Александр Вениаминович Рыхлов
На пути в прекрасное далёко. Приглашение к разговору

© Рыхлов А. В., 2019

© ООО «ИТК «Дашков и К°», 2019

Предисловие

У любого дела есть начало.
У любого дела нет конца.
И даже тень загробного венца
Не остановит вечного начала.

Другая жизнь продолжит свой поход.
Былая жизнь – первичный космодром,
Где был свой старт и был девиз – вперёд!
И вечный двигатель – сердечко-метроном.

У любого дела есть начало,
Чтоб наше сердце мыслям в такт стучало
И было повеление души:
Пиши!
Пишу, что вижу, то – пою,
(Что будет – не дано увидеть!),
А чтобы прошлое случайно не обидеть,
Ему я гимн во славу пропою:
Там наши корни, становой хребет
Земли Российской и её побед!

* * *

О чём эта книга?
О том, что мы были,
О том, как страдали,
О том, как любили.
О том, как уходим
То ль в землю, то ль в небо:
Там сказочно вроде,
Но я-то там не был.
А я ещё здесь и
Топчу свою землю,
И жизнь, что дала мне
Все блага, – приемлю!
Просторы Отчизны,
Обозревая,
Слагаю ей гимны
Не уставая.
А если уж сердце
Запросит покоя,
Святою российской
Водицей умоюсь,
Поклоны отвешу
Родным и знакомым,
Помолюсь небесам:
Им, как Божьему дому.
За мою откровенность
(Не отзвук пустой!)
Мою примут бренность
На вечный постой.

Приглашение к разговору

Я в свет исшёл, и ты со мною;
На мышцах нет моих заклеп;
Свободною могу рукою
Прияти данный в пищу хлеб.
Стопы несу, где мне приятно;
Тому внимаю, что понятно;
Вещаю то, что мыслю я;
Любить могу и быть любимым;
Творю добро, могу быть чтимым;
Закон мой – воля есть моя.

А.Н. Радищев. Ода “Вольность”

Вспомнить бессмертные строки из оды “Вольность” Александра Николаевича Радищева заставило меня не тщеславное желание сотворить для читающего мира что-то грандиозно одическое, а сделать ещё одно напоминание: современный мир жесток и жить в нём надо предельно раскованным, подготовленном к быстро меняющейся обстановке и обладать, как минимум, несгибаемой волей творить людям добро.

“Я в свет вошёл… вещаю то, что мыслю я”, – сообщил нам автор оды “Вольность” и революционного “Путешествия из Петербурга в Москву”, претворив свою гражданственную вольность в закон всей своей жизни.

И Пушкин, Александр Сергеевич, в письме к Петру Яковлевичу Чаадаеву просит, творя добро, не снижать накала вещания, заставляя сердце напоминать человеку о его духовном предназначении:

“Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы”.

Думается, посвящать Отчизне души прекрасные порывы не только обязанность любого гражданина, если он действительно Гражданин своей Родины.

Не может существовать страна, если её народ не влюблён в неё с детства, не очарован её красотами, рождающими в душе каждого человека великого всепобеждающего чувства патриотизма.

Возвращаясь в ХХ век, как не вспомнить величайший патриотический подъём советского народа, бросившего все силы на изгнание фашистских захватчиков с территории Советского Союза и окончательного разгрома фашистской Германии в её логове – в Берлине.

Тысячи тысяч советских людей, отнюдь не литераторов, движимые прекрасными порывами души, брались за перо, в окопах за огрызки карандашей и писали стихи во славу своего Отечества, его непобедимую Армию и всего советского народа.

Пламенные строки поэтических произведений закаляли волю и выковывали стальной характер бойцов на фронтах Второй мировой войны, а в Советском Союзе – Великой Отечественной.

Кем они были – в большинстве своём советские люди?

Когда дважды Героя Советского Союза, легендарного комдива, защищавшего Сталинград, а до этого командира 5-й воздушно-десантной бригады, участвовавшей в отражении агрессии в боях за Киев и Украину в 1941 году, Александра Ильича Родимцева попросили рассказать свою биографию, он отшутился:

“Моя биография поместится на одной странице: родился восьмого марта девятьсот пятого года в бедняцкой семье… С отрочества – пастух. С юности – солдат, в армии – с двадцать седьмого и, видимо, навсегда” (из книги А.И. Родимцева “Твои, Отечество, сыны”).

Могу без всякой натяжки сказать, что в ХХ веке каждый советский человек мог смело отнести к себе слова прославленного генерала России: родился в бедняцкой семье, с детства и отрочества – в сельской местности пастушок, в городе – подсобный работничек, ученик ремесленного училища; в юности – солдат; навсегда – строитель коммунизма; на веки вечные – патриот своей Родины.

И никто, и никогда, до самого 1991 года, не думал, что его любимая Родина, Союз Советских Социалистических Республик, перестанет существовать.

И никто, и никогда не догадывался, что объявленная до этого Центральным Комитетом Коммунистической Партии Советского Союза и Советом Министров СССР перестройка в политической и хозяйственной жизни страны окажется предвестницей развала Советского Союза.

Народ поверил партии и правительству, а когда разобрался, что принесла ему навязанная перестройка страны, как-то успокоился и даже воспрянул духом – не привыкать россиянам с бедою жить и с бедой дружить.

Перестройка, перестройка —
Душ советских перекройка
Людских судеб перетряска —
Общероссийский реквием.

Пришло время слишком наглых,
Время сильных, время ушлых,
Время умных, время властных,
Время денег и проблем.

Но у бедных – беда круче:
С демократией “кипучей”
Потерялась в совесть вера.
Вера в правду и добро;

Вместо Родины великой,
Вместо Родины могучей
Осталась Матушка-Россия,
Как Адамово ребро.

Может у кого на свете
Есть Создатель на примете,
Кто вкруг Матушки-России
Воскресит былой Союз?

Средь богачей таких не сыщешь,
Нет таких и среди нищих
Кто бы мог взвалить на плечи
Непосильный этот груз.

Так и будем жить все порознь,
Пока жизни новой поросль
Скажет: “Хватит травить душу
И оплакивать Союз!

Раз случилось то Несчастье —
Знать не те были у власти!
Значит, не было в то время
У народов крепких уз.

Поживём пока в разлуке,
Кой кого и на поруки,
Своих, внутренних, ретивых,
Несогласных можем взять.

Рукава опять засучим,
Восстановим и обучим,
Приведём в порядок пушки,
Чтоб спокойно жить и спать.

Ну а если кто-то бойко
Вновь навяжет перестройку,
Мы посмотрим, что за птица
Поднялася на крыло:

Много всякого урону
Имела Русь от пустозвонов —
Время их красивых сказок
Окончательно ушло.

А кто не гонится за славой,
Кто обижен за Державу,
Кто не тряс тугой мошною,
В Забугорье не сбегал,
Тот в любое лихолетье
Тесным строем беду встретит,
Крякнет, ухнет, врежет, скажет:
“Чтобы знал и всем сказал:
Русь – она, брат, не наглеет —
Если бьёт, то – наповал!”

Известно – любой развод пользы не приносит.

Любая обособленность бывших братских республик от России, неумение их собственных правительств организовать на должном уровне жизнь трудового народа породили всплески национализма, а то и фашизма и не только в среде молодёжи. То в одной республике, то в другой поднимает голову оппозиция, созывает народы на митинги, шествия не согласных, революционно настроенных.

Иногда проливается кровь.

Больно сознавать, что усилия советского народа построить справедливое общество на планете Земля пошло псу под хвост. Грубо, но справедливо, ибо это трагедия народов одной шестой части земной суши.

На дворе 2014 год.

Телевизоры пухнут от почти военных сводок с киевских площадей – идёт штурм правительственных зданий неонацистскими молодчиками Украины. Беда расползается по этой стране, ложится на плечи отдельного человека, болью отзывается в сердцах неравнодушных людей и прежде всего из республик бывшей единой страны. Беда не признаёт границ, тем более, что она накрыла действительно братскую для россиян республику.

И что – снова в бой?

Россияне в окопах не отсиживались, хотя ещё у многих бывших солдат Великой Отечественной в памяти тот горький июнь 1941 года, когда на нашу общую землю обрушилась война.

В отрывном календаре за 1985 год, на обороте листка, помеченного 24 июня, мне посчастливилось прочитать стихи Леонида Чашечникова:

“Давно война осталась за плечами,
И чаша горя выпита до дна,
Но каждый год июньскими ночами
Взрывается в России тишина.
И вновь кого-то память кинет в ужас
Разлук, смертей, голодного житья;
И кто-то вновь во сне увидит мужа,
По возрасту пригодного в зятья.
Погибшие остались молодыми —
Их не состарить и не воскресить.
За них, погибших, сделались седыми —
Вдвойне седыми вдовы на Руси”.

Сейчас “в ужас разлук, смертей, голодного житья” бросает Украину.

Россия прильнула к экранам телевизоров.

По российским просторам прокатилась волна – “Мы своих в беде не бросаем!”

Жизнь, конечно, не останавливалась.

Ночь сменялась днём. Рано утром молодые мамаши и папаши вели не выспавшихся деток в садик, выпроваживали школьников образовываться, а потом бегом, чтобы не опоздать, стремились к рабочим местам.

Автомобили вязли в пробках, гремели трамваи, посвистывали перегруженные народом электрички; басили, заявляя о себе, пассажирские поезда; тяжело, с надсадой, тащились грузовые.

Крестьяне обихаживали поля, лётчики и космонавты осваивали небо, рабочие заводов трудились у конвейеров и железоплавильных печей.

Солдаты повышали свою боевую готовность.

Украинская молодёжь вступала в армию Яроша, примеряя на себя фашистскую форму.

Писатели присматривались к жизни, отыскивая необходимые сюжеты для будущих произведений.

Из окон родильных домов громким плачем заявляло о себе новое поколение.

Надрывались телефонные аппараты, приглашая кого-то к разговору, на свидание, в гости.

В Москве, в крупных городах страны, отчаянно сигналя, лавируя внутри нескончаемого потока автотранспорта, продирались к больным автомобили “Скорой помощи”.

К кому-то стала часто заглядывать старуха Смерть.

Кому-то требовалась помощь ещё здравствующих.

… Написал последнее предложение и как в воду заглянул – позвонила хорошо знакомая женщина, жена моего товарища. Знал я, что он тяжело болен, и по срывающемуся голосу женщины понял – и в её дом пришла или приходит беда. Пока ехал по городу, пересаживаясь с трамвая на метро, с метро на троллейбус, а потом шёл пешком по дворам среди разбросанных в хаотичном порядке “хрущёб”, в голове роились вроде бы не к месту, но как бы предвосхищая неизбежное, стихотворные строчки:

Умер одинокий человек.
Никого из близких не осталось
И согласно дворовой молве
Достойно нёс по жизни свою старость
Чужие люди вскрыли ломом дверь,
Забрали деда бренные останки;
Никто не знает, где же он теперь…
Зато в его квартиру спозаранку
Затопали чужие сапоги,
Чужие руки скарб в узел сложили,
Перетрясли штаны и пиджаки,
Стащили вниз и в свой авто сгрузили.
Дверь опечатали бумажной полосой.
“Пока”, – старушкам во дворе сказали;
Им каждая качнула головой
В тёмных платках – знаках глухой печали
– Не хорошо! – промолвила одна, —
Не хорошо, не по-людски всё это:
Жил человек не враг, не сатана,
А вот душа его и ныне не отпета.
Да и квартиру надо бы прибрать:
Душе нельзя в немытой быть квартире.
– А там – замок!
– Бумажный… и сорвать
Его небесные нам силы разрешили б.
… Открыли дверь. Пахнуло нежилым.
Сор на полу. Разбитая посуда.
Здесь смерть была, а им, ещё живым,
Надо шагнуть в сей мир из нашего “оттуда”.
Старушки обошли нехитрое жильё,
Нашли совок и тряпку половую;
Сгребая в кучу сорное тряпьё,
На фотографию наткнулись фронтовую.
На фотографии весёлый капитан,
А за спиной – руины городские,
И их штурмует наш советский танк…
– Щас в армии фуражки не такие
– Фуражки – что! Народ ныне не тот:
Войны не видел, жизни той не нюхал.
Ему умерший человек – никто:
Знать в головах полнейшая разруха.
Как можно так – забыть фронтовика?
Он на войне нас видел не такими!
– Он всяких видел! Жалко мужика,
Что так безвестно этот свет покинул.
И надо дать его душе покой
И помянуть по русскому укладу.
Я фотографию его возьму с собой:
Не хорошо ей будет без пригляду.

…Сидели бабки в прибранных стенах,
Пригубливали за ушедших без возврата
И за того, кто не погиб в боях,
А умер в неизвестности – солдатом.
В этих стенах ему бы – пантеон!
Имя его поведать всему миру!
Но – он в земле! Душе его – балкон:
Кто-то другой въедет в его квартиру.
– Как можно так? Забыть фронтовика?
Молчат старушки, словно бы глухие…
Летят в беспамятство года, как облака.
Они как прежде…
Мы теперь другие!

В конце 20-го века нас, советских людей, подменили.

Мы стали чужими себе.

Нам стала рукоплескать изменчивая Европа, коварные Соединённые Штаты. Они не переставали видеть в нас своих врагов, но теперь у них появилась беспрепятственная возможность залезть нечистоплотной лапой своей пропаганды в наши души и хорошо наследить там.

Им удалось.

В советское время для заграницы мы были русскими, людьми одной национальности. Без стеснения гордо называли себя советскими. У нас была одна страна – Союз Советских Социалистических Республик. И он, Союз, под водочку и закусочку на беловежском застолье недобрых людей из России, Украины и Белоруссии приказал всем нам долго жить.

Ошарашенные таким вероломным решением бывших коммунистических руководителей славянских республик, узбеки “пошли” домой в свой Узбекистан, киргизы – в Киргизстан и стали кыргызами,

таджики – в Таджикистан,

туркмены – в Туркменистан,

грузины – в Грузию,

азербайджанцы – в Азербайджан,

армяне – в Армению,

латыши, литовцы, эстонцы – в свою Прибалтику,

молдаване – в Молдавию.

Печально то, что братья славяне – украинцы и белорусы! – тоже помахали России ручкой.

Все они ушли, перестав по заграничному зваться русскими или россиянами. Ушли, повесив бремя “коммунистических” долго вперед миром на действительных россиян.

Ушли и теперь наблюдают как Россия и россияне в одиночку противостоят заграничному окружению, агрессивному, не жалеющему денег на разжигание внутренней неприязни между народами России и братскими народами бывшего СССР.

В головах зарубежных политиков давно свил гнездо югославский вариант расчленения последнего форпоста когда-то всесильного и величественного СССР и, главное, – в этом гнезде поселилось неистребимое стремление посеять панику среди россиян, сломить их веру в незыблемость границ Российского государства.

Там за кордоном, понимают – если не сломать психологию и не нарушить душевное равновесие россиянина, на Русь идти войной нельзя – будет проигрыш. Понятие это пришло, как ни странно, при скрупулёзном изучении жизни советского человека, начиная с того периода, когда он всерьёз почувствовал себя свободным, заразившись революционными идеями марксизма обрушить царскую империю.

Разруха в после революционной стране, изнуряющий труд по восстановлению народного хозяйства, война с фашистами, снова изнуряющий труд по восстановлению народного хозяйства закалили характер россиянина, превратив его в несгибаемого борца за землю, на которой пришлось родиться и так трудно жить.

Незабвенная Ольга Берггольц однажды написала:

“Нет, не из книжек наших скудных,
Подобья нищенской сумы,
Узнаете о том, как трудно,
Как невозможно жили мы.
Как обманулись мы любя
Как мы любили горько, грубо,
Как на допросах, стиснув зубы,
Мы отрекались от себя.
Как в духоте бессонных камер
И дни, и ночи напролёт,
Без слёз, разбитыми губами
Твердили: “Родина”, “Народ”.

Советская Родина к своему народу была не матерью родной, а мачехой, но для самого народа роднее её никого и никогда не было.

Конечно, у каждого отдельно взятого россиянина есть своя Россия, своя жизнь в ней и, всё же, в главном стремлении жить по заветам страны, россиянин всегда со своей общей страной.

Та же Ольга Берггольц в интимной беседе с Родиной не очень-то злилась на неё и однажды не удержалась, сообщила, что Русь

“Гнала меня и клеветала,
Детей и славу отняла,
А я не разлюбила – знала:
Ты – дикая. Ты – не со зла”.

Это было написано в 1939 году. Впереди будут страшные 1941–1945 годы. Работа поэтессы на радио в осаждённом Ленинграде, где сотни тысяч горожан погибали от голода, холода, болезней или были убиты фашистами в ходе боевых действий. На чудом выжившую поэтессу выпала самая худшая из доль: видеть, как гибнет огромный город, как гибнут рядом родные для неё люди, а она, хрупкая, падающая в обмороки от голода, обращалась каждый день к уцелевшим ленинградцам по радио, и её голос вселял в их души уверенность:

“Страна нас не забудет! Придёт время, и мы победим!”

Истинно, когда нас много, когда нас миллионы и мы – россияне, мы – непобедимы!

Когда ты у смертной черты и, не смотря на своё российское происхождение, ты всё-таки находишься среди нас – миллионов! – в одиночестве, ты – обречён. Победа будет не за тобой.

Единственно, что тебя спасёт (и то лишь в памяти народной) – твоё Слово, твоё Дело.

Хорошо, если сумеешь прославиться, – твоё Слово или Дело прогремит на всю страну, весь мир – бессмертность тебе обеспечена.

Но как быть другим, чей труд незаметен, а он так необходим родному трудовому коллективу?

Но как быть стране без итогов труда любого коллектива, в котором есть частичка труда отдельного человека?

Он – человек, чей труд для страны незаметен, но равноправен с любой знаменитостью и потому имеет полное право заявить о себе народному сообществу в любом качестве.

Например – телешутом, шоуменом, вечным оппозиционером всему сущему и вящему и тем прославиться.

Труд такого народца хорошо оплачивается.

Можно стать работником умственного труда – писателем, поэтом, журналистом в любом качестве.

Воспевать труд рядовых тружеников полей, животноводческих ферм, фабрик и заводов, которым жизнь не уготовила другого занятия; как копать землю, доить молочное стадо, убирать навоз, а в городах обслуживать ткацкие станки, варить сталь и много чего делать на ещё работающих фабриках и заводах.

Причём освещать их жизнь надо не на грани примитива, а показать её в таком величии, как это делалось в советское время, где труд гегемона – рабочего человека! – возносился на небывалую высоту все известия.

Кем ещё можно стать у нас в России сейчас?

В России, которую покинули даже славянские республики!?

Только её горячим поклонником, патриотом, с большой буквы, ибо в сегодняшней России воспевается уже не труд на благо Отчизны.

И, притом, не стать, а быть Патриотом и не разочаровываться в ней, верить в её живучесть, смотря на хлипкие потуги её современных управленцев.

Патриотизм никогда не покидал просторы Российского государства.

Даже в лихие времена злато-ордынских набегов.

Он рождался в русской среде и волнообразно растекался среди других народностей, накрепко оседая в их душах.

Как говорит мой товарищ, к которому я еду: “Русский – он кто? Он – человек страны, главный её Патриот”.

Согласен!

Русский – он “всехный”, чуткий и отзывчивый. Ещё Достоевский видел в русских их всемирность, их все человечность. Чужое для русских чаще дороже своего, но – главное – русские открыты для всех и беззащитны перед всеми: их каждый хочет обидеть и унизить словом, а больше – делом… – Мам, а муха-цокотуха разве может по полю ходить?

– Может, может… Вадик, не мешай! Так вот – мы, русские, слишком совестливые, часто подвергаемся самобичеванию. – Мам, а муха-цокотуха разве может иметь денежки?

– Может, может… Что? Какие денежки? Ах, вот ты о чём…Я тебе потом об этом расскажу, а сейчас – не мешай! Так вот русские всегда готовы все беды мира взваливать на себя? Выдержим ли?

… Пока шёл, занятый мыслями о России, набрёл на разговор малыша и солидной дамы с мобильником у уха.

Оглядываюсь и вижу-заблудился среди вольно (без улиц!) застроенных пятиэтажек. И разговор дамы с кем-то меня удивил: мы с ней оба думали об одном и том же – о стране нашей. Только дама ещё убеждала кого-то:

– В стране с одной национальностью все едино счастливы! У них ничего не выпячивается, ничего не рушится, всеми не восстанавливается и всеобщей победе они не радуются. А у нас – многонациональе, и потому мы интернационалисты заядлые.

– Мам, а я не люблю мух – они злые и кусаются.

– А ты – люби! Муха, которая в книжке – хорошая! – возражает дама мальчику, а в сотовый телефон, смеясь, говорит: – Это я не тебе… Тут подрастающее поколение у ног крутится.

Мальчик роняет книжку, и мы с дамой одновременно кидаемся поднять её с не очень чистого асфальта. Чуть не сталкиваемся лбами.

– Ну вот – Корней Иванович едва не нанёс нам с вами увечье, – засмеялась дама, упрятывая “Муху-цокотуху” в пластиковый пакет. – Вы кого-то ищите?

Называю номер дома и улицу.

– Что – давно у них не были?

Оправдываюсь: как сменили квартиру – не был.

– Так вы уже пришли.

Женщина оценивающе оглядела меня и тихо сказала:

– Поздно вы пришли – беда у них… Пойдёмте – я покажу где… Мы соседи… Я только что с хозяйкой квартиры говорила… Хорошие люди у нас поселились, только вот беда к ним пожаловала. Вот их дверь… А наша – напротив… заходите, если что.

– Дядь, – мальчик ухватил мой палец своей тёплой ладошкой и решительно выпалил:

– А я тараканов на чай приглашать не буду.

– Господи – вот наказание моё! – Рассердилась дама, заталкивая ребёнка в открытую дверь своей квартиры, – и в кого ты такой? У других дети Чуковским зачитываются, а мой – слушать не хочет, ругается… по-своему, по-детски, конечно… А вы не стесняйтесь – заходите… Я догадалась, кто вы и вашу книгу я читала – Полина Владиславовна давала мне её почитать.

– А я вашу книгу не читал, – прокричал из-за двери мальчик. – Там нет картинок.

– Успеешь ещё, – засмеялась дама. – Хотя я так не думаю: молодёжь ныне книг в бумажном варианте не читает… Авы – звоните! Звоните!

Кнопка звонка провалилась в гнездо, но звука за дверью квартиры моих друзей я не услышал. Снова и снова мучил я чёрную кнопочку – за дверью молчание. Попробовал открыть дверь поворотом ручки и та поддалась.

– Слава Богу – вы пришли, – прошептала хозяйка квартиры, – дверь я не закрываю: медсёстры заглядывают, бывает без предупреждения… И звонок отключён – уж очень он у нас громкогласный.

Женщина говорила, терпеливо ожидая пока я раздевался, потом увела меня на кухоньку, указала на стул.

– Присаживайтесь. Я позвала вас, боясь, что дни его сочтены… Вдруг не застанете живого. Он, правда, не велел показывать его в беспомощном состоянии кому-либо, но против вас, я думаю, он не стал бы возражать. Хотя я с ним согласна: он стесняется, зная, что смерть, которая витает над ним, сделала его практически неузнаваемым. Смотреть сразу на него страшно… Сколько вы не виделись? Почти два года? Это много… Он ждал… я видела – мучился. Простите, что напоминаю, но вам знакомо … больничное ожидание. Когда мы здоровы – вокруг всегда друзья-приятели… Понимаете?

Как не понять?

Из поколения нам в поколение,
Без нужды и при горькой нужде,
Передаётся расхожее мнение,
Что друзья познаются в беде.

На работе, в гостях и на службе,
Когда нет рядом страшной беды,
Мы взахлёб похваляемся дружбой
Раскристально-чистейшей воды.

И всегда до тех пор будем спорить,
За примером пример приводить,
Пока сами не взвоем от боли:
Станет рваться последняя нить,

Соединяющая душу и тело.
Мы в смятенье посмотрим вокруг:
Хоть бы помощь какая приспела
Иль утешить пришёл лучший друг…

Друзья сразу, конечно, приходят,
Принесут кулёк фруктов с собой,
Поговорят о делах, о погоде,
Посидев, соберутся домой.

На прощание “сделают” ручкой,
Пожелают болезнь победить
И, чтоб долго словами не мучить,
Обещают ещё приходить.

Ободрённые их посещеньем,
Мы с надеждою смотрим в окно:
Ждём, когда долгожданным виденьем
Вдруг появится дружбы звено.

…Все мы звенья – и дружб, и любовей,
Вроде спаяны как никогда,
Но, когда подползёт к изголовью
Или боль, иль другая бед

Мы увидим: друзей стало меньше,
И любовь опустилась с небес;
Они вроде бы есть, но живейший
Пропадает к вам их интерес.

Здесь ругать никого и не нужно!
Надо просто усвоить себе,
Что друзья познаются лишь в дружбе,
Боль, беда остаётся тебе.

Зря вспомнил когда-то и будто в срок самим собой написанное стихотворение: внезапно вспотело лицо, тёпой волной стала накатываться слабость, которую скрыть от внимательной женщины не удалось.

– Простите меня… Сама не знаю зачем я напомнила вам про ваше больничное сидение! Хорошо, что вам удалось выкарабкаться…врачи и Бог помогли! А моему уже никто не поможет…

Смотреть на беспомощного, умирающего медленной смертью человека, невозможно. Это делать могут только свои люди, чьи руки, чьё постоянное присутствие помогают несчастному ещё как-то существовать в живом состоянии.

Свои! Ибо им скоро предстоит неизбежное расставание…

На предательский скрип двери от белоснежной подушки отделилась облысевшая голова, обтянутая желтеющей кожей, с черными провалами вместо глаз. Из-под одеяла высвободилась костлявая рука, потянулась мне навстречу.

Товарища моего здесь уже не было – на кровати лежала его мумия. Комната была наполнена стойким запахом тлена.

Его рот кривился и, мне думалось, разрывался от крика. Он прикрывал впадины глаз рукой, откидывал на подушку голову. Видимо ему казалось, что потолок и стены комнаты, где он лежит, рухнут на него и придавят к кровати его иссушенное болезнью тело. Луч солнца, что падает на спинку кровати, может исчезнуть и наступит темнота. Потускнеют и испарятся роящиеся искорки в золотой полоске луча, навалится забытьё, где человек уже себя не чувствует. Уйдут в незнаемое нескончаемые боли, терзающие его обтянутое тело синюшной от пролежней кожей.

– Пойдёмте, пойдёмте, – женщина легонько потянула меня за рукав пиджака и, уже прикрывая дверь в комнату с больным, проговорила:

– Теперь вы видите в каком он состоянии… Страшно глядеть, что с человеком делает болезнь. Главное – речь пропала… Раньше, вы знаете, он никогда ничего не боялся. Да и сейчас, видимо, как-то свыкся со своим состоянием и единственно, что его сейчас тревожит это боязнь своего забытья – вдруг это состояние навсегда, и он не очнётся, не оглядит стены комнаты, потолок, а самое главное – он не увидит книжные шкафы, в котором полки ломятся от подписных книжных изданий. Не всех книг удалось ему прочесть: семья, работа, быт коллективно отнимали время, а сейчас ему, прикованному к кровати, о чтении и подавно надо забывать. Нет сил ложку ко рту поднести – не до книг уже, не до чтения. Почему-то не очень хочет, чтобы я надолго задерживалась у его постели. Видимо в себя уходит, готовится к одиночеству. Общаемся посредством звонка.

Чёрная коробочка звонка над дверью ожила, призывно звякнула.

– Подождите меня – я быстро.

Женщина ходит к больному, красивая, ладная, сильная. В полуоткрытом пространстве двери видно как она мягкой матерчатой салфеткой освобождает больному лицо от влаги и, поправляя постель, подушку, говорит… говорит:

– Ну, что опять тебя взволновало? Я здесь, всегда рядом: ты же знаешь об этом. Не надо волноваться.

За стенами комнаты, небесное светило играет облаками и в комнату в знакомую щёлку изредка прорывается луч солнца.

Больной пытается его ловить, пальцы руки его сжимаются – лучик ускользает.

– Не спеши, успокойся, солнце никуда не уходит – оно с нами. С тобой, со мной.

Больной успокаивается: костлявая рука его тонет в женской, по-мужски натруженной. Он преданно смотрит на женщину, давая понять… что-что, а уж о солнышке он не волнуется: он боится потерять её, свою любимую женщину.

Может быть, находясь при смерти, он видит в ней мать и ощущает себя ребёнком? Эта моя мысль начинает обрастать неожиданными видениями. Каждый раз, когда ему необходимо в туалет, и жена его по-матерински наклоняется над ним, просовывает под него руки и рывком отрывает его от постели, он прижимается к её груди, мягкой, пахучей…

Вселенские запахи так не пахнут!

Каждый раз то ли от боли, то ли от пережитого волнения от тесного вынужденного общения с женой, на больного наваливается беспамятство. В руках исчезает напряжение, глаза закрываются, тело вытягивается, кожа на щеках идёт белыми пятнами…

– Знаю, как рождаются дети, – вернувшись, устало говорит женщина, – а вот как мучаются перед смертью взрослые, как умирают, не приходилось видеть. Видимо, скоро придётся.

Уйдя от больного и закрыв плотно за собой дверь, она на тесной кухоньке, не стесняясь, плачет. Тихо всхлипывает. Чтобы он не услышал.

– Всю свою сознательную жизнь, когда учился, работал, всё пытался понять, каждому новому человеку задавал вопрос: что это такое жизнь? Он как будто коллекционировал ответы, суждения людей. Даже стихи писал:

Кто расскажет по секрету,
Коли им не дорожит:
Что такое чудо – ЭТО?
Где к нему тропа лежит?
Только нету здесь секрета —
Так как ЭТО,
Так как ЭТО…
Так как ЭТО чудо – ЖИЗНЬ!

– Когда я с ним познакомилась, то в первый же день он мне под большим секретом сообщил: “А я знаю самое большое чудо на свете – это жизнь! И как любое чудо – это прежде всего Чудо! Чудо с большой буквы!”…

Сейчас его любимое Чудо покидает его.

Он мало болел. Два года назад пожаловался на болезнь желудка. Для любопытства пошёл в поликлинику провериться. Направили в больницу. Через двадцать дней вернулся с диагнозом – рак. Добрый доктор сказал: “Живи пока, радуйся – с годик, может, протянешь!”

Муж даже не расстроился. Жил активным московским пенсионером. Занимался с внуком, ходил на зюгановские сборы, и – главное! – больше стал читать; завёл толстую тетрадь… стихи стал писать. Не знаю – писал ли он стихотворения раньше, не знаю: не замечала, да и некогда было – работали всё-таки, но поэзию он обожал. Как-то решила навести порядок на его столе и в стопке книг нашла листок со стихами:

Ему открыто вымолвили: “Рак!”
Он год пожил, сказал:
“Тут что-то, брат, не так!
Пусть я не врач и в медицине не мастак,
Но что-то тут не так!
Да – что-то тут не так!”

Ещё он год пожил, спросил жену: “Где рак?”
Она: “Сама ищу, где этот самый рак!
Пусть ты не врач и в медицине не мастак,
Но ты ведь не нашёл где твой треклятый рак!”

А внук всерьёз сказал: “В реке, дед, сидит рак!
А у тебя живот болит… Бывает разве так?
И бабушка сказала, что ты не мастак —
Не можешь распознать, где боль живёт, где рак.”

По голове погладив внука, дед промолвил: “Рад,
Что врач ошибся, напугав меня противным словом – рак.
Долой со столика лекарств аптечный склад!
Долой халатов белых маскарад!
Вот так!”

Не долго хорохорился. Ещё когда голос у него был – пожаловался: “А жизнь я не разгадал и не прожил, как хотел до конца и, видимо, уже не успею… а хочется напоследок что-то путное вспомнить, а, главное, записать – тебе или кому ещё что-то пригодиться: то ли успеть прочитать или сопоставить с чем-то, или что-то суметь исправить”.

И женщина, как бы извиняясь, спросила:

– Он не успеет, а мы-то, остающиеся, сумеем? Жизнь у каждого разная и по-разному видится… Однажды я прочитала: “Жизнь наша – природная загадка и изучать её надо не останавливаясь”. Муж и не останавливался. К началу войны с фашистами он уже вовсю работал. Руки у него золотые, ко всему приученные. Глаза любопытные…

Женщина говорила, голос её убаюкивал, воскрешал прошлое.

Я слушал и невольно сравнивал пройденные этапы своего прошлого, прошедшие пути-дороги своих друзей; души некоторых уже покинули грешную землю, но доля их и каждого была по-советски похожей.

После школы каждому из нас Родина выдавала задание – строить в социалистической стране для российского народа коммунистическое общество. Один всю свою взрослую жизнь проработал на комбайновом заводе, другой – с бригадой электриков почти всю Красноярскую Сибирь объехал – электросети к деревням и сёлам тянул. Обоих уже нет в живых, а добрая память о них осталась. Нет-нет, а и долетит как бы ниоткуда весёлый голос моего Николая Андреевича, большого любителя наших семейных застолий с его извечным признанием оперного Хосе, которое он дарил на прощание кому-нибудь из женщин:

“Меня не любишь, но зато тебя люблю я, Тебя люблю я – так берегись любви моей!”

Красивый, всегда опрятно одетый, он был не только душой застолья, но и добрым, настоящим хозяином своего дома. Всё своё выходное время, он что-то мастерил, красил, копал и поливал грядки, большую часть отпускного времени проводил дома.

Среди нас он был самым старшим и первым ушёл из жизни. Когда судьба определила мой отъезд в столицу, прощался тяжело и грустно:

Провожал он меня, пил вино за весёлым столом,
Обнимал на прощание, скупо бросив: “Пока, до свидания!”
А потом всё просил: “Приезжай,
                                          тебя просим почти всем селом”.
Не дождался, ушёл, не поняв моего оправдания.

Он, конечно, же ждал, перед тем, как навечно отбыть;
Ждал, что стукну в окно, за которым цвела весна ранняя.
Может, было не так, – только я не могу позабыть
Грустный голос его и скупое: “Пока, до свидания!”

В Подмосковье в день его похорон властвовал апрель. Было солнечно и весело, а на душе у меня было черно – на похороны я не успевал.

Блистал апрель, апрель звенел,
Катилось солнце по небесному раздолью,
И здравицу скворец слагал весне…
А в этот день друзья похоронили Колю.

Интеллигент по жизни, жизнью дорожил,
Хотя и не была она ему конфеткой;
Он среди нас самым надёжным был, —
Ушёл же первым…
Может быть, в разведку!

– Вы – где? – Голос женщины выводит меня из задумчивости. – Мне кажется, вы меня не слушаете!

Пришлось слукавить, сказать, что всё не так и я весь – внимание.

Несчастная женщина, конечно же, не поверила: в беде женщины прозорливы, насторожены и всё видят на три-четыре шага дальше, однако, подавив в себе свою настороженность, продолжала:

– Бывало на месте не усидит, и дома не удержишь – весь работе отдавался… Кто-то сглазил – болезнь напустил.

Женщина приумолкла, словно осмысливала последние слова.

– Как я сразу не догадалась? Где-тоже я читала, что человек, как бы предчувствуя свою скорую кончину, начинает делать гениальные поступки: у него открывается какой-то божий дар и ему постигается что-то такое…высокое. Стихи, например, размышления.

…Стихи. Второй мой друг… именно – друг, стихов не писал. А вот песни любил петь, особенно – “Враги сожгли родную хату”.

Последний раз свою любимую он спел на квартире у дочери, куда мы – малое красноярское землячество – собрались отметить очередной день рождения его жены.

Всё происходило как обычно:

За столом, накрытым белой скатертью,
С закусками, бокалами вина,
Собрались давнишние приятели
Вспомнить свои былые времена.

Каждый из них давно живёт на пенсии,
Болезни прописались в их телах,
Но выпив рюмку, две – изводят душу песнями
По-русски, громко, слаженно, вразмах.

Песни у них про стройки комсомольские,
Бои за Родину, про вальс “Осенний сон”,
Про свою молодость, поистине геройскую,
Про девушку, в “которую влюблён”.

Песни о прошлом…
Жизнь их настоящая
Буквально давит грустной новизной,
И глохнут песни, тухнут глаза горящие,
И робко слышится: “А может, по одной?”

В хорошем застолье никто никогда не возражает, ибо праздничное застолье, встреча друзей – счастливое обрамление ежедневной трудовой жизни, которая призвана не только “угнетать” трудягу, но и давать ему средства к существованию и иметь оттого неограниченные возможности делать эту самую жизнь пусть маленьким, но праздником.

У пенсионеров не так. Чаще всего эти праздники “со слезами на глазах”.

И ещё по рюмочке, и снова песни старые
Про то, что надо жить и не тужить…
Но вот прощаются и в ночь уходят парами:
Так легче, попрощавшись, уходить.

И каждый раз, ложась в свои постели,
Борясь с бессонницей в кромешной темноте,
Они гордились тем, как славно они пели,
Мечтая вновь собраться без потерь.

Вот уже более трёх лет прошло с тех пор, как мы услышали в своём кругу последнее исполнение песни “Враги сожгли родную хату”. Будучи уже тяжело больным, наш друг и товарищ нашёл в себе силы встать и стоя допеть её до конца. Никто ему не подпевал – слушали, словно догадывались: человек поёт песню в последний раз. Так оно и случилось… и получилось – пел и душу выплакивал.

На одном из московских кладбищ упрятана в крошечную могилку стилизованная под гроб урночка с его прахом. На памятнике – хитро улыбающийся усопший, а по веткам соседней сосны прыгают почти ручные белки.

Все мы – дети ХХ века – обязаны рассказывать о своих друзьях-товарищах, о тех грандиозных делах, которые они делали на благо родной земли, чтобы дети наши учились на их примере беречь нажитое, приумножать богатство народное и беречь, как зеницу ока, страну, в которой довелось родиться.

А главное – помнить:

Прошлое у нас
Всегда (всегда!) толпится за плечами
И не даёт сомкнуть ночами глаз:
Будет ходить над памятью кругами
И не простит забвения,
Владеющего нами.

… В очередной раз голос женщины вернул меня к сиюминутной действительности:

– Конечно, постоянные командировки по работе давали богатую информацию о жизни, будоражили его ум, а вот сесть оседло и написать обо всём увиденном не хватало времени. А сейчас время есть, да хворь не позволяет. Послушайте, что я нашла у него:

Из жизни уйдём на земле, на воде или в воздухе:
Под землю уйдём, проглотит вода или ветер развеет наш прах,
Но память о нас, при жизни не знавших покоя и отдыха,
Продлится в живущих друзьях и родных, и содеянных наших делах.

Так помолимся Богу – пусть сделает жизнь нам без боли,
А родным и друзьям – пусть дорожку по жизни продлит:
Я за это в аду иль в раю, подневольно иль с вольными вольно,
Отработаю всё, что Душа Его мне повелит.

– Не знаю, где он нашёл это стихотворение (думаю, что у вас), но вот раньше он о Боге не вспоминал, сейчас, видимо, – о смерти подумывает. Большинство людей о Боге чаще всего вспоминают, когда старость начинает о себе напоминать. Вот ещё – послушайте:

Пришла пора готовиться в дорогу:
Подруга Жизнь висит на волоске.
Куда проляжет путь – то ль к чёрту, то ли к Богу,
И нету времени в походном рюкзаке.

Когда? Куда?..
Вопросы остаются.
А новый день приходит как всегда:
Опять гремит трамвай, и воробьи дерутся,
Под снегом зреет вешняя вода;

В роддоме закричал родившийся ребёнок,
(Одной счастливой матерью прибавилось в стране)
Вновь валентинки дарят будто бы влюблённым,
А кто-то плачет оттого, что любви нет;

Кто-то Кавказ спасает для России,
А кто-то ей готовит в спину нож
И доит её вновь, как раньше, с прежней силой,
Чтобы потом продать за жалкий барский грош.

Могу понять счастливых – им не гоже
Считать деньки в походном рюкзаке.
Кто ж на себя взвалил предательств ношу,
Тот пусть подумает – их петушок пропел.

А что же я? Зачем считаю годы?
Не верил в Бога? Заповеди чтил?
Но видно то, что мне дала природа,
Я где-то по пути и обронил.

Одрях душою, силы растранжирил…
Одна Любовь сражается за жизнь.
Проснусь – я жив! И кто вокруг – все живы!
Так значит не к концу моя тропа бежит.

Я вижу его муки. С телесными болями он как-то справляется. Душа у него страдает: он жутко боится, что после его кончины ей неуютно будет на этом свете.

С миром связь оборвётся с последним биением сердца,
И над телом моим вознесётся в бессмертье Душа.
Где найдётся приют ей?
Где сможет с дороги согреться,
Когда люди над телом похоронный обряд совершат?

Средь живых только ей суждено быть моими глазами
И когда средь живых проскользнёт моей памяти нить,
Как Душе будет любо, что вышло кому-то слезами
И крестом или тихой печалью свой лик осенить.

Не знаю, может и я, когда придёт мой срок, тоже взволнуюсь о ещё не сделанных делах, не пройденных дорогах, опечалюсь о людях, которых вольно или невольно обидела в промежутке между жизнью и смертью и не попросила у них прощения, – может так и получится. Я это понимаю и стараюсь как-то жить правильно с моей точки зрения, чтобы не было потом страшно. Я помогаю ему облегчить страдания на последнем отрезке его жизни и сама себя внутренне готовлю к какой-то кончине. Я думаю, что мне не будет страшно умирать, а вот ему умирать страшно. Он не за себя боится, за меня. Он – мужчина и в жизни он всегда был мужчиной: мне жилось с ним комфортно под его защитой.

Монолог женщины прерывает короткий писк звонка. Больной пришёл в себя из очередного забытья и просил о помощи.

Женщина-мать, женщина-медсестра, женщина – бессменная сиделка – одна во всех лицах – мягким воркующим голосом успокаивала своего обессиленного мужчину, готовила лекарство, шприцы, вселяла ему уверенность в борьбе с его болезнью, спасала жизнь его, висящую на волоске.

Она давала ему возможность как обычно обозревать стены комнаты, люстру над головой, книжные шкафы и. может быть, думать, спрашивать воображаемого собеседника:

Кто расскажет по секрету,
Коли им не дорожит,
Что такое чудо это —
Человеческая жизнь?

А, может, больного уже не жизнь интересует? Жизнь человеческая, если она на исходе, если она приближается к пропасти, она – эта жизнь! – нужна ли она сейчас больному? Может его сейчас больше всего занимает мысль, а как же он прожил промежуток между рождением и будущей кончиной? Промежуток, который всё живое именует Жизнью, и в котором только человек, наделённый природной мудростью может оставаться в жизни Человеком, существом думающим, и не находит себе места от этих, терзающих его душу дум.

О ком или о чём думы?

– Я с ним часто разговариваю, – говорит вернувшаяся в кухню женщина. – Если угадываю ход его мысли, начинаю рассуждать. Ему нравится меня слушать. Мне кажется, что он в это время забывает о своей боли.

Когда мы с ним говорим о жизни, то я излагаю свои мысли так, как она мне видится. Жизнь для меня чудесным образом вечно остаётся на все времена неразгаданной и настолько привлекательной, что люди частенько сами начинают придумывать жизненным поступкам в своём прошлом всякие объяснения. Поэтому мне кажется, что такие люди часто становятся заслуженными чудаками или больше того – Учёными, хотя объяснить главный чудесный феномен – Жизнь! – не могут.

Я бы любому человеку присудила Нобелевскую премию, когда бы он внятно и толково простым языком объяснил – что такое ЖИЗНЬ. Не цифрами, не на пальцах, не по-учёному заумно, а просто взял бы и произнёс: “Жизнь, граждане земляне, это…”

А такого человека на земле нет!

Конечно, не перевелись ещё разумники: поглядывают на небо, вгрызаются в землю, ныряют в морские пучины, себя ощупывают и… живут!

Думают.

Жизнь и до нас мучила “всезнающий” народ своей загадочной таинственностью. Когда ещё Александр Сергеевич Пушкин объявил всему миру, что “наша жизнь – игра!” Думаете, большинство с ним согласилось?

Мой любимый актёр Алексей Владимирович Баталов как-то сказал:

“Многие роли я бы сейчас сыграл по-другому. Но жизнь одна и в этом есть своя прелесть”.

Человек 20 ноября 2013 года встретил своё 85-летие. Живёт. радуется, что жизнь его прелестно продолжается … Думаете в промежутке от рождения до настоящего времени у него не было чёрных дат? Были… И конечно же Алексей Владимирович пытается определить, осмыслить отчего они были, кто был в том виноват? Может сам? Я уверена, что Баталов никого винить о чёрных полосах своей жизни не будет – он их уже преодолел, а вот размышлять обо всех годах своей жизни будет – душа попросит. А раз душа попросит – наступит время размышлений о жизни вообще, захочется рассказать об итогах своих размышлений людям, поскольку “жизнь одна и в этом своя прелесть”. Чувствуется, что ему, Баталову, это когда-нибудь будет надо…

Сегодня я и некоторые задумчивые от жизни тоже пытаются её раскусить, загадочность её порушить. Иные безобразничают, юродствуют:

– Что наша жизнь? Жратва!

Конечно, образованные и воспитанные так не выражаются, они выберут словечко, помягче:

– Что наша жизнь? Еда?

Правильно – для большинства людей на планете еда теперь на первом месте. Не поешь – умрёшь голодной смертью. А на земле, между прочим, не все голодные живут: хлеб-соль есть – едят да ещё духовной пищей закусывают; в театры ходят, шоу-бизнес деньгами поддерживают, работают на олигархов и ругают законно избранную власть.

Люди, которых игра в слова умиляет, обычно ненавязчиво подкатываются с вопросиком:

– Можно сказать, что наша жизнь – кушанье? Кушают, чтобы жить, не только люди! Всякие букашки-таракашки, птички и рыбки и даже звери рыкучие кушают, чтобы жить! Помните, как волк из басни Ивана Андреевича Крылова культурно выражался, общаясь с ягнёнком?

– “Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать!”

– Видите? Не жрать и даже не есть, а кушать волку хочется.

Ёрничают, конечно, чудачат. Советуют энциклопедию чаще открывать.

Снова начинает попискивать звонок. Женщина поднимается, чтобы уйти к больному и шепчет, останавливаясь перед дверью:

– Вон человек который месяц не ест… И цепляется за жизнь не потому, что “жрать” хочется… И, может, потому и живёт ещё, что не нажился ещё… не обо всём окружению о своей жизни доложил… Сил нет, но пытается хоть слово произнести – стойкий он, за это и уважаю его. Иной раз, поговорю с ним, и такая тоска берёт: сколько таких разгадчиков жизни ушли из этой самой жизни. Сколько горячих лозунгов выброшено в народ, сколько советов дано, чтобы узнать “делать жизнь с кого”. Начинаешь “идти” по адресам и сразу… спотыкаешься. Кого взять в попутчики? Кстати – вы когда последний раз в городской библиотеке были?

Всё требовательнее напоминает о себе звонок.

Женщина извиняется и уходит. Слышится её голос – разговор с больным ласковый, словно с ребёнком.

Вроде надо бы уходить, но что-то недосказанное в голосе хозяйки удерживает.

– Водички попросил, – сообщила вернувшаяся женщина. – Вы, наверное, думаете, зачем я вас про библиотеку спросила? Просто я вспомнила ваше стихотворение о старушке, работающей много лет в сельской библиотеке: оно затрагивает тему нашего с вами разговора о жизни вообще:

“…Вот я простейший книжный клоп
Дрожу над каждою книжонкой,
Чужих, нечистых рук боюсь,
Ведь лист бумажный очень тонкий,
Но он несёт ценнейший груз
Великих знаний и открытий.
Здесь летописи всей земли,
Жизни былой в срезе событий,
Тех, что в тревоге донесли
Вот эти люди…”

Люди – это авторы книг. Их труды стоят на библиотечных полочках и молчат. А мне бы хотелось, чтобы нашёлся человек и напомнил живущим: люди, вспомните – жил-был на свете или сейчас ещё живёт неравнодушный к вам человек, по чьим заветам мы, может быть, живём сейчас, и дальше будут жить наши потомки. Ведь там ценнейшие советы – живи, изучай этот букварь, набирайся ума-разума сам и других наставляй. Жизнь светлее покажется… Нельзя их забывать.

Женщина вздохнула:

– Конечно, нас в мире… да что там – в мире, в стране считать-не пересчитать, а вот талантливых… Вы не возьметесь? Подумайте – задача не из лёгких, но попробовать можно! Конечно, жизнь многими авторами описана-переписана, но она не стоит на месте – продолжается и требует продолжения.

У нас сейчас в семье горе – человек тяжело болеет, практически при смерти. И вот глядя, как он страдает, как угасает с каждым днём, я не могу ничего предпринять. Врачи на его жизни уже поставили крест, я только скрашиваю его уход в небытиё… Поневоле начинаешь думать: так ли уж силён человек над природой? Неуправляемая она! Безжалостная!

Жизнь родилась в обличье человека,
Впервые ткнувшись матери в подол,
И зашагала по секундам века,
Заздравным криком “оглашая дол”.

“Телячьей” радостью заражена безумно,
Бодалась, прыгала, всё ставила вверх дном,
Неслась вперёд, наделав столько шума,
Взбиралась на Олимп и падала на дно,

Устав безмерно, в зеркало взглянула
И обмерла – старушка перед ней,
Вся в белом, только череп, зубы, скулы,
И свечение глазниц в их глубине.

“Кто это? Кто?”
Жизнь дико закричала,
Ударившись, как есть в земную твердь,
Ей равнодушно небо отвечало:
“Так это ты и имя тебе – Смерть!”

– Какое начало и какой конец!

И стихотворение страшное. Чтобы его прочитать требуется чуть больше минуты. Человеку пройти путь от рождения к смерти потребуется жизнь. У каждого отдельно взятого человека она будет разной по длительности. Но какой она сложится?

Или сложилась… Муж об этом уже не расскажет: чувствую… вижу, что так как я думаю, так и получится.

А так нельзя! Пусть не всё человечество, но окружение должно знать, как человек прошёл путь от рождения до того момента, когда смерть вселится в него.

Вот смотрите, что я нашла:
Живу – спешу: другой жизни не будет.
Вдруг тишина застынет надо мной,
Проснутся без меня однажды люди,
Войдут в привычный распорядок свой;

Никто моей пропажи не заметит,
Слёз не прольёт…
И правильно!
Зачем?
Пусть только без меня солнце ярче светит!
Я это солнце Вам оставлю насовсем.

Человек уходит из жизни, а трагедии – нет. Человек завершает свою жизнь спокойно, однако мне кажется, что кроме солнышка, он мог бы и ещё что-то важное для нас оставить. Не может быть, чтобы у него не было в жизни чего-то знаменательного, которое могло бы пригодиться человечеству!

Историки перед летописцами снимают шляпу, используют любую запись свидетелей прошлого, готовят фундамент знаний будущему народу своей страны, а заодно рассказывают об этом всему миру – смотрите, внимайте, изучайте, не забывайте – вот мы такие! Мотайте на ус, если что!

И я преклоняюсь перед пишущими людьми. Пусть в их трудах собственное Я превалирует, но главное – у них это Я не выпячивается.

Мир не узнал бы о поэте-комсомольце Павле Когане, если бы не прочёл его стихи:

“Мы лобастые мальчики невиданной революции.
В десять лет мечтатели,
В четырнадцать – забияки и поэты,
В двадцать пять – внесённые в смертные реляции”.

Павел погиб в Новороссийске в 1942 году. Фашистская пуля оборвала его жизнь на цифре 24, но послушайте, что он, практически ещё не вышедший из юношеского возраста, нам рассказал:

“Есть в наших днях такая точность,
Что мальчики иных веков,
Наверно, будут плакать ночью
О времени большевиков.

И дальше:

Мы были всякими. Но мучась,
Мы понимали: в наши дни
Нам выпала такая участь,
Что пусть завидуют они.
Они нас выдумают мудрых,
Мы будем строги и прямы,
Они прикрасят и припудрят,
И всё-таки пробьёмся мы!
Но людям Родины единой,
Едва ли им дано понять,
Какая иногда рутина
Вела нас жить и умирать.
И пусть я покажусь им узким
И их всесветность оскорблю.
Я – патриот! Я воздух русский,
Я землю русскую люблю,
Я верю, что нигде на свете
Второй такой не отыскать,
Чтоб так пахнуло на рассвете,
Чтоб дымный ветер на песках…
И где ещё найдёшь такие
Берёзы, как в моём краю!
Я б сдох как пёс от ностальгии
В любом кокосовом раю”.

Я бы современной молодёжи о таких мальчиках при любых встречах рассказывала.

Женщина вновь обречённо вздохнула и продолжала:

– Только кто сегодня вам, литераторам, указ? О том ли сейчас пишете? Думаете ли о своей стране? Книги ваши патриотов Родины взращивают? В случае беды вся ли молодёжь по – когановски, как он слабовидящий, добровольно встанет в строй под боевое знамя? Ради беззаветной любви к Родине, к народу нашему?..

Я понимаю – сегодня жизнь за окнами наших домов другая, не романтическая… мы её романтическую…прошляпили. И как не парадоксально – в советское время. Шестьдесят пять лет назад это подметил советский поэт-мечтатель Николай Асеев, практически за три года до своей смерти написавший:

“Ещё за деньги
                    люди держатся,
как за кресты
                    держались люди
во времена
                    глухого Керженца,
но вечно этого не будет.
Ещё за властью
                    люди тянутся,
не зная меры
                    и цены ей,
но долго
                    это не останется —
настанут времена иные.
Ещё гоняются
                    за славою, —
охотников до ней
                    несметно, —
стараясь
                    хоть бы тенью слабою
остаться на земле
                    посмертно”.

Написаны эти строки в 1960 году. До Ельцинского суверенитетского разгуляя.

Поэт осуждает тех россиян, которые ещё не совсем… осоветились что ли – денежный эквивалент личной жизни для них лучше, чем коммунистические призывы войти “в широкие, просторные края всеобщего богатства”.

Женщина прерывает размеренную речь свою и резко, словно следователь на допросе, спрашивает:

– Вам не кажется, что уже тогда в семидесятые годы у некоторых проклёвывался недуг стяжательства, превратившийся сейчас в олигархическое растаскивание страны? Уже тогда вирус грабежа богатства страны замешивался во властных советских структурах! Не кажется?

Мне, пришедшему проведать больного товарища, сразу ничего не “казалось”.

Я смотрел на женщину и не видел в ней сломленного горем человека. Всё, о чём она говорила, в её словах не было сие минутной растерянности. Она давно для себя решила, как ей жить дальше – с НИМ, и потом – без НЕГО. Ей просто сейчас нужен был собеседник, разделяющий её мысли, которые, как она считала, были не только её.

– Простите! Просто, стало невмоготу жить, наблюдая, как гибнет муж, а найти, кто бы нам помог без денег выходить его, вернуть к полноценной жизни, таких людей или организаций, не нашлось. И страна наша сегодня отвернулась от каждого отдельного человека. Разговоров о народе пруд пруди – особенно усердствуют богатеи…Я не оригинальничаю, но сытые о голоде не рассуждают – человеку с толстым кошельком хорошо призывать кого-то позаботиться о благополучии своего бедного народа.

Именно кого-то призывать… За этим ведь ничего не последует – никто в их карман не сунется.

Мне, кажется, в России-матушке настала такая вот жизнь, и моему романтику уже не суждено рассказать о ней. Может, вы попробуете?

Опять напоминает о себе звонок. Женщина, направляясь к мужу в комнату, вопросительно смотрит на меня, и я согласно киваю ей головой.

– Спасибо, – говорит она, – я вам ещё позвоню… А пока – до свидания и… извините: мне опять надо идти.

Не успеваю выйти на лестничную клетку и притворить дверь квартиры моего умирающего товарища, как входная дверь квартиры напротив резко распахивается.

В проёме двери – дама, в ярком вишнёвого цвета японском кимоно, расписанном цветками сакуры. С боку – мордашка мальчика.

– Уже уходите? Так скоро? Как вам Полина Владиславовна? Измаялась бедняжка – такое горе у неё… Мне кажется, в последнее время она стала заговариваться: всё ищет кого-нибудь, кто бы взялся что-нибудь про жизнь написать… муж, говорит, сам хотел это сделать да вот болезнь прицепилась. Вам не предлагала? А мне вот кажется…вы бы сумели – у вас бы получилось.

Дама сделала шаг ко мне, притронулась к рукаву куртки. – Да вы зайдите к нам… Я люблю беседовать с талантливыми людьми…сама, вроде, таковой становлюсь…

– Дядь, ты не Айболит? – спросил мальчик. – А у бабы Поли дедушка болеет.

– Не мешай нам, пожалуйста!

Дама легонько взъерошила волосы на голове малыша.

– Такой любопытный! Никому проходу не даёт… Так вот, сосед наш, ещё когда в здравии был, мне нравился …беседовать с ним было интересно – начитанный был ужасно..

Дама вдруг истово закрестилась.

– Господи, что же я дура говорю? – и тут же, – Думаю, бог меня не накажет… человек хоть и не умер, но ничего уже сказать не может. а вы можете – писатели всё могут!

Обратный путь до дома (на троллейбусе, метро и трамвае) оказался быстротечным. В голове – пустота. Перед глазами – почти восковая, безволосая голова больного. Чтобы сразу не заходить в подъезд дома, присаживаюсь во дворе у детской площадки на скамью.

Закрываю глаза, но погрузиться в одиночество не успеваю.

Почти у самого уха слышится детский голос:

– Дядя болеет?

В ответ – нетерпеливый, женский:

– Конечно – нет. Дядя просто отдыхает…

А у “дяди” в голове новые голоса. Почему-то умерших.

И думы наплывают.

Друзья детства становятся бывшими.
Друзья юности тоже не с нами.
Хоть кричи, не кричи – не услышишь их!
Не хранит их давно наша память.

Школа, юность – этап биографии
В нашей бывшей стране Синегории,
За лесами, полями, годами их
Мы оставили всё для истории.

Мы с годами всё больше теряем,
От чего-то большого уходим.
Вроде крепко по жизни шагаем,
Но душевный покой не находим.

Думы часто уносят нас в прошлое:
Только там наша крепость заложена,
Словно очень расчётами сложными
Чья-то жизнь гениально в нас вложена.

Чья жизнь вложена в умирающее тело моего старого товарища? О чём он хотел поведать всему ещё живущему человечеству?

“Вы бы сумели!

У вас бы получилось!

Писатели всё могут!”

Дама в кимоно выдала мне аванс, но я так не думаю: ни силёнок, ни таланта для такого произведения у меня нет – не Александр Сергеевич Пушкин, не Лев Николаевич Толстой, не Алексей Максимович Горький, не Михаил Александрович Шолохов, не говоря уже о литературных корифеях зарубежья.

Не знаю – к месту или нет, но вдруг, как вспышка в мозгу, вспомнилось обращение Наума Коржавина к вождю мирового пролетариата Владимиру Ильичу Ленину:

“Пусть много смог ты, много превозмог
И даже мудрецом меж нами признан.
Но жизнь – есть жизнь. Для жизни ты не Бог,
А только проявленье этой жизни.
Не жертвуй светом, добывая свет!
Ведь ты не знаешь, что творишь на деле.
Цель средства не оправдывает…Нет!
У жизни могут быть другие цели.
Иль вовсе нет их. Есть пальба и гром.
Мир и война. Гниенье и горенье.
Извечная борьба добра со злом,
Где нет конца и нет искорененья.
…Но человеку душен плен границ,
Его всё время нетерпенье гложет,
И перед жизнью он склониться ниц, —
Признать её незыблемость – не может.

Поэт, напоминая разрушительно-созидательные действия Ильича в руководстве страной, продолжает:

…В окне широком свет и белый снег.
На ручках кресла зайчики играют…
А в кресле неподвижный человек. —
Молчит. Он знает сам, что умирает.
Над ним любовь и ненависть горит.
Его любой врагом иль другом числит.
А он уже почти не говорит.
Слова ушли. Остались только мысли”.

Жизнь не захотела в 1924 году быть с Владимиром Ильичом. Ушла от него, позволив любому из нас по косточкам разбирать его земные прижизненные шаги и дотошно вгрызаться в его оставленное для нас эпистолярное наследство.

Какая глыба, а уже не человек!

Более миллиарда людей на земном шаре завидовали советскому народу, сумевшему претворить в жизнь идеи Ленина построить на земле свободное от господ коммунистическое общество.

Мы, живущие в этом обществе, каждый день не стеснялись благодарить своего Вождя, не испугавшегося царской охранки встать во главе революции и повести народы Российской империи в светлое будущее.

Мы выходили на площади в дни революционных праздников и горланили:

“Ленин всегда живой!
Ленин всегда с тобой!
В горе, надежде и радости!
Ленин в твоей судьбе!
В каждом счастливом дне!
Ленин в тебе и во мне!”

Мы, советские россияне, не предъявляли вождю никаких претензий за ту разруху в стране, которая пришла в Россию вместе с революционными преобразованиями; мы благодарили его за то, что его печатные труды, его лозунги, пламенные речи его соратников вдохновляли нас на строительство нового справедливого общества на земле.

Мы не забивали головы революционными противоположностями:

Гром – пальба.
Мир – война.
Горение – гниение.
Добро – зло.
Жизнь – смерть.

Мы знали, что “у жизни могут быть другие цели”!

Весенний гром приносил с собой живительную влагу небес в виде дождя.

Мир расселял над планетой покой и благоденствие.

Горение молодых сердец звало на подвиги во имя всеобщего добра и счастья.

Жизнь приносила с собой Любовь.

Знал ли обо всём этом великий Вождь?

Знал, но не мог отвязаться от навязчивой мысли: без великих потрясений не бывает великих свершений.

– Деда, а ты не заболел?

Приоткрыл глаза, а передо мною чудо человеческой природы – дитя женского пола. Росточка не высокого, глазищи чёрненькие, широко улыбается малозубым ртом.

– Правда не заболел?

– Эми, не мешай дедушке!

– Мамочка, я ему не мешаю – я спрашиваю. Вдруг ему надо пилюльку?

– Пилюльки у него свои. Сейчас отдохнёт, заглянет в пивнушку, примет своё лекарство и сразу поздоровеет…

Понимаю издёвку молодайки с детским оранжевым ведёрком, полным песочка из песочницы в левой руке, лопаткой – в правой. Вижу – ей хочется продолжить диалог, начатый девочкой, ждёт, что огрызнусь.

Не огрызаюсь, потому, что в голове без пилюлек молоточки стучат: “В жизни без великих потрясений не бывает великих свершений!”

“Но жизнь – есть жизнь… Для жизни ты не Бог,
А только проявленье этой жизни”.

Ильич – проявленье?

А я – проявленье?

А мой умирающий товарищ – проявленье?

Про Владимира Ильича жёстко сказано, незаслуженно.

Конечно он не Бог, но он мог быть им; пусть не для всего человечества, но для многих россиян он и сейчас живее всех живых – в мавзолее лежит, похорон своих дожидается.

Когда-то я в своей “Лебединой песне”, о жизни своей, кажется, сказал больше, чем следовало и, видимо, поэтому хорошо знакомая мне женщина попросили написать о перипетиях жизни НЕЧТО. Я же сомневаюсь – напишу ли?

Про товарища, жизнь которого на грани… Тут надо думать! Я даже не попрощался с ним. Может, живого уже не застану… А ведь раньше совместно не один пуд соли съели.

Помню, как он декламировал:

Лишь только среди туч проглянет бездны просинь
И яркий солнца луч зажжёт красу
Меня опять взволнует чудо-осень,
Взгрустнуть заставит журавлиный клин.
На крик души их, грустный крик прощальный,
Откликнется поток прошедших моих лет…
У каждой жизни есть конец печальный,
У каждого из нас бессмертья нет.
Жизнь подползла к осеннему пределу,
Деньки летят пожухлою листвой;
Тоска гнетёт и нет желаний смелых,
Дамоклов меч висит над головой.

Грустно. К такому состоянию мог прийти только усталый человек.

В молодые года кто же ведал о чувстве усталости?
Любви радостный груз мы по жизни с восторгом несли.
Где же нам было знать, что любовь вытравляется
                                                                             старостью,
Превращаясь порой в неприглядный старушечий лик?
Хорошо, если жизнь наградит нас любовью нетленною,
Обоюдным теплом двух сердец наградит,
Тогда путь наш закончится, словно мечта сокровенная,
Без занудных упрёков, без рыданий и глупых обид.

Ему повезло – у него надёжная, любящая жена, а стихи, которые я написал в неуютное для меня время, на ум ему приходят в не соответствующие этому обстоятельству:

Помоги нам, Господь, жизнь закончить в любви и согласии,
Огради от хулы, от косых взглядов сытых людей,
Чтоб союз двух людей, как всегда,
                                                              доброхоты не сглазили,
Подари им судьбу, как у преданных двух лебедей.

Неужели провидение уже тогда что-то ему подсказывало? Чувствовал свой близкий уход и, как говорила его жена, что даже страна не будет готова ему помочь?

Не то время!?

Пытаюсь по привычке поворошить память – есть ли там такое зверство, чтобы смертельно больному человеку в советское время отказали в помощи и бросили умирать в неприспособленных домашних условиях?

Память ничего не подсказывала.

Прошлое молчало. Оно не знало подобных случаев. Советские врачи могли быть бессильными перед болезнью, не имели соответствующих лекарств, но доверять умирающего больного родственникам, не имеющим достаточного опыта ухаживания за беспомощными людьми, такого кощунства не наблюдалось.

Кого сейчас винить? Россию?

Но как можно винить страну, которая всегда оказывается бессильной против произвола её правителей или не прикрытого недовольства смутьянов, коллективного демарша несогласных?

Любое неблаговидное происшествие в любой стране накладывает негатив на эту страну, озвучивается её название, а имена виновников большей частью становятся достоянием только соотечественников. И страна несёт этот негатив, довольная, может быть, лишь тем, что её собственный народ, не смотря ни на что, её всё-таки любит.

Именно поэтому я каждый раз, вновь и вновь, повторяю стихотворные строчки знаменитой россиянки, воительницы, блокадной ленинградки, поэтессы Ольги Берггольц, обращённые к России:

“Гнала меня и клеветала,
Детей и славу отняла,
А я не разлюбила – знала:
Ты – дикая. Ты – не со зла”.

Огромные просторы России, неухоженные из-за недостатка рабочих рук, не могли быть не дикими.

Народная память услужливо подсовывала величайшую разруху гражданского противостояния двадцатых-тридцатых годов прошлого столетия.

С разрухой приходила беда в дом каждого россиянина.

Народ дичал, превращаясь то в красных, то в белых; хватался за оружие, истребляя безжалостно свои лучшие силы. Зло гуляло по стране, но через границу не перепрыгивало. Уехавшее белое воинство да несогласное меньшинство оплакивало свою бывшую теперь для них Родину, продолжало не показушно любить её и не имело претензий к озлобленному бедняцкому люду, оставшемуся строить новую Россию уже без них, понявших, что России им уже больше не видать.

“Ты была и будешь вновь,
Только мы уже не будем.
Про свою к тебе любовь
Мы чужим расскажем людям”.

Это Дон-Аминадо (Аминад Петрович Шполянский), соратник Ивана Алексеевича Бунина по эмиграции, так разговаривал с покинутой Родиной и грустно жаловался ей:

“Живём. Скрипим. И медленно седеем.
Плетёмся переулками Passy
И скоро совершенно обалдеем
От способов спасения Руси”.

Известнейший в эмиграции поэт-сатирик, по словам его современников этакий новый Козьма Прутков, сумел одним стихотворным мазком показать жизнь и настроение покинувших Родину. Они продолжали любить её издали, ничуть не меньше Ольги Берггольц, Родину, дикую в своей революционной расхлябанности, порой безжалостную, но всегда желанную; любили, как любят мать – суровую и притягательную с незабываемыми материнскими чарами.

Часто плачут люди, вспоминая детство,
Плачут по утрате матерей:
На маму и на детство можно опереться —
Крепче нет опоры и верней.

Уходя из дома, делались взрослее,
Грелись у костров, где горячо,
Но ничего на свете не было теплее,
Если рядом был мамин бочок.

Любовь человека к Родине, к матери, к окружающей природе, в которой рос и мужал, к людям, с кем жил и бескорыстно делился хлебом и солью, эта любовь “звала к перу, перо к бумаге”, эта любовь обогащала мир привлекательностью и всеобъемлющей красотой человеческого бытия.

Понятно, что на жизненном пути встречались преграды, порой не преодолимые для одного человека, но всему человечеству они путь-дорогу не загораживали.

Подумали ужаснулся. Это я о чём? Или о ком? Об умирающем товарище, стоящим на краю незнаемого? Из него назад в живое человеческое братство не возвращаются: оно братство, усопшего похоронит, брешь в своих рядах собой прикроет – встанет рядышком плечом к плечу и зашагает в будущее без него.

И горько сознавать, что уходящий человек, день за днём отдававший свою жизнь за благо России называться Россией, уже никогда не встанет в ряды её защитников.

За каждодневной суетой людям не замечаются катафалки, бегущие к погостам.

Приходится констатировать, что современное городское общество

Привыкшее играть с судьбой-злодейкой в салки,
Не охнет, не вздохнёт, увидев средь машин,
Везущие беду и траур катафалки
В том ритме, что для мёртвых и живых один.

Везущие беду и бегущие. Будто на радостях. А ведь в них – бывшие россияне. А их – на предельной скорости и к могилке. Без положенных почестей – словно их не заслужили. Прохожие видят беду и молчат. А могли бы если не прокричать, то хотя бы подумать:

Да, подвела жизнь итоги,
Впереди, может, ад, может, райские кущи;
Есть надежда – воскреснем, как боги,
В памяти живущих.

Они вспомнят нас былыми,
Какие мы у них в памяти всплыли,
Может, весёлыми, может, злыми,
Но мы тогда были.

Мы были у жизни во власти,
Учились, работали, любили, дружили,
И свою толику личного счастья
Мы заслужили.

Но никто никогда не узнает
Истинную нашу ценность,
А она измерится адом иль раем
В доме небесном.

Молчит и Родина.

Рыдания родственников не в счёт.

В современной России слёзы россиян плохо видятся, плач – не слышится.

Глухота.

Только тоненький голосок очаровательной девчушки:

– Деда, ты не заболел?

Только неожиданная просьба жены моего товарища:

– Напиши за него про жизнь!

Чью? Который раз задаю себе вопрос – чью? Всеобщую?

Жизнь любой знаменитости, начиная с древнего мира, описана-переписана.

Про жизнь и деятельность современных президентов всех рангов, полководцев всех войн, неожиданных олигархов, воров в законе, бандитов и пр., и пр. услужливые журналисты каждый день трезвонят всему миру в своих газетёнках, солидных газетах и глянцевых журналах, монографиях, художественных бестселлерах.

Тележители-долгожители, так называемые шоувумени шоумены, до чёртиков надоели рядовому телезрителю своими крикливыми постановками с кривлянием и собственным восхвалением.

Жизнь маленького человека, труженика, впряжённого в телегу под названием Родина, нигде не освещается, ни кем не прославляется. А заплатить телебоссам за своё даже секундное появление на экраненечем – пуст карман трудяги, поскольку воровать не умеет, в чиновный ряд не допущен, за труд свой копейки получает и почти не ропщет.

Главное – “маленькие” люди всех учёных в тупик своей терпеливостью ставят и про себя, может быть, ехидничают:

Пусть учёные морщинят лбы, ворочают умы,
Зовут на помощь бедную науку:
Хотят узнать, кто мы.
А мы пришли из тьмы
Веков,
и космос в том порука.
Мы сотканы из злобы и любви,
Из ненависти и из нежного общенья;
У нас всего намешано в крови —
Сыграет ретивое – нет спасенья!

Они, люди, которых во властных структурах фамильярно зовут – “народ”, конечно же понимают, что Родина у народа одна, а у властелинов всех рангов несколько отличная – для простолюдинов она мать родная, кормилица и поилица, для управленцев – страна, за счёт которой можно неплохо устроится, как дома, так и за границей.

Что может сделать “маленький” человек страны под названием Россия, весь мир мог ознакомиться, обратившись к ушедшему в Историю ХХ веку. Он ещё не совсем забыт, он – кровоточит ранами.

Проснёшься утром, раскроешь глаза, ощупаешь себя – жив. Услышишь – часы тикают.

Часы тикают, тикают, тикают,
Сердце бьётся им в такт и дрожит,
И стекает по капле великое
В никуда достояние – Жизнь!

Унять сердечную дрожь помогает решительность. Быстро встал, энергично потянулся и, если услышал, что

Человек, земной шар оседлав,
В бездне летит, подвластный Божьей воле,
И силы нет, которая смогла б
Его освободить от неизвестной доли,

твёрдо сказал себе:

– Стоп – это не про меня! Понятно, что впереди может ад, а, может, райские кущи, но я-то ещё жив! Пусть

Бог всё видит, да мы-то не знаем,
Что он с нами готов выйти в путь;
Бог всё может, да мы-то не знаем,
Кому может облегчить он путь.

А потому – в дорогу?!!

Единственно, что не надо делать в пути, если грусть-тоска станет часто посещать нас, людей не первой молодости, так это подвергаться грусти. Мы ведь ещё живы, а жизнь такая выдумщица! – подскажет на какой огонёк путь править.

И перво-наперво таким огоньком должен служить огонёк семейного очага. Только в семье

Можно крикнуть: “Ура, я ещё не старик!”
Утром встал – ничего не болело;
Не беда, что жена – недовольства родник,
Но душа почему-то всё пела.

Распахнул шире дверь, свежий воздух впустил,
Щёлкнул пса по лохматой макушке,
Пробежался чуток, ощутил прилив сил,
Брызнул влагой в лицо из кадушки.

Краем глаза увидел: в окошко жена
Любопытненько этак глядела;
Пусть посмотрит: жена – она видеть должна,
Что я годен для всякого дела.

Могу с нею по улице гордо пройти:
Пусть увидят, какой я везучий!
Я такую красавицу смог отхватить
На века!
Не на всякий там случай.

Могу дров наколоть, зимой печку топить,
Чтобы было тепло в нашем доме;
Я себя самого могу просто забыть:
Рядом с ней я предельненько скромен.

А ещё: рядом с ней я всегда не старик,
Встану утром – улыбка мне светит,
И навстречу жена – лучезарный родник,
Но ещё – лучезарнее дети.

И когда так бывает?
Подумай чуток!
Ну, конечно же – в свой день рожденья!
В этот день мне поведают кто я и что,
И расхвалят без сожаленья.

Я послушный мужчина и верить привык,
А семье и друзьям верю втрое;
На другой день проверил – да я не старик,
И ничто не болит и не ноет.

Можно крикнуть: “Ура!”
Пусть услышат мой крик
Те, кто молодость мне напророчил.
Ничего, что жена вновь бурчащий родник —
Это как бы шутя… между прочим.

Мир людей не прост: каждую секунду кто-то что-то делает – не может не делать: он живёт, ибо что-то делать могут только живые люди.

И мой умирающий товарищ тоже пытается что-то делать – за жизнь цепляется, вызывает звоночком жену, чтобы, может, в последний раз насмотреться на неё, не теряя при этом надежду, что только она может помочь ему обрести утерянное здоровье.

В былые годы он, как и я, легко и восхищённо бежал по жизни и пел:

Восхищаюсь нашим миром
И луной, и темнотой,
И лучом в окно квартиры,
И девичьей красотой,

Солнцем в небе, днём погожим,
Шумным дождиком в лесу,
И арбузом толстокожим,
Что домой в руках несу.

Восхищаюсь детским смехом,
Словом преданных друзей,
Детством, что далёким эхом
Песнь поёт в душе моей,

Горизонтом, что расцвечен
Ярким пламенем огня,
Что из встреченных мной женщин
Кто-нибудь любит меня.

Былые годы остались за спиной, пришло время размышлений. В душе много сомнений, но как сказал мудрец: “И огрызком карандаша можно написать поэму!”

Прав мудрец!

Если у тебя за спиной годы пройденных дорог, значит, им сопутствовали годы испытаний.

Каждое испытание несло с собой кусочек мудрости, они упаковывались в жизненный багаж и делали человека носителем великолепных знаний. Вот только к этому времени жизненные силы потихоньку покидали хозяйское тело, а хорошо отточенные карандаши в молодости, данные для написания поэмы жизни, превратились в огрызки.

Тут надо спешить!

Миру нужны поэмы, в которых присутствуют познания жизни для будущих поколений. Помешкаешь – остатками карандашей воспользуется нелюди. Есть такие среди нас – людей.

А не помешкаешь – поэмы напишутся. Пусть в них иногда проглянут грустные нотки по неизбежным потерям в пути, но зато там обязательно будут воспеты героические будни россиян, направленные на укрепление живучести родного государства.

* * *

Кстати – о грусти.

Не могу не привести, чуть изменив афоризм Дон-Аминадо, который он адресовал в своё время русскому зарубежью в первой половине двадцатого столетия, говоря, что “на каждом лице россиянина раньше можно было прочесть:

– Продолжение следует…

А теперь на каждом лице только и читаешь:

– Окончание следует”.

На дворе 2014 год, а у россиянина до сих пор нет дорожной карты в Будущее, нет даже намёка на него – светлого и счастливого, того, в которое в советское время звали тамошние вожди. Нам, нынешним, о нём не рассказывают и в него не зовут.

Мы сейчас живём за границей того удивительного государства, гордо величавшего себя Союзом Советских Социалистических Республик.

Мы – то ли беженцы из него, то ли он покинул нас, оставив нам вместо себя священные земли России.

Только на землях российских уже не хозяйничает человек труда. Нет у него жизненного восторга оттого, что впереди “планов громадьё”, поскольку в современной России нет этих планов. Впереди у большинства пессимистическое следует окончание.

В “Воспоминаниях” того же Дон-Аминадо читаем:

“Смена власти произошла чрезвычайно просто. Одни смылись, другие ворвались”.

Это он описывал захват власти в Одессе атаманом Григорьевым и его сподвижником Мишкой Япончиком в начале ХХ века.

Дальше: “недорезанные и не расстрелянные стали вылезать из нор и щелей… Все молчали. И те, кто стоял внизу… и те, кто стоял вверху… Каждый думал про своё, а горький смысл был один для всех:

Здесь обрывается Россия Над морем Чёрным и глухим”.

Тогда, в 20-м году ХХ века для многих российских беженцев Одесский причал стал последним обрывком взбунтовавшейся Родины.

В конце ХХ века молчала уже вся страна, где смена власти произошла чрезвычайно просто: одни смылись, другие ворвались.

Затаившиеся, хамелеонистые, неопознанные и неразгаданные особи, притаившиеся среди советских людей, стали вылезать из нор и щелей, у некоторых уже тогда обрисовывалось мурло олигарха.

Все молчали: и те, что стояли внизу и те, которые вылезли из нор. Эти, вылезшие, быстренько к власти приткнулись. Православные в церквях и храмах молились. Каждый думал про своё, а горький смысл был один для всех:

Коммунизм поминальные свечи
Тихо принял за свой упокой.

Из расстрелянного танками Дома Советов ушла советская Россия, обрывая все связи с мечтой каждого беднеющего россиянина на светлое будущее. Жизнь к нему поворачивалась неожиданной стороной – от хозяина “необъятной Родины своей” его освободили.

Со всех четырёх сторон задули ветры свободы. Сквозь туман демократических обещаний заблестели кремнистые пути намерений.

Входи россиянин в новую жизнь – начни, как советовал в своё время Д. А. Медведев, “что-нибудь делать”, а заодно ежеминутно, ежечасно хорони в себе советского работягу, очень хорошо в своё время усвоившего, что кто “не работает, тот не ест”. И никто теперь, ни ЦК КПСС, ни Советское Правительство не придут тебе на помощь.

Многие из нас до сих пор стоят у начала тех самых кремнистых путей демократии, куда неизвестно куда зовут нас новейшие партии ХХI века.

От неизвестности и безысходности болит сердце, душа не находит себе места.

Появляется незнакомое для советских людей чувство бессилия:

Ах, как часто желалось
Укусить свои локти,
Сердце тискала жалость
И смертельно кололась.
Злость плескалась наружу,
Рот гневливо корёжа,
Взор разбрызгивал стужу,
Превратив лицо в рожу.

Бесит всё: обогащение верхушки и собственная беспросветность.

Угнетает советская покорность и совестливость низов.

Массово, среди низов, разгуливает всесильный Авось, а за ним плетётся предательское Успокоение, в котором нет-нет да и всплеснёт неожиданное желание перед кем-нибудь отчитаться:

Я в этой жизни сделал всё,
Хотя и больше мог бы сделать:
Не жил премудрым Пескарём
И от беды не думал бегать.

Пред сильным мира не дрожал,
Прилежно выполнял работу,
Не выпускал десятки жал
И не зависел от кого-то.

Спокойно строил коммунизм,
Как “мудро” партия велела,
Стремился вверх, не падал вниз,
Что придавало сердцу смелость.

И вдруг развал страны, умов,
Вождей нежданная двуликость,
И… в демократию с сумой,
Кто за богатством, кто за лихом.

У всех свой “Интернационал”,
Кто “всем” был, тот “ничем” остался;
И в коммунизм свой не попал,
И с призраком его расстался.

Зря миллионы бедолаг
Жизнь положили ради сказки,
Чтоб коммунизма красный стяг
Над миром реял без опаски.

Всё зря…

Отбросив сантименты и патетику с налётом неизбежной печали насчёт того, что жизнь мы зря положили ради сказки, попробуем порассуждать о жизни, как о занятном явлении, посмотреть, чем она нами заполняется, если хотите – узнать, почему она крутит-вертит нами и каждую прожитую секундочку уходит от нас и не возвращается.

Правда, не всё уходит бесследно.

Возвращается солнце, что упало вчера в лес, за гору,
Возвращается день, что потух на вечерней заре;
Возвращаются женщины,
                                 но любовь не приходит так скоро —
Почему? В этом вечный и жизненно важный секрет.

Возвращается всё, что способно к тебе возвратиться,
Возвратится надежда и веру прихватит с собой…
…Но не вернутся года…
Только память о них сохранится —
Они как солдаты, когда-то ушедшие в бой.

* * *

У молодого поколения память не глубокая. Мучной ларь, который забыли заполнить. Сколько не скреби, сколько не мети – муки на краюху хлеба не наберёшь.

У пенсионера же память – жизнь, а главное пенсионерское дело – воспоминание о жизни. И уж тут есть, где разгуляться! Например, взять и вновь о себе что-нибудь рассказать – вроде о том,

Как все когда-нибудь умру,
(Не поминайте меня всуе),
Как все – был нужен ко двору,
Не нужен стал в пору лихую.

Как все рождён был никаким,
Потом себя лепил по крохам,
Был и хорошим, и плохим,
И не был, к счастью, пустобрёхом.

За это сам себя хвалю:
Мне в мир иной идти не стыдно
И свою совесть по рублю
Я не менял на рубль длинный.

Мне не пришлось лизать зады
Руководящего начальства:
Мне просто не было нужды
К ним в дверь за должностью стучаться.

Поставил точку и задумался: о себе ли я? Разве мой умирающий товарищ не так же начинал свою трудовую деятельность? А разве миллионы россиян не так же начинали свой трудовой путь? Разве их судьба не похожа на мою?

Мы, которым сейчас за шестьдесят, стали в современной России головной болью для госчиновников – нас надо кормить: для нас не находится работы. Современные управленцы не знают, что делать с брошенным коммунистами хозяйством.

Над страной висит запустение.

Тихо в вымирающих сёлах.

Если набраться фантазии и обозреть ночную карту страны – увидишь светящиеся точки городов, как фурункулы на здоровом теле гиганта, и ниточки светящихся автотрасс – это живые артерии сообщений между городами. Картину дополняют мерцающие светлячками факелы газовых производств.

Жизнь в стране полнится городами, забитыми до отказа телезрелищами, политическими шоу тусовками и глухо ворчащей массой горожан, в недрах души которых зреют бунтарские взрывы. Против кого – время покажет. Как говорил один поэт:

“Назад оглядываясь строго,
Мы думаем, что жизнь – дорога:
Едем, едем и не знаем что там
Ждёт нас за ближайшим поворотом”.

А за ближайшим поворотом – люди. Не те, что болтаются по улицами стекаются от нечего делать к площадям, дружно аплодируют или улюлюкают словам митингующих там ораторов.

Это другие люди, большей частью пенсионеры; они отстранены от великих дел страны, но много думающие о Родине, о “способах спасения Руси”.

Жалко им её, особенную, не похожую на другие страны, блаженную, как и они сами.

Не может Россия Россией не быть —
Не те у ней корни.
Не может с волками по-волчьи выть —
Страна не с характером дворни.

По чужестранным губам сладки слюньки текут —
На Русь глаз хозяйски настроен,
Лесть в речах и момента удобного ждут
В бандитских доспехах… Герои!

Родине её престарелым детям жизнь бы чуточку облегчить, но они – ничего, хорохорятся, особых претензий к ней не имеют – могут даже посекретничать друг с другом при встрече:

У страны за мой труд ничего я не взял.
Да и что с неё взять для примера?!
Для неё отработанный я материал…
Если враг не таится за дверью.

Но не дай Бог война!
“Если завтра в поход?”
Если как в сорок первом, к примеру?
Тогда совесть моя меня в бой позовёт —
Нет надёжней солдат – пенсионеров!

Для высоких чинов нам не жалко наград,
Для отцов-командиров, к примеру.
За победу солдату лишь чарка нужна
Да закуска – наш хлебушек серый.

Ну а если придётся в неравном бою
За Отчизну отдать жизнь, к примеру,
Вы мне в братской могиле найдите приют
Средь собратьев своих – пенсионеров.

Готовность стать грудью на защиту рубежей своей Родины вызвана не просто жалостью и не потому, что она, Родина, сирая и беззащитная, а потому, что она – любимая, и что нет на планете Земля страны, равной ей по красоте и удивительности.

Никто не сможет кинуть в меня камнем, заподозрив в чрезмерной восхищённости своей Родиной.

Ей удалось в тяжелейших условиях своего существования сделать себя не только привлекательной и рачительной хозяйкой, но и воспитать собственный народ миролюбивым, с изрядной долей справедливости, естественной мудрости и широчайшей душевности.

На великих просторах России
Вековая ковалась душа,
В ней кусочек небес ярко-синих,
Шелест зарослей из камыша.

В ней кукушки тоскливая песня,
Всепобедная трель соловья,
Песня жаворонка из поднебесья,
Дятлов стук-метроном по стволам

Озорной голосочек синички
И любовная песня скворца,
Улетающих стай переклички
Над сиротством родного крыльца,

Ширь зелёных полей необъятных,
Тучных нив и дремучих лесов,
Заполярных пустынь неоглядных,
Недоступных земных полюсов —

Всё вместилося в русскую душу,
Всё нашлось в человеке её…

Такой я часто вижу свою Родину, но она иногда бывает мстительной, хотя за порог адекватности не переходит.

Мы зря чужих столиц не разрушали.
Не убивали зря чужих солдат.
Мы просто отомстить за нас мечтали,
За нас, погибших за наш Сталинград,

За Ленинград, за Ржев и за Полтаву,
За Киев, Минск, за сотни городов
Порушенной фашистами державы,
За смерть наших солдат,
За слёзы наших вдов.

Мы не издевались, как они, над населением,
Мы били тех, кто продолжал стрелять.
Наше оружие несло людям спасение
От тех, кто первым шёл их истреблять.

Часто была хмельна, но по очень уважительной причине – способствовали тому крепкие дружеские связи.

У нас в России друг – кто не однажды
В тесном кругу да за столом хмельным
С тобой споёт, не раз тебя “уважит”
И под конец “наклюкается в дым”.

А поутру по трубке хриплым басом
Расскажет, что не помнит ничего,
Что хорошо б опохмелиться квасом.
Да вот послать за ним и не-ко-го.

И, понимая, как другу не сладко,
Идёшь к нему “здоровье поправлять”;
Несёшь с собой отнюдь не шоколадку —
Бутылочку горилки по ноль пять.

Такие мы в большой нашей России —
Надо сказать: солиднейший процент;
Для дружеских столов “веселье” приносили,
Чтоб друга поддержать в “ответственный” момент.

Каждый раз приходится убеждаться, что в любой доле правды присутствует доля шутки. И прячется она в человеке до поры, до времени, выскакивая при всём честном народе с обязательным привкусом горечи и большей частью в неподходящий момент.

Поутру Иваныча чуть не хватил удар:
Он, вставши рано после юбилея,
Увидел в зеркале, что он безбожно стар,
А говорили, будто молодеет,

А говорили, что “он на все сто”,
Что он ещё и “для любви годится”.
Так женщины, склонившись через стол,
Пред ним пытались ярко молодиться.

“Ах, подхалимы! – вскрикнул юбиляр, —
Зачем так – хорошо? Я что – покойник?
Ведь я – ещё живой!..
Хотя, конечно, стар…
Но не шатаюсь, как иные, по помойкам!”

А кто-то ему в ухо прожурчал:
“Ты разве не понял, о чём те были речи?
Ты в жизни таких слов и не встречал —
Значит, закат идёт к тебе навстречу.

В природе равновесно всё, дружок,
Теперь пора горячих комплиментов,
Поэтому судьба на посошок
Устроила тебе аплодисменты”.

Старик вгляделся в зеркало:
“Ну что ж,
Пусть я невзрачен, но кому-то нужен,
И на покойника, как будто, непохож,
А коли смерть придёт, так мы и ей послужим!”

Вот такие мы – россияне: в советскую пору целеустремлённые в светлое будущее, наплевательски относящиеся к собственной персоне,

“Была бы только Родина богатой да счастливою,
А выше счастья Родины нет в мире ничего”.

Мы, пожилые россияне, в настоящее время живущие враскорячку – одна нога на советской территории души, другая – в дикой современной растерянности.

Жизнь подползла к осеннему пределу,
Деньки летят пожухлою листвой;
Тоска гнетёт, и нет желаний смелых —
Дамоклов меч висит над головой.

Раньше всерьёз думали, что мы – народ! – делаем историю великих побед, сейчас поражаемся – как же глубоко мы сползли в яму неизвестности. И не мудрено, что многие из нас прошлую свою жизнь с какой-то другой стороны стали видеть:

Пришла пора и очень стыдно стало,
Что тем, советским, в жизни каждый был…

А как не быть? Росли мы при Советах:
Каждый советский в лозунгах был весь.
Был в пионерах, комсомольцах, с партбилетом
На Кремль молился, клятву давал несть
В народ учение марксизма-ленинизма.

И что же вышло?
Нет такой страны!
А ведь она звалась Советскою Отчизной!
Есть Мать-Россия!
Мы – её сыны!

Никто из партвождей не попросил прощенья,
Прилюдно не покаялся за ложь,
Что до сих пор нас вводит в заблужденье
Их утопический о Равенстве скулёж.

Исчезло Братство… Вползло мурло бандита,
Во фрак оделось, власть к рукам прибрав,
И побраталось с заграницею открыто…

Но смертью смерть поправ —
Вместо былой страны, стоит страна Россия,
Великая в величии своём,
Которую так просто не осилить!

Пусть вдоль границ гуляет вороньё —
Поигрывает вражеской дубинкой,
Предателей вербует на живца
И, червяком вгрызаясь в серединку,
Наводит ужас в слабеньких сердцах.

Живём в тревоге мы, но для Руси не новость —
Жить в дискомфорте в каждый новый век.
Всем кажется – мы спим, но тронь – и мы готовы
На смертный бой…
Такой наш человек!

Такой наш человек!

А сердце подозрительно щемит – видно не соглашается.

Вот и малыш, маленький российский человечек, не соглашается с Корнеем Ивановичем Чуковским, утверждающим, что муха в поле денежку нашла, тараканов чаем поила и звериные дискотеки устраивала. Не верит, что такое действие могут совершать крылатые мерзости.

Раньше, при советской власти, дети зачитывались сказками Чуковского. Взрослые не возражали – более того, самозабвенно повторяли вслед за детьми шаловливые тексты поэта-сказителя.

Магической силой была эта самая советская власть! Умела перевоспитывать человека, перемалывать его сознание, в одну дуду дудеть заставляла. И про человека той поры можно смело сказать: “Да – наш человек ТАКОЙ!”

Для “счастия” в колхозы нас загоняли палками,
С наших глаз осознанно не снимали шор;
За любовь повторную шили аморалку нам,
За слово супротивное гнали за “забор”.

Охмуряли долго нас чудо словесами,
Вселенскою заботою “великого вождя”, —
Отмобилизованных на борьбу с врагами,
Нас под ружьё выстраивал даже шум дождя.

Были мы послушными, без ума счастливыми,
На словах лояльными, всюду славя власть.

Такие мы были и, оглядываясь назад, можно смело утверждать – другими уже не будем. Нас – тех! – уже не переделаешь, не перевоспитаешь, не замутишь ничем наше сознание, в котором другой жизни и не виделось.

Мы – исторические памятники ХХ века.

Живые, ходячие – ещё передвигающиеся на своих ногах по российской земле, и каждый – носитель ценнейшей информации, заложенной в нашу память.

Мы не верим, не верим, не верим,
Что в память закроются двери.
Но память при нас и не “вроде”
И бьёт прямо в глаз при народе.
Суровая, горькая, наша —
Чем дальше в века, тем и краше.

Известно: стоящий на берегу не может оторвать взгляд от стремительно протекающей мимо воды. Она несёт на себе с корнем вырванное дерево, двух уток, лодку рыбака, а он, стоящий на берегу, неподвижен и берег под ним – ни с места.

Стоящий на берегу даже не догадывается, что он – “время настоящее”, а волна в реке, корявое дерево, влюблённая парочка уток и лодка с рыбаком уже история, прошлое, в будущем уже никогда и не при каких обстоятельствах не повторятся.

Человек, потому и человек, что он наделён удивительною способностью помнить. Не всё и не сразу, но как-то вдруг возьмёт и всплывёт в памяти нечто…унесённое рекой жизни. Для этого бывает достаточно небольшой искорки намёка на прошлое.

Совсем недалёкое, “живое” ещё… наше советское прошлое.

* * *

Боевая команда стреляющих лыжниц Украины неудержимо несёт сяк своей золотой олимпийской медали в городе Сочи. Они знают о страшной трагедии своей Родины – главная площадь Киева полыхает пожаром: фашизм наступает, гремят выстрелы, льётся кровь, а они бегут за победой, добывая славу себе и своей стране, ни на минуту не забывая, что за спиной у них самое меткое оружие. Они не знают дальнейшей своей судьбы, не знают, как встретит их Украина – на Сочинскую олимпиаду они уезжали из другой страны: благополучной, с безмятежным красавцем Киевом, с его свободной красивой площадью Независимости.

Площадь столицы бывшей братской республики сейчас в огне и чёрном смраде от полыхающих автомобильных покрышек. Как раньше, весь мир удивлённо и с восхищением повторял русское слово “спутник”, так сейчас украинское слово “майдан” на слуху у всех народов мира, кому мир на планете Земля не праздное слово.

На высшей ступеньке пьедестала почёта, укрывшись жёлто-голубым флагом Украины, прижавшись тесно друг к дружке, четыре олимпийские чемпионки натужно улыбаются, благодарно принимают букеты Сочинской олимпиады. Они молоды, они теперь не всегда понимают нас, тех из СССР, и у них уже другая страна, но в одном они могут быть с нами солидарны – им омерзителен человек со свастикой.

Главное – у них есть очень меткие винтовки. Сейчас они только спортивные. Но миру известно какая судьба ждёт стреляющих лыжниц завтра?

Кто ответит на этот вопрос? Удравший из страны президент? Ультранационалистическая хунта, захватившая власть в Киеве? Трусливые губернаторы, сбежавшие из своих кабинетов? Растерянный народ, с надеждой посматривающий в сторону России?

И что делать России, когда в её адрес от “заклятых друзей” из НАТО и США сыплются не прикрытые угрозы? Попробуй только влезть на территорию бывшей советской республики!..

И что делать России, когда из многочисленных уст когда-то братского народа Украины в адрес братской страны России посыпались мерзости фашистского покроя?

И что делать России, когда от русской половины братского народа Украины через границу летят призывы о помощи?

Украина в беде!

Как когда-то Германия проспала рождение фашизма и вынянчила его махровый расцвет, то же самое сейчас загуляло на просторах современной Батькивщины.

Молодые украинские варвары двадцать первого века набросились на советские памятники, глумились над статуями вождя мирового пролетариата, издавая звериный рык радости от содеянного.

Из глубины 175-летия, со своего пьедестала взирал на это непотребство великий Кобзарь и…плакал:

“Украина, Украина!
Мать моя родная!
Только вспомню твою долю,
Душой зарыдаю!”
Было отчего плакать!

Благодатная земля Украины никогда не знала покоя! Кто только не топтал её полей и пастбищ, не издевался над её народом, которому посчастливилось жить на этой земле, но которому не посчастливилось жить с добрыми народами соседних территорий Запада.

Особенно усердствовали поляки. Почти с древних времён.

“Было время, гордо шляхта
Голову носила,
С москалями и с ордою
Мерилася силой…”

(Т.Г. Шевченко)

Москали во времена “життя” великого Кобзаря – военные люди, с которыми тогдашняя Польша силой мерялась, но всегда была бита, а залечив раны и накопив очередную порцию уязвлённой гордыни, вновь и вновь возвращалась с мечом на просторы украинской Руси.

И до сих пор горячие головы из польского руководства не забывают дорогу на Киевские площади: очень уж хочется им с импровизированной трибуны в толпу неонацистских молодчиков гневное слово в сторону России бросить.

Словно не было гражданского после 1917 года противоборства, российско-украинского голодомора да страшного периода 1941–1945 годов.

Словно не было горького под натиском фашистского нашествия отступления на восток по вдрызг разбитым дорогам и неубранным полям Украины, той самой, советской, от которой пришлось уезжать поэту Леониду Первомайскому в 1941 году:

“Осенний путь… Осенний ржавый шлях!
Как мертвецы снопы лежат в полях…
Грузовики гремят не в первый раз,
Не в первый раз проходит мгла у глаз,
Не в первый раз доносит запах дыма
Недальнего пожара… Не впервой
Летает смерть над нашей головой
И, не найдя нас. пролетает мимо.
Но сердце никогда в груди моей
Так не дрожало… Нас везёт машина
Последнею дорогою твоей,
Твоей землёй последней, Украина!”

Не хотела, не могла отпускать от себя Украина отступающих сыновей.

Осенняя распутица всасывала в себя военную технику, грузовики, и люди на руках выносили их из дорожной трясины.

Впереди была центральная Россия, судьбой и Богом данная страна, под чьё крыло при ненастье собирались народы бывшего СССР. Туда попутка везла и Первомайского, который покидая родные украинские пределы, не мог не прихватить с собой горсть родной землицы.

“ Нагнувшись, я поднял комок земли,
Исхлёстанный осенними дождями.
Он тяжко холодел в моей руке,
Как сердце без кровинки…
В нём всё, что остаётся мне от дней
Степной и вольной юности моей;
В нём память про цветенье молодое,
Про степи, розовые по утру,
Про старый куст, шумящий на ветру,
Склонившийся над светлою водою
Минувшего… Земли родной комок!
Пускай же в нём сольются воедино,
В один живой, неистовый поток,
Моя печаль и гнев мой, Украина!..
Я пронесу его сквозь все бои,
Как…кровь свою, как помыслы свои.
Моя душа сольётся с ним навеки…
Он поведёт меня в моей борьбе,
Пройдёт в походах трудная година,
Настанет день и я верну тебе
Комок земли нетленной, Украина!”

Соберёт потом Россиюшка силу богатырскую, из сынов и дочерей 16-ти советских социалистических республик и ударит по врагу в отместку за мучительное отступление своё, за постоянное угрызение совести по брошенным при отступлении землям. Но самое страшное – за оставленное на произвол судьбы население в глубоком тылу врага. В колоннах отступающих под натиском превосходящих вражьих сил первого года войны были красноармеец, туркменский поэт Рухи Алиев:

“В скорбных очах Украины тёмные слёз следы,
Сгорбившиеся могилы, срубленные сады…
Кровь запеклась густая на тёмных рубцах дорог,
Суровое пепелище, окровавленный поток”.

Непременные спутники войн – могилы. В них покоятся бойцы, пришедшие на помощь Украине и не пожалевшие за неё собственной жизни:

“В украинской земле, за широким Днепром,
Где песок серебрится, как жесть,
Поднимается берег высоким бугром, —
Там могила солдатская есть.
В этой скромной могиле с почётом зарыт
Пехотинец, гвардейский солдат.
В украинской земле беспробудно он спит,
Мой земляк, селенгинец-бурят.”.

(Цеден Голсанов)

Не перечесть бугорки могил до Днепра и за Днепром. Сколько не украинцев, а просто советских солдат сложили головы за Украину, отступая с боями с её земель и отвоёвывая у врага её земли.

Военные пути-дороги, награждённого посмертно званием Героя Советского Союза сержанта Бориса Котова, оборвались в 1943 году на днепровском плацдарме. А до этого было

“В полночь холодно, в полдень жарко.
Ветер хочет всю пыль смести.
Остаётся рабочий Харьков
Вехой пройденной на пути.
Войны слева, и войны справа,
В центре – смертная карусель.
И задумчивая Полтава
Перед нами лежит, как цель”

(Борис Котов)

Погиб под Туапсе в 1942 году Кость Герасименко, военный корреспондент Южного фронта, записавший в фронтовом блокноте:

“Край родимый, хоть ветром синим
Из далёкой земли повей:
Ты под немцем не сгорбил спину,
Ты встаёшь всей силой своей.
Батареи гремят негодуя…
Край родимый, с прижатым к груди
“Кобзарём” вновь к тебе иду я,
С гордым словом родимым. Жди”.

Не дождалась Украина своего с необычным именем сына, но за него говорили другие:

“Мой друг, не до песен сегодня! Заданье —
Пусть слово, как штык, заблестит!
Горят под бомбёжками светлые зданья,
Моя Украина горит.
В ту степь моё сердце летит, где курганы,
Где счастье цвело предо мной,
Где в берег Славутич мой, скорбный, туманный,
Стучится кровавой волной”.

Замолкли песенные мелодии изумительного певучего народа Украины, и поэт Владимир Сосюра не мог не рассказать нам о постигшей беде его родной страны:

“По всей Украине отравою чёрной
Фашистов орда расползлась…”

Зная, что беда Украины беда всего Советского Союза, поэт Микола Бажан был уверен, что:

“Мы клятвой едины и волей едины,
Одно в нас стремленье растёт:
Не будет, не будет вовек Украина
Рабою немецких господ!
На битву могучая вышла дружина —
Великий советский народ.
Не будет, не будет вовек Украина
Рабою немецких господ!”

Горячо поддержал украинских собратьев советский поэт Евгений Долматовский:

“Враг напал на нас, мы с Днепра ушли.
Смертный бой гремел, как гроза.
Ой, Днепро, Днепро, ты течёшь вдали,
И волна твоя как слеза.
Ты увидел бой, Днепр отец-река,
Мы в атаку шли под горой.
Кто погиб за Днепр, будет жить века,
Коль сражался он, как герой”.

Земли можно отвоевать, а пленённых на своих же землях женщин, стариков и детей – всех ли живыми встретишь вернувшись?

Ценой неимоверных потерь и лишений всего советского народа гитлеровские полчища были изгнаны за кордон.

Комочки украинской земли из солдатских ранцев вернулись на родину.

Водружены на старые довоенные места пограничные столбы, принадлежащие Советскому Союзу.

Отгремели в честь СССР и в том числе вновь свободной Украины салюты.

Высохли слёзы радости у встречавших Советскую Армию.

Выпито поминальное вино по сложившим головы воинам.

Отзвучали слова благодарности в адрес живых и с благоговением выслушаны слова освободителей, больше всего касающиеся Украине, стране, а уж потом её народу.

Украине, которую напутствовал башкир Мустай Керим, чтобы она

“…помнила о братьях, что помочь
Пришли тебе, и снова, в море хлеба,
Была тиха украинская ночь,
Спокойны звёзды и прекрасно небо”.

Украинская ночь в стране в основном была тиха до 1991года пока блеснуть её “незалежностью” не возжелал г-н Кравчук. От кого и от чего захотелось ему быть более свободным? От России? От её народа, чья доля в освобождении земель Украины была неимоверно тяжелее всех?

Бугорки безымянных могил —
Земля советская вся в бугорочках:
Там, где фронт, там, где бой проходил,
Там, где жизни поставлена точка.

Не делилась раньше советская земля на украинские, русские и другие земли.

Думается, что первый президент Украины не думал думать, как о нём подумают в России. Тем более, что рядом находился президент России с золотым пером наготове для росписи в развальном документе о гибели Советского Союза.

Псу под хвост полетели клятвенные заверения о вечной нерушимой дружбе советских социалистических республик, их народов и политических партий.

И превратились республики бывшей страны Советов в самостоятельные государственные вотчины, обросли уже своими пограничными столбами и не в чьих советах уже не нуждались.

Каждая сочиняла свою историю, с выгодой для себя сказочно изображая своё историческое прошлое, не скупилась присваивать львиную часть общих заслуг.

Забылись наказы и общие фронтовые заслуги.

Забылись мелодии и фронтовые песни 1941–1945 годов.

“Кровь фашистских псов пусть рекой течёт,
Враг советский край не возьмёт.
Как весенний Днепр, всех врагов сметёт
Наша армия, наш народ”.

Забылась даже такая клятва:

“Кто погиб за Днепр, будет жить века,
Коль сражался он, как герой”.

(Е. Долматовский)

Герои Великой Отечественной войны забылись, попрана память о них, разбиты и растоптаны памятные мемориальные доски и памятники. Ещё живые участники тех страшных боёв подвергаются унижениям и оскорблениям.

Фашизм, пришедший на Украину вместе с бандеровскими недобитками, с лёгкой руки президента Ющенко расползся по западной части республики.

Второе по численности славянское государство на государственном уровне стало вбивать в головы своих сограждан фашистские и ультранационалистические идеи своей “якости” и искать в окружении себя врагов.

Под знаменем Степана Бандеры стала роиться западноукраинская молодёжь. На правобережных землях Днепра наступила эра банд, объявивших Россию первым и главным врагом.

Антироссийский психоз, поселившийся в недозрелых головах новобандеровских ультрас, проник в школы. Слово “москаль” превратилось чуть ли не в матерное ругательство. Телевидение бесстрастно демонстрировало картинки, на которых школьники, словно обкуренные наркотиками, коллективно подпрыгивая, скандировали:

– Хто не скаче – той москаль! Буде, буде Украďна, буде ненька самостiйна!

Центр Киева задыхался от смрада горевших автомобильных покрышек. Бойцы соединения “Беркут” падали от бандитских снайперских пуль ранеными или замертво.

Боясь угрозы пленения, президент Украины Янукович бежал из страны.

Мирная жизнь украинцев и россиян отошла в сторонку в ожидании чего-то трагического.

Запахло кровью и порохом.

Возобновились штурмы правительственных зданий уже не в Киеве – в Донецке, Луганске, Харькове. И не “Беркут” охранял правительство областей – народ изгнал продажное правительство, объявил в своих областях народные республики. Республика Крым вдохновила их своим подвигом, уйдя под крыло России.

Что-то будет! Война народов оживает на Украине.

На Жизнь Человечества вновь покушаются правители стран, на территориях которых в первой половине ХХ века свивал и жирел в змеиных гнёздах фашизм.

В воздухе висел, вибрировал вопрос: что же будет дальше?

А дальше, как всегда, будет продолжаться Жизнь! Какая она будет дальше, покажет время.

Сегодня ведь только апрель 2014 года.

Любой человек, каким бы он ни был (мелким пакостником, великим патриотом, жутким пьяницей или примерным семьянином – т. е. очень положительным или совсем ни куда не годным), он, прежде всего, вымолвит:

– Что бы ни случилось, – жить надо! Со временем разберёмся!

Народный поэт, основоположник новой украинской литературы Тарас Григорьевич Шевченко в страшно далёком 1841 году сказал:

“Всё в мире проходит. Живёт – умирает…
Куда ж оно делось? Откуда взялось?
Ни глупый, ни мудрый про это не знает.
Извечно ведётся: одно зацвело —
Другое увяло, навеки увяло…
И ветры сухую траву разнесли.
А солнце встаёт, как и прежде вставало,
И звёзды плывут, как, бывало, плыли
И плыть всегда будут…”

Плывут над нами, Тарас Григорьевич, плывут Ваши звёздочки!

Привет нам оттуда, с небес, посылают,
И солнце встаёт, как и прежде вставало.

Те же звёздочки плыли и солнце не забывало вставать в 1941 году, когда фашистский сапог топтал землю Украины, которая тогда была единой и активно сопротивлялась беде.

Сейчас на землях самостийной Батькíвщини разгуливает доморощенная фашиствующая молодёжь. Выборочно отстреливают несогласных, мародёрствуют и упиваются собственной смелостью быть необузданным зверьём в человеческой.

А дончане уже хоронят первых убитых.

Дети “западенцев” получают справедливый отпор от практически невооружённых отрядов самообороны.

Гнев отмщения уже не вмещается в сердцах людей Востока и Юга Украины. Предводитель фашиствующих неонацистов Дмитрий Ярош переносит штаб своей “армии” в Днепропетровск, поближе к восставшему русскому Востоку.

Последняя десятидневка апреля 2014 года – вести с Украины, как сводки с поля боя.

Они практически вытеснили из массовых информаций победные воспоминания о феноменально проведённых играх зимней Олимпиады в России.

Зимнюю олимпиаду на спортивную потеху всего мира россияне блистательно провели.

Спортивные бонзы довольны и строят грандиозные планы под чтобы приспособить сочинские спортсооружения.

Отдыхают душой, а кое-кто и телом.

И то – правда: поначалу страшно переволновались, поскольку до поры до времени спортсмены чужих стран бежали по снежным горным трассам, да с трамплинов прыгали, да фигурные прыжки с могулов или там не могулов с успехом совершали, а наши, перегруженные грозными наказами быть всюду первыми, практически всё проваливали – то ли на ногах ватных бежали, то ли головы страхом были заняты.

Спортивного телосложения президент страны за такую работу естественно не похвалил бы, болтунов к стенке припёр бы да спросил бы по полной. Сам-то он не болтлив – сказал сделает Сочи спортивной державой страны – сделал. И что главное – жизнью страны не забывал интересоваться и спортсменов отечески подбадривал.

Народ чуточку ожил – как ни как спортивное зрелище громадные задачи имеет.

Решает народ российский эти задачи и чувствует, что и он при деле – за Родину переживает, за её любимую.

Производственные задачи страны снова ушли на второй план – всё правительство в Сочи, на трибунах. Делают вид, что не переживают, изображают миролюбие к зарубежным гостям и спортсменам, хотя опять представители обустроенного Запада, Дальнего Востока, бесцеремонной Северной Америки на пьедестале почёта.

Наши реденько на него встают.

Зато тонут в буре эмоций, истинной радости российских болельщиков, чья жизнь за пределами спорта не богата на подобные мгновения человеческого участия. Зрители захлёбывались в детской радости от спортивной победы соотечественников и громовым восторгом оглашали окрестности причерноморского оазиса России.

Слава Богу, слава Аллаху, всё завершилось победой в медальном зачёте. Жизнь в России вступила в будничную фазу, и всё бы было ничего, если бы…

Вспомнилась деревенские посиделки, на которых женщины, устав перемывать косточки своим мужьям, да и всему мужскому сословию, принимались обсуждать мировые проблемы, но, в конце концов, плавно переходили на любимую тему, не забывая спеть в оправдание частушку:

“Мы, конечно, всё же бабы
И мы опять про мужиков”.

Как похоже на нас – россиян!

Не спокойная жизнь от крохотной частной до всеобщей, в мировом масштабе, заставляет каждый день просыпаться от страха за себя, за ближнего, за собственную страну, за преданных союзников и необъяснимо злобствующих правителей недружественного окружения.

Мы – русские! – мы – “всехные”. Мы не иванушки, не помнящие родства, и мы постоянно

“Помним грохот металла
И друзей боевых имена:
Кровью праведной, алой
Наша дружба навек скреплена”.

И не только дружба!

Русь издревле была одинокой, и когда она получала поддержку со стороны, она никогда не забывала об этом – жила с вечной благодарностью.

Сменялись эпохи, уходили в небытиё поколения россиян, а каждое новое поколение, обращаясь к Всевышнему, не забывало просить его о ниспослании благодати дружественным народам.

Всегда, пребывая под страхом быть кем-то полонёнными, россияне раскрывали объятия бывшим недругам, если те по прошествии какого-то времени доказывали свою лояльность или, затаившись, демонстрировали её.

Россияне доверчивы.

Любя и жалея всё человечество, забывают расхожую истину – можно любитьвсё человечество, но нельзя требовать от него взаимности.

Этот постулат россияне игнорируют – им всё-таки хочется чуточку взаимности.

Положив сотни тысяч россиян во Второй мировой войне в землю Украины, современная Россия не может понять, чем же её народы провинились перед “незалежной”?

Когда-то Дон-Аминадо утвердительно изрёк: “и осиновый кол есть вид памятника”.

Бандеровская Западная Украина, разрушая памятники нашей общей Родины, хлебнув самостийности, ошалела от собственной безнаказанности и вбивает тот памятный осиновый кол в вековую дружбу двух наших великих славянских народов.

В распавшейся империи, границами расчерченной,
Души русские в своих скорлупках мечутся.
В миг единый вдруг чужими ставшие,
Инородцами, “младшими и старшими”.

Луганские и донецкие города не хотят быть чужими России: оторванный от Украины Крым, ставший по единому порыву народа русской территорией, стучится в сердца русских областей Украины поучительным примером.

Глухое народное недовольство властью национал-самозванцев Киева родило народных трибунов, неожиданных вожаков, смело призывающих жителей восточно-южных областей проголосовать за Россию.

Понятно, что фашиствующие фанатики современности и подлецы есть среди любого народа любой страны и на свет они выходят, когда в стране назревают перемены власти.

В Украине они выползли из недр Западной Украины.

На русские области Украины двинулась армия.

В осаде маленький Славянск – стратегический узел Донецкой области. Он сооружает баррикады, готовится к отражению под девизом: “Умрём, но не сдадимся!”.

Последыши Гитлера, неонацисты-славяне готовятся стереть с лица украинской земли русских славянгорода Славянск. Думается, что сейчас этот городок на слуху всего земного шара.

Надо сказать, что малые города являются чаще всего героями страны.

Козельск…Брест… Ржев…Севастополь… Керчь…

Тысячи безымянных…

Теперь вот Славянск.

На дворе первый день мая 2014 года.

Где-то на подходе гражданская война двух Украин – пророссийской левобережной и неонацистской правобережной.

Между ними легендарный Днепр, над которым древние ветры разносят горькие слова великого Кобзаря, Тараса Григорьевича:

“Доборолась Украина
До самого края —
Врагов горше свои дети
Её распинают”.

Междоусобная беда над Украиной плавно катится к России.

Бегут и бегут дни.

Бывшие сёстры – советские республики – живут сами собой. У каждой теперь свои беды и радости, свои извечные думы – как жить дальше.

Особняком стоит лишь Россия.

К своим не менее тяжким думам прибавились заботы об Украине. Их не могло не быть, когда даже в далёкой от Украины Сибири, в сибирских украинских сёлах, голосистые девчата поют песню, долетевшую до них из той страшной поры 1941–1945 годов:

“Пожар войны нас разлучил с тобой:
За Родину мы шли в неравный бой,
За мирный труд отцов и за счастье наших матерей,
За родимый украинский дом и за липу над Днепром”.

Вновь и вновь Президент России Владимир Владимирович Путин собирает вокруг себя действенный народ: разговаривает с ним, слушает, советуется с ним, отвечает на неудобные вопросы и потом принимает соответствующие решения, направленные на возвеличивание России, показывающей всему международному сообществу своё мирное неагрессивное лицо.

Какое это лицо российского народа было продемонстрировано зарубежным недоброжелателям 1 мая 2014 года: в Москве, во всех городах России по главным площадям и улицам прошли праздничные колонны трудящихся. Гремела радостная музыка, лица людей светились счастьем общения, а сердца полнились торжеством всеобщего единения, как в былые времена Советского Союза.

Прошла праздничная первомайская демонстрация горожан и в осаждённом Славянске. Пусть не было всеобщего ликования, пусть слышалась тревожная речь (“Не дай нам, Боже, жить в эпоху перемен!”), но это надо было видеть – люди несли флаги России, Донецкой народной республики, транспаранты, цветы и не боялись поставить с собой рядом своих детей.

Город в кольце врагов. Городское кладбище уже пополнилось свежими могилами добровольцев, погибших от рук бандеровцев на загородных блок-постах.

Славянцы, ставшие в колонны демонстрантов в душе уже были защитниками своего города, его надёжными солдатами. Они уже давно были в шкуре солдата.

Они, конечно, не знали, что ещё в 1944 году поэт Владимир Туркин сказал:

“Солдаты мстят. А я – солдат.
И если я до мести дожил,
Мне нужно двигаться. Я должен.
За мной убитые следят”.

Убитые защитники Славянска звали к отмщению, и горожане, презирая возможную собственную смерть, возвращались на разгромленные сторожевые блок-посты.

Славянск под их неусыпным оком продолжает мирно жить.

Национал-нацистскому окружению хватило ума 1 мая 2014 года не стрелять в безоружных людей.

Пройдут годы, и кто-то из защитников Славянска, возможным внуку или внучке, словами жены моего умирающего товарища скажет:

– Спрашиваете, что такое жизнь? А жизнь для меня чудесным образом остаётся на все времена неразгаданной и настолько привлекательной, что многие из людей, как и я, частенько начинают придумывать жизненным поступкам в своём прошлом всякие объяснения…большей частью правдивые. Часто такие люди становятся заслуженными чудаками или больше того – Учёными. Хотя дать объяснение главному чудесному феномену – Жизнь! – не могут.

Этот разговор с детьми может случиться, когда пройдут годы.

А сейчас живёт в одной из московских “хрущёвок” мальчик, который не верит, что муха-цокотуха не может ходить пополю и искать денежку, чтобы потом купить пачку чая и напоить чайным напитком тараканов.

Современные дети смышленее нас, бывших в их возрасте много лет назад.

Вот один очень уважаемый учёный (не с трибуны, правда!), нисколько не смущаясь, изрёк:

– Чтобы понять нашу жизнь, надо усвоить, что рыба сперва начинает гнить с хвоста…

Потом уж гнильцо до головы добирается.

Может, этот учёный в мальчишеском возрасте и был тем смышлёным мальчиком и уже тогда знал, что “рыба сперва начинает гнить с хвоста”?

– Я утверждаю! С хвоста! Во-первых: рыбка в младенчестве – малёк, только хвостик; ещё глупенький, без опыта жизни. Потом, конечно, взрослеет, набирается опыта… всякого. Вот тут-то и приходят ему, мальку, всякие взрослые идеи. Не дай Бог начнёт малька учить какой-нибудь недобрый водяной. Детская душа – губка безоболочная: всё непотребное без очереди в себя впускает. Отобьётся от стада своих особей, вырвется в поводыри… начнёт воду мутить.

Вспомнив учёного с его идеей гнилохвостья вырвавшихся особей из общего стада, я, честно говоря, облегчённо вздохнул: украинские города Юго-Востока Украины вышли на первомайские демонстрации. Гнилохвостики остались в стороне от общего праздника.

Готовя новую пакость для своего народа, украинская Рада взяла тайм-аут.

Равнодушный Киев спокойно готовится ко сну.

Можно и мне в спокойной обстановке порассуждать о чём всё-таки будет эта книга.

Действительно
О чём эта книга?
О ком эта книга?
О том, что мы есть,
О том, как уходим
Толь в землю, толь в небо —
Кому как придётся;
О том, как страдали,
О том, как любили.
Для тех, кто остался,
О ком все забыли.

О чём эта книга?
О жизни…о жизни.

В далёком ХIХ веке Николай Гаврилович Чернышевский спрашивал своих читателей:

– Что милее всего на свете?

И сам же отвечал:

– Жизнь! Потому с нею только связаны все наши радости, всё наше счастье, все наши надежды.

Повторяю слова Николая Гавриловича и чувствую: мы повторяемся.

Мы говорим слова, которые произносились не в девятнадцатом веке, а, может быть, в древности. Единственно, что меня, да и всех нас, радует, что и ОНИ, бывшие люди, тоже радуются: их слова не забыты, они живут, здравствуют и помогают нам жить.

И не только помогают, а даже позволяют чуточку бравировать:

Живём, друзья! Ещё не вышел срок
Играть последний марш “Прощание славянки”,
Пока в загробном сне, ногами на восток
Не уложились наши бренные останки.

Ещё мы есть! Ещё мы пьём вино!
Ещё мы до сих пор любить не разучились,
Ещё нам счастье видеть суждено,
Ещё нас беды к счастью не сломили.

Печалимся – пьём горькое вино,
В любви – игристый, сладкий пьём напиток;
Мы входим к людям не через окно,
А к сердцу путь находим без попыток.

Ещё мы изредка ругаемся подчас,
И ищем, ищем с миром примиренье:
Всё потому, что жизнь клокочет в нас —
Всё ищет выход или продолженье.

2 мая 2014 года.

В украинском городе Славянске начались планомерные расстрелы Жизни.

Нелюди, захватившие власть в Киеве, послали на восток страны своих приспешников с оружием и с одной единственной целью – убивать людей, посмевших не признать их бредовые ультранационалистические идеи сделать из Украины фашистское государство.

Самолёты, вертолёты, танки, боевые машины с армейской пехотой и с истинно первобытным зверьём в человеческой оболочке – гвардейцами Яроша.

И всё это против безоружных людей.

Стреляют без предупреждения.

Среди погибших – Юлия Изотова, двадцатилетняя медсестра народного ополчения. Две пули в спину от бандеровца.

Убита.

Не познавшая счастья любви и материнства.

Мать бандеровца, не захотевшего быть человеком, наверное, жива и земля её на себе ещё как-то носит.

С возрождением на западе Украины носителей идей Степана Бандеры, наступила пора умственного разложения украинской молодёжи, у которой мудрейший орган – мозг! – трещит по швам, превращая его носителей в недочеловеков, не имеющих в душе ничего святого.

Страна, у которой рушатся народные святыни, не выживет в современном мире.

Страна, у которой правительственная хунта обрушила карательные операции против своего народа, 2 мая 2014 года официально вступила в фазу гражданской войны.

2 мая 2014 года в Одессе молодчики из “Правого сектора” сожгли и убили 48 человек сторонников федерализма в Украине, более 200 человек ранено.

На Востоке страны атакованы города Славянск, Краматорск, Луганск, Донецк.

Гремят выстрелы, льётся кровь, сеется смерть.

Названные города не сдаются, отбивают атаки, переходят в контрнаступление.

Смерти не боятся.

Тайно беседуют с собственной душой:

Мы смертные – бессмертье не для нас:
Даже великих смерть не миновала.
Душа моя, тебе даю наказ,
Если умру, чтоб вслед не умирала.

Известно: смерть одних – стимулирует жизнь других.

Зверства в людях не прощаются, хотя противоборствующие стороны забывают, что

“Одна есть истина на свете,
Один есть только в мире свет.
Хотим того мы или нет,
Но все мы с вами Божьи дети!”

(Андрей Лукашин)

Командующий отрядами луганской самообороны перед боем зашёл в церковь. По-человечески его понять можно – он должен вести ополченцев навстречу смертельной опасности, а за спиной мирные (до поры, до времени) жители города Луганска. Ноша ответственности не приподъёмная, требует спокойного размышления, покаяния или благословления.

Бывает, что после этого заблудшие прощаются, а пленные отпускаются с миром.

В минуты душевного неустройства я тоже прихожу в церковь. Люблю не большие, деревянные, вознесённые над землёй высоким фундаментом.

Пока не спеша поднимаешься по высокой парадной лестнице под еле слышное поскрипывание ступеней, внутренне настраиваешься на разговор собственной души с НИМ.

Люблю когда малолюдно. Опрятно одетые умиротворённые старушки, неслышно передвигающиеся по залу и убирающие оплывшие свечные огарки, – молящимся не мешают.

В храме Божьем молюсь, приклонивши колени,
Вопрошаю ЕГО дать ответ на вопрос непростой:
Люди радуют нас постоянством достойных свершений,
Почему не волнует наших мыслей дремучий застой?

Почему не иссякнет госмужей замутнённый поток
                                                                        словоблудий?
Почему же раскаркалось, раскричалось жульё-вороньё?
Неужели мы все показушно (на публику!) Родину любим
И махнули рукой на беду, что пришла на просторы её?

Человеческий организм лечится через боль, но боль души человека не всегда поддаётся лечению. Нет такого лекарства для излечения человеческих душ. Нет его и никогда не будет.

В сороковых годах ХХ столетия Германия заразилась фашизмом.

22 июня 1941 года самолёты фашистской Германии в 4 часа утра бомбили Киев.

2 мая 2014 года войска регулярной украинской армии по распоряжению фашистской хунты Киева совместно с ультранационалистами в 4 часа 30 минут напали на город Славянск. Маленький украинский город, чьи жители не признали правительственных захватчиков, оказался один на один с новоявленным врагом. Дети и внуки украинских солдат, участвовавших в разгроме гитлеровской Германии, одурманенные идеями фюрера, принялись истреблять украинцев.

Над Украиной повис ужас: “Что у них с мозгами?”

Свои, вырядившись в волчьи шкуры, убивали своих, не принявших их волчьи истребительные законы.

Мир, кроме России, со спокойным любопытством наблюдал за разгорающейся гражданской войной на Украине.

Мир молчал.

Для национал-предателей Украины молчание заграницы – знак одобрения.

Над “благополучной” Европой повис ужас: “Что у них с мозгами?”

Влиятельнейшие руководящие мужи Соединённых Штатов Америки, наизусть изучив морские просторы и европейско-украинский ландшафт по маршруту Вашингтон-Киев, проводят в “тяжелейших” думах бессонные ночи о “беспросветной” доле украинского народа.

А какие кары небесные готовят их головы под рёв самолётных двигателей на головы россиян, якобы напавших на беззащитную Украину.

Ужас повис над Соединёнными Штатами: “Что у них с мозгами? Им что Югославии, Афганистана, Ирака, Ливии, Сирии мало? Или чешутся руки нажать кнопку и выпустить на волю Третью Мировую Войну? Или их в детстве опоили молоком от бешеной коровки?”

Вспомнил о детстве и вспомнился мальчик:

– Дядь, ты не Айболит? У тёти Полины дедушка болеет.

Бараку Обаме в детстве книжки Корнея Чуковского не давали читать. Он воспитывался на других книгах, где пришельцы из Европы, истребляя индейское население, взращивали в себе завоевательский зуд покорителей вселенной и не знали, что Корней Иванович не учил детей убивать людей других стран – он даже зверей лечил со своим доктором Айболитом, строго наказывал Бармалея и восхищался санитарным работником Мойдодыром.

Человеческой благостью веяло от сказок дедушки Корнея.

Пришедшие на Украину подчинённые Барака Обамы не благодушествовали. Пришли с откровенной задачей научить украинских ультрас немедленно и безжалостно провести санитарную чистку украинской нации, изгоняя из неё русский дух, русский язык и прямых носителей всего русского.

Американские уроки бомбить, убивать, жечь попали на благодатную почву – по прямому указанию киевской хунты в легендарном городе Одессе полуторатысячная толпа молодчиков из фашистского “Правого сектора” заживо сожгла и зверски убила 48 человек. Раненых никто не считал. Более 50-ти пропали без вести.

В раннем детстве кое-кому из этих изуверов родители, может быть, и читали бесхитростные сказки Чуковского, но чувствуется, что это был напрасный труд.

Зловещая тень белорусской Хатыни накрыла Одессу.

В который раз человеческое сообщество Земли вступило в трагическую полосу жизни.

Познание

Любому человеку было не до разгадки собственного существования, когда он только выбрался из материнского чрева на свет и глотнул живительный воздух свободы. Глотнул, ошарашено почувствовал огромность окружения вместо материнской тесноты и заревел.

Было отчего!

Он впервые увидел людей. Их ласковые ладони вознесли его в высоту, откуда он увидел лицо своей матери на ослепительно белой подушке, услышал её голос, тихий и нежный; увидел её руки, зовущие его к себе, и ему захотелось опуститься к ней на её ослепительно белые одежды.

Он не знал, как это сделать и, не умея ещё говорить, плакал.

Он впервые услышал себя, свой голос новорождённого.

Он всё делал впервые.

Даже стук сердца матери, он уже слушал снаружи, лёжа у неё на груди и сладко насыщаясь живительной молочной влагой.

Обвёрнутый в мягкие пелёночные одежды, он впервые спал у мамы под боком, вдыхая запахи неповторимого материнского тепла.

Пройдёт много дней и ночей, пролетят годы, а в памяти нормального человека всё будет присутствовать запах детства, запахи своего жилища, притягательные видения молодых родителей – первых несменяемых учителей неизбежным премудростям жизни. От того невосполнимой утратой оборачивается для человека смерть матери.

Плачут, плачут люди, вспоминая детство,
Плачут по утрате матерей:
На маму и на детство можно опереться —
Крепче нет опоры и верней.

Уходя из дома, мы делались взрослее,
Грелись у костров, где горячо,
Но ничего на свете не было теплее,
Если рядом был мамин бочок.

Человеческая память неожиданно вдруг высвечивала кусочек горизонта, к которому стремилось детское воображение, к той самой полоске, где соединялось земля и небо и просыпалось наше солнышко. Чаще всего туда стремилось ребяческое любопытство. Оно, любопытство, вместе с робкой полоской зари ощупывало краешек неба – всё ли там чисто, всё ли там благополучно и можно ли дать разрешение светилу выглянуть из-за горизонта ослепительной макушкой?

Детская душа ликует, она буквально кричит:

– Свети! Пусть земля просыпается… Свети – иначе не начнётся новый день!

И новый день начинается.

Лучик света коснётся чего-нибудь высоко-высоченного и, если это будет дерево, разбудит прикорнувшую на ночлег среди ветвей птаху, а та пискнет, встрепенётся и в качестве благодарности пропоет коротенькую серенаду солнышку. Серенаду пробную – вдруг она кому-нибудь понравится.

Услышав ответную трель, птаха зальётся новой мелодией и под её переливы, природа-жизнь стряхнёт с себя ночную дрёму и, подмигивая солнышку, сделает по земле первый шажок.

Вы думаете, нашему любопытству не интересна, какая она такая проснувшаяся наша жизнь? Ещё как интересна! Вот если взять и открыть один глаз Нет лучше сразу два глаза! И – потянуться! Нет, долго тянутся сразу нельзя! Не-ин-те-рес-но!

Лучше открыть сразу два глаза и прислушаться, и присмотреться к комнате, где спишь. Правда – в комнате давно всё знакомо и будет интереснее узнать, а что там делается за стеной дома?

Для российских ребят за стеной дома живёт Мир.

Он – добрый дядька, наш российский Мир: он никому не мешает жить и лишь спокойно наблюдает, как россияне работают —

Варят металл, строят дороги,
К больным приходят на подмогу,
Растят хлеба, пекут коврижки,
Учат ребят влюбляться в книжки.

Он многолик наш Мир и у нас ещё будет возможность проверить так ли это.

Я не оговорился, когда написал “у нас”. Мир наш является многоликим и для любого взрослого человека, и для самого маленького, только что открывшего глазёнки после своего появления на свет.

Его мамочка, услышав голосок своего только что родившегося чада, с каждой минутой будет открывать необычную себя в роли воспитательницы нового для Мира, а, может, и для вселенной нового человека. Она услышит вещий голос извне или услышит и увидит говорившего.

Человека этого она никогда не встречала и – о, чудо! – он говорил стихами:

“Ты робко его приподнимешь:
Живи, начинай, ворошись.
Ты дашь ему лучшее имя
На всю его долгую жизнь
И. может быть, – погоди-ка, —
Услышишь когда-нибудь, мать,
Как с гордостью будет великой
То имя народ называть…
И жить ему где-то в столице,
Свой подвиг высокий творить.
Нет, будешь ты знать и гордиться
И будешь тогда говорить:
– А я его, мальчика, мыла,
А я иной раз не спала,
А я его грудью кормила,
А я ему имя дала”.

Может быть потом, когда сынок подрастёт, пойдёт в школу и однажды принесёт домой из библиотеки томик стихов Александра Трифоновича Твардовского, она вспомнит слова человека, говорившего стихами.

Вспомнит и пойдёт в церковь, и будет долго молиться святым мученицам Софье, Вере, Надежде и Любови, прося у них необходимую толику великого чувства любви между детьми и родителями.

И подойдёт к ней священник, спросит о молитвенной тайне, и поведает ей печальную, но поистине героическую историю гибели святого семейства, которому молятся о сохранении подростков от искушений мира нынешнего.

О героизме девочек стало известно ещё во втором столетии по Рождестве Христовом в царствование римского императора Адриана.

Тогда в Риме жила вдова по имени Софья, что означает премудрость.

Были у неё три дочери – Вера, Надежда и Любовь. Благочестивая мать назвала дочерей именами трёх христианских добродетелей. Девочки не скрывали своей христианской веры и были вместе с матерью вызваны к императору, который потребовал от них отречения от веры под угрозой пыток. Девочки отказались.

Первой пострадала старшая двенадцатилетняя Вера: после жестоких пыток ей отсекли голову.

Перед казнью десятилетняя Надежда поцеловала младшую на год сестру и мать и сказала: “Предстанем вместе Святой Троице”

Настал черёд младшей девочки. Палачи думали устрашить её видами казни, но Любовь поцеловала тела сестёр и сама вошла в приготовленную горящую печь. Господь уберёг её от огня, но Адриан велели Любови отсечь голову.

Мать Софью по жестокому расчёту не подвергли мучениям – оставили ей жизнь в безысходном горе и одиночестве.

Тела дочерей Софья вывезла за город и похоронила.

Господь невидимо, как мог, утешал вдову. Три дня провела Софья у могилы дочерей в непрестанной молитве и здесь же уснула сном смерти, соединившей её с дочерями в Царстве Того, любовью к Которому были исполнены их сердца.

Мамочка-россиянка после рассказа священника ещё больше преисполнится любовью к Господу, к святой Софье и её дочерям и однажды приведёт в церковь своего сына.

Это случится, когда в центре Киева полыхнёт майдан и сотни молодых людей с натянутыми на головы чёрными вязаными чулками начнут жечь и крушить здания, а заодно щиты и каски бойцов “Беркута”, а этих бойцов потом и убивать.

Майдан Киева разжёг войну на Украине руками мальчиков и девочек. Их озлобленность на всех не украинской национальности и больше всего на россиян и Россию пугала мать. Что-то подобное в поведении некоторых молодых людей, их искажённые в злобе лица мать видела в Москве на Манежной площади.

Мать запрещала себе смотреть телевизор, но вновь и вновь руки её тянулись к кнопке пульта и чёрные зловещие фигуры телевизионной картинки леденили сердце женщины.

Горящие дома, гибнущие внутри домов люди, их раздирающие слух предсмертные крики, толкали мать искать защиты у Бога.

Приходя в церковь с сыном, она надеялась спасти его от тлетворного влияния окружающей жизни и с помощью молитвы заручиться поддержкой Господа.

– Почему они могут жечь людей, а Господь наш их не наказывает? – вопрошает мать своего батюшку-духовника. – Господь наш все эти издевательства над людьми видит и без наказания их творящие не останутся. Они дождутся небесной кары. Так было и так будет! Молитесь об их страждущих душах, ибо

Богу всегда молились люди:
Не коммунистам и не начальникам,
Не богатеям, не словоблудам,
Не благодетелям и не печальникам.

И если кто-то, достигнув трона,
Решил, что Богом его назначили,
Что должностная его корона
На веки вечные предназначена,

Глупец!
Как далеко ему до Бога —
Так как нет бога, кроме Бога!

Духовник говорил долго, мать слушала, а перед глазами у неё из окон горящего здания выбрасывались и выбрасывались горящие люди. Она крепко прижимала к себе ничего не понимавшего сыночка и беззвучно, внутри себя, крича – Матери этих извергов, слетитесь в Одессу, поглядите, что вытворяют ваши дети! Они стреляют в своих сограждан, они жгут ни в чём не повинных! Они – чумные! Слушают не своё сердце, подчиняются их бесчеловечным поводырям, отдавшим душу не Богу, но сатане! Чёрные… чёрные души у них – не людские.

Чёрные души повсеместно гуляют по свету,
Чёрные души – куски чьих-то горьких обид,
Чёрные души – не тот них ни ответа-привета,
Чёрные души – могильных плит чёрный гранит.

Пойди, постучись к ним,
                              ты встретишь лишь только молчанье.
Пойди, постучись к ним —
                              уйдёшь с тем, с чем только пришёл.
Пойди, постучись к ним – у них сеть своих мирозданий,
Там – чёрные души, и им средь своих хорошо.
Хоть взывай к ним, хоть криком кричи – Их хозяева – палачи!

Не может понять материнское сердце, как Украина, познавшая ад фашистской оккупации, похоронившая не один миллион лучшей части своего народа, сейчас сама, под напором своей правящей “элиты”, пустилась во все тяжкие. Народ её молчит, не осуждает никого и ничего не предпринимает для наведения должного порядка.

Посмевший восстать шахтёрский Юго-Восток страны, отражает агрессию бывшей своей армии, остаётся с ней один на один практически с голыми руками. Неонацистский ад повис над ещё не чувствующей вселенскую беду Украиной.

Мне, чьё детство прошло в глубоком сибирском селе, основанном украинскими переселенцами, потомки которых, мои односельчане, до настоящего времени не порвали с украинскою мовою и пусть она у многих превратилась в некий русско-украинский суржик, мне понятен этот язык.

Я влюблён в певучие украинские мелодии. Их пело, а, может, и сейчас не перестаёт петь старшее поколение моих односельчан. Сердце замирает от волшебных звуков, которые парят над поющими.

Посію я огiрочки
Близько над водою
Сама буду поливати
Дрiбною сльозой

Ростiть огiрочки
В чотирi рядочка
Не бачила миленького
Аж чотирi годочка

А на пятий побачила,
Як череду гнала
Не сказала “милий здрастуй”
Бо мати стояла

Бо мати стояла
А батько дивився
Не сказала “милий здрастуй”
Щоб не розгнiвився

Де ти чорнобривий
Де ти, отзовися
Як я бiдна тут горюю
Прийди подивися

Словами не передашь прелесть мелодии песни, но целомудренное отношение девушки к полюбившемуся человеку было как на ладони.

Особенно это прослеживается в другой песне:

Несе Галя воду,
Коромисло гнеться,
За нею Іванко,
Як барвінок, вʹється.

– Галю ж моя Галю,
Дай води напиться,
Ти така хороша —
Дай хоч подивиться!

– Вода у криниці,
Піди тай напийся,
Як буду в садочку —
Прийди подивися.

– Прийшов у садочок,
Зозуля кувала,
А ти ж мене, Галю,
Та й не шанувала.

– Стелися, барвінку,
Буду поливати,
Вернися, Іванку,
Буду шанувати.

– Скільки не стелився,
Ти не поливала,
Скільки не вертався,
Ти не шанувала.

Несе Галя воду,
Коромисло гнеться,
За нею Іванко,
Як барвінок, вʹється.

В моё детское время взрослое население моего села при детях воздерживалось произносить бранное слово. Как и во всех семьях Советского Союза, в семьях обрусевших украинцев, сибиряков, у них в большинстве семей кроме мальчиков не осталось мужчин, сложивших жизни на фронтах Великой Отечественной.

Мы, лишённые мужского внимания и защиты от жизненных неурядиц, рано впрягались в тяготы колхозной жизни и не делились на “москаляк”, кацапов или хохлов. Мы были единым советским сообществом. Мелодичные украинские песни односельчан вплетались в общий хор наравне с раздольными русскими песнями, и это обстоятельство неизбывно живёт в моей душе, не выветриваясь с годами.

Не забывается далёкий 1955 год, когда я покидал своё село для дальнейшей учёбы в техникуме, и мы с мамой ехали в колхозной повозке в город. Я радовался – впереди самостоятельная жизнь, а мама всю длинную дорогу в 18 километров молчала, и если честно, мне её было немножко жалко. В памяти то и дело всплывали слова грустной песни:

“Рідна мати моя, ти ночей не доспала,
Ти водила мене у поля край села,
І в дорогу далеку ти мене на зорі проводжала,
І рушник вишиваний на щастя дала.
Хай на ньому цвіте росяниста доріжка,
І зелені луги, й солов'їні гаї,
І твоя незрадлива материнська ласкава усмішка,
І засмучені очі хороші твої.
Я візьму той рушник, простелю, наче долю,
В тихім шелесті трав, в щебетанні дібров.
І на тім рушничкові оживе все знайоме до болю:
І дитинство, й розлука, і вірна любов”.

У моей мамы глаза были карие и печальные, но песня была хорошая, иона соответствовала моему внутреннему состоянию убегающего из села несмыслёныша.

Я – русский мальчик пел на долгую разлуку с матерью украинскую песню, песню моих дорогих односельчан.

Дети современного майдана, молодые “хохлы”, при пособничестве самостийных руководителей Украины, как губкой впитывали тлетворное влияние бандеровских недобитков, активно взращивали в себе ненависть к России и не щадили, вплоть до физического уничтожения, любого защитника “русскости”.

Какой будет конец в украинском народном противостоянии мне сейчас не известно. Каждый раз, садясь за письменный стол, я вспоминаю слова жены моего товарища: “Жизнь для меня чудесным образом остаётся на все времена неразгаданной…”

Для меня она тоже является такой же.

Многие оракулы прошлых столетий излагали для потомков своё видение жизни, а она, жизнь человеческая, порой вытворяла такое, что не вписывалась в рамки прошлых рассуждений о ней.

И что делать? Возвращаться к началу начал? К рождению и становлению человека?

А куда денешь киевский майдан? Трагедию Одессы, героические Славянск, Краматорск, Мариуполь? Разрушение жилых домов в Луганске и Донецке? Как побороть в себе отвращение от телевизионного созерцания поросячей физиономии?

И.О. Президента Украинской республики? Что будет с Украиной после 25 мая 2014 года. Проснётся ли остальная, не воюющая территория, и с какими мыслями пойдёт к избирательным урнам? Какие там будут песни? И будут ли?

Жизнь не стоит на месте.

Сегодня, т. е. 23 мая 2014 года, выпускники российских школ собрались на торжественную линейку, чтобы последний раз послушать трель школьного звонка.

У особо чувствительных на глаза наворачиваются слёзы. Большинство бравируют: видно, что им надоела школьная муштра образовательным наукам. Зачем она современному школяру, когда есть интернет?

Многие поселились в нём и явно забыли кто они, где они и почему, когда, а что если… и что от этого будет?

Хорошо, если современный школьник помнит, что он россиянин, что его, например, зовут Ваня, а в школе учительница первого класса впервые написала на обложке ученической тетради его фамилию и имя – Иванов Ваня.

Выпускник школы Иванов Ваня уже не помнит имя и отчество своей первой учительницы, но он до сих пор помнит, что всех мальчиков с именем Ваня во взрослом возрасте будут звать Иваном, а в более уважительном случае станут называть Иваном Ивановичем.

Ивановичем – это потому, что и отца Вани тоже зовут Иваном.

Иванович – сын Ивана, того самого, которого, может, тысячу раз вызывали в школу из-за слабоватой учёбы и далеко не примерного поведения его сына Вани и, наконец, того самого, которого в школе ни разу не видели, а за сорванца Ваню отдувалась его мама.

У всех мальчиков, не имеющих соответствующего рвения постигать школьные науки на родительском собрании больно доставалось их матерям: классные руководительницы не щадили их самолюбия, отчитывали при всём родительском народе, каждый раз завершая свою негодующую тираду трафаретными вопросами:

– Что будем делать, уважаемая…? Какие будем принимать меры? Ну не дебил же он вас на самом деле?

Матери знали, что их дитятки не могут быть дебилами: они, дитятки, много чего знали из интернета и на трагические вопросы невозмутимо отвечали:

– Зря волнуешься, мамочка! Ничего страшного не происходит, а если я не мог назвать училке имя князя в Ледовом побоище, так я быстренько найду на сайте “История России” его имя. Зачем учить всё наизусть, когда в интернете всё есть?

Отцы большей частью становились на сторону сыновей:

– А что? Дед вон говорил, что раньше в школе, когда он учился, чистописание внедряли. А где оно это чистописание сейчас? Даже я этому в школе не учился – нет ему применения в жизни! Интернет – это… штука! Сто преподавателей заменит, на все вопросы ответит. Я в своё время долдонил слова Маяковского… Был такой поэт в советское время… Так вот – я громко декламировал… как сейчас помню… под аплодисменты девчонок:

Кроха сын к отцу пришёл
И спросила кроха:
“Что такое хорошо
И что такое плохо?
У меня растут года —
Скоро мне семнадцать,
Где работать мне тогда
И чем заниматься?”

Тогда не было интернета и я, глупый, ломал голову – где и чем мне заниматься?

“ Я б в рабочие пошёл —
Пусть меня научат”.

Не-ет – это не для меня! В институт надо – корочки дипломные получить… Кстати – и сейчас институт или там академию надо кончать… Иначе на работу никто не примет… в рабочие загремишь. И вот тут-то, сын, мать с учительницей правы: учиться надо и с интернетом и без него – что-то ты должен читать кроме сообщений из интернета… Книги там, учебники какие-то… Что-то ты должен в голове иметь для того, чтобы помнить… как там и что там с дипломом на руках делать в дальнейшей своей жизни… Я ясно выражаюсь? Жаль конечно, что ты не знаком с Маяковским, а то бы завтра по дороге в школу мог смело повторять его слова, как клятву:

Всё “буду делать хорошо
И не буду плохо!”

Сын удивился:

– Это что – чугунный дядька, что стоит на площади у метро станции “Маяковская” – это Маяковский?

– Он, он, не сомневайся – загляни в интернет.

– Наверное, большие бабки отвалил, чтобы за такие слова себе место в Москве оттяпать?

– Ладно – не смеись, – пожурил своё чадо отец, – а то и правда, люди подумают, что ты у нас… того…

И завершая разговор, посоветовал:

– Ты это…давай, учись получше.

– Чтобы что-то делать хорошо? – поиздевался сынок.

– Во-во… А то как-то неудобно: у других дети как… зубрят что ли, но ведь учатся и их за это не ругают.

Так ли, не так ли, но современные дети селятся в интернете, тычут пальчиками в клавиши-кнопочки, забираются в сайты, как в спальные мешки и – ночуют там, постигая нужные, а большей частью запретные и не нужные для школьного возраста науки жизни.

Худо-бедно, но досидят за школьной партой до того момента, когда на горизонте замаячат трагические буквы – “ЕГЭ”, и сойдут с ума родители, сбивая ноги в поисках репетиторов-учёных от разных наук, и станут терять свою пухлость семейные денежные кошельки.

Как же! Любимые чада вступают в свою третью стадию жизни и прощаются со школой.

Взрослая жизнь вот она – стоит в ожидании у ворот школьного двора! Предъяви аттестат зрелости и шагай… Кто в студенчество, кто…

У каждого своя дорога. Раньше у всех она пролегала только к школе, теперь кому-то направление к счастью подскажет любимый интернет. Может быть так и получится… может быть…

Пока же – школьный вальс, и волнение сдавливает грудь.

Щемящая музыка, грустные слова песни, и девчонки уже не одноклассницы, а – выпускницы, неожиданно обворожительные в своих праздничных нарядах.

“Давно друзья весёлые простились мы со школою,
Но каждый год мы в свой приходим класс…”

Будут ли приходить каждый год выпускники в свой класс, об этом в ночь выпускную никто не задумывается.

Девчонки вмиг повзрослели, превратились в юных дам, прикоснуться даже к руке которых почему-то боязно.

Класс в полном составе совершит авто поход по памятным местам Москвы и обязательно заглянет на Воробьёвы (Ленинские) горы.

Кажет Москва огней своих узоры,
Ночь близится к утру и Воробьёвы горы
От юных голосов взрывают тишину.
Светлеет небо.
Юность тише, тише…
Расходится.
Девчонок и мальчишек
С восходом солнца просто не узнать…

Многие уже в плену у одиночества.

Глядя, как из-за нагромождения московских зданий на раскаляющееся небо поднимается красный шар солнца, каждый начинает сознавать – школа, вручив аттестат зрелости, назад в свои классы уже не примет никого.

С этой ночи на Воробьёвых горах, с этого раннего утра, каждый бывший ученик выталкивается во взрослую жизнь без каких-либо гарантий.

Ещё есть бурные объятия, сногсшибательные обязательства не забывать друг друга, родную школу, но ты уже одинок. Возвращаешься домой, заваливаешься спать, а просыпаешься человеком, о котором школа не будет печалиться.

Приходи каждый год в свой класс, не приходи, но кроме простого дежурного любопытства в школьных коридорах не встретишь. Школе, честно сказать, будет не до тебя: по её коридорам бегают, в её классах присутствуют очередные первоклассники, старшеклассники и выпускники с выпускницами. Но бывает – захлестнёт ностальгия с первосентябрьским оживлением на школьных дворах и забредёт в школу чувствительная душа и оглядится:

“Тот же двор,
Та же дверь,
Те же стены,
Те же дети бегут гуртом,
Та же самая “тётя Лена”
Суетится возле пальто.
В класс вошла,
За ту парту села,
Где училась я десять лет;
На доске написала мелом:
“Х + Y = Z”.
… Школьным вечером,
Хмурым летом,
Бросив книги и карандаш,
Встала девочка с парты этой
И шагнула в сырой блиндаж”

Не многие придут потом в школу, не многие напишут о себе, как это сделала замечательная советская поэтесса Юлия Друнина, фронтовичка, имевшая два ранения на войне, которая, несмотря на её гадливость, наложила отпечаток священного чувства товарищества и человеческого достоинства на оставшуюся жизнь поэтессы.

“Я ушла из детства в грязную теплушку,
В эшелон пехоты, в санитарный взвод.
Дальние разрывы слушал и не слушал
Ко всему привыкший сорок первый год.
Я пришла из школы в блиндажи сырые,
От Прекрасной Дамы в “мать” и “перемать”,
Потому, что имя ближе, чем “Россия”
Не могла сыскать”.

Нынешним, покидающим школу, слава Богу, не приходится шагать в “блиндажи сырые”, но наша суровая действительность может сыграть злую шутку над входящими в жизнь несмышлёнышами.

Практика подсказывает, что это может случиться с каждым, т. к. на улицах столицы российской, в городах российских, в сёлах страны “мать” и “перемать” продолжает благополучно жить и не стесняется напоминать о себе в разговорах сопливых ещё школят между собой до общения взрослых при любом стечении народа.

Мат, употребляемый в разговорах для устрашения противника, легко растворился в бытовом русском языке и, похоже. застрял в нём на века. Более того – нашёл благодатную почву в детях.

Дети – цветы жизни
Только лишь в пелёнках,
Когда счастье брызжет
В распахнутых глазёнках;

Что не могут сами
В жизненной дороге —
Руки доброй мамы
Им всегда помогут;

Что не могут сами
Сделать до конца —
Волшебными словами
Станут слова отца.

Но дети идут в люди
С распахнутой душой,
Где скоро позабудут
Мир домашний свой.

К несчастью позабудутся
Добрые советы,
Станет школой улица
“Мерою” ответной.

Где обижают походя,
Просто, без причины
И страдают похотью
К матерщине.

Гнилостной болотиной
Через зубной ряд
Словесною блевотин
Вылетает мат

Розовые кратеры
Зияют в пол лица…
Ужас бедной матери
И отца.

Жёсткая сторона жизни мутным потоком подхватывает бывшего школьника и заставляет волчонком огрызаться.

Кто покажет зубы – выживет.

Не покажет – начнёт прыгать под чужую дудочку.

Как на Украине: “хто не скаче – тот москаль!”.

И за биту, и за гранатомёт, и за бутылки с зажигательной смесью.

Чужая жизнь – не дороже копейки.

Смерть неповинного и беззащитного человека, его кровь – будоражит собственную.

Сеющие беду кому-то – свою не чувствуют.

Май 2014 года завершает своё пребывание во времени и продолжает нести беду Юго-Востоку Украине. Украинские военные и неонацистские формирования не прекращают войну с восставшим населением Новороссии.

Вновь избранный президент Украины обманул избравший его народ – голубь Мира не познал тепла его рук, а речи его принародные агрессивно-воинственные, которые он, едва узнав итоги голосования ин е дожидаясь собственной присяги украинскому народу, поспешил произнести. В его олигархической голове даже не мелькнула мысль, что масштаб пакости всегда определяется должностными просчётами – чем выше должность, тем горше беды народные.

Не знаю, каким он был школьником, но глубокие знания прошлого видимо проехали мимо него, ибо плохо кончают те вожди, которые не помнят, что у народной чаши терпения есть дно.

В России выпускники школ сдают ЕГЭ. У кого-то впереди маячит учёба в институте и продолжение родительской опеки, а кому-то жизнь готовит встречу с собой – большей частью не матерью, но мачехой непримиримой.

С 8 часов утра школьные дворы оглашаются разноголосым хором пришедших сдавать диковинный экзамен, названный единым государственным по определённым школьным дисциплинам.

Экзамен угадайка, который при сопутствующих обстоятельствах может сделать отличника двоечником и наоборот. Всё будет зависеть от того куда ткнётся палец экзаменуемого. Вопрос – ответ в четырёх вариантах. Один из них правильный.

Особняком, не приближаясь к выпускникам, стоят родители. Кажется – они переживают за своих чад больше, чем сами выпускники. Сдержанно, в полголоса, переговариваются:

– Скорее бы всё кончилось: дети покоя лишились, мы с мужем по дому на цыпочках ходим… как же – ЕГЭ!

– Обалдение какое-то… А тут ещё Украина со своей гражданской войной… Спрашиваю внучку, где находится Куликово поле – отвечает: “Тут и думать нечего – в Одессе конечно!”

– Господи, как им безграмотным в жизнь входить? Это ж ни одна путная структура в правительстве не возьмёт их на работу.

– Парнишки не поступят в академии – в армию загремят… а в армию им нельзя – Украина бунтует…. Там не на шутку стреляют.

А жизнь, между тем, продолжается: природа и народы мира встретили начало лета.

Первое июня – день защиты детей.

В России праздник.

На Украине или в Украине – города Славянск, Краматорск, Луганск, Донецк пытаются вывезти детвору из под обстрелов украинской армии и разных там военизированных образований.

На кладбищах этих городов и в близь лежащим к ним сёлам множатся могильные холмики.

Жизнь на территориях Луганской и Донецкой областей пасует перед смертельной опасностью.

Интернет по секрету сообщает, что для наведения страха на мирное население на передовую боевых действий “пожаловала” именитая биатлонистка сборной Украины со своей снайперской винтовкой.

И то правда – в Сочи стрелять по тарелочкам было скучно, а тут как ни как – живые мишени. Радость-то какая!

Безмятежное детство на Донетчине закончило на какое-то время своё существование.

Жизнь пасует перед Смертью, но пасуя – закаляется, внутренне перерождается.

День придёт – перестанем печалиться,
Благословим утра ранний восход.
Лебединая песнь не кончается —
Сердце снова готово в поход.

Нас в поход позовут вновь рассветы,
Наяву, а не за интернетом;
Вновь пророками станут поэты
И рассветы вновь будут воспеты.

Родители

В школах России продолжает господствовать ЕГЭ – единый государственный экзамен. Это он так, для отвода глаз называется единым. На самом деле ЕГЭ многолик.

Загубив на корню старый (советский) порядок проведения выпускных государственных экзаменов, Минобрнауки собезьянничал заморский вариант ЕГЭ и объявил тотальную войну списыванию. Таким способом министерские клерки хотели узнать истинные знания школьников.

Ожидая конца очередного экзамена, у школьных дверей ходят кругами, сбиваются в группки волнующиеся родители, бабушки и дедушки. И разговоры… разговоры… Темы самые неожиданные.

– А вы знаете – нас в девятнадцатом веке не было?

– Разве это новость? Мы все родились в двадцатом?

– Непонятно – к чему этот разговор?

– К тому, чтобы поковыряться в памяти, заглянуть в прошлое. К тому, как глубоко раньше князь Дмитрий Донской, не будучи ещё Донским, а только сыном князя Иоанна Красного и князем московским, знал, что мы будем и были с ним в битве с полчищами хана Мамая на Куликовом поле. Это в том месте, где речка Непрядва впадает в Дон. У каждого из нас в прошлом была какая-то жизнь. Все мы оттуда. Или из эпохи Рюрика. Иначе не было бы наших русичей, которые родили других русичей… Так помаленьку жизнь подошла к нашим родителям и вот— мы с вами. И шёл к нам древний пращур через горе сквозь горе, минуя беды, вступая в бои, – характер русский выковывал нам в наследство. – Правда, почему никто не задумывается, почему мы родились именно в то время, что записано в нашем паспорте, а, например, не в эпоху Дмитрия Донского?

– Это надо спросить у одесситов: у них в центре города есть поле Куликово.

– Нет, правда… почему никому не приходит в голову мысль, что в России и не вдруг, и не по щучьему велению, выткнется из всей народной массы русичей, как бы воспарит над ней, человек, и не скажет: “А ведь я на поле Куликовом был, я участвовал в битве с монголами и я там не погиб, до сих пор дожил, а по пути с поля битвы столько дел переделал, столько войн выиграл, что с оружием к нашим границам уже никто не сможет приближаться”?

– Вот вы и выткнулись, да что толку – НАТО у наших границ.

– Господи, о чём мы сейчас говорим? Нам бы детям нашим как-то помочь. Что будет, если кто-то завалит экзамен? Вон интернет сообщил, что один мальчик, не сдавший ЕГЭ, повесился… Видно испугался, что в институт не возьмут, а в армию загремит.

– Ого – что-то новенькое! А как быть с патриотизмом? А Родину любить? А Родину кто будет защищать? Шойгу с Путинным?

– Они-то как раз и будут, а вот современная молодёжь неустойчивая у нас: видать не то воспитание… не наша школа. – А какая она ваша школа?

– Трудовая, советская. Сейчас молодёжь у нас в основном городская, трудом сельским не занятая… захребетная молодёжь, сытая за счёт родителей. Зачем им Родина?

И то!

Вспоминаю себя, отмотав ленту жизни лет этак семьдесят назад:

Дни жизни своей доживая,
Узнав все щедроты её.
Я часто грустя вспоминаю
Счастливое детство своё.

Всё в радость, всё искренне, ново,
Всё важно и всё в первый раз;
Вот я пастушонок коровий,
В котомке мой хлебный запас,

И в полдень нет слаще обеда,
Чем хлеб с родниковой водой,
И послевоенная бедность
Совсем не казалась бедой.

Штанишки в заплатках, фуражка,
Ботинки на босых ногах —
Рабочий костюм у подпаска,
Но сердце моё в облаках:

Ведь я как ни как на работе,
На взрослой работе, всерьёз,
Согласно кремлёвской “заботе”
Я к ней – семилеток! – дорос.

Мне труд был завещан в наследство!
В ответ я, не будучи глуп,
За наше счастливое детство
Вождю воздавал похвалу.

А то, что жилось не богато
И дом наш – приют голых стен,
Но где-то, я думал, ребята
И это не видят совсем.

Мы, послевоенные ребятишки, воспитывались по законам советского общежития. Народ Советского Союза буквально от зари до зари трудился над восстановлением разрушенного войной с фашистами хозяйства и являл яркий пример практически бескорыстного служения Родине.

Французский просветитель Шарль Луи Монтескьё говорил, что “законы воспитания – это первые законы, которые встречает человек в своей жизни. И так как законы эти подготавливают нас к тому, чтобы стать гражданами, то каждая семья должна управляться по образу великой семьи, охватывающей все отдельные семьи. Если весь народ живёт каким-нибудь принципом, то все его составные части, т. е. семейства, живут тем же принципом”.

Советский народ в советский период жизни страны был единой (без иронии) семьёй и его безусловное единство воспитывало искренних патриотов советской Отчизны.

Сейчас мы, пенсионеры, при встрече с молодёжью любим прихвастнуть:

Всё чаще гложет ностальгия
По молодым нашим годам,
Когда все помыслы благие,
Когда все беды пополам.

Когда любое в жизни дело
Стремились делать сообща,
Когда душа в согласье с телом
Умела петь и всё прощать.

Когда тянулись мы друг к другу,
Делили молодость на всех,
Когда и чарочку по кругу
Пить не зазорно и не грех.

Мы громких фраз не говорили,
До гроба в дружбе не клялись;
Мы просто жили и любили
И по-другому не могли.

Мы сумели вырастить поколение, которое явилось действующей связью нас – советских! – с перестроечным поколением.

Оно окунулось в навязанную демократизацию жизни и ничего ещё не поняло.

С одной стороны мы со своими “сказками” о справедливом советском образе жизни и современная действительность с откровенно разболтанной философией выживания.

У людей отбили желание жить сообща, коллективно на благо Родины работать. Возобладала вредная для общества мысль – деньги спасут каждого.

Спешите делать деньги!

Деньги взламывают границы государств!

Деньги… деньги… деньги… деньги…

И никому невдомёк, что за деньги калечатся души, рушатся семьи, разваливаются государства.

Деньги уродуют человека. Их дьявольская сущность при стечении обстоятельств выползает наружу.

Страшно, если обременённый златом-серебром индивидуум становится во главе общества, более того – государства.

Страшно…

Сейчас из-за каждого угла современной России хихикает большая Свобода, составленная из маленьких свобод по принципу “что хочу, то ворочу”.

Она без спросу внедряется в общество и коверкает прежде всего детские души.

В школах идут “единые государственные экзамены”, обруганные нижестоящим российским обществом, а “минобрам” эти ругательства как бальзам на душу: ругаются, значит их “труд” не пропал даром.

Знай наших!

Гип-гип, ура!

И зря некоторые несознательные ропщут, позволяют себе с издёвочкой произносить и даже поносить ЕГЭ, обзывая его “единым госэкзаменом”, а он у нас сейчас не “единый” – он у нас сейчас “ежегодный”. Так-то!

… Что-то мне подсказывает, что прародитель ЕГЭ, когда задумывал и внедрял в жизнь эту своеобразную пытку знанием выпускников школ, не читал иранца Фирдоуси:

“Всё в мире покроется пылью забвения,
Лишь двое не знают ни смерти, ни тления;
Лишь дело героя да речь мудреца
Проходят столетья, не зная конца.
И солнце, и бури – всё выдержит смело
Высокое слово и доброе дело”.

Оно и понятно – не всем дано помнить слова мудреца Фирдоуси и его эпическую поэму “Шахнаме”, ибо там сказано:

“Раскается в своих желаньях тот,
Кто, не подумав, действовать начнёт”.

Хорошо, если раскается.

Хорошо, если в нём заговорит совесть.

У всех добрых дел вначале было высокое слово.

И опять что-то мне подсказывает, что самое высокое слово рождается в галактике любви. Любовь многолика и неожиданная, но именно там живут слова, способные и перекраивать границы государств, и сплачивать семьи.

От высоких слов любви рождается человек, и это обстоятельство наделяет его высочайшим предназначением в жизни – быть патриотом своей Родины.

Как оказалось, не всем эта ноша по силам: то ли среда, в которой человек воспитывался, была далека от обязательных законов патриотизма, то ли враг мимо пробегал и испоганил незамутнённую душу бесчеловечностью.

И тогда приходиться вновь и вновь констатировать: маленький человек по недоразумению может принести малую беду, большой, по чьему-то попустительству попавший во властные структуры, способен развалить не только порученное ему дело.

В России выпускники школ сдают ЕГЭ.

Сейчас они безлики.

В неоглядном будущем – самостоятельные люди.

Одни из них способны “раньше думать о Родине, а потом о себе”.

Другие приспособятся быть крыловскими котами, потребителями благ человеческих.

Из этой когорты потребителей, как правило, выходят откровенные мерзавцы, до которых не доходят высокие слова мудрецов.

Кто виновен в этой беде всенародной? Скорее всего – родители, потом – школа потом – окружение, потом – пропаганда, потом – правительство, потом…

Вышли мы все из народа

Моему поколению, пришедшему из советской действительности, ещё приходилось петь в праздничных колоннах демонстрантов:

“Вышли мы все из народа,
Дети земли трудовой.
Братский союз и свобода —
Вот наш девиз боевой!”

… Братский союз распался.

Брат украинец – брат россиянин… противники. Для брата украинца из противников противнее всего – брат русский. Так повествует современная пропаганда. Как на самом деле – узнаем не скоро.

Вот и 7 июня 2014 года Украина приобрела нового “легитимного” Президента страны.

Избиратели, отдавшие за него свои голоса, надеялись получить для страны некоего Миротворца, гаранта стабильности и процветания для нэньки Украины.

10 июня 2014 года.

Миротворец в душе президента ещё дремлет: с его лёгкой руки бомбардировки городов Юго-Востока Украины безостановочно продолжаются, множатся страдания мирных жителей, особенно в Славянске, неделю живущего без света, воды и медикаментов.

Люди, мамы и бабушки, спасая детей, преодолевая кордоны украинской армии, находят убежище в “нелюбимой” России.

Краснодар, Воронеж, Белгород, Ростов-на-Дону организовывают безбедный приют попавших в беду соседей. Счёт идёт к двадцати тысячам, попросившим зашиты у братской страны. Один Крым приютил у себя около пяти тысяч маленьких беженцев.

Нельзя без слёз слушать рассказы малышей о бомбовых взрывах, раскатистом рёве турбин истребителей, ужасной гибели людей, о трупах, лежащих в лужах крови, о разрушенных жилых домах.

Нет никакого сомнения, что весь ужас своего детства отпечатается в негаснущей памяти каждого ребёнка и уж точно не поздоровится в будущем и правителям Украины, да и самой Украине, к её другим равнодушно дремлющим областям, не реагирующим на уничтожение народа Юго-Востока страны.

Как назвать правящее ядро Украины? Неонацистским? Фашистским? Но немецкие фашисты не бомбили свои города, не истребляли свой народ.

Тут явно другая патология на мозговом уровне: достаточно взглянуть на поросячье лицо главного баптиста Украины, чтобы понять – ждать от него добрых дел не приходится, ибо лично может придушить любого малыша лугано-донецких территорий. Нет у него крепких родительских уз, не роятся в голове воспоминания о его безмятежным счастливом детстве и комсомольской юности.

Ополченцы Славянска, Краматорска, Мариуполя, Луганска, Донецка, близь лежащих сёл, отправивших своих детей-несмыслёнышей в Россию, уцелев в боях с когда-то родной украинской армией, могут смело процитировать строчки стихотворения, погибшего в 1942 году на Волге российского поэта Владислава Занадворова:

“Ты не знаешь, мой сын, что такое война!
Это вовсе не пыльное поле сраженья,
Это даже не смерть и отвага. Она
В каждой капле находит своё отраженье.
Это изо дня в день лишь блиндажный песок
Да слепящие вспышки ночного обстрела;
Это – боль головная, что ломит висок,
Это – юность моя, что в окопах истлела…
Это – в жизни короткий последний рассвет
Над изрытой землёй. И лишь как завершенье —
Под разрывы снарядов, при вспышках ракет —
Беззаветная гибель на поле сраженья”.

Сегодня тысячи ополченцев народной армии Юго-Востока Украины идут на верную гибель, защищая уже названную республику Новороссию.

За спиной у них – оставшиеся в своих домах и квартирах пожилые горожане да дети.

За спиной у них, почувствовав слабину, выползает на свет всякая нечисть человеческая: мародёры, грабители, затаившиеся изменники и откровенные враги Новороссии.

Под грохот армейской канонады они грабят разбомблённые квартиры, невзирая на протесты стариков, врываются в их жилища, забирают ценное барахлишко и деньги; исподтишка стреляют в спины ополченцев.

Эти люди не считают себя врагами общего народного дела и уверяют, что охраняют тыл. Однако практика людского общежития подсказывает, что, находясь в арьергарде общенародной борьбы, человек сам себя обрекает быть ничейным, поскольку душонка у него, как правило, изворотливо-пакостна.

На придавленных военным несчастьем

В годы беды, разрух и потрясений
Когда ни совести да и запрета нет,
Из мрака, из ночи, из дневной тени
Выходят “врачеватели” на свет.

Уверенно, нахраписто и ловко,
Являя с Небожителем родство,
Влезает в души “чудо-кашпировка” —
Врачебное – на веру! – божество.

Оно стоусто, многолико, многоруко,
Упрятав жало, расточает свой “елей”,
И за рубли “вбирает” в себя муки,
Которые свалились на людей.

Рискнувшим стать на защит у Родины приходиться занимать круговую оборону: наступающий враг – он виден, как на ладони; тайный враг – внутренний, тыловой и он наиболее страшен.

Враг открытый не может предать: он – враг!
Он с другими державами дружен,
Он глумливо растопчет наш флаг
И в руках у него оружье;

И в глазах нараспашку зло,
На коварстве он словно помешан…
На врагов стране больше везло,
На друзей ей везло как-то меньше.

А враг внутренний весел лицом
И, конечно, свой в доску “парнишка”:
Не распознать в чём его подлецо,
Чем замусорен утлый умишко.

С рассветом каждый новый день встречает нас очередным сюрпризом: бесстрастное телевидение сообщило – ЕГЭ на знание русского языка выпускники школ практически не выдержали и чтобы не плодить армию двоечников решено (на высшем уровне конечно!) снизить экзаменационный балл для получения троечки с 36 до 24.

Неужели без внимания и безнаказанно оставим этот позор для образовательной доктрины современного правительства России?

Или мы привыкли к его действиям, направленным лицом на Запад, а спиной – к руководимой им стране?

Много ли чего увидишь тыльной частью тела?

Николай Алексеевич Некрасов не стал бы миндальничать с авторами внедрения в жизнь единых (или ежегодных?)

государственных экзаменов: он бы по-простецки, по-русски сказал:

“Вы ещё не в могиле, вы живы,
Но для дела вы мертвы давно.
Суждены вам благие порывы,
Но свершить ничего не дано”.

Обращаю вышестоящие строк и к нашему Минобру, а перед глазами стоит украинский Президент Порошенко и в ушах звучат не его обещания прекратить карательную войну с Донбассом, а визг и грохот взрывающихся фосфорных бомб, напрочь сжигающих жилые кварталыкогда-то мирной и красивой Семёновки.

Понимаю, что Порошенко не читал труды Николая Гавриловича Чернышевского, сказавшего, что “нелепо приниматься за дело, когда нет сил на него… Испортишь дело – выйдет мерзость”; и старался бы понять, если бы испорченное до мерзости дело вредило бы только лично ему, неумехе, но Президенту мерзостно поступать со своим народом преступным образом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.