался бредовым.

– Тётка, эй, тётка! – раздался взволнованный голос где-то над головой.

– Она здесь. Я вижу руку с телефоном, – равнодушно ответил мягкий баритон.

Это случилось, когда взобравшись на бруствер я выбирала удобный ракурс для фото. Успела запечатлеть засыпанных снегом по пояс Кипелова, Хэтфилда и Цоя. Оступилась и слетела с насыпи в чёрный лаковый натёк в колее. Поскользнулась на нём и пребольно ударилась бедром. Не останавливаясь, цепляясь за выступы, стала карабкаться назад, вспоминая небезызвестного Ивана Бездомного, мотавшегося по Москве и всем своим безумным поступкам придававшего решающее значение…

Смеялась над собой и боялась, что меня крутит нечистый. Но разговор наверху не смолкал.

– Мы же ещё живые, в гроб, в душу, в …, – бушевал Валерий. Я уже ног не чувствую.

– Мне нравилась Россия, пока не случилась эта срань Господня, – откликнулся Хэтфилд.

– Это же Джеймс Хэтфилд! Да, не может быть! – мои мысли путались…

И дух захватило так же, как в июле 2007 года, когда шестидесятидвухтысячная толпа зрителей поднимала волну на концерте Metallica в "Лужниках", а я катилась на ней.

– Мы собирали стотысячные стадионы фанатов. Так вставляет – не поверишь, – голос лидера группы дрогнул.

– Отчего же, мы – тоже, – голос Кипелова прозвучал спокойно. Меня вставляет от ваших гонораров. Помолчал и решительно добавил.

– Не поверишь, но тебя сюда повесили, потому что ревёшь, как медведь. У нас говорят: «для острастки». Он сдержанно хохотнул.

– Ну…, ты мужик!.. – то ли с сомнением, то ли с гордостью пробормотал знаменитый фронтмэн.

– И где же она? – в разговор вклинился нетерпеливый Цой. Не дождавшись ответа, повернулся всем телом к Элвису и заговорил с ним.

– Друг, слышь? Моя девушка больна… Я бы сидел тут и смотрел в чужое небо… и не так уж всё плохо – когда есть пачка сигарет… – в голосе звучал скрытый намёк.

Трудно представить что-то более грустное после прозвучавшего ответа Пресли.

– Когда-то, о-очень давно, я просто подарил целый кадиллак my mom… Их у меня были десятки, нет, сотни… были… было… – глухой, с характерными бархатными нотками, голос прерывался. – А сейчас ничего нет, – прошептал он и затих.

Виктор подождал ещё из уважения и мысленно вернулся к своей последней поездке в Ригу. Его воспоминание вероломно прервал Костя Кинчев.

Опершись на звёзды, тот выставил микрофон прямо под серые берёзовые ветки и остервенело прокричал: «Вас, упавших с Луны, я проведу тропой тайны, где любовь – только воздух…, где ты – это я, где я – это ты…». Получив молчаливый неодобрительный ответ, обратил свой огненный взор на соседа справа. И довольно ехидно заметил.

– Бобби, ты понимаешь, что здесь не Африка? Что расстёгнутая до пупа рубашка не соберёт толпу местных скептиков. Их можно очаровать только картиной неземной жизни… И тут же, смутившись от неуместной спеси, скинул куртку. Плант ловко плечом поймал френч и в благодарность взорвал ночь неземным соло.

– Дурни вы, мужики! Кто-то совсем близко тихо засмеялся и закашлялся. Не поймёте всё никак. Где родился – там и сгодился. Мне наша земля нравится. Пусть их кричат: «Уродина!»

Замечание разбудило Короля. Элвис вытянул шею и заглянул за берёзу. В сгустившихся сумерках тёмным силуэтом, прислонённым к дереву, стоял какой-то весь помятый очкарик с гитарой. В руке дымилась сигарета, а толстые стёкла круглых линз весело отсвечивали перекрестье дороги.

Человек, воплотивший в реальность сказку о Золушке, хмыкнул. Скинув материальную ношу, он стал восприимчивее.

– Кто-то же их тут не даром собрал. Точно не те сопляки, что отправились в Непал, а не попали…

– Может, тот богатый, у которого с карманами оторвали тело до плеч (постер с лид-вокалистом группы U2 был оборван), дикари, поджидающие, когда курица нанесёт золотых яиц, чтобы зарезать её? Как его? А, да – Боно… Куда закатился золотой век рока? – он сокрушённо, по-стариковски покачал головой. – Или этот шляхтич, от гонора прямой, как шпала? – Надо подумать. А лучше спросить. Внешность имеет значение очень короткое время. Мне ли этого не знать.

– Эй, длинный особнячком! Скажи нам что-нибудь.

Эдмунд, а это был Шкляр, спокойно ответил: «Братва, считайте, что у нас с вами здесь «Пикник» у обочины. И продолжил: «Нас в этой дыре не похоронить. Чтобы была музыка, нужны фраза и живой инструмент. Фраза уже есть…»

Я не стала дожидаться окончания слов. Оскальзываясь, то и дело заваливаясь на сугроб, пробралась к парадному входу. Инструмент заслонили сразу два внедорожника. Чёрный «лендровер» и синий «шевроле». Не было места для разбега, чтобы повалить артефакт.

Пока в растерянности соображала, что делать, рядом, перекинув через перила грузное тело и заскрипев кожей штанов, приземлился огромный мужик. Судя по всему, он готов был облегчиться прямо здесь, рядом со мной. И тут меня осенило.

– Слышь, чел! Тебе двадцатка баков нужна?

Мужик помочился, шоркнул молнией и повернул ко мне заросшее бородой до самых глаз багровое лицо. Помолчал, что-то соображая. А после придвинулся вплотную и, дохнув пивным перегаром, весело пропищал:

– А я тебя знаю! Ты Алегыча мама.

В моей голове включился проектор памяти.

Вот в воздухе раздался рокот поршневого самолёта на бреющем полёте и, словно в замедленной съёмке, из-за поворота выплыл первый чоппер. У него несообразно маленькая голова, длинные тонкие руки руля и тучное тело, образованное парой седоков. Водителем с рюкзаком пивного брюха и его подругой. Людей в чёрном. Из-под шаров глухих шлемов полощутся на ветру длинные волосы.

На региональной трассе, утонувшей в пустынных кочковатых берегах, поросших чёрными облысевшими кустами, промелькнули кадры с колонной байкеров, направляющейся на областной форум. Утренний туман глушит звуки и съедает очертания предметов…

Я тряхнула головой, освобождаясь от непрошенного воспоминания, отшатнулась и налетела на «шевроле». Мужик легко подхватил меня.

– Мы тут с братвой зависаем, трём базар перед фестом… А что ты хотела?

Наконец, и я узнала его. Это был Белаз, давний знакомый моего сына.

Действовать следовало быстро, пока не прибежал хозяин завывающего пикапа.

– Нужна эта штука, – я ткнула пальцем в гитару.

Белаз бешено завращал глазами и, не говоря ни слова, сорвал символ клуба с места.

Не сомневаясь ни на йоту в разумности своих действий, я взобралась на снежный завал с фанерной двухметровой гитарой. Хромая и проваливаясь в снегу, доковыляла до первого постера. Руки Маккартни оказались свободными.

И тут же с противоположного конца здания раздалось громовое: «Yeah!»

В помещении бара образовалась гробовая тишина, обычно сопровождающая временную дыру. Люди замерли в движении. Кто в повороте, кто в наклоне. Открытые рты… Катящийся по зелёному сукну шар… Из крана льётся коричневая струя, через край бокала, на стойку сползает пена…

Электронные рифы спускались с небес, как девятый вал. Могучий голос рвал связки – будил тёмный город.

Через два дня власти распорядились убрать снежные завалы не только у клуба, но во всём проулке. Через два месяца в шинах возле подновлённых постеров хозяева бара высадили лунную траву*.

*лунник оживающий, honestry (англ.)

Цыган

Железная дверь в душевую была приоткрыта. Гуга боком протиснулся внутрь. Петли заныли басом.

В помещении работал один рожок. О бетонный пол хлестали струи – кто-то успел прийти раньше. В клубах пара, спиной к вошедшему, стоял высокий худой парень. Кудрявый хвост стянула тонкая резинка. Мыльная пена сползала с покрасневшей кожи.

Цыган спохватился, что затормозил возле Ваньки и может схлопотать. Суетливо поспешил к дальней кабинке у окна и со стуком бросил пластиковую коробку с мылом и мочалкой в металлическую угловую сетку.

Рабочий не повернулся на звук, намылил голову и тщательно промыл длинные волосы. После резко отмахнул головой назад и снова связал свою гриву.

Вся внутренняя поверхность правого предплечья мальца была исхлёстана белыми шрамами. Вкось и вкривь, потоньше и потолще.

– Не иначе как несчастная любовь. Дураки пацаны, зря только заморачиваются. Бабы все одинаковые лисы. Покуда есть яйца – есть и лисы, – циничное сравнение развеселило мужика.

Цыган тихо засмеялся, а Иван всё равно услышал и обернулся.

– Привет, дядя Семён! Хороших выходных, – невпопад ответил и ушёл в раздевалку.

Через пять минут дверь лязгнула о косяк и, противно завывая, отъехала.

Мужчина посмотрел на свою левую руку. Давно уже её расписал тюремный мастер Сиплый. Татушки выцвели и расплылись на старой коже. На плече – "Жду Катя". Изредка, как вот сейчас, из трещин памяти могло потянуть запахом сена и пота, но чувство ожидания давно стёрлось под житейским воротом, а "пустая" слеза на предплечье покатилась не по первой зазнобе, а по случайно убиенному им в пьяной драке собутыльнику. Как и цифра "+1" на большом пальце…

Ванькины шрамы напомнили бывшему зеку о желании свести всю эту хрень. Но кольщики только ржали:

– Донашивай. Скоро тебе будет всё равно.

Цыган быстро помылся, переоделся и направился в гастроном за маленькой. Завтра выходной. Не грех опрокинуть пару стаканчиков у телевизора, под кильку с луком и ржаным…

***

Старший брат Ивана по телефону сказал, что не сможет забрать его из больницы. Поэтому домой пришлось ехать автобусом.

Месяц в травматологии отдалил остроту утраты прежней незамысловатой жизни. В которой все краски были чистыми, без примесей напрасных сомнений и глупых ожиданий. Там остался образ настоящего мужчины-кормильца. Готового добросовестно трудиться простым рабочим, содержать семью, оплачивать вуз дочери…

Первые впечатления за больничными стенами неожиданно вернули неприятные чувства. На самом деле, честному человеку без образования в России достаточно на секунду выпасть за пределы внимания фортуны, как его романтический образ рабочего превращается в кучку песка. Годного, разве что, для тушения пожара или посыпать гололёд.

Такой человек теряет привычное уважение мнимых друзей, чувствует их жалость и суеверное желание избегать неудачника.

Какая-то старуха подскочила и уступила самое удобное место, рядом с водительской кабиной, где руку на помочи никто не сможет ненароком задеть. Видно было, что ей любопытно. Но, заметив холодный взгляд, проглотила готовые сорваться неуместные вопросы. Только спросила, не открыть ли бутылку с водой. Он отказался.

Сначала пристроил поудобнее культю, потом мысли скользнули на приятную тему (молодость оптимистична де-факто). Скоро будет дома. Ещё полгода на больничном.

Времени хватит, чтобы всё утряслось-улеглось, чтобы привыкнуть к мысли об инвалидности… Впервые слова мамы про учёбу не показались пустыми.

Водитель слушал передачу про ветеранов. Трансляцию глушил шум двигателя. Долетали обрывки фраз. Геройский…низкий поклон… память. Над Мончегорском небо прорезал гул военного самолёта. Наверное, под настроение вспомнился один старый знакомый.

– Сколько времени с тех пор прошло? Лет десять, никак, – удивился Иван.

Все, кроме него, звали Гугу Цыганом (с ударением на первый слог). Как тот сам напросился, когда вернулся из тюрьмы.

Ванька тогда, совсем ещё зелёный, до армии, работал на обогатительной фабрике сушильщиком вермикулитового концентрата. Там и познакомились.

Времени на разговоры вообще-то не было. Но старик к нему расположился и часть своего обеда как бы размышлял вслух. Хочешь – слушай, не хочешь – не слушай. Иван обычно молчал. Разговор обрывался, когда обед заканчивался. Получался такой неоцифрованный сериал.

Парень не мог сказать, интересно ли было. Но привычка считаться с возрастом не дала этим беседам прекратиться. Только Ванька в столовую – мужик уже тут как тут, с дежурным гуляшом с кашей в эмалированной миске и куском чёрного хлеба. В конце обеда приносил им два стакана компота. Вроде как в знак благодарности…

Щурился, поблёскивал глазом из-под лохматой брови, кривил в усмешке щербатый рот под носом сливой, хрипло посмеивался и становилось видно, что на самом деле он ещё вовсе не старый.

В автобусе Ваня вспомнил Гугу. Из-за несчастного случая, происшедшего с ним самим, история знакомого по-новому отозвалась в душе.

Судьба этого рабочего не укладывалась на аллею звёзд. Но большая часть человечества, в знак солидарности, могли бы пролить на его могилу немного из гранёного стакана.

– А почему бы не намекнуть им?

Иван решил рассказать про дядьку и вернуть мужику должок.

В Кандалакшу родителей Гуги выселили из Закарпатчины после войны. Работать на руднике. Он и два младших брата закончили школу и остались на севере.

Когда пришло время, старшего забрали служить в ВВС, на аэродром под Мончегорском. Здесь дислоцировались истребители-перехватчики.

Новобранец водил "Змея Горыныча", колёсный трактор с газотурбинным двигателем, очищать посадочную полосу от мусора, наледи и спрессованного снега.

Капризная зима и "дед"-беспредельщик так замордовали бойца, что однажды тот проснулся в казарме без документов. Оказалось, уснул за рулём и трактор, сдавая назад, свернул нос заправленному топливом перехватчику СУ-15 с ракетами "воздух-воздух" на борту, готовому к взлёту.

На утреннем плацу перед выстроенным как на парад взводом командир (Бог, царь, и отец родной для солдата) пожал ему руку и поздравил с первым сбитым самолётом.

Что случилось с сержантом, Семён не узнал, дослужил положенное и через месяц после дембеля поступил в школу прапорщиков, а после закончил и офицерское училище.

Афган не принял молодого лейтенанта. По пути к месту назначения вертолёт был обстрелян и сбит. В живых после комы от осколочного ранения в глаз остался один. Военный госпиталь выдал бывшему комвзвода заключение об инвалидности.

Так неожиданно оборвалась патриотическая широкая дорога жизни Семёна Гуги и началась унылая стерня гражданина Цыгана.

В те времена неправедно покалеченные бывшие бойцы Афганской войны, попавшие в двойной капкан посттравматического синдрома и преступной политики государства, были брошены на произвол судьбы. Это позже они стали сбиваться в дикие стаи ветеранов, требовавших достойных денежных компенсаций, медико-психологического сопровождения, социальной реабилитации.

Гуга, как и большинство запутавшихся сынов Отечества, глушил непрошенную тоску и взрывы неконтролируемого гнева водкой. Пил по-чёрному. Закончилось это плохо – в пьяной драке закипела цыганская кровь, и он убил человека. Получил пять лет. А после поданной апелляции весы Фемиды качнулись в ненужную сторону – плюс год к сроку и строгий режим.

Тюрьма осталась с ним татуировками-памятками, горечью уставшей на дне стакана души и вросшей намертво кличкой – Цыган.

Он вернулся домой. Небольшой городок одинаково крепко помнил плохое и хорошее. Семёна взяли на фабрику возить на самосвале руду. Родственники свели с разведёнкой. Баба как баба. Но не сложилось у них. Может, потому что не получилось детей. Кто знает? Помыкались и разбежались.

Ещё не старый мужик остался один. От упрёков близких и чтобы с глаз долой, перебрался в ближний посёлок. Купил небольшой домик. Завёл хозяйство: огород, двух коз, кур, кота Сиплого. А спустя несколько лет – подержанную машину. Зимой возил в город молоко на продажу… Заботы смирили с судьбой.

Когда Ванька появился на фабрике, только отдел кадров знал, сколько Гуге лет. Сухой, волосы – соль с перцем, чёрные усы щёткой под унылым носом и скептично поджатые губы – он избегал откровений, жил в тени своих мыслей и воспоминаний.

Оживал, когда совпадали их с парнишкой смены. Душа старого волка мягчела от прямодушия и юношеской уверенности пацана. Старался не особенно лезть на глаза, этим и обращал на себя внимание. Но мальцу до поры было по барабану…

Уже на подъезде к своему городу Иван вспомнил, как, отслужив год в армии, вернулся на фабрику и не застал там дядьку Семёна. Цыган умер от инфаркта на руле старенькой "Волги", как раз на пересечении улиц Свободы и Энтузиастов.

– Приехали! – крикнул водитель.

– Спасибо, дядя Семён, – неожиданно для себя вполголоса проговорил Иван, покидая автобус.

Штырь

Штырю старый ретривер по кличке Лето достался от невестки. Та допрыгалась с парашютом и повредила позвоночник. Теперь может натягивать тент на свою коляску в дождливую погоду и представлять, как парит над базальтом безлюдной Исландии. Или куда там её ещё чёрт заносил.

Штырь привык быть один. Прозвище ему дала давным-давно дворовая шпана. Может за высокий рост и худобу. Может за упрямое сопротивление земле согнуть деда.

Раньше своё время старик проводил в пустующей комнате сына. Сделал себе верстак. И натянув увеличительную линзу на левый глаз, целыми днями паял разноцветные проводки и выпиливал диковинные метизы.

Соседей не беспокоил. Квартиру оплачивал исправно… А потом появилась Лето.

– Какой дурак вообще мог дать такую кличку собаке? Хоть у этих породистых в их собачьем паспорте и не такое прочитаешь… Тьфу ты!

Пёске пусть и пошёл одиннадцатый год, а всё же она сохранила свойственную породе подвижность. Бывало и побегает, и взбрыкнёт. Ласковая и толковая. Старалась Штырю угодить: носила тапки и если подбирала куски на улице, то по-хитрому – тот не замечал. Дед пожалел отдавать пса в приют и стал кликать Леткой.

Теперь каждый день двор провожал парочку на прогулку. По утрам и вечерам – в девять. Ходили они по одному и тому же маршруту. По двум проулкам до второстепенной улицы, выводившей из ступора спальные районы в шумный торговый центр. Дабы жители могли обменять время своей жизни на дозу надежды на счастливую и дорогую – другую и вернуться восвояси.

Эту дорогу Штырь пересекал поперёк, придерживая Летку у ноги – не дай Бог какой-нибудь дурной лихач собьёт ненароком. Не оглядываясь, они спускались в широкую заснеженную ложбину, освещаемую зелёной люминесцентной подсветкой от огромного спортивного комплекса, развалившегося на краю ямы.

Хрустели снежком. Звонко или сипло, в зависимости от температуры за бортом. Летние прогулки даже не откладывались в памяти. Потому что лето в северном краю – мираж в пустыне. Ты так долго идёшь до него, а когда думаешь, что вон за тем барханом оазис – там оказываются всё те же равнодушные пески.

Так что – снег. Тысячи блюд из снега. Влажного и колючего – как облака и как зола в адской печи… Жалящего пронизывающим ветром и пушистого, приглашающего утонуть в детстве… Сказочных, украшенных снегом, словно толстым слоем густых сливок крыш, и весёлых смертельных сосулей… Тысячи кубометров застывшей воды, уродующей дворы, выписывающей сотни направлений в травматологию и бесконечные наряды дорожным строителям… Тонны крупчатой каши, в которой елозят размахрившиеся нервные окончания хозяев, одинаково малолитражек и внедорожников.

Снег, прикрывающий многослойный пирог проблем большого города и тем реабилитирующий себя.

В ложбине утром и вечером горели фонари. Но даже они не пробивали призрачное зелёное марево. Здесь нечасто ходили люди. Обычно чтобы сократить путь. Катались на санках дети и внуки владельцев гаражей. Прятались влюблённые парочки. И гуляли собачники.

Из ложбины выводила длинная лестница, по одну сторону ограниченная коряво сшитыми листами рифлёного забора. За ним, который год, строился мировой суд.

Вся долина была застроена гаражами, выкрашенными зелёной краской. Только с краёв нескольким десяткам достался синий цвет. Рачительность ГСК* – не иначе. С плоскими крышами, покрытыми полуметровым снежным покровом. Сотни пирожных для гигантской свадьбы.

Посередине урочища в крутых берегах протекал открытый узкий ручей. Поражённый раком мочеточник города. Над его буро-коричневой жижей курился зловонный пар. Десять шагов по мостику над ним могли вывернуть наизнанку сладковатой тошнотворной смесью гнили и химии.

Обычно Штырь и Летка в этом месте ускорялись и, поднявшись по лестнице, глубоко вздохнув, продолжали обход долины по верхней её границе – километра три-четыре длиной. Этого вполне хватало до вечера и старику, и собаке.

Но в тот день всё пошло не так.

Стояла необычная для будней тишина. Со строительной площадки не доносились удары гидромолота. Городская какофония сюда не проникала. Ни одного вскрика случайной птицы. Ни звука. Сверху смотрела одноглазая вечность.

Только они миновали зловонное место и начали подниматься по лестнице, прямо за гофрированной металлической преградой, на уровне ног, раздался резкий механический визг. Настолько внезапно, что Летка подскочила вверх на две головы. С силой вырвала поводок из рук Штыря, отчего тот упал как подрубленный, и пулей улетела вверх. Между порванными краями листов дед уловил слепящий глаза блеск и зажал пальцами уши от нарастающего сверлящего мозг звука. Тот молниеносно достиг верхнего края лестницы и с сокрушительным грохотом рассыпался в углу заграждения.

Пока старик на четвереньках добирался до верхней площадки, он почти смирился со своей бренностью и готов был первый раз за двадцать лет позвонить единственной дочери, с которой поцапались из-за полной ерунды, чтобы просить её забрать к себе. Но, увидев Летку, сходу стряхнул с себя малодушную слабость.

Собака лежала на боку. Её тело сотрясала мелкая спастическая дрожь. Гордость породы – миндалевидные глаза были как у дохлой рыбы.

– Ну ты это чего? Давай, поднимайся! Нам вона ишо скока топать!

И когда пёс не среагировал, Штырь, так и не поднявшись сам, на четвереньках стал гладить собачью голову, приговаривая: «Леточка, ну ты чего? Вставай! Ну пойдём ужо! Эх, как же так-то! Ну вставай, девочка!». Не замечал, что борозды на лице холодит вода, что колени занемели и уже не разогнутся ни за что. Всё гладил и гладил свою собаку, утешая. Пока не почувствовал, как она лизнула ладонь.

Старое сердце выпустило экстрасистолу и Штырь сел на задницу. Подтянул к себе Летку, и они посидели ещё, пока она не встала. Не оглядываясь, медленно двое удалялись от чего-то ужасного.

Пережитое так потрясло, что пройти весь путь в тот раз не представлялось возможным. Поэтому, дойдя до первого спуска к гаражам, старик решил им воспользоваться, чтобы сократить расстояние. Но Летка неожиданно повернула направо. Не перечить же псине, едва не отдавшей Богу душу. Штырь поплёлся следом.

Они шли по правому берегу канавы. Здесь, на удивление, не воняло. Было тихо и безлюдно. На снегу горки от дороги виднелась пара-тройка коротких цепочек уже не свежих детских следов и полозьев снегоката.

В месте, где над ручьём пролегала дорога, его заперли в две коллекторные трубы. По обеим краям отверстия закрывали решётки из толстой арматуры, наваренной на рельсы. Сейчас решётки были подняты. На них висели обрывки пластиковой упаковки, шерсти, какие-то тряпки. Появился и запах. Острый запах железа. Так пахнет кровь. За край трубы каким-то непонятным образом зацепились полозья санок.

– Как они попали сюда?

Всё это место, покрытое свежевыпавшим рыхлым снежком, быстро впитывало, но не могло спрятать бурые брызги. Те расплывались, разрастаясь…

В полиции Штырю покрутили у виска и послали не так далеко, но уж очень обидно…

Он-таки позвонил дочке. И после три часа вдалбливал опухшему от пива зятю про нечистое место в родном городе. Пока мужик не протрезвел и не вспомнил старые замашки хорошего копа. И не пообещал «посмотреть, что к чему». На досуге.

А Летка через два месяца осиротила Штыря. Сгорела, как свечечка.

Старик и раньше был молчуном, а тут и вовсе – слова не вытянешь. Всё копался в своей комнате, куда перевёз оборудование из прежней.

В апреле, когда сошёл снег, старый заблажил: «Хочу, мол, к невестке съездить. Про Леточку рассказать». Дочка скрепя сердце согласилась. Дала телефон сотовый и потребовала звонить каждый час.

– Ага, – согласился дед и порадовался, что ещё одной проблеме конец.

Городская ложбина, над которой навис фитнес центр, не изменилась ни в чём. Разве что там и сям кусками лежал подгоревший снизу снег. Да каркали сварливые вороны.

Решётки на трубах были закрыты. Полозьев санок он не увидел. Но дед знал (целый год думал)– они будут открыты восьмого числа, в полнолуние.

В урочное время высокая прямая фигура старика бросила длинную, как нож, тень в долину. Почти до моста. Штырь нёс туристический рюкзак. Нисколько не удивился необычной тишине. Наоборот приободрился. Повозился возле металлической лесенки, ведущей к решётке. Если бы не был так стар, его слух отличался бы большей остротой, звук, похожий на свист закипающего чайника метрах в двадцати выше по склону, может, и насторожил бы. А скорее бы – удивил.

– Откуда здесь взяться чайнику?

Человек спустился и остановился напротив правого отверстия. Вложил всю силу в замах и закинул чёрную непромокаемую сумку в круглое отверстие. Отмотал на локоть несколько метров провода и довольно проворно вернулся на насыпь.

Он не знал, с чем имеет дело, не знал, сколько у него времени. Поэтому пробежал, разматывая на ходу бухту с проводом, ещё метров пятьдесят вверх. В направлении, противоположном от лестницы. Сердце выскакивало из груди.

Здесь, спрятавшись от дороги за терриконом из слежавшегося снега и песка, почти задыхаясь, повернул ручку взрывателя. Тишина оглушила. Луна, издеваясь, глядела сверху. Штырь чуть не заплакал. В боковом кармане пискнул сигнал смс.

– Чёрт! Старый хрен! – трясущимися руками дед достал гладкий, готовый выскользнуть телефон и, то и дело ошибаясь, набрал номер.

Земля внизу вздыбилась, в небо полетели камни, куски бетона и брызжущего белым пламенем металла. Запахло серой. Но пожара не было. В месте, где прежде был мост, зияла чёрная дыра. Завыли машины спасателей. И через десять минут никто не смог бы увидеть, что происходит внизу.

Позже местное телевидение и радиовещание по сводке сообщило о бессмысленном террористическом акте, в котором никто не пострадал. Сделали предположение о мести властям собаководов, у которых отобрали удобную площадку для выгула питомцев из-за строительства суда. Виновных не нашли. И дело замяли.

В соседнем спальном районе сплетничали, что в марте прошлого года упившиеся в гаражах мужики недосчитались чьей-то внучки. Следствие по делу не продвинулось ни на шаг…

Говорили, что был один сумасшедший старик, якобы что-то знавший о деле, но его никто не стал слушать.

*ГСК – гаражно-строительный кооператив.

Путь бумеранга

Я запомнила, двадцать восемь лет назад, тринадцатого сентября, дверь в наш класс сначала приоткрылась, тихо прозвучало какое-то напутствие, а затем широко распахнулась, и директриса Фаина Николаевна пропустила вперёд себя новичка.

– Здравствуйте, ребята! Не вставайте. Познакомьтесь с вашим новым товарищем. Это Щерба Валентин. – Можешь занять свободное место. Она указала рукой на четвёртую парту у окна.

Головы учащихся синхронно поворачивались в сторону инородного самодвижущегося предмета – Щербы. В то время было принято всех называть по кличке, либо по фамилии, пока не придумают погоняло.

В уме пацанов рождались комбинации из колких слов, обидных насмешек и поводы для драки. Глаза девчонок округлились и стали выразительными.

Новичок двигался, как кошка, и был хорош собой. Самый высокий в этом классе. В отличной физической форме. Короткие, густые и непокорные, волосы завихрялись на макушке в двух направлениях. Серые глаза, тонкий нос и редкие веснушки, как оказалось впоследствии, на бледной гладкой коже.

Сейчас лицо, шея в вороте клетчатой рубашки и сильные кисти рук были смуглыми. Его семья только вернулась из Судака.

Вака не приживался. В классе ни с кем не сошёлся. На задирание не реагировал. В коридоре, в столовой, на переменке или если вызывали к доске, снимался с места на раз и шёл так, будто вёл мяч. Надо сказать, что он редко мазал в корзину. Учился хорошо, но не блестяще.

Никто не знал о нём больше, чем парень позволял узнать.

Если мальчишки быстро охладели к потенциально опасному противнику, то девчата, наоборот, с каждой неделей становились озабоченней. Придумывали разные способы, чтобы попасть в круг внимания слэм-данкиста.

Первой решилась самая яркая звёздочка. Остроумная Дашка Женевская – Жека. Гимнастка и певица в одном флаконе. На большой перемене, лавируя между одноклассниками, томно мурлыкала: «Вдох глубокий, руки шире, не спешите, три-четыре».

Накануне седьмого ноября, впервые, учащиеся по-настоящему удивили классного руководителя. С вывернутой шеей они не спешили покидать аудиторию. Валя Карань налетела на дверь, рассыпала мусорную корзину и, покраснев как рак, выскочила прочь. Кто-то заржал.

Возле проёма дракон 10-го «б» сгрудил зелёные от зависти головы. На четвёртой парте Жека и Щерба наклонились над учебником химии…

Каникулы пролетели незаметно. Это случилось в первый школьный день.

Замирая от страха, в нетерпении и неодолимом желании быть замеченной (Жека получила отлуп), я стояла на свободном месте между учительским столом и тремя рядами парт. Бешено прокручивая в мозгах подходящие фразы.

С пугающей скоростью на меня надвигался свингмен – Вака. Он держал в поле зрения что-то на уровне колен. Словно перед ним была широкая спортивная площадка, а не стена в 10 «а».

Я успела широко улыбнуться, воскликнуть: – Привет! Ва…, почувствовать толчок в грудь и оказалась на полу. Чтобы защититься, рефлекторно выставила руки и основной удар пришёлся на них. Но всё же крепко приложилась затылком об стол и задом – об пол.

А главное, мои ноги разъехались, подол форменного платья вспорхнул, хлопнул пощёчиной по лицу и оголил всё, что было под ним. Белые трикотажные штанишки прикрывали накрученные на круглые тканевые резинки коричневые хлопчатобумажные чулки в тонкий рубчик. Вся конструкция от падения развалилась, чулки съехали.

Меня до тошноты медленно покружило вокруг воронки, а после я туда провалилась.

Место оказалось похожим на то, что можно было видеть в нашем городе хоть каждый день – часть железнодорожной станции. При том – вовсе незнакомое.

Я стояла под знаком остановки. Время съело на нём краску и название, оставило ветхую, траченную коррозией грязно-серую рамку… На краю заброшенной пассажирской платформы. Её бетонное основание покрылось трещинами и на границе с ржавой металлической, рифлёной полосой частью выкрошилось. Рядом со мной сидела моя "британка" Буся и пялила янтарные глаза влево от нас.

Здесь родился, вырос и окреп сумрак. На границе яви и кошмара пробуждающий чудовищ.

Сверху, сквозь кроны деревьев, обступивших платформу со всех сторон, словно на театральную сцену, проникал рассеянный свет. Под нами он заканчивался мелкими жёлтыми листьями. На пушистой чёрной шубке кошки выглядевшими трепетными крыльями бабочек.

Прямо перед нами, меж рельс, виднелся настил из шпал. Но на противоположной стороне деревья стояли стеной и никакого прохода видно не было.

В направлении, куда смотрела Бусинка, и куда уходила колея, железные жилы густо заросли подорожником и плющом, спустившимся с глухой стены станции. Зелень была такой яркой, что сама по себе являлась источником света.

Изогнувшиеся дугой рельсы скрывались под замершим электровозом без колёс. Его токоприёмник, подобно небрежно надетой кепке, съехал набекрень. Видна была кабина. Внутри ничего не разглядеть из-за расстояния и всего в трещинах лобового стекла, изрезанного слепящими осколками отражения.

Задник «сцены» тонул в дремучей растительности, и можно было только догадываться, из какого тёмного мира прорвалась жуткая рожа этой громадины. Потому что три включённые фары складывались (вне всякого сомнения) в мину чванства. Махина только и ждала, когда светофор рядом сменит красный.

Не понимая, что делаю, я спрыгнула на пути, прислонилась к платформе, высвободилась из ремней ранца. Достала удочку опрыскивателя, привинтила к баку, надела респиратор, вновь – ранец и нажала кнопку. Из тонкой изогнутой трубки, через рассеиватель, на траву брызнул ядовитый дождь. От соприкосновения с ним изумрудные листья скручивались и чернели.

Было очень тихо. Ни порывов ветра, ни шума в кронах деревьев, ни пенья птиц, ни скрипа песка под ногами. Только тихий шёпот травы перед смертью.

Но вот, откуда-то из глубины, до нас докатилась первая, ещё слабая волна дрожи. Кошка зашипела, прижала к черепу уши и стремглав бросилась вправо…

Мне сообщили, что без сознания я была четыре дня. Оказалось, неловко упала. Ударилась основанием черепа. Говорили – мне крупно повезло, но я думала только о том, как опозорилась.

Через две недели вернулась в школу. Одноклассники отнеслись с сочувствием. Не напоминали о случившемся и не подсмеивались.

Валентин Щерба покинул нашу школу. И вскоре все о нём забыли. Кроме меня.

Моё видение, не знаю, что это было, но было точно – не повторялось.

Прошло несколько лет, я тоже оставила город детства.

***

– Осторожно! Двери закрываются. Следующая станция – «Ботанический сад», – объявил механический голос.

Свист и мерное покачивание, шелест газетной страницы на сквозняке, снова свист, замедление – и народ придвинулся к выходу. На платформу высыпали пассажиры, вагон заполнили новые, двери съехались, и поезд, ускоряясь, исчез в чёрной дыре тоннеля.

По привычке, не глядя по сторонам, маневрируя во встречном потоке, я продвигалась к эскалатору выхода из метро. Ещё минут тридцать, и можно будет снять в прихожей суету дня, включить Криса Сфириса и заварить чаю покрепче.

Механически отметила виртуозность высокого сухощавого господина, который, направляясь в мою сторону, умудрился никого не задеть, пересекая человеческую реку по диагонали… Тут беспощадная память ударила под дых – накрыла с головой…

И вот уже мы с ним стоим на той самой платформе из моего видения. Вака – чуть впереди меня, вполоборота к электровозу. Широкие плечи укрыло твидовое пальто, на шее по моде намотан длинный шарф. Тяжёлый запах пачули сдавил мои коронарные сосуды.

Светофор впереди переключился на зелёный…

За мгновение до того, как мне погрузиться в черноту, я увидела сноп искр, услышала металлический визг и скрежет, топот и истошный женский вопль:

– Аааааааааааааа! …кнула! …ите!

*Слэм-данк – вид забивания в баскетболе, при котором игрок выпрыгивает вверх и одной или двумя руками бросает мяч сквозь кольцо сверху вниз.

*Свингмен – баскетболист, который сочетает в себе навыки лёгкого форварда и атакующего защитника.

Войкукка

*

Тарья потихоньку просыпалась. В голове вместо мыслей плыли облака блёклого летнего неба. Каждое утро похоже на предыдущее. Хозяйка и дом в молчаливом согласии собирались спокойно провести ещё день. Губы женщины начали складываться в довольную улыбку, но кровать заскрипела, окончательно её разбудив.

«Сегодня должно чем-то отличиться… Пятьдесят лет. А, леший забери, сколько их. Не моё дело!» Резко отмахнув в сторону лоскутное одеяло, голая, как спала, вышла на задний двор. (Отсюда из-за пристроек коттеджа не видно упирающегося в залив мыса, лишь полоска ельника на противоположном берегу лагуны). Постояла на крыльце, глубоко вдыхая настоянный на хвое прохладный воздух, а после, прижав ладонями груди, чтобы не тряслись, поскакала по сосновым кружкам в конец двора. Встала под бочкой и, потянув вниз металлическую петлю, обрушила на себя холодный водопад… Вода на миг смягчила линии высокого сильного тела с широкими плечами. Клацая зубами, стянула с верёвки махровое полотенце, с остервенением растёрлась и, укутавшись с головой во влажную ткань, вернулась в дом. Взбудораженная кровь покалывала кожу, но Тарья, натянув шерстяные носки, свободные вельветовые брюки и свитер с растянутым воротом, быстро согрелась.

Вдогонку утренним мыслям решительно села перед зеркалом у рукомойника. Из-под светлых бровей её пристально рассматривали зелёные с тяжёлыми веками глаза, отмечая неизменность отражения: ровно подрезанная пониже ушей соломенная, слегка припорошённая сухим снегом копна волос, высокие скулы, короткий нос, упрямый подбородок и молочная шея. Тонкая линия губ иронично изогнулась. «Есть сезоны и дела. Сейчас лето, значит, – грядки, рыбалка, грибы-ягоды и камни. Всё просто».

Пока завтракала, следила за эмалированным кофейником на плитке и слушала «Юле»:

«… в мире. Переходим к региональным новостям. Вчера в районе Калло береговая охрана арестовала семейку Хикипяя, отца с двумя сыновьями (младший Юха-Пекка был совершенно мокрый) и их соседа. Все четверо рыбаков, по-видимому, находились под воздействием алкоголя или чего-то ещё. Они, махая руками в сторону залива и перебивая друг друга, возбуждённо кричали, что видели что-то. Что оно утащило мальца в воду. Мужчин отправили в амбулаторию для установления причин неадекватного поведения. Ждём продолжения этой анекдотической истории…»

«Ну да, пить надо меньше». Тарья выключила приёмник и вместе с одеялом, геологическим молотком, хлебом и термосом положила в рюкзак. Натянув куртку и прихватив ведро с мешанкой, вышла во двор. В сарае блеяла Ида – «Иду уже».

Сквозь щели крыши пробивались тусклые лучи. Птицы в ожидании корма, квохча и толкаясь, устроили переполох у корыта, в воздухе летали перья. Главную склочницу, толстую белую хохлатку петух прижал на пару секунд к земле и тем угомонил. Тарья одобрительно посмотрела на рыжего хозяина гарема и с удовольствием вдохнула кисловатый запах птичника. «Хорошо тут у вас, да мне пора отправляться».

Слева от входа в курятник у неё была мастерская. На верстаке стояли готовые фигуры из окрашенного камня: гора Алладина, ослик и часть белки (не хватало передних лап и головы). Лежали инструменты и безымянные ждущие камни. Сегодня она поищет подходящие для белочки. Накинув резиновый круг на калитку, вышла со двора.

Отсюда, на гребне уклона, виднелся угол местной кирхи и два креста. С крайним она поздоровалась, там Микаэль. Он многому научил жену, в том числе делать фигуры из камней (подбирать нужные по форме, склеивать и правильно окрашивать). Правда, сам не очень хорошо разбирался в цветах. У неё зверьки выходили как живые…

Семь лет назад Мика застудился в путине и умер от двустороннего воспаления лёгких. Салака тогда пёрла как сумасшедшая – больного не довезли в Пори вовремя… А за год до того Яни уплыл на пароме в Швецию за лучшей долей… Она вздохнула. С тех пор у неё ни мужа, ни сына.

Под ногами шуршала каменная крошка, тропа, полого поднимаясь параллельно береговой линии, вела знакомым путём. «Разве что-то изменилось?» – Тарья продолжала отстаивать свою безучастность к статичной жизни. «Вот он маяк. Пусть башня, увеличиваясь в размере, вырастает, словно из земли до неё не меньше трёх километров, но это всего лишь фокус. И время – такой же фокус. Так что путь и маяк на месте», – она упрямо тряхнула головой.

«Сейчас проведаю лейоне*, а после поищу подходящий материал у скал… Поработаю, и этот день, будь он неладен, пройдёт».

За бугром вид местности резко менялся. Позади внизу остались высокие сосны у домика с красной крышей и длинный каменный язык мыса, лакающий светлые прибрежные воды. Впереди, насколько хватало взора, игрушкой в руках завывающего безумца беспорядочно холмились и меняли очертания дюны.

Тарья шла к оврагу, под который упорно и безуспешно подкапывался утренний бриз. Холм над углублением зарос песчанкой и очертаниями напоминал крупного льва. Лейоне лежал неподвижно, лишь дрожала кисточка хвоста да густую тёмную гриву трепал настырный упрямец. На его белом песчаном животе женщина, подложив под голову рюкзак, обычно отдыхала.

Низкое небо затянуло ватными облаками, но было тепло. Ветер тут же нашёл новую забаву и, тихо посвистывая, баюкал гостью. Однако та не стала ждать, когда хитрец засыплет ей глаза: села на пятки, достала хлеб и термос, собираясь закончить свой завтрак. Медленно жуя и запивая домашних хлеб ароматами горячей африканской пустыни, наблюдала, как мягчеют простые цвета и линии привычного морского пейзажа. Белое небо на противоположном берегу подчеркнула синяя линия леса, переходящая в расплавленную лазурь акватории. Там на приколе стояло несколько рыбачьих катеров и лодок. Ближе к берегу залив мелел, и бирюзовые волны надели пенные шапки. «Наверное, чтобы не раниться о выбеленные скелеты стволов, выброшенных приливом на песок». Тарья тихо засмеялась и разом замерла. Её блуждающий взгляд наткнулся на фигуру человека. С несвойственным волнением в тревожном предчувствии она собрала рюкзак и, увязая в песке, направилась в ту сторону. Остановилась в паре метров, не решаясь приблизиться и заговорить.

На сером валуне, свесив босые ноги в облинявших джинсах-клёш, сутулясь сидел парень. Сквозь ветхую ткань бесцветной рубахи выпирали рёбра и острые лопатки. Льняные грязные кудри ветер смешал с прибрежным мусором в колтун.

Несколько томительных минут ничего не происходило. Затем незнакомец медленно повернулся, и женщина, чтобы не закричать, зажала рукой рот. На исхудавшем лице с хрящеватым носом и шрамом на голой верхней губе светлые прозрачные глаза её любви… разве что бородёнка реденькая отросла. Прежде чем она упала, вспомнив про сто лет, человек спрыгнул в песок, подошёл и, заглянув в глаза, положил лёгкую мальчишечью руку ей на плечо…

Тарья и Юсси были неразлучны сколько помнили себя. Тогда в деревне жили три семьи, не считая викария, и пятеро детей. Две сестры и брат Йоханнес (Юсси) Ярвинены, Мика Мякеля и она, Тарья Нумми. Сестры приятеля и мальчик Мякеля старше лет на пять, и одногодки младшие с ними не водились. Люди в деревне ласково называли их одуванчиком – войкукка. У девочки прямые волосы соломенного цвета, а у мальчика – кудри цвета льна. В сосновом бору этот одуванчик проводил большую часть дня. Ребята собирали шишки на растопку и для поделок, считали вслед за кукушкой. Подолгу, сидя на скользком от игл бугре, смотрели на ползущую баржу с древесиной, гадая, в какую страну она плывёт… Мелькали годы, менялись занятия: летом – работа на ферме, в огородах, сенокосы, рыбалка, долгие велосипедные прогулки; осенью – школа, грибы-ягоды; зимой – корзины на продажу и катание на лыжах да санках; весной, затаившись в овраге, дети часами наблюдали гнездовья ласточек и стрижей…

Им было по пятнадцать, когда Юсси заплёл в косы Тарикки стебли осоки с дикими фиалками и назвал свою подругу русалкой, а она предложила себя. Мальчишка только посмеялся: «С русалкой – через сто лет, не раньше».

В тот год к ним приехал Урпо, собрал всех ребят у кирхи и каждому вручил пакетик с таблетками. Их следовало раздать в школе. За работу пообещал каждому голубенькую хрустящую бумажку с олимпийцем Пааво Нурми (десять марок) и добавить ещё по одной за новый заказ. С того дня войкукка цвёл и разбрасывал семена не в одном месте, друзья перестали встречаться. Юсси замкнулся, стал резким, раздражительным. Тарья слышала, что её любимый заделался дилером, два раза в месяц отвозил на острова дурь. Девушка плакала, но не могла никому довериться. Даже когда он бросил школу, а однажды – вовсе исчез. Парня искали, но не нашли, и его родители со временем переехали в город выдавать дочек замуж… Она тоже вышла замуж за Мика Мякиля. Сосед окончил мореходку и отслужил в армии. Завиднее жениха на мысу всё равно не было…

Тарья очнулась и, будто со стороны, посмотрела на мужиковатую финку средних лет и молодого сутулого бродяжку. Те сидели лицом к морю. Прилив, подкрадываясь, заливал их ступни, но они не замечали. Ей никогда не доводилось видеть подобную пару обречённых на одиночество. Человек, зажав в кулаке хлеб, скупо откусывал и долго жевал, затем делал шумный глоток из термоса и острый кадык на худой шее резко вздёргивался. Она стыдливо наблюдала, чувствуя, как за грудиной плавится здоровый кусок льда.

– Я – Тарья. Ты откуда?

Незнакомец неопределённо махнул в сторону залива.

– По всему видно, что идти тебе некуда… Пойдёшь со мной… Я ещё крепкая. Буду звать тебя Юсси, – дикая мысль родилась в голове и тут же сорвалась с языка.

Тарья неловко начала объяснять своё решение, мол, помоешься, поспишь, отдохнёшь… и ей не надо денег… но замолчала, прислушиваясь к рождавшейся в душе буре: «Никуда не отпущу!.. Теперь».

Он слушал, наклонив голову, и молча пошёл рядом.

Первые три недели эти двое почти не покидали кровать, и та пела на все лады. По дому и во дворе ходили нагими. Одежду парня она выстирала, починила и сложила на полке. Сама одевалась, когда ездила за продуктами, выводила козу и в фартуке готовила для Юсси толстые оладьи с мёдом… Тот, прежний мальчик, бегал за ней, чтобы вытереть о платье сладкие пальцы, а она визжала и изворачивалась… Своего постояльца Тарья привязывала ремешками к ножкам кровати и кормила сама, а после слизывала с губ и бороды потёкший мёд.

Он заинтересовался камнями, доделал белку, к лапам прикрепил жёлудь с рифлёной шляпкой. На рыбалку, за ягодами и грибами надевал одежду Мика. Тарья улыбалась, потому что на юноше всё висело, как на вешалке, и потому что никогда не была счастливее. Их никто не тревожил. Отец Мика и родители Тарьи уже несколько лет жили в городском пансионате. По воскресеньям в пустой кирхе звонил колокол, и старый викарий молился о живущих и упокоившихся.

Гость понемногу стал привыкать. Вдруг начинал что-то рассказывать. Таким тоном, будто выполнял поручение. Какие-то обрывки воспоминаний, невероятно волновавшие Тарью. Женщина не смогла бы ответить почему. Просто замирала и пыталась представить, как всё происходило:

«… наш сухогруз пришёл в Лаутоку за сахаром (мы, северяне, мечтали о тропическом рае на Фиджи)… Я увидел дома из гнутой, рваной жести и палок, сотни метров извивающихся, как змеи, подъездных путей станции… Кишащий муравейник потных аборигенов: мужчин, женщин, детей – работников завода, снующих по трапам с тачками и бочками… Терпел душные влажные сутки нескончаемой работы. У местных не было подходящих приспособлений, и наши краны оказались бесполезными. Через несколько дней привезли металлические поддоны с кольцами, и тогда дело пошло споро. Напряжение мы снимали гашишем, который помогал отключаться на несколько часов»…

Позже, уже осенью, Тарья затащила Юсси с собой под бочку и окатила ледяной водой. Она смеялась, растирая парня полотенцем, а тот, едва шевеля посиневшими губами, рассказал про чудной, засыпанный чёрным вулканическим порошком, остров у берегов Марокко, на котором пресную воду вырабатывают сосны из облаков. То место больше всего походило на рай – безопасную материнскую утробу, где все безмятежны и радуются просто так. Правда, неподалёку в пустыне живёт ведьма Калима, она кидается в беспечных раскалённым песком…

«Его рассказы нас связывают», – вдруг догадалась Тарья.

Незадолго до испытания, перед тем как уснуть, парень вернулся к первой истории:

«… На обратном пути мы стали в Шанхае. Матросы пошли к шлюхам. В ужасающей трущобе, в тесноте и мраке опиумного притона, среди вонючих, грязных тел я умер…» С того момента Тарья была невероятно оберегающей…

Их потревожили, когда снег перестал таять. Глубокой ночью жильцы дома под красной крышей мирно спали. В тёплом сумраке по гладким брёвнам потолка скользили отсветы пламени из печи… И почему бы не продолжаться такой благодати? Но нет, не на земле. Сначала у входа посыпалась поленница – промороженное дерево звонко щёлкало и тарахтело. Заскрипел снег. Раздалось громкое ворчание, будто над самым ухом, сопел зверь. Он тёрся о стену, наваливался на неё, сотрясая.

Тарья, обратившись в слух, похолодела. Юсси не проснулся.

Она не могла определить, сколько прошло времени, но наконец со склона раздался рёв уходящего медведя. Тогда женщина, едва переведя дух, стала одеваться. Взяла переломку и вышла во двор.

У поленницы было много следов, судя по отпечаткам, молодого самца. Здесь животное опорожнилось, и стояла вонь. Голодный и агрессивный, он придёт снова на отмеченное место.

Тарья лихорадочно прокручивала варианты спасения:

«Лесник и контора береговой охраны в соседней деревне. Идти туда опасно. Значит, Ида – единственный выход».

Рано, когда день даже не знал, что он народится, из потревоженного сарая хозяйка вывела изумлённую, упирающуюся козу. Отвела её на взлобок и привязала к металлической петле, заранее вбитой между каменными плитами. Перепуганная и преданная коза падала на колени, трясла головой, тянула верёвку, пытаясь оборвать, и жалобно блеяла, когда неумолимая, незнакомая баба всё равно ушла.

Два раза она выносила Иде поесть. Не хватало, чтобы та околела. И снова далеко в окрестностях раздавались жалобные вопли разочарования.

Но вот наверху всё стихло, Тарья с тоской подумала о замёрзшей Иде, она и сама уже ног не чуяла. Тут-то на бугор вышел косолапый. Вытянув верхнюю губу, не обращая внимания на заметавшуюся козу, легко вприпрыжку стал спускаться к дому.

Тарья прицелилась. «Ещё чуть-чуть. Перезарядить не успею. Вот. Сейчас». Прогремел выстрел. Зверь споткнулся и рухнул.

На онемевших, будто деревянных ногах женщина поднялась к нему. Иды нигде не видно, только обрывок верёвки. Вокруг головы медведя расплывалась пурпурная корона. «Мне очень повезло, выстрел точный, пониже левого плеча… Но как я сюда попала?! Он же шёл прямо на меня». Тарья сжала глаза рукой и провела ладонью по лицу. Посмотрела на берег, там на приколе стоял катер.

Юсси в доме не нашла. В открытую дверь на порог намело снега, и хата выстыла. От калитки заднего двора к воде вели овальные следы снегоступов. Женщина надела такие же и прошла след в след. Белая пушистая кайма вокруг чёрной полыньи осталась нетронутой. «Отныне всё вместе», – Тарья не раздумывала.

***

– Батюшка, мы путешествуем, ищем тихое место и недорогой коттедж в аренду на месяц. Хотим отдохнуть и порыбачить. Нам посоветовали сюда. А с кем можно договориться? – два молодых парня с подругами обратились к викарию через забор.

– Да можно. Только в том доме давно никто не живёт, потому и дёшево. Приберётесь сами. Вся утварь и постель есть, разве что продукты и бензин завезёте. Да, лодка в сарае – пользуйтесь.

Через пару дней он спустился на огонёк к новым постояльцам. Молодёжь на свежем воздухе устроила барбекю с пивом и костром. Тренькала гитара.

– Добрый вечер! – решил заглянуть к вам, спросить, как устроились, – викарий от калитки помахал в знак приветствия.

Гости, весело улыбаясь, хором ответили.

– Какое чудное место! Тишина и благодать. Может, расскажете о нём подробнее? – обратился к священнику гитарист.

– Оно и впрямь чудное. Но не от слова «прелестное», а от слова «чудо», – батюшка задумался, а когда увидел заблестевшие глаза, тихо засмеялся и согласился.

– В этом году мэрия приняла решение расширить туристическую базу в районе Мери-Пори. Наша деревня заняла приоритетное место. Здесь больше десяти лет человеческая нога не ступала, ну, кроме моей одной (он тихо рассмеялся) … Птицы, звери непуганые, ягодники, грибницы не порушенные. Даже вода в заливе слабосолёная. Власти решили создать здесь природную релаксирующую панораму с использованием видеосъёмки со спутника и 3D трансляторов. Этакий музей живой природы… М-да.

Гости уже подумали, что старый священник забыл, о чём хотел рассказать. Но он, покачав головой, как бы договариваясь сам с собою, продолжил:

«Так вот, это прозаическое девственное место хранит удивительную неразгаданную тайну (романтичную и грустную, как водится). Меня она волнует по сей день.

До восьмидесятых здесь жили три крепкие семьи. Одиннадцать душ, не считая нас со старухой. Мальчика из семьи Ярвиненов и девочку Нумми связывала невероятная дружба. Они и внешне напоминали единое целое – одуванчик (старик улыбнулся воспоминанию): соломенные прямые волосы у неё и льняные кудри у него… Как вы можете догадаться, эта связь переросла в глубокое чувство. Но случилось несчастье. Сюда завезли наркотики, и Юсси пошёл по наклонной. В семнадцать он пропал. А Тарья вышла замуж за односельчанина Микаэля и вскоре родила Яни. Семья Юсси перебралась в Пори. Сын Тарьи после армии с концами уплыл в Швецию, а через год не стало и мужа, умер от пневмонии по дороге в больницу. Пароходство назначило вдове пенсию, но за короткое время на неё свалилось слишком много испытаний. Женщину стало одолевать снохождение, и, чтобы не разбиться на скалах, она привязывала себя ремнями к кровати на ночь. Мы часто беседовали, однако это не помогло. Тарья призналась, что её счастье вместе с Юсси давно ушло с острова… Спустя два года она покончила с собой, тело течением вынесло на берег у маяка Калло…»

Он передохнул и продолжил:

«… В 2010-м случился ряд удивительных событий.

Тарье и Юсси, будь они живы, исполнилось бы по пятьдесят лет. 18 июня, как раз в её день рождения, по радио передали, что в районе маяка береговая охрана арестовала пьяных рыбаков, твердивших, что видели какое-то «существо», но им не поверили и история вскоре забылась. Где-то в октябре здесь появился медведь-шатун. Ему отчего-то приглянулся пустовавший коттедж Мякиля. Приходил к нему не единожды, порушил поленницу, оставлял заметы. Помню, наш лесничий Рихард не мог взять в толк, зачем животное идёт к пустому дому на открытую местность. Однако это ему помогло завалить зверя. Лесник оставил катер поблизости, а сам залёг за оградой дома. Он дождался. Бродяга вышел на блеянье козы. У Тарьи раньше была Ида, но объяснить откуда шёл звук в тот момент Рихард так и не смог. Он снял шатуна из штуцера точно в сердце.

Дом Тарьи открыли, надеясь найти какие-то ответы. Ничего особенного не обнаружили, лишь ножные ремни да на полке с одеждой мужскую пару… А давайте я покажу».

Священник прошёл в дом. Заинтригованная молодёжь поспешила следом.

– Таа-к, где же они?.. Вы почему на полу спите? – невпопад обратился к гостям.

– А невозможно уснуть, кровать скрипит, видно сильно рассохлась, – улыбаясь, ответила девушка.

– Рассохлась, говорите… Ага, вот они.

Викарий снял с полки пакет и вынул аккуратно заштопанные джинсы и приталенную рубашку с длинными языками воротника – всё по моде семидесятых. Размер тинейджерский. От силы 44.

– Эта одежда не могла принадлежать мужу или сыну Тарьи: первый был крупным мужчиной, а второй родился намного позже хозяина вещей, – пояснил настоятель.

– Может, Тарья хранила вещи своего мальчика? – предположила одна из гостей и тут же с сомнением покачала головой.

Когда все вышли на воздух и расселись у костра, старик продолжил рассказ, который, по-видимому, шёл к завершению – лицо рассказчика исказила печаль.

«… Они нашли следы снегоступов, оборвавшиеся у полыньи. Намётанный глаз лесничего отметил, что прошли двое. Снежные края у воды не были нарушены. Объяснений не нашлось… Мы унесём эту тайну в другой мир», – викарий утвердительно кивнул.

И добавил:

«Я слуга божий и верю в неисповедимые пути Господни. Также крепко верю в то, что здесь произошла чудесная история. Войкукке было дано прожить земную любовь».

Ребята поблагодарили старичка и проводили к дому. За оградой виднелись две могилы. Микаэль Мякиля 03.1955-12.2003гг, Тарья Мякиля – 06.1960-06.2005гг.

Войкукка – одуванчик (фин.)

Лейоне – лев (фин.)

Утоли Моя Печали

Жили да были три некогда неразлучных товарища. Семён – Кот. Вадим и Юра.

Дети городских руководителей среднего звена одного северного города. Их дружбу cкрепила общая тайна.

В детстве отец Юры, директор Горного комбината, увлечённый идеей Гипербореи в их регионе, брал ребят в походы.

Чиновник, муж и отец преследовал две цели: привлечь падких на сенсации инвесторов в предприятие и найти, наконец, клад благословлённых солнцем гиперборейцев. Ему в руки как-то попал подтверждающий старинный манускрипт. И папаша на этой почве свихнулся. Ребят идея также увлекала на раз. Друзья даже побратались.

Никто не знает, чем кончилась эта история. Но люди поговаривали… Ведь все трое закончили престижные учебные заведения. И получили места под самым солнцем.

Вадька – экономический факультет МГУ, Юрчик столичный горный – на том же факультете. Кот – Щуку. Вадим через 10 лет основал крупнейший сырьевой холдинг и вошёл в элиту делового мира по капиталу.

– Скажите, на какие такие шиши? – судачили обыватели.

Вывел цехового мастера Юру в кресло Генерального директора ГОКа – теперь уважаемого Юрия Алексеевича, где прежде работал его отец и откуда сын и Вадькин друг не стремился в столицу.

– Ну, не хочет дубина славы. Патрон сделал широкий жест и позже горько об этом пожалел.

Правда, теперь положение и гонорары обязывали Юрия Алексеевича соответствовать должности. Пришлось прикупить и обустроить дачу близ деревни Сочной, в двадцати километрах от столицы. Там он отдыхал летом и зимой со второй женой и маленькой дочкой.

Кот жил особняком. Его не интересовали земные хлопоты, а всегда тянуло на спецэффекты. Вот и тогда, если бы не тема Гипербореи… Сейчас он руководил частным театром эпатажа.

Все трое были акционерами промышленного сырьевого конгломерата.

***

В коридорах небесной канцелярии громыхнуло… Ещё и ещё. Да так сильно, что внизу, на Земле, завихрилась уличная пыль, замигали фонари, взвыли сирены. На весь город с оттяжкой упали первые тяжёлые и мокрые штемпели. Люди, собаки и кошки, сверху вроде весело, бросились врассыпную – будто горох. Бегущие вспоминали фокус, как одной рукой придержать одновременно зонт, юбку-шляпу, а другой – пакет, сумку-портфель. Животные жались в переходах и подворотнях.

Тем временем стены воздушных дворцов потемнели и в следующее мгновение, пронизанные гневной молнией, треснули. Небосвод затянули тёмные, набрякшие водой противопешеходные мешки. Грубое плетение свободно и прицельно пропускало холодный поток.

– Это надолго, – пробурчал Лорд.

Муся из соседнего района, жеманно перебирая лапками, придвинулась к его боку настолько близко, чтобы попасть в зону исходящего от пса тепла, но не настолько, чтобы нарушить отношения.

– Хозяин бы сказал, – Не гневи Бога, – подумал он. Верно прогневили. Теперь ни пожрать толком, ни поспать, – дог хмуро посмотрел вверх…

Лорда с ведомственной почтой привезли в Москву три года назад. В подарок от хозяина известного холдинга его российскому северному наместнику и другу.

Одной тёмной февральской ночью он проснулся от неясного звука за французской дверью подмосковной дачи.

На территории вспыхивали датчики движения, по запорошённым кустам и строениям скакал свет от фонарей, скользили две тени. Вскочив с лежака, собака фыркнула, зарычала и громко залаяла.

В этот же момент крошево от того, что только что было дверью, с грохотом влетело внутрь гостиной. Огненный метеорит миновал голову и ударил собаку в грудь мегатонной, от чего крупный пёс завернулся волчком на месте и улетел в дальний угол под ореховую горку. Зазвенело-посыпалось столовое серебро с хрусталём.

Спас его садовник Хафиз. Полиция в ту ночь среагировала не внезапно, и здоровенный башкир успел снять тюбетейку в хозяйской спальне, помолиться Тенгри-хану в детской, услышать скуление и увезти раненого любимца на раздолбанной "Ладе". Далеко они не уехали. Прятались неизвестно от чего в охотничьем домике.

Но другим – кому-то – это стало известно.

Однажды на высоком берегу шумного по-весеннему ручья Лорд грел бока на солнышке и смотрел, как беспечный болтун скачет по камням. В лесу постреливал сухостой. Хрустнула ветка, другая… Пёс навострил уши. В следующий момент он вскочил и прихрамывая побежал к сторожке.

Большая часть преданного садовника, без рук и головы, лежала на пороге. Дог просидел у тела сутки, пока не пришёл запах, спугнувший животное.

Голод – не тётка, он ушёл в город. Там мыкался под мостом, дрался с местной злобной шпаной, пока не отстоял сбитую в лепёшку фуфайку возле сваи.

Бесприютность согнула некогда холёную собаку в дугу. Лорд быстро перенял местный звериный нрав и теперь не стеснялся в оценках и выражениях.

Но благородную натуру не сломать. Это в крови. Поэтому дог оброс плешивой, непрезентабельной свитой из слабаков и неудачников.

– Вот Муся, к примеру. Шла бы в своё Останкино. Да впрочем – чёрт с ней! Жрёт чуть, не досаждает. Бывает, сворует у таджиков связку сосисок – тащит Лорду. Тогда её боятся все. Не саму, а её слюны, зубов-игл, лезвий когтей. У неё кличка – Бешеная Муся…

Он смигнул сорвавшуюся с переплёта каплю и уставился на бедолагу, будто приклеенного к чугунной бульварной скамье напротив.

Тот в светлых брюках и рубашке решил промокнуть до нитки. Прилипшая ткань рельефно выделяла нерельефные мышцы худых ляжек и рук. Человек прикрывал зонтом живот, вернее, рыжий кожаный портфель на коленях.

– Дивно, – подумал Лорд и рыкнул на уже неприлично прижимавшуюся знакомую.

Вдруг в кармане у худого вспыхнул свет. Он неловко двумя пальцами, с трудом вытащил сотовый, покивал головой, а после вскочил и, прижимая портфель, согнувшись, как заяц, поскакал через лужи прямо к Лорду. Собака, заворчав, слегка попятилась.

Водитель чёрного внедорожника окатил мужчину из-под колёс, и равнодушно скользнув по нему взглядом, остановился возле. Дверца открылась не сразу. Худой терпеливо ждал. За тёмными стёклами невидимый пассажир коротко бросил:

– Ну-ка свистни. Это, часом, не Лорд там.

– Фьють! Лорд!

Пёс встал. Глаза силились рассмотреть силуэт того, кто позвал отдалённо знакомым голосом.

– Это он. Ёшкин кот! Давай, тащи его сюда! – не обращая внимания на обиженный вид водилы, приказал пассажир.

Дверца машины со стороны водителя открылась, тот, чертыхнувшись, спрыгнул в бурую лужу. Лорд, не веря своим глазам, боком подвинулся знакомому навстречу.

– Ну, и куда тебя такого? Полезай в багажное отделение. Да не буду я закрывать, не ссы!

Уговаривать не пришлось, Лорд с радостью расстался с улицей и её неудачниками.

Всё это время Худой с разинутым ртом стоял рядом. Пока водитель не вырвал из его рук портфель, не сунул за ворот писаки пухлый конверт и не хлопнул по челюсти снизу тыльной стороной ладони.

Ещё не до конца успокоившись, зыркнув по сторонам, он вывел машину на шоссе и тихо прошипел:

– Утоли мои печали, Натали.

Из салона раздался смешок и баритон проворковал:

– Смени пластинку, Витя.

После откинулся на мягкую спинку сиденья. С удовлетворением отметил, что неожиданное начало обещает удачу.

– Если нашёлся Лорд, точно найдётся и другое. Вечером почитаю материалы. Он ткнул носком туфли в портфель.

– Я его нагну, Юрий Алексеевич. Понюхает у меня пороху. Обещаю.

***

Это случилось около трёх лет назад. На одном северном горнодобывающем предприятии произошло ЧП. Молодому рабочему сушильным барабаном оторвало кисть руки. Комиссия в составе представителя федерального технадзора (из-за серьёзности инцидента), местных спецов, включившая жену пострадавшего, действовала по уставу.

Оборудование отключили на время расследования. Место обнесли лентой. Подняли всю документацию, рабочие журналы, провели осмотр оборудования.

На второй день мастера и начальник смены в один голос заявили, что техника и технологический процесс находятся в штатном режиме.

До тех пор молчавшая незаметная женщина, вдруг сообщила, что при осмотре вместе с областным представителем Ростехнадзора обнаружила явные нарушения этого режима. Как то, что не включается ни два, ни даже одного раза сирена перед обязательным осмотром рабочей площадки. Что не подключены концевые выключатели, что огромный сушильный барабан сдвинулся с положенного места и находится в аварийном состоянии. Что установка эта 1978 года выпуска…

Но главное – указала на явные противоречия в двух инструкциях, регламентирующих поведение работника на смене. Он не должен соприкасаться с работающими деталями и должен тыльной стороной ладони определять не раз и не два за смену степень нагрева подшипников, редуктора и прочая. Он должен оповещать мастера и отключать оборудование в случае неисправности.

И это бы означало – останавливать весь (!) обогатительный комплекс. – Чур меня!

Таким образом, число ошпаренных, обожжённых, увечных на том производстве растёт…

Они также нашли части руки. Нашли отсутствие ограждения на площадке у барабана и осветили место происшествия фонариками сотовых, поскольку наличествующих 7 люксов против требуемых 20 хватало лишь для того, чтобы сцепиться с вращающейся огромной мясорубкой. Никак не от пресыщенности счастливой жизнью, подобно пресловутым гиперборейцам.

Комиссия превратилась в пчелиный рой. Вокруг с трудом выстраиваемого престижа, не отвечающего международным стандартам комбината и претендующего на европейскую респектабельность холдинга стали собираться грозовые тучи.

Все хором "недоумевали", как такое могло произойти.

Надо отметить, что человека удалось спасти и госпитализировать в соседнем городе, где ему сделали операцию.

Молодого рабочего освидетельствовали на предмет опьянения, сильнодействующих веществ, оценили его физическое состояние и не выявили отклонений.

Парень проработал девять лет на одном месте без единого замечания и получил высшую рабочую квалификацию.

Через день, как пришёл в себя, сообщил жене, что накануне несчастного случая написал в журнале сдачи дежурства об аварийном состоянии агрегата.

Никаких ответных действий не последовало. На следующей смене ему не повезло: во время осмотра его пальцы остались в непострадавшей перчатке.

Несчастные случаи на таком производстве не редки. И предприятие защищает себя законодательной базой, подушками безопасности сложных для слабого ума амбивалентных инструкций, свитой двурушных чиновников, прикормленным инженерно-техническим персоналом и круговой молчаливой порукой.

Но не в тот раз. Маленькая женщина изменила ход истории холдинга. Ударила в самое сердце. И колосс, для которого престиж и репутация, сложенные из нервов и крови защитников офшорного счёта частной компании, посыпался.

– Если производственные травмы происходят с завидной регулярностью, то не такое-то и совершенное ваше оборудование, не такие-то лучшие условия труда, господа обсрамшись.

Комиссия две недели создавала иллюзию бурной деятельности. Выявила кучу неполадок. Осталось найти виновного. При встрече с потерпевшим случилось непредвиденное. Вместо того, чтобы покорно пройти в загородку для забоя, ягнёнок подал голос:

– Я работал по инструкции – п.п., №.№. Случилось то, что случилось, согласно БТИКС 50-16, пункту 1.3. «В процессе работы на сушильщика возможно воздействие опасных и вредных производственных факторов, в том числе – травмирование движущимися, вращающимися, разлетающимися предметами и частями оборудования». Это может случиться с каждым рабочим на участке. Против себя свидетельствовать не буду. Считаю себя невиновным.

И больше не проронил ни слова.

Бизнес контора на берегу Лиммата уже готова была отрубить одну свою неудачную голову.

– Говорили же вам! Нее-т! Северное сырьё – лёгкая, дешёвая прибыль. Идиоты! Забыли, что всё дешёвое – старое и сильно смердит.

– Теперь вовек не отмоешься.

На месте трагедии началось вселенское светопреставление.  Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибёт. Техсостав устроил штурм убогим мозгам.

– Давайте заменим журнал. У меня есть опыт. Целая ночь. Берёшь новый и переписываешь весь. Возле печи полежит и к утру от прежнего не отличишь.

– Ты балда! А барабан тоже заменишь на новый?

– Да пошёл ты, Николай Анисимович…

Итак – всю ночь.

Утром явилась комиссия:

– Покажите журнал.

– Какой журнал? – для вида посопротивлялись мастера. Но выдали.

Генеральный директор филиала собрал совещание. И сделал непоправимую ошибку – опубликовал короткое коммюнике. В котором было объявлено, что руководство, согласовав свои действия с холдингом, вынесло решение создать для пострадавшего фонд, обеспечивающий ему медицинскую реабилитацию, протезирование и пожизненную пенсию по инвалидности от предприятия. Несмотря на то, что рабочий признал свою неосмотрительность в конце смены.

Так совершил широкий жест народный радетель, попытавшийся накормить волков и спасти овец. В обход центральной конторы и своего благодетеля. Но его не оценили.

Теперь идеально отлаженный механизм корпорации при движении издавал невыносимый поросячий визг в определенный день каждого месяца. У бенефициара стала развиваться паранойя. На закрытых приёмах влиятельных лиц головы присутствующих поворачивались в его сторону, притом тела оставались в прежних позах – задом к недоумку.

Русский характер сломал Вадима. Ни тёплый лаковый борт личной яхты, ни ласки изящных аборигенок не смогли остудить закипевшую обидой кровь:

– Козёл, я его из дерьма вытащил. Ну, не хотел наверх – ладно. Сидел бы в своей берлоге царём леса. Так нет! – совесть у него не подохла.

– У – падла! Я тебе устрою.

Русская мафия погасила пожар в его душе.

Через полгода после событий поздно приехавшая на место происшествия следственная бригада обнаружила на пепелище обгоревшие трупы бывшего генерального директора, его семьи и повреждённый газовый баллон. А чуть позже и бессмысленно жестоко изувеченный труп садовника. Из-за отсутствия улик дело зависло.

***

Комбинат продали бескомпромиссному отраслевому брату из Череповца. История стала потихоньку зарастать мхом забвения.

Хозяин холдинга решил, что пришло время красивым жестом смягчить ледяные сердца обывателей Форбса. Вечеринка по-семейному покорила шейки влиятельных мужей, поскольку их пригласили с питомцами. На обширной изумрудной лужайке беспечно носилась детвора, расселы, йорки, Кинг-Чарльз-спаниели и прочая волосатая братия за фрисби, и смахивающие пот лощёные слуги.

Камера зафиксировала, как тем тёплым октябрьским вечером от кованых ворот сырьевого магната прогулочным шагом в сторону припаркованного ровера удалялись двое.

Широкоплечий господин в джинсах, коктейльном пиджаке и бейсболке и откормленный мраморный дог.

В овальном кабинете хозяина, посередине бесценного ручной работы персидского ковра дымилась ароматная собачья куча. Никто не догадался связать эти два события с каким-то несчастным случаем в холодной сырьевой стране.

– Лорд, это начало. Соберись.

Собака доверчиво положила большую голову на плечо новому хозяину. Вряд ли он решится повторить один трюк дважды.

Машина урча тронулась с места.

Нашему Зорро также никакого дела не было до однажды неудачно не туда нырнувшего парня. Догнавшей того нужды пересмотреть тщательно оберегаемые моральные ценности, когда все товарищи и ранее лояльное начальство вдруг разом отвернулись от него и оставили в одиночестве.

До момента, пока он не поборол тянувшуюся два года депрессию, не начал грызть гранит экономики и юриспруденции… Ушедшему в конце концов во фриланс, ему однажды из зарубежного банка от лица, пожелавшего остаться неизвестным, пришло уведомление о назначении благотворительной пожизненной долларовой ренты.

– То, что нас не ломает, меняет наше мышление. Такой расклад судьбы человеком Кота устраивал. И он по-прежнему радовался, что его натура – гулять по-своему – уберегла от торгов с дьяволом…

Прошло ещё три года.

Во второй декаде января Форбс обновил рейтинг своих героев. Фамилии основателя преуспевающего сырьевого производства среди них не было.

Незадолго до этого, приятного для кучки сильных мира сего мэнов известия, в районе Сейшел выгорела дотла и ушла на дно большая частная яхта. Водолазы подняли останки мужчины и женщины. Их идентифицировали…

Ранним февральским утром в храме Николы в Кузнецах у иконы Утоли Моя Печали поставил свечу странного вида мужчина. Одетый в кашемировое пальто и бейсболку.

Как раз под изречением:

«Суд праведный судите, милость и щедроты творите кийждо искреннему своему; вдовицу и сиру не насильствуйте и злобу брату своему в сердце не творите».

Час до рассвета

Яркий сон как добротный фильм с глубоким смыслом, хоть на паузу ставь, таял, теряя непрерывность сюжетной линии…

– Хм! Какой-то конкурс. Вначале мальчик лет двенадцати на раз-два сломал мои железобетонные убеждения – ректификат жизненного опыта. За ним, женщина в белом халате, похожая на аспирантку, взяв в руки исписанный лист А4, отошла метра на три и продемонстрировала происходящие с изображениями изменения, просто поворачивая бумагу – буквы и цифры меняли угол наклона, поднимаясь перпендикулярно над поверхностью. Лист уменьшался либо увеличивался в разных проекциях… Вроде понятно, но закружилась голова и слегка затошнило…

Впечатляла трансформация мыслеобразов, убедительно демонстрирующая страшную силу произвольных преобразований: делаешь выбор и становится возможным всё. Мозгокрутский мастер-класс – одним словом – ну и ну!

Несмотря на приснившийся под утро кошмар, удалось выспаться. Пора собираться в дорогу.

Решение поработать в январские каникулы на зимней даче было принято ещё в ноябре. Надо вытряхнуть из себя рутину городской суеты, полюбоваться зимними видами, подумать в тишине над одним рассказом. И уже проверено – там тексты становятся плотными и упругими, словно теннисные мячи.

Валли (Валик по-домашнему), мой ретривер, чувствуя, что движуха началась, путается под ногами, подкидывая игрушки и канаты. С этой собакой справиться невозможно. Интеллект ему нужен лишь для самосохранения. Все остальные чувства – девятый вал единой любви. Погребёт и не заметит…

Я забила багажник до отказа продуктами (магазинов окрест днём с огнём не отыщешь – вокруг девственная лесотундра). От нашей дачи на расстоянии примерно двух-четырёх километров есть несколько соседей. Люди деловые и творческие, ценят редкое одиночество. Летом мы порой собираемся у кого-нибудь на барбекю. Сейчас живут только у Турчаниновых (те традиционно встречают Новый год за городом). Остальные дома пустуют – ждут хозяев.

Выехали рано, затемно, в надежде, что по приезде будет пара относительно светлых часов, чтобы разобраться с генератором, наносить дров и поймать короткий закат. Солнце только-только подобралось к нашей широте.

Три часа по неровному, заснеженному, закрученному чокнутым геодезистом тракту в крутых молочных берегах, усыпанных засахаренным изюмом, поросших черничником, редким ельником и кривыми берёзами скал вытрясли все мозги.

Хорошо хоть снегу в этом году не навалило – со второго раза внедорожник подпёр-таки дачную калитку. Валик носился к дому и обратно, изображая помощь. Генератор запустился за минуту до звонка соседа Геннадия с предложением подсобить.

– Лады! С приездом!.. А коли заскучаешь – набегай, с Люськой потрещите!

– Спасибо, Гена! Непременно, оповещу, если что.

Одноэтажный дом отогрелся быстро. В жерловине камина весело плясали шуты и тени. Валик разлёгся перед огнём, шевеля бровями, поднимая уши, когда в глубине сипело, трещало и в защитное стекло стреляли угли.

Как только окна дачи засветились тёплым, а из трубы повалил дым вокруг сгустился сумрак. Засеребрился снег на полу и балюстраде балкона, замкнувшего здание по периметру. Внизу, метрах в двадцати, заросшая по берегу кустарником, застыла излучина реки. Низовая метель выдула тонкий слой снега и открыла там и сям прозрачные окна во льду. «Надо завтра побегать на коньках. Заглянуть».

В этот момент близкий и пологий противоположный берег занялся, вспыхнув горячим оранжево-красным огнём, как стог в поле… как порох – быстро и весь! Озарилось небо, похожее на заполненную кудрявыми подкопчёнными снизу облаками-барашками овчарню. Лёд у берега залил густой кроваво-чёрный лак. Через речку к нам потянулись багровые затёки. А в следующее мгновение свет рампы погас, и сцена погрузилась во мрак. Лишь моя любопытная тень, потеряв осторожность, пыталась досмотреть драму на реке.

«Смешно. Всякая ерунда в голову лезет. Это – всё утренний сон». Мысли лениво брели к тому месту, откуда я решила поехать на дачу. Одна не давала покоя с октября, когда родился рассказ про юношу с производственной травмой. Герой – реальный парень, сын моей сестры, и происшедшее вызвало бурю гнева и неожиданную жажду мести. Тогда, очевидно, я посеяла ветер безответственности (перегнула палку с кровавыми сценами в сюжете) и уже не могу отмахнуться от неконструктивных фантазий. Чувствую – пора выправить текст, не дожидаясь бури…

Валик прибежал на свист, и мы вернулись в дом. Когда-то мама говорила: «Не ложись на пустой желудок, а то черти приснятся». Наломавшись дорогой, с генератором и дровами, я с ней согласилась. Голодная до чёртиков.

Завернула пару картофелин в фольгу и сунула под угли с краю. Пламя заискрило голубым. Через полчаса собака хрустела кормом, а я забылась в запахах печёной картошки. «Хорошо бы домашней простокваши. Но лучше – чашка какао и Маркес…»

Утро началось с поцелуев. Валли лизнул осторожно, а когда я открыла глаз и не успела увернуться, одним махом умыл лицо. «Ну, хитрюга, больше не пущу в кровать». Мы поиграли в догонялки во дворе. Пёс елозил на спине, дрыгая лапами, трясся, как веретено, и с энтузиазмом снова нырял в сугроб.

Даже не пытаясь оторвать его от любимой забавы, завела наш сказочный домик на полную катушку и заодно собрала в рюкзак спальник, воду, перекус, жидкость для розжига. Долгая практика путешествий в глухих краях приучили не полагаться на авось, хоть в магазин за хлебом идёшь.

Мы позавтракали и отправились на реку. По лесенке спустились к прибрежным кустам. Здесь, смахнув с лавки белую шапку, присела, чтобы надеть коньки. Лёд на плёсе застыл ровно и просвечивал до мелкого дна. Валли на открытое место не пошёл, как я ни упрашивала. Оттолкнувшись от поверхности, покатилась под завораживающий звук – режущий, металлический короткий и постукивание деревянных колотушек по барабану реки. Когда оглянулась, дача с дымком из трубы быстро удалялась, по берегу нёсся клубок – Валли. Чтобы не упасть, посмотрела, куда несусь, а когда снова обернулась, за поворотом ничего из прежнего не увидела. Только в разреженном холодном воздухе раздавался удаляющийся настойчивый лай.

Идеальный лёд не отпускал – так бы и скользила до бледно-лимонного горизонта… «Надо возвращаться, иначе огонь погаснет и дом выстынет». Я повернула, а очертания берегов не изменились. Повернула ещё, и ещё – ничего. «Что за чертовщина?». Медленно, змеёй под ложечкой, сворачивался в тугой узел страх. Лёд под ногами издал нежный хруст и треск горящей скомканной бумаги, тут же острое стальное лезвие пустило тонкий кривой разрез в ледяной толще и по моим нервным окончаниям. Я рванула к берегу, бурая вода из промоины первая порвала финишную ленту.

Отдышавшись, слегка уняв сердечный молот, прислушалась. Лай разносился отовсюду, в какую сторону ни повернись. Так направление не определить.

«Нужно переобуться, подняться выше – осмотреться». Нет, берега у реки всё же не одинаковые. С моей стороны рельеф возвышался. Я с облегчением засмеялась. Значит, дача впереди и направление известно. Что-то замурлыкав (не иначе как на адреналине), стала пробираться в кустах вдоль воды.

Примерно через сто метров путь преградила горная гряда. Речки рядом не было. Где-то раздавался лай, но световой день таял на глазах.

Я заорала главным образом оттого, что разозлилась из-за собственной неосмотрительности. Шла, глядя вниз, чтобы не подвернуть вдобавок ногу, и на тебе, приплыли. Всё пространство слева затянул сумеречный туман. Своими жадными клоками захватывая угасающий свет передо мной…

Заметно похолодало. И, кажется, я заблудилась. От невероятного предположения мои ноги подкосились, я рухнула в снег. Глухой голос пса теперь доносился сверху. Чёрный полог неба усыпали мириады звёзд. Где-то там Валли…

«Так недолго и сбрендить. Стоп! Включай мозги, дорогуша. Вспоминай. Про такие места не раз слышала от геологов и лопарей». Про исчезающие скалы, про русла непонятно откуда возникающих неизвестных рек, про гибнущих туристов в зонах искажения времени и пространства… Сейчас главное – определиться с местоположением и развести костёр.

Навигатор смартфона показал, где я. Всего-то около пяти километров от дачи (если учесть, сколько времени прошло, то ближе) и, как оказалось, с километр от места, где Лорд из моей повести грел бока на весеннем солнышке. Я точно на своей стороне реки, но русло «сдвинулось» и надо переждать. Может, несколько часов, может, пару дней. Есть возможность сходить к избушке, где прятались от бандитов мои герои.

На костре разогрела тушёнку, достала термос и, окончательно придя в себя, закутавшись в спальник, уснула.

Меня разбудил холодный язык Валика. Потянулась к собаке, а оказалось с клапана на лицо упал снег. Стоянку укутало снежное покрывало. Реки не было.

Машинально собирая рюкзак, мысленно утешала своего обеспокоенного друга: «Валик, вот увидишь, день-два – и мы будем вместе. Ты только не замёрзни там без меня, дорогой». Предательские слёзы потекли по щекам.

Пока поднималась на взлобок, не покидало чувство, что это место я не в повести описала, а часто здесь бродила в реале. Вот тут Лорд свернул к охотничьей сторожке. Вот… где-то здесь… совсем рядом… я вгляделась в заросли… И если бы это случилось весной (как в книге), то дома я бы не обнаружила. Но напротив, метрах в пятистах, похожий на монохромный рисунок карандашом или призрак дома Эдгара Аллана По, он меня дождался.

Охотники и впрямь строят небольшие домушки-схроны. Для инвентаря, запасов провизии. Недолгого хранения улова-добычи. Но этот был не в пример большим. С сенями для верхней одежды, сетей, ловушек и банных веников. Вдоль стены широкая лавка… Только сейчас от всего остался покосившийся проём с прогнившей доской крыльца. Всю конструкцию повело набок, её едва держали накренившиеся перекрытия и два мощых корня, ползущих по лицевой стороне. Крыша большей частью съехала на землю. Сквозь изношенный ситчик деревянной обшивки просвечивала разрушенная печь с трубой и неровные штрихи молодой поросли. «Как же так-то быстро дом развалился?» Не успела подумать, как над головой в ветках запел ветер, здание заскрипело, ещё больше накренилось и выдохнуло: «Не входи!»

«Ну, это уже чересчур!» Меня затрясло и сбилось дыхание. Согнувшись пополам, пытаясь продышаться, хватала ртом снег, чтобы глотнуть воды, пока не заломило зубы и этим привело в чувство.

«Очевидно – я здесь не зря, значит, нужно выяснить – зачем?»

«Посмотри, ты нас создала, устроила здесь кровавое побоище и бросила», – прошептал дом. «Ты обязана была предвидеть конец истории, чтобы не возвращаться. У тебя час, чтобы навести порядок», – корни на стене затрещали от натуги.

«Так, вспоминай. Что здесь случилось?» Преданный садовник отнёс раненого хозяйского пса в охотничий домик… выходил его, но сам погиб. Бандиты, нанятые униженным и охваченным жаждой мести нуворишем, безжалостно убили семью якобы предавшего общие интересы друга, а заодно зверски – невинного работника… Ага! Милиция нашла тело на вот этом крыльце, без головы и конечностей… Так, а зачем такая бессмысленная жестокость? Кому понадобилось бы его опознавать?.. Значит, и похоронен на краю какого-то неизвестного кладбища, а скорее, сгорел в крематории… Ты вообще думала об этом герое как о человеке? Нет? Ты думала о парнишке своей сестры, попавшем в мясорубку современного политизированного производства. Ты хотела поднять волну читательского возмущения, забыв напрочь, что зло порождает зло и рукописи не горят…»

Я смотрела на остатки крыльца. В неверном лунном свете, там, где разлилась и разбрызгалась кровь, снег не держался, таял, оставляя явные следы… До сих пор. Закоченевшими пальцами, с трудом попадая по клавишам, начала править текст в редакторе – слава Богу, связь работала.

И снова мне пришлось развести костёр, чтобы согреться и переночевать. Место для ночлега выбрала у вырванной с корнем старой ели. Сквозь беспокойный сон доносился свист и вой разбушевавшейся пурги. Утром на месте дома и передо мной расстилалось поросшее мелким кустарником заснеженное поле (ни намёка на присутствие человека). За ним – невысокая горная гряда. И я знала – внизу ждала река… Через час из-за поворота показалась наша дача. Из трубы шёл дым, а Валли не лаял.

Наверное, от неловкого движения тяжёлый том съехал с колен и с грохотом упал на пол. Разбудив меня и напугав Валика.

Я босиком прошла до кухонного стола, одной рукой налила в стакан воды, а другой машинально проверила, заперта ли дверь. На столе вспыхнула панель сотового – сообщение от литагента. В такое время? Нехотя открыла: «Выполняю просьбу редактора. Дословно. Надо заметить – творчество автора развивается по экспоненте. Последние изменения вошли в окончательный вариант».

«Хм! О чём это она? Аа-а!» – широко зевнув, вернулась в кровать, похлопала ладонью по месту рядом. Валли достаточно одного предложения – растянулся во всю длину, подпихивая руку, чтобы его обняли. Засыпая, прошептала дружку на ухо, что утром мы идём на реку кататься, а теперь – спать!

Родиться в рубашке с серебряной ложкой во рту

– Нина Арсеновна, Ваш Давид с серебряной ложкой во рту родился. Такие родители уважаемые и такой талант! Не могу налюбоваться его коллекцией. Золотые руки у мальчика. Вы счастливица, голубушка! В следующем месяце будем выставляться в Тбилиси. Уже всё и со всеми оговорено.

– Ну-ну! Дай-то Бог! – легонько похлопав по колену, выразила признание гостю статная хозяйка дома.

Её волнистые волосы у висков, словно изморозью, прихватила ранняя седина. Лёгкая улыбка и лучистый взгляд глаз с восточным разрезом были обращены к сыну…

«На тебя, балбес, вся надежда была». Рука с бутылкой дрогнула и выплеснула часть содержимого на заваленный пластиковыми тарелками с остатками еды журнальный столик. Давид попытался стряхнуть жидкость с одеяла всё той же рукой и залил ещё больше.

Чертыхнувшись, поставил бутылку на пол, неловко вскочил, качаясь пошёл в ванную. За ним потянулась постель, сметая с грохотом стул, бутылку и весь мусор со стола на пол. Мужчина лягнул ногой воздух и стряхнул с себя остатки постели.

Он хотел помочиться и снять мокрую футболку. И только. Но на обратном пути зеркало его подловило. Теперь, опершись на край раковины руками, покачиваясь, он смотрел на заросшего чёрной щетиной молодого человека. На опухшие веки и одутловатое лицо.

Они познакомились, казалось, очень давно. Когда умерла мама. Сейчас сосед молчал. Даже казался тупым. А тогда…

Давид очнулся во второй половине дня. Солнце уже ушло за пределы террасы. Страшно хотелось пить. Но он не мог пошевелиться. Голова жила отдельной жизнью. Её налили свинцом и больше она ничего не вмещала. Больно было глазным яблокам, затылок жевало чудовище. По щекам текли слёзы.

– Вчера умерла мама, – прохрипел кто-то чужой. Левое плечо заломило. Давид на мгновение перестал дышать. Страх парализовал. Ужасно гримасничая, сквозь щёлку посмотрел на муть перед собой. Оттуда медленно вынырнула чья-то рожа. Взгляд ускользал, губы дёргались, но всё-таки этот кто-то был рядом.

– Ты кто? – произнёс тот же голос.

– Значит, это я говорю. Но это не только не утешило, а ещё больше напугало.

Мужик вроде как прислушался. И вдруг открыл заросшее дупло рта и спокойно проговорил: "Ты помолчи, а то хуже будет. На вот, попей!"

Об иссохшие стенки пищевода звонко ударила холодная струя рассола. Давид тогда обмочился. Впервые…

Он рос в красивом и богатом грузинском доме у пологого склона горы, возле мелкой горной речки. Папа был дипломатом. Когда Давиду исполнилось чуть больше четырёх, отец не вернулся из командировки. Мама плакала, ходила к батюшке. Через неделю собрала чемодан, закрыла дом, и они на старом «гольфе» уехали к бабушке в горное село. Сын не спрашивал, а мама и бабо не говорили, что случилось. В семье не привыкли болтать лишнее.

Мальчик пошёл в школу там же, в деревне. В классе было четыре ученика. Он пятый. Молодой учитель не стремился удрать в город. В любое время года, если погода позволяла, собирал школьников в красивом ущелье над речкой. Здесь они разжигали костёр, пекли лепёшку, заворачивали в неё сыр. Ели и пили горячий чай из кружек с торчащими из них ветками чабреца и кипрея. Учителя звали Шалико. Он читал, а притихшие мальчишки слушали «Витязя в тигровой шкуре».

Шалико рано заметил рисунки Давида. Ещё нетвёрдая детская рука упорно нащупывала движение и жизнь за рамками плоскости. Мальчик рисовал воду, птиц, облака, хлеб. От взгляда на его рисунок сердце начинало учащать свой ритм. Молодой человек не думал долго. Он сказал Нине, что работы сына надо показать профессионалу.

Так они вернулись в родной дом. Теперь два раза в неделю на два часа мама возила сына в Тбилиси.

Новый учитель. Художник. Признался, что не станет морочить за деньги голову молодой мамаше. Он даст мальчику основы, поставит руку и покажет работы другим. Давид ещё в первый класс не пошёл, когда о нём сделали передачу на местном телевизионном канале.

Аккуратно причёсанный мальчик в сером костюме за десять минут эфира сказал только одно слово. Это слово было: «Да». В ответ на вопрос улыбающейся телеведущей о том, станет ли он великим художником. Таким же, как Нико Пиросмани.

Мама очень волновалась и всё время поправляла белый кружевной воротничок на гладком вишнёвом платье. Давид для неё стал бы великим в любом деле.

Первые признаки болезни проявились у мамы, когда сын перешёл в последний, одиннадцатый класс. Он отказался от дальнейшего образования. Второй раз они закрыли свой дом и уехали к бабушке. Та ухаживала и приглядывала за больной. Иногда находила ночью босую, в одной сорочке у ограды пастбища. Вела за руку домой, мыла в тазу окровавленные ноги, переодевала, поила тёплым молоком и укладывала в постель.

А Давид на автолавке возил в село продукты.

Мама умерла через пять лет. Она поскользнулась на овечьей тропе и упала в расщелину. Случайно не разбилась, просто замёрзла там. Бабушка к тому времени уже плохо ходила и видела. А Давид стал выпивать. Один. На полу автолавки с распахнутой дверью.

Несколько человек: две соседки в чёрном, учитель с ребятами и бабо – похоронили маму Давида. Он тогда пьяный уехал в город. Там его задержала полиция. Отобрали машину, права и посадили в обезьянник. А после отправили домой.

С тех пор прошло сколько-то времени. Сколько – Давид не знал. Он жил в забытьи. Иногда через туман к нему ныряли какие-то существа, похожие на людей. Они приносили еду и водку за вещи из дома. С пьяным упорством парень отказывался от наркоты. Считая, что так не будет. «Сказал! – И всё!».

В дверь кто-то назойливо звонил. Теперь стало понятно, что уже давно. Звук впился в мозг, как сверло. Нетвёрдо, то и дело натыкаясь на предметы, хозяин добрался до входной двери. Глазок был замазан краской. Попытался соскрести, сломал ноготь и, ругаясь заорал: «Кто-о?!»

За дверью промолчали, но звонок прекратился. Давид побрёл обратно. Из-за двери послышался приглушённый голос Художника: «Это я, мальчик, открой мне!».

Они не виделись почти десять лет. Это слово «мальчик», это обращение… – словно кипятком ошпарило.

– Не. Я не могу! В другой раз приходите.

За дверью помолчали, а после в щель под ней проскользнул листок из блокнота.

– Давид. Это мой номер. Я буду ждать по этому адресу каждый день в 18. Каждый день, пока ты не придёшь. На лестнице застучали башмаки. И всё смолкло.

В проспиртованной душе бушевало пламя. Радость от того, что он может открыть бутылку и налить стакан – руки почти не тряслись. И он рванулся в комнату. Запнулся за ножки стула и упал на пол. Одна сломалась по косой (венские – они такие) и вспорола пах. Давид закричал. Тёмная кровь текла уверенно, как ручей. Он схватил простыню и заткнул рану. Теряя сознание, почувствовал, как слабеет рука.

– С освещением что-то не так. Свет мигает…

Давид открыл глаза. Виден был потолок с проносящимися светильниками. Рука в резиновой перчатке, держащая бутылку со скользкой на вид тонкой трубкой, и кусок коричневых штанов. Давид с усилием ещё скосил глаза, увидел плачущую, с размазанными по лицу соплями, рыжую бомжиху Нинку и стал терять сознание.

– Давление падает. Приготовьте реанимацию!

В тающем свете слабо пульсировала мысль: «Мама вернулась. Была за дверью и вот – сейчас» …

– Молодой человек! Вы родились…

– Знаю. С серебряной ложкой во рту.

Доктор хохотнул: «Нее-т, милок, круче – в рубашке!»

Путь свободен

Склон Горелой сопки метров пятнадцать усмиряют крутые повороты деревянной лестницы, сработанной из цельных брёвен "трудниками" мужского монастыря. По ней можно добраться до самого последнего приюта души мужика в Романовской юдоли.

Эта мысль бессвязными обрывками плескалась о хрупкие стенки угасающего сознания старика. Мимо тщедушного тела, будто слепец пробирающегося вдоль стен зданий на проспекте, катил шумный город.

От места, где он обморочно чокнулся пластиковым стаканом для подаяния с витриной шарашки «Деньги YESть!», до обители нищего отделяло около восемнадцати километров.

Для большинства – пустяк. Для отчаявшихся – всё равно что путь на Голгофу. Там все земные мытарства – ничто в сравнении с испытанием пред Вечным.

Подобные размышления помешали Чепуховеру потерять равновесие возле конторы по отъёму последнего у самых беззащитных.

Дряхлостью согнутая мальчишеская фигурка перебирала ногами для устойчивости и обеими руками, в перчатках без пальцев, удерживала человеческое милосердие. В линялых, белых когда-то, джинсах на тощих ногах, с засохшим бурым потёком на правой штанине. В чёрной куртке с намотанным на шею женским шерстяным платком. Кудлатая седая голова и короткая борода…

Чепуховер родился и вырос в северной части большого портового города. В советские времена её населяли рабочие промзоны.

Когда мир стронулся, здесь орудовала преступная группировка продажных чиновников от департамента недвижимости, копов и чёрных риэлторов. Очищая центральный район для нуворишей, они переселяли в молодёжные общаги и старые хрущобы сотни обманутых, обворованных, наивных граждан. Спаивали, травили, занимались подлогом документов. На месте закрытого скандального дела вырастало несколько новых.

Чепух, сколько помнил себя, к слову, тоже был вором.

Однажды он оставил за скрипучей дверью старой коммуналки на Подстаницкого дух вечно мотающегося где-то по северным трассам тупого предка дальнобойщика, непросыхающую от пьянок мамку с толпящимися в очереди хахалями (их-то пацан и щипал по-первости)…

Через несколько лет, был случай, бродягу потянуло посмотреть на район, где вырос.

Воистину, кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет.

Всё здесь изменилось до неузнаваемости. В тихие дворы в ужасающих ямах подъездных дорожек через мутные стёкла глядели последние старожилы. На поверхность вымирающей, захваченной крапивой и борщевиком прокажённой планеты изредка среди бела дня из чёрных щелей порушенных подъездов и подвалов коммуналок выползали странные пары.

Потерявшие человеческий облик существа, с оплывшими, будто накаченными чернилами лицами, без возраста и пола, в пёстрых внесезонных тряпках, держа друг друга за руку, прихрамывая брели в густые заросли у ограды больничного морга. Оттуда через пару часов можно было услышать членораздельную речь и хриплый смех…

Длинная Свердловская магистраль, единственная целая нить, связывающая промзону с центром и югом, словно повиликой, опутанная юными жрицами продажной любви, передавала городу всё, что можно передать половым путём.

Северная часть города стала пенатами для алкашей. Южная – для наркоманов. Чепух потянулся на юг и никогда после не интересовался, что стало с его родителями.

Говорят, хороший вор тот, которого не поймали. Это про него. За чуйку и осторожность получил свою кличку. Только на первый взгляд обидную. Его обычно не замечали, а при нужде – искали. Но как говорится: и на старуху бывает проруха.

Один случай сломал вору, как он долго думал, жизненный кайф. Дело давнее, а вона какие тени длинные выросли.

– Если б знать, – старик сокрушённо покачал головой. Мимо проезжавший на электросамокате солидный мужчина покрутил пальцем у виска.

Дед добрёл до лавки возле театра кукол, в стакане глухо звякнул брошенный кем-то рубль. Прикрыл глаза. Воспоминания – тут как тут. Чепух не сопротивлялся.

Тот эпизод перевернул всё в пропащей душе вверх тормашками. На короткое время показалось, что ухватил удачу за хвост и мог начать жизнь с чистого листа.

– Дурак и есть дурак. Что с него взять, – подумал устало, без сожаления.

Тогда ему подфартило. Знакомый помог устроиться матросом на рыболовный сейнер. Полгода без берега. До плавбазы "сбегать" – рыбу сдать и снова в море. Воспрянувшему мужику мнилось – такой большой срок мог избавить от пагубного пристрастия. В море не забалуешь.  Все на виду.  Даже нужду малую справить, порой, приходилось в сапоги, если рыба прёт. Первая настоящая мужицкая работа…

На базе встретил Любку. Над ними смеялись. Баба на две головы выше и раза в полтора шире. Кит и подлещик. Так и кликали. А они не обращали внимания. Чепуховеру всегда нравились большие женщины. Как горы или вот – море. Дух захватывает.

А ещё Любка тосковала по сыну, оставленному в приюте Кандалакши. Чепух её понимал.

В короткие полчаса-час, перед отходом, запирались в каюте, чтоб перепихнуться. Опрокидывали полстакана белой, закусывали горько-солёными Любкиными слезами. Положив голову милого себе на грудь, разморённая женщина в очередной раз мечтала, что эта путина последняя и она заберёт своего Геночку.

Однажды зазноба доверила любовнику главную тайну. Рискуя сломать шею, достала с верхней полки из чемодана с металлическими углами квадратную коробку из-под печенья. Когда сняла крышку, из золотого жестяного нутра выпучились вашингтоны, линкольны, джексоны, гранты и франклины. У Чепуха впервые в жизни глаза полезли на лоб.

Через три дня, стоя на скользких от рыбьей чешуи паёлах, оскорблённая баба замахнулась длинным разделочным ножом на воздыхателя, не удержала равновесия и раскроила череп о стальной леер ограждения. Любку не спасли. Не разбираясь, сожителя списали на берег.

Чувство благодарности погнало того в Кандалакшу.