Илья Сергиевский
Букет для никого

Самая прекрасная пора в Питере – это весна. Весна не мартовская, а вот именно апрельская или майская.

Майская не так всё же. Апрельская – она ещё робкая такая, только как бы предчувствие надвигающихся перемен, а майская – она как бы уже к чему-то обязывает. Мартовская весна и вовсе не весна, а просто солнечная зима. И единственное позитивное от мартовской весны в том, что ещё не видно собачьих куч. В апреле кучи уже наружу, но это как-то не печалит, а наоборот. Улыбок на улице больше и это странно. Хочется выйти на улицу и пропустить людей через мясорубку добра. И таких полно. И все радуются.

Солнышку радуются и воробьям. То, что можно скоро одеть кроссовки и снять свитер. Что можно снять шапки и пуховики. Что скоро опять пиво можно будет пить в охотку. Что наконец-то этот кошмар под названием «питерская зима» закончился.

У всех предчувствие какое-то. Каждый что-то ждёт. Наверное, помереть вот хуже всего в апреле. Обидно как-то. Все радуются, у всех надежды, а тебя, дурака такого, прикапывают. Хотя у всех позитив будет после похорон.

Другое дело осенью. Кладбище, моросящий дождь, сыро, уныло и тускло. Все промокли и замёрзли. И только ты лежишь в сухом и тёплом ящике. И тебе плевать на всех. Костюм тройка, пенсне, презерватив и галстук. Почти всех же хоронят в строгих костюмах. Так что когда будет страшный суд или зомби-апокалипсис, это будет очень серьёзное мероприятие.

Почему презерватив? Ну а откуда я знаю. Ладно, несёт куда-то не туда.

Все радуются весной в Питере – и точка. Город-сказка, город-мечта; попадая в эту жопу, пропадаешь навсегда.

И сам такой прямо почками чувствуешь, что этой весной ты распустишься. Впрочем, иногда хочется простого человеческого насилия. Но это так, личное.

И мы радовались. Втроём.

Дело было так: сидели мы в Катькином садике. Млели. Солнце весеннее. Кусты чирикали воробьями. Благость на душе.

Паша, Индеец и я.

Мы друганы, но все разные. Тёплое лежащее рядом счастье.

Паша похож на офицера СС. Белокур, светло глаз, с прямой спиной. Родом из города Арзамас-16, где атомную бомбу делали. Родился с серебряной ложкой в заднице. Профессорская семья. Мама – заслуженный учитель. Высшее образование у Паши. Прекрасная правильная русская речь с красивой жестикуляцией. Спортсмен-медалист. Занимался вольной борьбой вместе с голливудской звездой Олегом Тактаровым. И даже, как утверждает, пару раз его забарывал. Снимался в голливудском фильме «Екатерина молодая». Видеокассеты с этим фильмом трепетно хранит до сих пор. Хотя уже видеомагнитофонов ни у кого нет. Первая жена – Мисс Белоруссия. Ездил в Америку по обмену студентов. Сейчас чёрный риелтор. Проходит по разным уголовным делам, связанным с квартирными махинациями. Жена Мисс Белоруссия с ним развелась из – за сердечного Павликого в непостоянства. Слаб Паша на передок до нельзя. Моральный рахит.

В данный момент у него условный срок, поэтому он святее Папы Римского. И у него в кармане около пяти трубок мобильников с разными сим картами. Они беспрерывно звонят разными песнями и колокольчиками и он похож на человека-оркестр. Паша здесь с двадцати лет. Приехал как строитель дамбы и даже получил комнату в общежитии. С дамбы он как то уволился, а комната, каким то кривым зигзагом у него осталась. Ходить туда Паша боится. В комнате ничего нет. Туда только повестки с милиции приносят. Весь пол в них. По ним Паша не является и об их существовании узнаёт раз в год. Впадает в панику и начинает бухать. Меняет телефоны. Потом успокаивается, и жизнь продолжается.

Иногда ему звонят соседи и говорят, что там у него в засаде менты сидят. Паша впадает в панику и начинает бухать. Меняет телефоны. Потом успокаивается, и жизнь продолжается.

Иногда звонят и менты и соседи сразу и предупреждают что у него в комнате, какие то тревожные пацаны в спортивных костюмах и нехорошем прищуром. Паша впадает в панику и начинает бухать. Потом меняет телефоны. Успокаивается, и жизнь продолжается.

Тактика такая, как ни странно, приносит свои удивительные плоды. У милиции есть жёсткие сроки по уголовным делам, а гоняться за Пашей по всему городу никому не хочется. Поэтому, прождав Пашу пару месяцев и выслав ему с десяток повесток, в прокуратуре потихонечку к нему остывают. И как-то там мухлюют, и либо переводят косяки на кого-нибудь, либо просто дело разваливается, да и всё. В большинстве случаев это срабатывает.

С тревожными пацанами ситуация аналогичная. У тех хоть и нулевой документооборот, но сроки не в пример сжаты, да и вообще.

Но иногда фарт заканчивается, и у Павлика начинаются весёлые дни: дверь с петель, обыски. Пару раз с поезда даже снимали, когда он, чуя анусом жареный лом, пытался по-тихому свалить в Арзамас. А недавно вообще он почти год жил в Тихвине, потому что кинуть умудрился сразу и ментов, и бандитов. И ещё кого-то очень жуткого.

Заготавливал в Тихвине веники для бани и читал стихи Есенина местным маргинальным бабёнкам. Бабёнки в жизни не слышали ничего такого и поэтому, чуя женским сердцем что-то трепетное, отдавались ему самозабвенно. Паше можно было бы позавидовать, но я этих бабёнок видел. Уверяю, завидовать не надо. Я бы в голодный год за самосвал блинов не стал бы это делать. Стихи бы почитал, конечно, но только за еду.

А ещё Павлик верующий. Но немного странно. Когда он кого нибудь хочет кинуть на жильё он идёт в церковь .Ставит свечку и усердно молится за успех предприятия.

Индеец – тот ещё тип. Ростом под сто девяносто. Фигура македонского солдата. Чёрные волосы, длинные. В хвосте. Похож на Гойко Митича. Закончил зачем-то гидрометеорологический институт. И, как практикант чего-то там с погодой и течениями, на морском корабле осуществил научное плавание вокруг Африки. Из плавания он привёз череп африканской женщины и привычку к красной фасоли. Жил Индеец на Марата в хорошей комнате, и вся комната у него в музыке. На виниле, на бобинах магнитофонных. Аудио аппаратура неплохого качества, советская. Хорошо у него было. Большего, правда, ничего не достиг. Когда-то он неплохо зарабатывал, но вляпался в религию и пропал. А я помню, как мы с ним зарабатывали на протяжении недели по четыре тысячи долларов в день. Не постоянно, конечно, но тоже неплохо. Время то ушло, и после совместного триппера, который потряс Индейца до кукушек, он ослабел. Или усилился. Стрёмными делами не занимается больше. В церковь ходит по воскресеньям. Сильный всё же человек. Я вот так и не смог.

Как вы должны были заметить ничего высшее образование этим хлопцам не дало кроме пустых хлопот.

А я? А я тридцатилетний балбес, приехавший сюда из Тулы. Детская комнаты милиции. Отца нет, мать всю мою сознательную жизнь бухала, и от папок, которые появлялись в моей жизни, рябило в глазах. Один запомнился тем, что стоял голый посреди комнаты на табуретке в милицейской шинели и, размахивая моей хоккейной клюшкой, пел: «Я из проституток проститутка», а потом: «Потолок ледяной, всюду жопы, а из окон торчат черножопые!» Ну и так далее. Репертуар был разнообразен и кардинально противоположен, советским песням.

Мне в принципе это нравилось.

Такое детство закалило меня и дало живость ума. Маманю два раза упекли лечиться от алкоголизма. Оба раза по два года. И вот это время и было для меня чудесной юностью. Никаких институтов, только спортивные секции. Тянуло меня к ним то, что там давали талоны на еду и витамины в баночке. И я с уверенностью могу сказать, что Родина-мать выкормила меня своей могучей грудью.

И яблони.

Тульские яблони и две сливы в детском саду напротив моего красно кирпичного дома.

Яблони росли в каждом районе, и я каждую знал лично. Я до сих пор могу с обезьяньей ловкостью залезть на любое дерево, поражая зрителей, особенно по пьяни. Мастерство вообще пропить не получается.

Деньги добывал, как мог.

Однажды даже стал черепаховым королём города Тулы. Ползала у меня эта костяная дрянь, и я решил от неё избавиться. Пошёл на рынок и встал сиротливо с ней. Да и продал в три минуты за пять рублей.

Вот это да!

Тут же пулей поехал в зоомагазин, а там эти бродячие панцири по рублю.

Купил пять – продал за двадцать пять.

Купил двадцать пять черепах – и неожиданно разбогател. Стал черепаховым олигархом. Ну, думаю, с жизнью у меня всё уже наладилось. 125 рублей не шутка. У кого угодно голова от таких денег съедет на бок. А мне всего двенадцать лет. Даже не знал, о чём мечтать ещё.

А тут раз – и черепахи кончились. Какой удар от неизвестного мне поставщика черепах в город!

Так я разорился в первый раз.

А потом стал ездить в Москву фарцевать. Ну, тут и детство кончилось. И, в принципе, сказке наступил конец. Потому что именно в это время СССР кончился и лет десять ничего не начиналось.

Шпанёныш бывший я. Но, как все приезжие в Питер, отчаянно цепляюсь за жизнь тут всеми когтями.

И ещё: по гороскопу я родился в созвездии чёрта.

Все мы из разных дыр, но Питер – наша главная Родина. Ну а как иначе? Хотя сюда дороги и не стелились скатертями.

Итак, празднуем мы Индейское освобождение из КПЗ. Ну как празднуем – сидим на солнце, жмуримся, пиво пьём. В апреле уже кайфово пиво пить вот так просто на лавочке. А в Катькином садике вообще благодать. Нет ни говен собачьих, ни ментов. Они сюда как-то не заглядывают, хоть и центр. Ни собаки, ни менты. И пацанов тревожных в трениках что характерно тут отчего то тоже нет.

Павлик в итоге душевно спокоен только курит так что диву даёшься.

Замели Индейца ни за что. Сидит он такой дома и ничего не делает. Редкие мгновения. И, чу – звонок в дверь. Заходит телочка, с которой были когда отношения в институте Гидромета. Прошу заметить, Индеец не заманивал её похабно.

– Пойдём, – дескать, – я тебе покажу свою гирлянду.

Нет. Повторюсь, сидел «Пинк Флойд» слушал. НА бабинном магнитофоне через шикарные колонки Радиотехника с-90.

А с ней мальчик лет десяти. Фиг знает, чей и откуда. Просто пацан и всё. А Индеец и не спрашивает. И чувиха такая:

– Игорёк, можно мы тут у тебя до метро посидим, ибо опоздали?

Ну, Индеец без задней мысли:

– Да милости просим!

Девке вино. О том, о сём поговорили, про институт; а мальчика спать положили на матрас. У Индейца всегда матрас наготове был, так как в центре жил.

И я там спал. Было дело и не раз.

Ну и туда-сюда. Рассвет в окошке на улице Марата. И чувиха ушла, а мальчик спит. Шесть утра, не будить же. А Индеец спросить забыл, кто он, так как на кидался с ней вина. И тоже уснул, но на своей кровати. Проснулся в двенадцать. Пацана накормил фасолью , напоил чаем и проводил с богом. Божий человек. И по делам пошёл. Поверьте, так и было. Время что ли было раньше такое. Человечное что ли какое-то. Никаких других мыслей.

Ну, так вот, сидит Индеец дальше. Днём уже и кушает фасоль красную. О жене думает. Она у него на пятнадцать лет моложе и красивая. По-любому только о ней и будешь думать.

И вдруг треск в восемь вечера. Дверь с петель. Уж не жена ли дверь выбила с ноги? Но не тут-то было. Какая на фиг жена!

Менты! В ужасающих количествах с пистолетами. И вот висит Индеец в углу на пистолетных дулах. И куча ментов, зубами лязгая в его сторону, рычат. Заходит вчерашняя бабища и пальцем на Игоря:

– Да, это он.

И выходит. И менты смотрят после этого на Индейца белыми глазами и жалеют, что он не оказывает сопротивления. И всем в него хочется выстрелить. Ну, или по пинать. Череп человечий обнаружили. Он на полке стоял.

– Всё понятно! – менты говорят.-Он.

И только один Игорь не понимает в чём дело. На Литейный его. В подвал.

– Есть там в подвале трубы, – это Индеец нам рассказывает, – под потолком, и на них я и висел. Руками. В наручниках. Страшное дело. И тишина. И лампа дневного света моргает и гудит. А под утро люди в погонах приходили. Как вещь меня разглядывали. И довольно жмурились. Друг друга поздравляли и кивали. «Да, это он!» – говорили. И ушли. В темноте с эхом щёлкнул выключатель.

Вот такая вот херь.

Двое суток там Индеец провисел, на пуантах стоя. В третьей позиции. Пока всё же не выяснили, что ни при чём он. Там что-то этот говнюк малолетний кому-то наплёл, что ночевал у дяди, к которому его привела тётя. И у дяди череп на полке и страшная музыка.

А в это время кого-то безуспешно ловили по городу. Тоже дядя, маленькие говнюки и тёти фигурировали. И кого-то съели или только надкусили.

А тут вот же. Всё сходится. Пожалуйста. Дядя, тётя и мальчик с ночёвкой. Череп. «Пинк Флойд». Страшная музыка.

Тьфу, мерзость какая. Похабная ситуация. Не каждому и расскажешь. Но нам можно. Мы друзья. Сидит Индеец и радуется, что всё обошлось. Паша радуется. И я радуюсь. И воробьи в кустах тоже с нами заодно. И дерьма вокруг нет, и ментов тоже. И пацанов .

Павлик чирикнул пейджером. Прочитал и хмыкнул:

– А вот давай, – говорит, – сравним, у кого смски смешнее с угрозами.

– Давай.

Павлик читает:

– Павл хитрый верни деньги, а то я твой рот отец буду, – это его любимые клиенты по недвижимости. Павлик любит найти какого-нибудь алкаша и водить к нему покупателей. Обычно нерусских.

– Смотрите, – как зазывала в балагане, – какая сказочная квартира! – говорит он им. – Как вам сказочно повезло, потому что я в армии с вашими земляками служил и вас безмерно уважаю. Вот, – говорит, – этот человек ко мне по старой дружбе обратился, что хочет квартиру продать, и к кому же мне идти с предложениями, как не к вам, к братьям?

Метла у Паши не то что быстрая, но с интеллигентным шармом, и азербайджанцы томно в неё вслушиваются, как в песню.

– Но нужен аванс, джентльмены! Квартплата, то-сё. И вот же она, квартира дешёвая. Только для моих близких.

Дальше берёт аванс. И так раз двадцать. У каждого, но немного. Чтобы не убили. На а дальше фокусы: то квартира служебная, то алкаш не хозяин. Но это уже детали. То Паша в Арзамасе или Тихвине .Ну и телефоны конечно другие.

– Иля хватит Абан ибать сейчас у твой дом папробуй двер не откривать, – парирую. А это уже мой клиент узбек. Но у меня не так жёстко. Я обычно им гражданство делаю и прочие бумажки. Рычат они в основном из-за сроков, так как сроки редко когда соблюдаются. Россия ибо. Но многие почему-то злятся.

А я тут при чём? Но зато, когда я документ всё же сдаю им… Ух! Каждый ещё пятерых ведёт. Я, получается, друг узбекского народа.

Один-один.

– Как вы так живете? – хмыкнул Индеец. Это он после КПЗ правильный такой.

В это время мимо нас на цыпочках и пытаясь рукой снизу отцепить что-то невидимое, сидящее у него на спине, просеменил молодой пацан. Невидимый горб на спине не отцеплялся, и он, с ужасом выворачивая голову, пытался увидеть, что у него там за спиной.

– Грибы или бутерат? – спросил я у парней.

Индеец открыл один глаз и изрёк:

– Если это горб, и он улыбается, то это бутерат, ну а если там у него кто-то сидит, то это грибы.

Парень уже в третий раз обегал вокруг памятника царице Екатерине, с ужасом подвывая. Со всех лавок за ним с интересом наблюдали.

– А сейчас у него на спине горб или кто-то сидит? – мне не давала покоя квалификация приходов.

Парень завыл:

– У меня на спине кто-то сидит! Ааааа!!! – и подбежал к лавке, на которой сидели девки. Те с визгом брызнули в разные стороны.

– М-да, – по-стариковски изрёк Паша, – всё-таки синька лучше. Все напитки по-разному, конечно, влияют. Водка бычья какая-то. Хоть под закуску, хоть и без. Без драки редко. Оскотинишься. Коньяк более дружелюбный, да больше бутылки и не выпьешь. Ром и текилу прикольно пить там, где жарко. Вроде предсказуемо всё, что с тобой будет. Но чтобы вот так, с невидимым горбом бегать – на фигнадо.

– Слезай с меня! – вдруг заорал мнимый горбоносец и упал на спину.

Индеец удивлённо открыл глаза.

Однако я теряюсь в догадках, что оно жрало? Куда катимся? Тьфу! Бутерат грибами стали закусывать. Странно вообще всё в мире меняется. Отношения дешевеют, а бухло, наоборот, дорожает. Хочешь вылечить душу? Лечишь. А болит потом печень. Нет порядка.

Тьфу!

Торчок скрылся за скамейкой и, потеревшись горбом о землю, кажется, прилёг поспать. Там травка уже пробивалась.

– А чего ты, Инди, такой задумчивый? – пиво легко и непринуждённо приживалось внутри.

– Да ты понимаешь, коммуналку мою расселяют.

– Поздравляем! Вон и ресторанчик, где это дело мы сейчас отпразднуем.

– Да блин, погодите вы. Вы же знаете чего и как? Чего просить-то, чтобы не шваркнули?

– Игорёк, а вас там сколько прописано?

– Двое. Я и сын.

– О’кей. Прописка в дом закрыта?

– Нет.

– То есть расселяет не город.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что город где-то минимум за пять лет до расселения прописку вдруг раз – и закрывает. И фиг ты кого пропишешь. Даже детей. А тут не так. Значит, твой дом расселяет коммерческая организация.

– Ну да, вроде про москвичей говорили.

– Ну, вот и все. Ха-ха-ха! Двухкомнатная как с куста.

– Да ладно? Они не согласятся.

– Игорёк, они уже начали расселять?

– Ну да, полдома уже расселили.

– Ну и всё. Вот видишь!

– Что вижу?

– Инди, они остановиться не могут. Это уже очевидно. Проси двушку там, где хочешь. Второго шанса такого в твоей жизни не будет.

Воробьи вообще с ума сходить начали, и, кажется, стали воевать куст на куст.

– Вы хотите сказать, что мне положено?

– Блин, да ничего тебе не положено, придурок. Просто требуй двухкомнатную, и всё.

– Да меня соседи сожрут.

– Срааать!

– Да нас же не расселят.

– Ты же сам говоришь, что уже соседи поехали?

– Ну да.

– Ну вот. Им теперь деваться некуда.

– Блин, ну как-то… Ну, я не знаю.

– А вот у меня случай был примерно по этой теме, на Пушкинской тут неподалеку, – это Паша рассказывать начинает. – Один канадец неожиданно возбудился к какой-то квартире на этой улице, ткнул пальцем в дом. Ногтем подчеркнул этаж. Хочу, говорит, тут, и всё.

В агентстве прикинули, по квартирам, стуча копытами, пробежались, соседей опросили, кто что хочет. Ё-моё. Денег много можно заработать. Триста метров как никак в центре города. Люди друг друга уже видеть не могли. Ссали друг другу в борщи, ну и прочие интеллигентские штучки. И бабка там жила ещё. Вообще беспроблемная – маленькая, высохшая, но невероятно по-питерские вежливая, с достоинством. Из бывших. Такой типичный старопитерский бабк. Теперь таких не выпускают. Беломор курила через мундштук. Шляпки, зонт, седые косички. С котом своим на Вы, по имени-отчеству. И чётко знала что ихний пишется через –и-а евонный с двумя –н-

И не умирает. Хоть ты что с ней делай. Блокадница. Что вы хотите: те, кто выжил тогда, – это вообще достояние нации. Вот кто это. Ей вообще всё по барабанубыло. Ни хера, ни ножа не боялась.

– Сынки, – это она им говорит, агентам Смитам – в этой квартире родился мой дедушка. При Александре IIIМиротворце. До исторического материализма. Родился папа. Царство ему небесное. При Николае Кровавом, и я тут родилась при Кирове. И умру. При Собчаке-демократе, видимо.

– Умрёшь, бабка, умрёшь. Не мешай расселяться! – и все весело расселяться стали.

А бабка жила в самой лютой комнате. Бывшая ванная в виде бассейна с мраморными статуями вокруг. Вот она в бассейне и жила мраморном: диванчик, шкафчик, семь слонов, телевизор и книги. Всё рационально. В ванну даже по малой нужде можно сходить, да и вода – вот она. Удобно всё. И посередине бабка.

Ну, агенты: «Хо-хо-хо, ха-ха-ха, вот бабка жжёт!» А договоры уже все подписали. Канадец деньги прямо снежками кидает. У людей смотровые на руках, и квартира потихонечку пустеть начала, поехали люди за счастьем. А бабулька та ходит, всех поздравляет, за всех радуется, помогает, письма, говорит, будет писать, из окошка машет, обещает в гости приехать.

И как-то всё! Люди кончились. Осталась одна бабка. Пришли агенты. Бац, дверь закрыта.

Они звонить. Там бабка:

– Хто тама?

– Это мы, агенты.

– А я одна! Боюсь и хрен кому открою! Я голая! Ха-ха-ха! Сейчас собаку с милицией вызову.

Приезжают собака с милицией. Агенты рогом в дверь бьются, орут: «Наша хата!» А менты, как назло, тоже питерские интеллигенты. Ну, сейчас таких туда не берут.

– А договор у вас с бабкой есть? – спрашивают.

– Нету, – присмирели агенты.

– Она тут прописана?

– Прописана, – агенты говорят.

– Прописана! – бабка говорит. – Вот мой паспорт, вот квитанции за свет.

– Ну а что же вы тогда? – удивившись, говорят менты с какой-то обидой даже. Те в вой:

– Бабка! Ё-моё, доллары, канадец, ыыыыы. Все уехали! Однокомнатную вам ванну дадим.

– Ой, сыночки, ой, что ж вы так с собой делаете? Вас, наверное, и бандиты теперь убьют?

– Ой, убьют! – те взвыли.

– Я же вам, козлам, говорила? – металлом, чеканя слог, по-дзержински сказала бабка. – Тут мой дед родился при Александре III Миротворце, и папа родился при Николае Кровавом, ну и я умереть тут хочу. При Собчаке-демократе, прости господи.

– Умрёшь, умрёшь! – взъярились агенты.

– Как это умру? Попрошу эти слова занести в протокол, – бабуля трупов не боялась. Она войну прошла. И умела убивать. Она таких, может, в блокаду ела. В фарфоровой супнице Кузнецовского завода. Мельхиоровой ложкой бульон мешая.

А менты и правда чисто питерские попались и пролетарским гневом воспламенились, и типа на особый контроль бабку и квартиру.

Ну, нечего канадцам тут снежками туда-сюда раскидываться. На Пушкинской улице.

Павлик замолчал и неожиданно метким щелчком попал бычком в урну, стоявшую в четырёх метрах. С аплодисментами взлетели голуби. Кувыркаясь, сделали облёт вокруг памятника и прилетели на то же место. Тоже кайфовали, видимо, от весны.

– Ну и чем кончилось? – даже я был заинтересован.

– А ничем. закурил Паша следующую сигарету- Канадец умер. Пойдём-ка ещё шарахнем по пивку.

И мы пошли к выходу.

В это время в садик зашла пара негров с ребёнком. Ребёнок ныл и скандалил. И смотреть его было противно.

– Йоу, нигер, завязывай эту хуйню, – сказал один из негров на чистейшем русском. И ребёнок мгновенно затих. Они расселись на белой лавке и, подняв черные лица к солнцу улыбнулись

Весна.

Тут это и случилось. Пришёл в мою жизнь мотоцикл. Это случилось неожиданно – ничто не предвещало – и надеюсь, останется со мной навсегда.

Просто так сидели и пили пиво. Так было сотни раз уже. Но, видать, где-то что-то щёлкнуло. Кто-то скинул костяшки на счётах моей жизни. И «До» потеряло смысл, и стала важно только «Теперь».

Мы пили пиво, а они ехали. Они ехали, а мы пили. И между нами была пропасть.

Это была гигантская колонна. Ну, тогда мне казалось, что это была гигантская колонна. Она ехала весной со стороны площади Восстания куда-то. Всё бы ничего, но она ехала мимо.

Рокочущий гром. И я вдруг понял, что больше в этой жизни ничего не хочу.

Совсем! Я просто должен ехать с ниииимиии. И всё. Не важно куда. Не важно зачем и на чём.

Я вдруг понял, что предал мечту. Круговорот зарабатывания бабок убил во мне кочевника. Ведь когда-то мечтал о первом дане по каратэ – чёрном поясе. Почему-то остановился на красном. Мне оставалось всего лишь два шага, чтобы стать мастером, представляете? Мастером каратэ.

Я собирался во Французский легион. Африка. Второй парашютный полк в Марселе. И я реально готовился туда – парашют, стрельба и каратэ. Кто если не я?

А тут жена, то да сё. Накрылся Французский легион. Жена-то ладно. Но дочку было не бросить. Сам без отца рос. Клятву себе дал, что с моими детьми так не будет.

Писал заявление в Афганистан. Но что-то не взяли. Потому что в детстве украл мотороллер, и у меня когда-то был условный срок, и я мог убежать в загранице. Убежать в Афганистане! Куда? К кому?

И вместо этих мечтаний я начал деньги зарабатывать. И мои мечты стали умирать раньше, чем я.

Да, деньги – это отчеканенная свобода. Конечно. Только есть куча людей, что чеканят свободу, а не деньги. Как? То, о чём я мечтал, вдруг просквозило мимо. Ведь я мечтал о том, как простым матросом пройду всю Россию Северным морским путём. Как я прогоню стадо быков через всю Америку от Техаса до боен Чикаго. Просто тупо в седле лошади, питаясь бобами и пердя, засыпая в звезды. Проехать и вернуться с задницей, покрытой мозолями. Тысячи людей это делали.

А я?

А я?

А я зарабатывал деньги. Меня окружаетмножествопредметов, купленных за бабло. Но помню ярко, как с дедом заехали один раз на его автобусе в цыганский табор под Тулой. Ночь. Цыгане. Костры горят. Зубы блестят. О боже, как же тогда мне было возбуждающе страшно в мои двенадцать лет. Очень страшно и удивительно. Удивительно страшно. Я до сих пор помню, с какой стороны дул ветер. По левой не тронутой бритвой щеке. А вот какой был модный телефон у меня пять лет назад, не помню. Ни марки, ни цвета, ни запаха. А ведь гордился им, как орденом. При разговорах небрежно им вертел, чтобы все видели.

Чтобы знали. Завидовали.

А тут цыгане, и искры костров, и мне двенадцать лет. И откуда ветер дул, теперь помню только я один в этом мире.

Я до сих пор не видел Байкала и не ночевал в тайге. Куда там. Я воровал лес. В Радофиниково с Беримором. Я в нём не жил, не прятался. Я его крал. И, кстати, покупал за этот краденый лес что-то.

И что? Что – не помню, а лес помню. Лес стоит и падает. Ей, ели, и жизни сто лет. Не спилишь – сама упадёт. Сгниёт. Вроде всё правильно. Но ничего красивее не видел в лесу, чем лежащие три ели-перестарка с корнями вывороченными. Как на конфетке «Мишки в лесу». Помните? Конфеты такие были. Три ствола охрененной ширины и медвежата.

Был там такой дед, Вороной звали. Там же .В Радофиниково.

– Сынок, реально знаю, – говорит он мне, – где обоз стоит. На заросшей лесной дороге. Колёса рядом валяются, конские скелеты. И в сгнивших ящиках латунная труха. Патроны. Бои-то лютые были там.

Мясной бор. Одно название передёргивает. Армия генерала Власова, прикиньте. Десять тысяч человек погибло. Шёл бы с Вороной и вот он, обоз! Офигеть событие. На всю жизнь. Не пошёл. Лес воровал. Торопился. Оттепель обещали. Деньги были нужны.Куроёбкикакие-то покупать. Очень они мне были нужны. Ну, необходимы просто, так, что до сих пор не могу вспомнить про них. А обоз стоит. Стоит до сих пор.

Только дед Ворона умер. А знал только он. Ну как знал – говорил, что знает.

Правда он меня ещё учил, как лося поймать:

– Покупаешь лосиные рога, приезжаешь в лес, прикрепляешь их к башке и делаешь томное лицо. Если что-то не так и у них сейчас гон, то тебя в лучшем случае трахнут. А в худшем – после этого ещё и харю твою зарёванную до неузнаваемости залижут. Если гона нет, то примут в стадо с испытательным сроком в сутки, за которые ты обязательно должен обглодать семь деревьев и перебежать дорогу машине. Теперь ты лось. Тебе верят, и ты можешь запросто впарить им идею сходить в деревню погрызть яблоньки. Умных лосей немного. Процентов пять-шесть. Грамотных – и того меньше. Поэтому надпись «Охотхозяйство» на доме их не спугнёт. Остается мелочь – сорвать рога, воткнуть их в землю и заорать:

– Ах вы, суки такие!!!

Те, кто ускакал, – свободны. Кто в заборе застрял – твой. Мсти теперь.

И тут реально прорубило меня.

Хватит!

Хватит мне этого бреда, что у всех тут жизнью зовётся.

Хочу лося.

То есть мотоцикл. Мне уже тридцать лет, а я ещё не прожил и дня! Только неизмеримое количество пустоты накопил в себе. Я точно знал, как надо жить, и видел это, но я так жить не хотел.

Всё.

Хорош.

Хватит. Менять надо что-то. И мы пошли в кабак. Ну а куда ещё?

Есть у каждого заветное местечко. У меня на Моховой. Это вообще самая питерская улица с питейными заведениями. Ну, есть ещё Рубинштейна, но мне физически ближе Моховая. Самого что ни на есть Питерского духа. Тут всё и вместе. Вот, пожалуйста, «Толстый Фраер» – заведение Розенбаума. Вот первая пивная, а вот и сам Ургант. Не Ваня-гламур, а папа его, дядя Андрей. Почти двухметровый детина. Кулаки у него с пивную кружку. Анвар Либабов, самый странный клоун на свете, может просто пройти мимо, поражая своей внешностью. Здесь можно и с Серёгой Шнуром поспорить и бздюлин от него огрести, ну или накидать ему в щи. Как получится. Здесь же и Юра Шевчук живёт, и ему тут раскидывает глупые стихи майский гром. Даже самый главный знаток джаза Колбасьев жил на этой улице. Помните «Мы из джаза»?

Недавно знакомые из «Камеди-клаба» рассказывали, что как-то они в Питер приехали в двенадцать лет и гуляли по проходным дворам. И идут так, а тут мужичок на ступеньках сидит. Они ему:

– Дядя, дай сигарет.

И дядя им дал. А потом говорит:

– Да возьмите несколько штук. Вижу же, что вы не из Питера.

Те взяли. Сейчас выступают в «Камеди-клабе», а мужик этот был Борис Гребенщиков. Так-то.

Во дворах этой улицы находился офис программы «Городок», и Стоянов с Олейниковым именно здесь сняли большинство своих теле анекдотов. Это настоящий Питер. Без пафоса и без затей. Правильный.

Сюда и иду, когда душа в смятении. Классная улица. Помните Даниила Хармса? Из дома вышел человек. Сто процентов сюда пошёл. Здесь рок. Здесь джаз. Здесь блюз. Здесь снимали «Собачье сердце».

Моховая начинается с дворце подобного зеленоватого дома и заканчивается почти на Фонтанке. Или наоборот, смотря, откуда начинать. Церковь на Белинского. Волшебный перекрёсток на Пестеля. Направо пойдёшь –Петровская церковь. Тут же рядом стела защитникам острова Ханко. Ну и участковый тут сидит. КВД Центрального района с моим первым триппером тоже неподалеку.

Заходим с Фонтанки и вливаемся в эту улицу, как в омут. Окнами омут весь искрился как планктон. Мир был какой-то хрустальный и чистый. Именно в такие апрельские синие сумерки ждёшь чего-то такого, что ещё не было. Дневные лужи ночным серебром похрустывают. Хоть собирай и в скупку неси.

Умиротворение в сердце. Ну и вот в этой романтике мы и шли.

От пинка распахнулась дверь кабака, и на площадь, по-детски заливаясь смехом, выскочил мой приятель Беримор. Его небритая красная мордаха светилась таким позитивом и детской радостью, что я заранее заулыбался.

– Тревога, тревога! Волк унёс зайчат! – орал Беримор.

– Привет, парни! – прокричал он на бегу и, смеясь, побежал по площади какими-то странными зигзагами.

– Не попадёшь! – кричал он, широко расставив руки, к небу запрокинув смеющееся лицо. Мне стало тепло и радостно на душе.

Ну а что, другу хорошо – и тебе становится хорошо. Тем более если друг уже два раза отсидел в тюрьме, а так же по-детски радуется этому миру.

Я провожал Беримора тёплым взглядом, улыбаясь, когда сзади услышал знакомый звук открывающейся двери. И в силуэте, появившимся на асфальте, я реально увидел кадр из черно-белого мультика. Длинные, длинные ноги, мини-юбка и пистолет в руке. Косая тень по асфальту.

Я офигел.

А девка вышла из кадра, сделав шаг на площадь, по ковбойски расставила ноги, подняла пистолет и со словами: «А вот посмотрим!» – шмальнула в Беримора. Я не знаю как, но две картинки я увидел сразу: чиркнувшую по асфальту искру в одной стороне и пистолет, уебавший ей в лоб, в другой. Девка лежала на асфальте, раскинув ноги, и на лбу у неё на моих глазах наливалась гуля. Издалека, тяжко ухая и топая, бежал Беримор.

– Ну что, дура? Я же говорил, что не попадёшь! – сказал он и поднял её как куклу.

– На коньяк поспорили, – сказал он нам и, пнув дверь, шагнул в кабак. Я посмотрел на небо. Апрельское синее небо кидалось в меня звездами.

– Пойдём-ка и мы! – сказал я.

– Я спорить на коньяк ни с кем не буду, – сказал Индеец. – Нога болит.

А Паша просто пнул дверь.

В этом вертепе мы сидели, а я думал.

Ну, вот кто я в тридцать лет? Родился в Туле. Воспитывался дедом. В одиннадцать фарцевал в Москве. В четырнадцать первый условный срок и в шестнадцать лет ножевое ранение. В той же Златоглавой. Около гостинице Космос на ВДНХ. Тогда и детство кончилось.

В восемнадцать приехал в Питер. По привычке фарцевал. Здесь два месяца жил с американской студенткой на Кораблестроителей. В день зарабатывал по триста долларов. Четыре месяца бесплатно жрал в студенческой столовой, где меня принимали за американца. Думал, что её люблю. Но Сью улетела в Мичиган, а я остался.

– Ты лучше, чем твоя страна, – сказала мне на прощанье. В тот момент я с ней был согласен. Страны не было.

Рыжая дрянь. Затухающая переписка. Много лет пытался разобраться, почему не помню её лица. И только недавно понял: у неё не было запаха. Не было запаха женщины. Никакого и нигде. Она пахла только парфюмом, а собой нет.

В двадцать лет вернулся в Тулу с бабой с третьим размером сисек. Так и жил с этими сиськами. Но потом, через пару месяцев, вдоволь насосавшись, как вампир, этих сисек, я вдруг понял, что мозга-то у этих сисек нет. Совсем. Абсолютный вакуум. Я заглядывал ей в голову с надеждой и не видел там ничего.

– Ау, тут есть кто-нибудь? Эээй? Тук-тук.

Тишина… Никого не было. Только через год я разглядел, что у неё вместо мозга ниточка. Уши держать.

Книги – то, что составляло для меня абсолютную ценность, – были ей не ведомо. Моё желание поговорить и пообщаться превращалось в мой монолог, заканчивающийся простым трахом. Это было хоть каким-то завершением беседы. Господи, как можно ничего не знать?

А вот кино любила. И невдомёк ей вообще было, что лучший кинотеатр – это твой мозг, когда ты читаешь хорошую книгу. В то, что в каждой книге живёт волшебство, она не верила.

– Зачем читать книгу, если по ней уже снят фильм? – искренне удивлялась она и одновременно подлизывалась. – Ты такой умный и начитанный.

– Да нет, это просто на контрасте с тобой.

– Что?

– Ничего.

– Посоветуй что-нибудь посмотреть.

«Посмотри, во что превращается твоя жизнь» – хотелось сказать ей, но в этом даже не было смысла.

Да, тогда я совершил страшную ошибку. В двадцать лет привёз девку с собой из другого города. Но сиськи были невероятно хороши.

Да, я люблю сиськи больше даже, чем те, кому они принадлежат. Мне реально льстило, что, идя с ней по улице, я видел самцовые взгляды, которые буквально облизывали её. А то, что у неё нет масла в голове, знал только я один.

Совершенно невозможно жить с человеком, который не знает и не желает знать ничего. Это невероятно, но она была интеллектуальной девственницей. Как же жалко, что нельзя вернутся в прошлое и сказать. Иди ты на хер! Ну да ладно.

Чтобы меньше быть дома, я пошёл на секцию карате. И как-то незаметно увлёкся.

Всерьёз. Тренировался так, что кожа лопалась. Поперечный шпагат, отжимание на пальцах и кулаках, покрытые мозолями костяшки пальцев.

Триста пятьдесят пять газет, висящие на стене, – и каждый день кулаками надо пробить и изорвать одну газету. Легко, думаете? Попробуйте. Кулаки в мясо. Макивара. Доска с верёвкой на конце. И бью её, бью до одури. Из двухсот человек, которые пришли вместе со мной на тренировки, остались двое. Это всё закалило характер. Пролетел год, потом второй, пояс сменял пояс. Красный пояс получил, готовился сдавать на коричневый – и всё. Впереди маячил первый дан. Устроил сиськи в цирк, где сам когда-то работал.

А цирк…

Это слово я до сих пор произношу с благоговейным придыханием. Этот сказочный мир радости и необычных запахов. Я работал там в шестнадцать лет ковёрным, осветителем и даже дворником. Я приходил туда даже в выходные.

Там пахло львами. Львов, однако, не было. Были тигры. И кони.

Цирк был с конями.

Это волшебный мир, где мне не нужны были деньги. Каждый месяц я брал зарплату с некоторой оторопью.

За что? За чудеса?

Это то место, где впервые широко распахнулись мои детские глаза от ежедневных чудес. И половина чудес была с сексом. Сексом было пропитано всё здание… Трахалось всё. Гимнастки, эквилибристы, собаки и тигры. Кони вот только не трахались. Наездники, укротительницы, поварихи, клоуны, билетёры, дворники, осветители и электрики… Трахались даже зрители, приходящие в цирк. Он был полон похоти. Цирк стонал ночью, и посередине был тринадцати метровый манеж, где сидел по ночам изумлённый от всего этого подросток, гадкий утёнок, и слышал и слушал.

Собственная каморка с выходом на цирковой двор, где пахло сеном и за стенкой вкусно хрупали лошади. Возня Герасима, гигантского старого медведя, грустно доживавшего свою жизнь в цирковом вагончике. Слоны, у которых я ночью воровал варёную картоху и хлеб…

Слоны, кстати, очень злопамятны. Они очень умные, и к тому же охотиться на них в цирке нельзя. Но если он очень нужен, то есть способ его получить. Просто смотришь на него. А умный слон делает вид, что ему насрать. И срёт. И ты такой идёшь к нему чистить клетку. И когда открываешь её, слон вырывается и пытается тебя затоптать. Но обычно поскальзывается и падает. Обосранный слон с синяком в восемь квадратных метров никакой ценности для цирка не представляет. Вот и всё. Предъявляешь на него права категории С – и слон твой.

Именно после такого рассказа мне дала девочка из моей школы, которая была на три класса старше меня. И в упор меня не видела всю школу. А предметом моих онанистских фантазий была самая главная укротительница тигров с умопомрачительным именем Доллорес.

Тигров и слонов дрессировала, а в руках палка с мохнашкой на конце. Она ей тигра или слона гладит за ухом. Я потом рассмотрел эту мохнашку. Внутри стальной клинок. Его не видно. Кажется, что зверей просто гладят. Шаг влево или право без команды – укол. Добрые дрессировщики.

Мир оказался не так прост, как на первый взгляд.А потом раз – и ты взрослый. И всё. И пиздец.

Цирк – это то место, где меняются судьбы людей. Ну, кем бы я был без цирка и был ли вообще? Весь этот мир я подарил ей, девочке с сиськами, так как лучшего у меня ничего не было. Надежда была одна – что кто-нибудь её трахнет. Всё же третий размер… И сведут девку со двора к моей великой радости. Стратегия, ети её мать. Так и случилось. Сиськи без мозга как-то от меня отстали. Цирк, он меняет судьбы.

Да, я не постоянен. Я тогда был мерзавцем и наслаждался цинизмом. Он был мне приятен. Маэстро, там, в оркестровой яме, слышите? Урежьте туш. Этот танец я не буду танцевать дальше.

Уехал в Венгрию. Шесть месяцев заграницы. Двадцать два года всего. Казино, стриптизы. Соц лагерь рушился. Все летело к свиньям собачьим.

Я был и Юра Шнайдер. Ну и ещё много нехороших парней с нехорошими лицами. Но я был как то в паре с Юрой. Метель да вьюга, хер да подпруга. Глядя на него, понимаешь, во что может превратиться среднестатистический немец, если два или три поколения проживёт в Сибири. В гордость страны и образец евгеники.

Юра Шнайдер имел классическое лицо нордического нибелунга с объемом бицепсов с мою голову. Он мог командовать драккаром викингов или возглавить восстание рабов. Если бы ему дал Бог мозг, конечно. Но чудны дела твои, Господи, и непонятны пути твои.

Дрался я тогда хорошо. Но это же не видно. Не бокс же. Был джокером. Люди смотрели на качков и боялись их, потому что совсем недавно качков не было вовсе. Они были неизвестны как класс. Я же стоял чуть сзади. За Юрой Шнайдером. Обычный. И меня не боялся никто.

Высокий нескладный парень, но сбивал ногой сигаретную пачку с головы любого роста, не вынимая руки из карманов. Это впечатляло. Люди становились мягче. Потом Юра брал за шею одной рукой и нежно поднимал. Но всё равно люди уже почему-то боялись уже меня.

Непостоянен человек.

Без работы не сидели. Первая машина. Дороги Европы. Жил у венгра дяди Ивана. С литовцами. Снимали вместе с ними квартиру. Парень и две девушки с Литвы. Гряда и Юрка. Ну и Юра Шнайдер. Куда же без него? Он спал на полу, потому что у деда Ивана такой кровати не было. Через шесть месяцев мы говорили по-венгерски и по-литовски, как на родном языке. Сами удивлялись.

Юра жил отчаянно и ничего не боялся, так как хотел умереть. У него была женщина в Кемерово, которую он любил безумно. Находился с ней пару дней, а потом всегда начинал хотеть её убить, что и пытался сделать. То из машины её на рельсы выкинет под трамвай, то по крыше за ней гоняется с топором. Иногда банально бегал за ней с ножом, а та уворачивалась с нечеловеческой ловкостью и проворством. В принципе, уже могла играть в регби на профессиональном уровне за сборную Новой Зеландии. Короче, нормально жили.

Как все русские.

Шнайдер был парнем очень красивым и мужественным, а бабища его невероятная дрянь, похожая на галку. Нос крючком и глазки. Это было всё из положительного. Ну, кроме увертливости.

И Юра прекрасно понимал, что не может такой союз существовать долго. Даже он понимал!

Викинг и ворона. Но ничего с собой поделать не мог. И причину сего казуса объяснить себе не мог долго, пока с похмелюги не выпил рассол от помидоров в трёхлитровой банке. Таким рассолом она его всегда поила. И всё бы так и продолжалось вечно, но в этот раз она что-то забыла. И когда Юра допил рассол, то среди помидоров увидел её менструальный тампон.

Ведьма. Сука. Привораживала так.

Что с ней Юра сделал, не знаю, но в связи с тем, что он отчаянно не хотел возвращаться на Родину, думаю, заклятие он всё же снял. Кардинально.

И поехал Юра дальше. Цель была Марсель и. Второй парашютный полк иностранного легиона. А я домой.

Приехал, насмотревшись, научившись многому. Жить можно было иначе. Я открыл бар и охранную фирму. Я больше ничего и не умел.

Мы курировали рынки. Первых ровесников понесли на кладбище за ерунду. За тысячу долларов. Первый Мерседес и первые бандитские толковища. Какие-то лошадиные тёрки с блатными пацанами. Первое крышевание. Фуры с фруктами, заезжающие в Тулу. Деньги с них. Я чувствовал, что это не моё. Я искал себя в жизни и не находил. Попытался и ларьки свои поставить. Тогда это было модно и типа прибыльно. А чего тут, Москва рядом – метнулся, купил говнища всякого: сигарет, сникерсов… Кассовых аппаратов не было.

Я смог их сделать. Ларьки надо было делать! Они не продавались. Выбил место под них. Продавцов нашёл и всё такое. На одном дыхании.

И всё. Потерял интерес. Сидеть каждый день и высчитывать барыши, и так каждый день… Шоколадки складывать. Боже, какая скука! Я в бизнесе разбираюсь так же, как аист в навигации. Вроде лететь знаю куда, но в тоже время топографический кретинизм никуда не девается. Дебет с кредитом – это не моё.

Я понял, что я могу делать темы. Движухи всякие. С чистого листа всё поднять. Это запросто. Сделал, раскрутил всё – и видеть это не могу. Несмотря на то, что ларьки эти приносили бабки, я почему-то больше увлёкся скупкой и поставкой пятикопеечных монет в Венгрию. На каждом ларьке висело объявление, что скупаю пятикопеечные монеты. За сколько? Вот, блин, не помню уже, за сколько их скупал. Весь город чуть не спятил, ломая голову, зачем я это делал. Ха-ха-ха! До сих пор горжусь, что это я придумал. Эти пятаки в точности по размеру и весу подходили в автоматы по продаже всего в Венгрии вместо двадцати форинтов. Это в Венгрии до евро такие деньги были.

Вот это нравилось. Прибыль как на наркотиках. Да, темы разные прикольные были. И не менее дикие.

Меня вот своей тупостью, примитивностью и эффективностью потряс способ заработка в Москве. Один сантехник в районе трёх вокзалов имел доступ к канализации. Он заметил, что в одном из мест в один слив сходятся три вывода канализационных стоков со всех вокзальных туалетов. С говнищем. Так он под этот слив молочный бидон поставил.

И всё.

Каждый день кастрюля монет, часы, серьги золотые, запонки и браслеты на дне бидона. А дерьмо дальше плыло. Вот так вот. Деньги не пахнут.

Понял я, что коммерсантом мне не стать. Взял и продал все ларьки на фиг марокканцам. Откуда в Туле марокканцы? Это вы у меня спрашиваете? Понятия не имею. И все деньги вложил в кобуры для пистолетов.

Огонёк Серёга. Такой был в Туле. Первый из взрослых бандитов в городе, который протянул мне руку дружбы ещё в мои семнадцать лет. Он был отчаянно дерзок и смел, прямо как Робин Гуд. И я отчаянно хотел на него походить. Из его рассказов помню: идёт он такой по лестнице дома, а тут дверь открыта. Он шмыг туда.

Опаньки. Это я удачно зашёл. Никого нет. Барахлишко покидал в наволочку и притомился. На кухню прошёл бутербродик соорудить. С маслицем и сырком. Повернулся и окаменел. Хозяин квартиры на него из окна смотрит. И рычит. Дураком выглядит.

Как пишут в романах, они испепелили друг друга взглядом. С гантелями занимался на свежем воздухе мужик. Огонёк прыг-скок – и на шпингалет его.

Смешно. М-да.

И тут я его встретил на какой-то сходке бандитской в яблоневом саду. Летом. Бандиты скандалили, мамой клялись, делили что-то. Может, и сам яблоневый сад: это моя яблоня, а это твоя. Скукота. И Огонёк там был. Почему-то в белом сибирском тулупе с гигантским воротником, а под тулупом у него на простой бельевой верёвке маузер висел. Настоящий комиссарский. Вот так просто, без затей. Как у Троцкого. Уважаю людей, которые клали на чужое мнение.

Не удобно же, подумал я. И решил ситуацию исправить.

Купил кожу коровью и по моделям пистолетов через одного портного нашил кобур для пистолей. Спрос был – предложений не было. И я сделал. Посередине города стоял ларёк, и на нём было написано без затей: «КОБУРЫ». М-да. Разлетались как горячие пирожки. Какие только рожи упыриные не приезжали на примерку! И без разницы бандиты или менты. Иногда все вместе и друг другу поправляли при покупки ремешки. Время тогда было очень весёлое. Всю Тулу окобурил.

Да, я делал плохие вещи, согласен, – но делал их хорошо. Стараюсь когда есть интерес.

Тула всё же. Ответить можно. Тут оружие делают. ТТ. Тульский Токарев. Стечкин тут был изобретён. Оружие для спец войск. Названия улиц: Курковая, Дульная, Ствольная, Штыковая. Люди поколениями делали только оружие. Всю жизнь. Любой из этих слесарей мог сделать пистолет за вечер. Дрель, напильник и тиски. Всё. Больше ничего не надо.

Левша, кстати, с Тулы. Я к пятнадцати годам из всех стволов уже пошмалял, но потрясение было от парабеллума. Германского. Это не пистолет, это шедевр. Именно в нём пистолетная конструкторская мысль достигла своего пика. Георг Люггер и Хуго Борхард сотворили такое оружие, которое было реально продолжением твоей руки. Редчайший пистолёт. Люггер носили только офицеры СС. И я слышал, что если у наших солдат этот пистолет находили, то расстреливали обязательно после допроса, где и откуда он взялся. Так вот настоящий Люггер и сейчас редкость, и купить его – очень большая удача.

Хотя ТТ всё же лучше.

А винтовка Мосинская? Трехлинейка. Стреляй, коли, дерись и всё насмерть.

Историю вот слышал в Питере уже от одного антикварщика. Немец или бельгиец где-то живёт, и у него есть хобби: берёт винтовки и выверяет по чертежам. Изучает и делает абсолютные копии – те же размеры, материалы и всё такое. Сделал и Мосинку. Вся как есть. Ствол. Приклад. Затвор. Точь-в-точь. Блестит вся как Порше. Заряжает, клац, клац.Ничего.Не стреляет. Что такое? Перемерил. Всё в точности. Кх, кх, клац, клац. Никак.

Берёт обычную. С гражданской войны, ржавую в окаменевшей крови и говне. Всё клацает. Чуть ли не вываливается всё.Зарядил, нажал. Бах! Выстрел.

Да ёбт! Пишет в Тулу на завод. А ему, отсмеявшись, спрашивают: а допуски? Какие допуски? Я же в точности по чертежам. Секрет вот в чём, оказывается, – в допусках. То есть при изготовлении уходили от чертёжных размеров в ту или иную сторону. То есть деталь или чуть больше или чуть меньше. Совсем чуть-чуть, но всё же. И такая винтовка вся клацает, лязгает, но палит. А эта вся такая правильная, и никак.

Первый ствол в руке – это как первая женщина. Первое потрясение, когда у моего напарника из помпового ружья на моих глазах отстрелили ногу просто так. И не в него целились, а просто шарахнули в нашу сторону для острастки, на кого Бог пошлёт. Мне повезло. На меня не послало. А нога как кегля отскочила.

Я не видел развития и решил просто выскочить. Задыхался, и Европу видел уже, и Питер. Не мог я так больше жить, хотя всего было много. И уже становилось жалко всё терять. Змей вырос, хотелось сбросить кожу. Всё бросить и уехать в Питер. А почему нет-то? Ну да, за год до этого женился. Но ребёнка-то ещё не было. Когда, если не сразу? Когда, если не сейчас?

Решился. Приехал, да. Конечно, с нуля.

Начать всё с нуля – это не безумие. Безумие – это вести жалкую жизнь, бродить в тупом оцепенении день за днём, день за днём. Безумие притворяться счастливым, притворяться, что именно эту лямку ты должен тянуть всю свою убогую жизнь.

Комната в коммуналке. Из имущества пара тысяч долларов, спортивная сумка через плечо и беременная жена. Блин, чем только тут не занимался, мама дорогая, как не сел-то? Вот истинное чудо. Но проскочил как-то между жерновов этих. Казанские, тамбовские, омские, малышевские и прочие упыри. Со всеми по чуть-чуть, ни с кем надолго.Зачем мне это?Всё уже это было в моей жизни. Вроде всё налаживалось, и дела шли хорошо. Но неизвестно куда. А тут, раз!

МОТОЦИКЛ. Учитывая, что даже мопеда в детстве не было, а из-за мотороллера вообще чуть не сел. И ещё в моей юности бесило то, что почти все мотоциклы были двухтактными с невероятно пидорским звуком, вот этот вот звук:

– Дрын-дын-дын-дын-дын-дын-дын. Дрын-дын-дын-дын-дын-дын-дын-дын-дын…

И так до бесконечности. Тьфу. Чувство любви к мотоциклу было мне неведомо. А тут что-то произошло со мной. Вот так вот эта энергия большой колонны увезла с собою мою душу.

Тридцать лет мне было.

Когда если не сейчас?

Ждать опять чего-то?

Всемирный потоп?

Ведь ещё пару лет – и я уже не смогу умереть молодым.

Начал воплощать. А что ещё делать-то? Никого не знал, но душа просила и требовала. Это сейчас просто: открыл интернет, хоп – тут мотоциклы продаются, тут клуб, а тут вообще новичков выкатывают. Да ведь и соц сетей тогда не было. У кого спросить-то? Только увидел байкера – ввввааа, уехал, падла. Ну что, блин, доской его сшибать что ли?

– Ты чего, мужик? – и птички вокруг шлема. А ты ему:

– …Да я это… того. Просто поговорить хотел.

Но тут повезло, шёл по Черняховского. Бац, автобус стоит, и на нём прямо для меня написано:

«МОТОЦИКЛЫ И МЫ МОЖЕМ С НИМИ ВСЁ!»

Форт Мс. Клуб. И адрес. Типа туда иди.

Вот это да! Всё в точку. Звоню Индейцу:

– Брателла, ликуй. Йаа их нашёл. Глухозёрское шоссе, дом 14, мать его ети. Подумав, решился? Решившись, уже не думай.

Полдня пешком искали и вот нашли. Слева дымящиеся танки нефтепереработки, справа какой-то дом в архитектурном стиле а-ля «строим так, что в рот мне ноги»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.