Нулевые дети
Рассказы
Крапива

Редактор Анна Абрамова

Корректор Валентина Корионова

© Крапива, 2021

ISBN 978-5-0055-6435-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Белые перья Майны

Люди шарахались. Что-то двигалось к сцене, прорезая путь через разряженную в мишуру толпу и оставляя пустоту позади. Актёр по инерции ещё прыгал по сцене, но уже забывал, кого играет – зайку или лопнувший резиновый мячик. «Что это?» – шуршали внизу шепотки. Где-то заплакал ребёнок. Где-то – закричал. Музыканты сбились. Только барабанщик ещё какое-то время выстукивал жуткий в своём одиночестве ритм. Наконец замолк и он. Человечиво отхлынуло от ограждения, и со сцены тоже стало видно.

Босыми ногами по утоптанному снегу шла обнажённая девушка. Она двигалась вперёд, почти не отрывая длинные ступни от земли. За ней волочилась поржавелая цепь. Тонкая, покрытая кровоподтёками и струпьями, девушка наконец остановилась перед ограждением и развела в стороны руки-веточки. Засаленные редкие волосы свисали на лицо и прикрывали острые ключицы. Актёр посмотрел ей за спину, упал на задницу и попытался отползти в глубь сцены.

Из-за её спины показались отвратительные, покрытые синеватой ноздреватой кожей отростки, похожие на куриные крылышки, которые он с таким аппетитом разгрызал всего пару часов назад. Актёра стошнило.

Несколько перьев девушка сжимала в руке. Она прохрипела что-то и упала на колени.

Когда впервые она ступила на этот снег, около месяца назад, крылья сложились с мягким шелестом и исчезли. Простой фокус. Она улыбнулась.

Одежда появилась сама. Лёгкое пепельно-розовое пальто, серебристые мягкие штаны с таким же свитшотом, грубые шнурованные ботинки. Она не знала, как выглядит: ещё час назад она была только идеей, частью целого. Теперь у неё были имя и цель. Майна… Покатала слово на языке, как камешек со дна Индийского океана. Вкусное.

Она не составила план: до воплощения такой возможности не существовало, но знала, что в её силах помочь человечеству.

Слева от неё оглушительно молчал Мавзолей, сзади чувствовалась мощь Лобного места. Перед ней поигрывала огнями и вспышками веселья предновогодняя ярмарка. Каток, леденцы, запах блинчиков и ягодного пунша, пережаренная карамель. Майна чувствовала эмоции, как летучие мыши – препятствия. Потоки людей рисовались перед закрытыми глазами силовыми линиями: там синие стрелочки от малыша, которому отказали в игрушке, здесь лимонно-жёлтые искры от девчонки, играющей с обезьянкой. Майна постояла с прикрытыми глазами, впитывая, наслаждаясь, и, не удержавшись, подошла поближе, чтобы увидеть всё самой.

Своего существования до воплощения она не помнила. Потому что помнить было некому и нечем. Когда ты идея, можешь только опровергаться или доказываться, пытаться убедить других в собственной верности. Но в тебе нет ничего лишнего: ни чувств, ни эмоций, ни слабостей. Кроме потребности воплотиться. Это, конечно, уязвимое место для каждой идеи. Но Майна была молода, сильна и самоотверженна. Ничто не смогло бы её переубедить.

У катка задержалась: там искрилось новое для неё – бордовые плотные мазки влюблённости. Они плавали по кругу вслед за парой двадцатилетних ребят, которые падали и вставали, обнимались и кружились, кружились.

Вдруг кто-то её толкнул.

Обернулась. Но только почувствовала шлейф серо-коричневого, затхлого отчаяния. Пошла вслед. Ведь для этого она здесь. Излечить боль. Помочь хоть кому-то. Конечно, ещё минуту назад она мечтала дать сил кому-то великому. Кому-то, кто сможет благодаря ей продолжить менять человечество к лучшему. Но с чего-то надо начинать, тренироваться.

Фигура завернула за забор катка и углубилась в торговые ряды. Майна догнала её у палатки с валенками. Оказалось, это женщина лет сорока пяти, в засаленной дублёнке и сером головном платке. На её лице играли в догонялки гирляндные огоньки. У карусели неподалёку заело музыку. Взззз, та-та-рааа, взззз.

Женщина нервно взглядывала на товары на прилавке. То брала один сапог, стучала им о деревянную стенку павильона, то тёрла другой морщинистым застиранным пальцем. Продавец косился на неё неприязненно, но молчал. А когда отвлёкся на других покупателей, она схватила ближайшую к ней пару и исчезла из поля зрения. Всех, кроме Майны, конечно.

Всю полуторачасовую дорогу Майна старалась незаметно скрашивать настроение женщины, за которой следила: добавляла то немного светлой грусти, то решительности, то капельку здорового оптимизма.

Наконец женщина обогнула ряд деревянных сараев, прошла сквозь густые заросли каких-то кустов и скрылась в подъезде продолговатого полудеревянного здания. Майна огляделась. Несколько таких бараков тёрлись боками друг о друга. В зарослях колючих кустов копошились то ли дети, то ли подростки. Их мат отражался от грязных стен и усиливался в своей боли.

Майна поёжилась. Её одежда здесь не просто выделялась – притягивала опасность.

– Вы что-то ищете? – сзади прозвучал неожиданно нежный, ласковый голос. Майна обернулась.

И отключилась.

Дальнейшее помнила плохо. Одна мысль неотвязно пульсировала в помутившемся сознании: «Они не должны найти крылья! Не отпускай волю. Не выпускай крылья. Они не должны увидеть крылья!»

Остальное мелькало более смутными образами, чем идеи в первородном бульоне. Её раздели – это точно. Потом она лежала в куче тряпья рядом с обжигающей батареей и еле тёплым телом. Живым ли? Пыталась уползти, но ногу держало что-то холодное, тяжёлое.

Кололи.

Кололи иголками и вводили то, от чего свежеобретённое сознание растворялось. И женщина. Серая женщина снова и снова появлялась перед глазами и улыбалась. Зачем она держит её здесь? Что ей нужно? Нельзя выпускать крылья!

Кормили чем-то противным, жирным, называли «шкодливой сучкой». Вытирали рот и вливали воду. Закашливалась. Тело болело и жгло. Удерживать крылья становилось всё сложнее.

Однажды, неизмеримое время спустя, всё изменилось.

Серая женщина исчезла. Она не приходила всю ночь и день после, и сознание стало возвращаться. Но вместе с ним пришла жажда. И ей нужна была не вода. Она вообще не нуждалась в еде и питье. Сейчас новенькое тело требовало чего-то, о чём она не знала. Тёрла ноги и пыталась зарыться поглубже в тряпки. Свет, проникавший через мутные стёкла, слепил. Наконец стала чихать и чихала, пока тряпки рядом не зашевелились.

Еле тёплое тело вылезло на свет. От него разило.

– Чё, ломает? – усмехнулось тело.

Его эмоции ей были недоступны. Майна уже ничего не могла почувствовать.

– Кто ты? – первые слова прозвучали хрипло и страшно.

– Мать скоро вернётся, – тело достало откуда-то сигареты и закурило. Немного подумав, даже протянуло ей одну.

Она снова попробовала отползти. Тело настаивало:

– Курево отвлечёт малясь.

Взяла, раскурила, закашлялась. Но и правда отвлекло.

– У тебя перья, зая.

Испугалась, попыталась посмотреть за спину – неужели выпустила?

Но тело протянуло синевато-серую руку к волосам. Отшатнулась, но недалеко. Рука сняла что-то с головы.

– Зачем я здесь? – потрогала то, что держало ногу, – ржавую велосипедную цепь.

Тело теребило в пальцах длинное белое перо и задумчиво пускало дым вверх. Дым закручивался и расползался вдоль подоконника.

– Как те сказать. Сначала мать думала, что с тебя можно чего продать. Потом – что ты мне понравишься. Ну типа как баба.

– Не нравлюсь? – снова прохрипела.

– Да ты ничё, не очкуй. Только на хрена мне баба, если есть ширево?

Майну трясло. Боль расплывалась и с ног уже перекинулась на спину. Она согнулась и обхватила колени.

– Что со мной? – проскулила.

– Ломка. Тебе мать мой герыч колола. По чуть-чуть. Но тебе хватило.

– Зачем?

– Да хер её знает. Она у меня немного того, с прибабахом, знаешь. Хотел бы я, чтобы она была нормальная, а меня никогда не ломало.

– Одно выбери.

Майна легла на бок и свернулась клубком, терпеть было невозможно. Она приготовилась умереть и вернуться домой. И пусть на прощание один наркоман выберет своё желание.

– Чё ты там бормочешь?

– Выбери одно желание, сожги перо. Исполнится.

Присвистнул.

– Может, ты мне глючишься? То-то мне не так херовастенько, как обычно.

– Проверь.

Огонёк проскочил по водянистым глазам наркомана. Майна с натугой села и прикрылась одной из тряпок – красной, как ярость. Прижалась к батарее: спину теперь жгло, но ветер из рамы холодил кожу, а изнутри поднимался тяжёлый, тягучий мороз ломки.

– Как тебя звать-то? – спросило тело.

– Майна. Так какое желание?

– Заковыристое имя. Есть у меня одна мыслишка.

Оно встало. Оголились колени в дырках спортивных штанов. Тело скинуло с батареи цепь, которая тянулась к его лодыжке, и поплелось прочь из комнаты. Тревога пробилась к Майне сквозь пелену наркотической жажды. Что он задумал? Озвученные желания были неплохи, потому она открыла секрет. Да и что этот обрубок человека мог натворить? Но одно дело, когда он прикован к батарее, и совсем другое, когда он делает вид, что прикован.

Издалека донеслись журчание и незатейливый посвист.

В комнате, освещённой бледным декабрьским солнцем, кроме кучи тряпья, стояли только давно никому не нужные книжные шкафы. Книги покрылись пылью так, что нельзя было разобрать даже цвет корешков. Стены когда-то оклеили весёлыми цветочными обоями, но живущее здесь чудовище почти все оборвало, обнажив жёлтые стены.

Тело вернулось умытое и с мокрой головой. Теперь в тапках и застиранной рубахе, похожий на человека, он присел рядом с Майной на краешек матраса, торчащего из-под тряпок. Теребил зажигалку правой рукой, а левую держал в кармане.

– Короче. Меня зовут Серёгой. И желание своё я знаю. Но что-то мне подсказывает, что у тебя их больше одного.

Она поёрзала, вминая лопатки в батарею. Может ли он заставить её выпустить крылья?

Серёга достал перо из кармана. Ещё покрутил зажигалку. Наконец на удивление членораздельно произнёс:

– Хочу знать, как она может исполнять желания.

Почувствовала, как её отодвинуло от батареи, как распластались крылья по грязной жёлтой стене. Зарыдала.

– Отрежь их! Отрежь!

Серёга улыбался. Ослепительно, как в детстве. И пусть зубов не хватало. Счастье лилось из глаз его, такое сильное, что Майна наконец увидела его цвет – грязно-оранжевое, как известковая стена.

– Не, деточка, – прожурчал он. – Думаю, ты нам нужна целиком. А мёртвые крылья будут только грудой мяса и перьев. Прав?

Послышались бряцание ключей и скрип петель входной двери. Майна зарыдала сильней.

Когда они умерли, Серёга и Серая женщина, перьев уже не осталось. Они справились быстро – всего за пару недель. Он говорил ей, что специально не загадывает «не передознуться», потому что в мире ему всё равно делать нечего. А Серая женщина прожила только пару дней после него и тихо умерла от тоски по сыночку.

Майна смеялась бы от последнего их совместного желания, если бы могла ещё смеяться: «Не попасть в ад». Если бы он существовал, было бы за что, конечно. Именно на это растратили они белые перья Майны – на месть, убийства, наркотики, жратву. Иногда Серёга загадывал каких-то женщин – девушку, которую любил в школе, молодую учительницу по физике, о которой фантазировал, сестру бывшего друга. И они приходили. Первый раз Майна пыталась кричать. Потом её накачивали посильнее. И выдирали, выдирали перья. Даже били. За что – она не поняла. Но они быстро додумались, что для себя она ничего загадать не может.

Сколько обещало ей это тело тогда на Красной площади – спасти Человека, ощутить снег ладонями, закрыть глаза навстречу лёгкому ветру. А всё, что досталось, – боль, отвращение и чувство вины. Она выбралась наружу только через пару суток после того, как они умерли. Зловоние уже разнеслось по бараку, но Майне было всё равно.

Она хотела попасть в толпу. И не могла только решить: спасти или уничтожить.

Несколько перьев она сжимала в руке, пробираясь сквозь разряженные тела на новогоднем празднике. Наконец добралась до сцены, прохрипела что-то и упала на колени.

«Пусть им воздастся. Пусть каждый получит, что заслужил», – сожгла перья и растворилась в воздухе.

Нулевые дети

Длиннорукий парень, одетый в рваные засаленные джинсы и футболку Sex Pistols, выплёвывал слова песни вместе с кислым пивом, скача посреди заваленного хламом гаража:

Я заблудился, ха,

Я испугался, ха,

В угол забился

И там остался…¹

Всё здесь было коричнево-красным: пыльный настенный ковёр, дачный диван, застеленный лоснящимися покрывалами с оленями, столы, шкафы и немного инструментов, оставшихся хозяину от деда вместе с самим гаражом. Сквозь жар от буржуйки и дым дешёвых сигарет проступали очертания собравшейся компании. Уже порядком поддавшие подростки от тринадцати до семнадцати жались друг к другу и орали песни.

Обезумевшие от гормонов парочки забивались на диване поглубже в дым и мрак и, не зная, что именно делать с внутренним жаром, только сгорали изнутри и заливали внутренности алкоголем. Они росли в разных семьях, но не нашли ещё себя и не знали, к чему стремиться и как перестать выживать.

Девочек было мало – только достаточно безумные для того, чтобы решать возрастные проблемы опасными путями.

– Граф, давай своё! – затягиваясь, прокричала одна.

– Да ну нах! Давай это ещё послушаем!

– Не, реально, Граф, сыграни! – поддержал Сиплый. Его лицо, изрытое акне, подсвечивалось огнём буржуйки и показалось вдруг героически прекрасным.

– Лаано, – заключил глава тусовки, доставая с высокого шкафа гитару – третья струна держалась на гвоздике, фанера расползалась, жир и пыль пальцев приподняли уровень грифа.

Уже поплывшие глаза публики смотрели на музыканта с восхищением или уважением: он играл, он сочинял своё – о том, как его не понимают, как он любил, как неправильно устроен мир. И взгляды этих растрёпанных подростков нулевых в этот момент были ему важнее, чем мечта выбраться отсюда, забитая тяжёлыми ботинками в глубь души.

Они, как и всегда, были готовы к драке, когда скрипучая калитка гаражной двери распахнулась и кто-то смутно знакомый проорал в зыбкую темноту:

– Пацаны! Наших бьют!

Такой призыв раздавался часто: дрались районом на район, панки против рэперов, гопники против умников. Слишком обдолбанные не утруждались поиском стороны, только находили что потяжелее и били припозднившихся прохожих по тёмным переулкам.

– Эй ты, Мелкий! – гавкнул Граф на чьего-то младшего брата, суетливо подбиравшего трубу из валявшейся в углу кучи. – Ты остаёшься здесь.

– Чё? С девчонками? Ну ты чё, ну Саааня!

– Ты меня слышал. Увижу рядом – больше в гараже твоей хари не будет, – добавил Граф и закрыл за собой дверь.

Бежать было недалеко – гаражный кооператив ютился в тени пятиэтажки районного отделения милиции, а через два дома от него, у ночного магазина, пятеро подростков с затуманенными глазами махали битами, иногда попадая по парню, которого трусливо прикрывала тоненькая девочка. Её не трогали – отталкивали и снова месили прижавшегося к красно-кирпичной стене пацана. Он давно не сопротивлялся – только закрывал руками голову, выставив вперёд ободранные локти.

Когда Граф добежал до места, всё было кончено.

Укуренные юнцы на угнанной у бати пятнахе не искали драки – они хотели бить и, когда заметили панков, бегущих к ним со ржавыми трубами, удрали.

Улица опустела. Из забранного решёткой окошка магазина опасливо смотрела тётка-продавщица – дозвониться до милиции не удалось, а больше она ничего не могла сделать, да и не хотела: подумаешь, пацан. Только светловолосая девчонка лет пятнадцати продолжала прикрывать уже упавшего парня от новой угрозы. Граф отбросил трубу и медленно подошёл к ней:

– Болит что?

Девушка только покачала головой.

– Женщина, – обратился он к продавщице. – Там у вас телефон есть? Звоните в скорую.

– Вот суки, свалили, – подал голос Сиплый, – чё делать-то теперь будем? Блин, Граф, нам нельзя скорую дожидаться: на нас всё повесят. Ты хоть знаешь, кто это?

– Видел на районе. Как зовут? – спросил Саша у всё ещё молчавшей девушки.

– Ася.

– Класс, я Саня. Я спрашиваю, парня твоего как зовут?

– Это брат. Андрей.

– У него паспорт есть с собой?

– Есть, есть, – откликнулась продавщица, вернувшаяся из глубины магазина, – он пиво покупал, я проверяла.

– Тётенька, вы же видели, как всё было? Мы пойдём, а? Андрею мы не поможем, тут только скорую ждать, а рассказать нам нечего. Мы пойдём?

– Идите, ребятки. Я никого не видела. А девчонку как же? Её же допрашивать будут.

– Ася, погнали с нами, пивка выпьем? Нечего тебе с ментами общаться, они тебя всю ночь в отделении продержат и потом ещё год будут разбираться, чё да как.

– А брат? Что с ним? Он будет в порядке?

– Я чё, доктор? – он посмотрел на поднимавшуюся и опадавшую грудь побитого. – Пока дышит. Больше мне нечего сказать.

Парни подрывались уйти, а девчонка так и стояла на коленях вполоборота к брату и не двигалась. Граф оставался рядом и пытался придумать хоть что-то.

Услышал сирену.

– Валите, – спокойно сказал своим, протянул руку Асе, – пойдём за угол. Ты будешь смотреть.

Она не шевельнулась.

– Бля, ну вот чем ты ему поможешь? Хочешь остаться?

– Нет, – ответила наконец. Он схватил узкую холодную ладошку и потащил.

Остановился раньше, чем она ожидала, – у крыльца на торце соседнего дома. Нужное когда-то, теперь оно вело к заложенной бетонными блоками стене. Граф сел прямо на бетон и притянул Асю к себе. Она попыталась отстраниться, но вдруг поняла, что над его плечом видит всё, что происходит у магазина. Замерла. Вдвоём, они слились с пейзажем.

В белом шуме Графского гаража Ася не слышала ничего. Она уставилась в огонь буржуйки и продолжала вслушиваться в память: в вой сирены скорой помощи и матюки врачей, заносивших брата в машину. Она не была наивной девочкой, она видела, как сильно его били, как прерывисто он дышал, как торопились врачи. Она надеялась на чудо, но не верила в него. И уже пыталась представить, что будет после того как.

– Бля, да что за мелкие пидорасы! Дрались бы, как нормальные мужики! Так нет, они свалили! – Сиплый разбавлял адреналин пивом. Холодный ужас приближения к смерти прятался, но не уходил.

– Да ты бы тоже небось свалил на их месте! – прикольнулся кто-то.

– Эй, ты чё?

– Не ставь брата Сиплого на место лохов, которые бьют одного чувака, так ещё и…

Граф замолчал, как только Ася выскользнула в гаражную дверь. Он тусовался в противоположной точке помещения – так далеко от неё, как мог, но её перемещения чувствовал телом.

– Так ещё и что, Сань?

– Так ещё и с девчонкой, – ответил за него Сиплый. – Сходи за ней, как бы она чего не сделала.

– Да чё она сделает… – сказал Граф, но поднялся.

Она стояла прямо за дверью, а когда он вышел, отбежала за угол. Он повернул следом и сразу увидел её – Ася сидела на пожухлой от жары траве, прислонившись к гаражу, и смотрела на него. Саша подошёл и опустился на корточки рядом. Закурил, поднеся зажигалку сбоку.

– Дай сигарету, – сказала Ася.

Он отдал свою, прикурил новую.

– Думаешь, там ему будет нормально? – спросила девчонка, кивнув вверх.

– Когда умирал мой дед Саша, мы были с ним в квартире вдвоём: родители то ли работали, то ли ещё где шлялись, хер знает. Он был очень крепкий мужик, никогда не жаловался. Но хоть он ничего не говорил, я знал, что ему капец как больно. Он как-то дышал… Как человек, когда он что-то очень тяжёлое поднимает, что-то охуенно тяжелее, чем может поднять. Так вот, в тот вечер я проходил мимо его комнатухи и услышал, что он дышит нормально, и подумал: «Как круто, что деду лучше, опять будет меня на закорках тягать», – и побежал к нему поздравить. А он лежал, смотрел на меня, дышал и улыбался. И знаешь, у него так слёзы текли, но как будто… От радости, что ли, понимаешь? Он умирал и радовался этому. Ему хорошо там, я точно знаю.

Он оторвал взгляд от огонька сигареты, резко затушил её, повернулся и поцеловал Асю. Ася плотнее вжалась в кирпич за спиной, ощутила между ног уже знакомый огонь и впервые в жизни во время поцелуя решилась закрыть глаза. Она чувствовала только его, жар и пульсацию песни, доносящейся из гаража:

…и они там вдвоём,

И мы, наверное, туда попадём

По дорогам вен, по дорожкам пыли,

Ведь мы так любили, мы были…

То лето превратилось в зебру. День сменялся днём, боль – радостью. Брат не пережил биты отморозков. Родной город виделся красновато-серым, заполненным страхом и угрозой. Но в гараже у Графа она находила покой и защищённость – от сумасшедших подростков, от ушедшей в себя матери, которая каждый день нагружала свою тележку замызганными коробками с тряпками, купленными на одном базаре, чтобы продать их на другом; от вконец спивающегося отца, ходившего по квартире серой тенью, матерящегося и раздающего оплеухи оставшимся в живых близким: «Бей своих, чтобы чужие боялись», – возможно, думал он и начинал день с пары-тройки стопок. Чтобы не было больно, чтобы не помнить о том, что больше нет сына, что за каждым углом эти отморозки ждут дочь, чтобы изнасиловать и убить. Чтобы не думать о том, что причин этому нет никаких и защиты ждать тоже неоткуда. Просто мир такой.

Она смотрела в небо и видела там улыбающегося брата – живого и всё ещё защищающего её, она плакала и смеялась, а потом шла к Графу и наблюдала, как приходят к нему друзья, как они пьют и спорят, как строят планы на жизнь и выблёвывают все надежды вместе с дешёвым пойлом.

В то лето лампа накаливания внутри Аси искрила. Она была счастлива до безумия и стыдилась этого, потому что брат всё-таки умер. И была несчастна до разрыва сердца, потому что скучала по брату и не могла поверить, что его больше нет.

В то лето она не думала, а только чувствовала: счастье, любовь, боль, страх – всё на свете было не изведано, а Граф открывал ей всё новые двери. Последней было отчаяние.

– Я уезжаю, – он выдохнул фразу в гаражный потолок вместе с дымом. Было душно и потно. Она прикрывала ногой его наготу, но теперь спряталась целиком под покрывало с оленями.

– Надолго?

– Совсем. Не собираюсь возвращаться.

Ася села на диване лицом к Графу. Смотрела на него, гладила лоснящегося оленя и молчала. Наверное, минут пять. Молчал и он.

– Почему? – прохрипела она.

– Я в институт поступил, поживу у родителей, – он помолчал. – Не могу оставаться здесь вечно, – добавил он зло, – я закончил техникум, я сантехник! Как делать мир лучше, если ты сантехник в этой жопе мира?!

– Как угодно.

Она оделась, выкурила последнюю сигарету, глядя в лоно холодной буржуйки, и ушла. Стало тихо.

Школу, в которой училась Ася, окружал бетонный забор, и только в двух местах в нём предусматривались чёрные кованые ворота. Мокрые коричневые листья скрыли дорожки к ним, но дождь не шёл. Лучи октябрьского солнца пронизывали на редкость прозрачный воздух.

Выходя за ворота, Ася расстегнула куртку.

– Привет, – к ней подошёл Граф.

Она оступилась и задышала чаще, но только сильнее сжалась.

– Привет, Саш. Как дела? – и пошла дальше. До дома – десять минут, должно хватить, чтобы на него насмотреться и утвердиться в решении, что даже думать о нём не стоит. Затошнило, но от холодного ветра полегчало.

– Нормально. Приехал вот. Пятница сегодня. Как учёба?

Он ждал её довольно долго, в новых чёрных джинсах, подаренных родителями на день рождения, в старых мартинсах и футболке «Пурген» он чувствовал себя классным, но только вне школы. Когда аккуратненькие школьники начали выходить, он понял, что футболку он носил всю неделю и от неё уже пованивало, что на нормальную косуху он так и не накопил, а потому был в какой-то замызганной чёрной куртке, что из-под кепки с кольцом в козырьке торчат красные, замёрзшие уши. От этого хотелось кому-то втрепать с ноги, нажраться и жалеть себя в глубине дедова гаража.

– Ну так. Ты же знаешь, я не слишком умная.

Они переходили дорогу – водители привычно не уступали школьникам, столпившимся у перехода.

– Умная, не умная – для меня ты самая классная, – выдавил Саша.

Она повернулась к нему, внимательно вгляделась в отведённые глаза и хотела что-то сказать, но боковым зрением увидела, что старенькая белая копейка всё-таки остановилась перед переходом. Промолчала.

Остаток пути прошли молча. Кричали где-то запоздавшие охрипшие птицы, пахло листвой. Только у самого подъезда она приостановилась:

– Ты надолго здесь?

– Уеду в воскресенье утром.

– Ты не спросил меня о брате.

– А что спрашивать? Я вижу.

Он видел, что из школы она вышла одна и ни с кем не разговаривала, что под курткой на ней старая толстовка на молнии, которую раньше носил её брат, что рюкзак с одной лямкой поперёк груди тоже явно мужской и размером больше, чем ей нужен. Она скорбела, но очень-очень тихо, окружая себя братом, заключая себя в него.

– Как родители? – спросил, когда поднимались на её четвёртый этаж.

Ей пришлось пожать плечами, о них хотелось говорить ещё меньше, чем о себе.

– Не поднимайся выше, – сказала на площадке над третьим. – Пока.

– Пока.

Открывая дверь, очень старалась не смотреть на лестничный пролёт и на него, потерянно стоявшего между этажами. Только на замочную скважину, только на ключ, только вперёд, в квартиру.

Она зашла и захлопнула дверь. Разрешила себе на секунду прислониться и закрыть глаза. Потом сняла куртку, повесила на гвоздь и обутая прошла по грязному тёмному коридору в свою комнату – из родительской раздался пьяный мат отца, но Ася старалась не слушать.

В своей комнате достала из рюкзака стопочку сшитых вручную листочков, открыла их на третьей странице и вычеркнула день. Через три месяца ей должно было исполниться шестнадцать. Месячные задерживались на четыре недели и шесть дней.

Граф шёл по пустырю в сторону реки. Иногда он натыкался на лужи, прятавшиеся в жухлой траве под налетевшими листьями, но только яростно бил по воде ногой. Злился. Город уже стал чужим, но всё ещё не хотел отпускать. Саша смотрел по сторонам и видел «родные» места и смутно знакомые лица, и его это бесило. Он мечтал о больших городах, где все будут незнакомцами, а он – свободен от чужого мнения о себе. Но в новом месте он всем рассказывал о себе старом… Хотелось напиться и забить – что-то сверлило мозг.

Сел на булыжник на берегу и кидал в воду камни, которые отковыривал из-под себя. Реальность размыло: берег, грязь под ногами, мысли, чувства.

– А чего ты хотел? – вдруг спросил себя вслух. – Чего ты, на хрен, хотел?

И тут пошёл дождь.

Ася бежала под дождём. От дома до гаража Графа – десять минут спокойным шагом, бегом – не больше пяти. Слишком скоро она уже стучала в хорошо знакомые ворота. Только сейчас почувствовала, что насквозь промокла, вспомнила, что раз или два поскользнулась и упала в лужу, ощутила царапины на лице и левой руке. Она стояла и переводила дыхание, и приходило осознание глупости этой пробежки. Почему она вообще решила, что он здесь? А главное, что хотела ему сказать?

– Открывай! – крикнула она дверям.

Гараж распахнул своё чрево. В глубине стоял Граф. Пьяный.

– Ты ч-ч-чё? – промычал, глаза фокусировались с трудом.

– Ты пьёшь один?

– А чё? – он опёрся рукой о створку ворот, Ася продолжала стоять под дождём. – Те-е чё, дело есть какое?

Она стояла и смотрела на него, а по лицу и светлым, по-дурацки завивающимся волосам текла вода. Она была грязной, она даже не надела куртку.

Подняла голову вверх и закрыла глаза, убрала с лица волосы и сделала шаг вперёд.

– Хорош бухать. У тебя теперь новая жизнь.

Не поверил ей сначала. Не поверил и тому, что смутно помнил наутро.

– Будущего нет, – шептала она Графу в темноте. – Ничего не важно, кроме «мы» и «сейчас».

– Конечно, милая, – шептал он в полубреду и думал, как бы избавиться от неё: она держала его в этом городе, она делала его обыкновенным, а любовь к ней мешала вырваться.

– Я беременна, – сказала она.

Он подумал, что ослышался, и промолчал.

Они всё ещё были в гараже. Он полулежал на диване, сползая всё ниже, она стояла напротив. И снаружи, и внутри было тихо, только потрескивал старый ящик в буржуйке.

Но днём воскресенья, когда отошла первая похмельная тяжесть, он собрался и уехал. Ася не обижалась, понимая, что она не его мечта, да и вообще не мечта. О беременности она говорить не собиралась, но не знала, что ещё делать.

Её живот стал источником тревоги и силы одновременно. Иногда она представляла себе, как поднимаются от него к сердцу тепло и любовь, в другие моменты чувствовала только исходящее от него отчаяние. Можно ли создавать новую жизнь в этом мире? Она не была уверена.

Граф не протрезвел от этой новости, как она надеялась, не повзрослел. Его глаза остались осоловелыми и тупыми.

Прошло несколько дней. Настоящая, а не воображаемая жизнь захватила его. Только иногда в дальнем углу мозга шевелились странные мысли, пробивавшиеся в снах. Ему снилось, как ещё живой дед выговаривает отцу: «Сын! Не бросай Саню, не выходит путного из брошенных детей». – «Ну что ты, па, – отвечал отец. – Я же только в Москву. Денег заработаю и вернусь, ничего он не брошенный. Ты брошенный? А, сын?» Граф пытался сказать отцу, чтобы он не уезжал, что ему не с кем говорить, что его некому любить. Что он не знает, что делать. «Папа, что делать? Что-то пошло не так… Мне нужно принять решение. О чём я должен подумать?»

Вспомнив, что сказала ему Ася, проснулся – резко и окончательно.

«Беременна.

Новая жизнь. Моя дочь… Или сын?»

Он вылетел на улицу в пять утра. Идти было некуда, но хотелось что-то сделать прямо сейчас. Нашёл таксофон, трясущимися руками, ошибаясь, набрал код с карточки и её домашний. Сбросил, не дождавшись гудков: понял, что ещё слишком рано. Пошёл бродить дальше.

«Квартира у меня есть. Родители не вернутся из Москвы, да если и вернутся… Где взять денег на свадьбу и ребёнка? Ведь у неё обязательно должна быть свадьба».

Он проходил мимо закрытых тёмных магазинов, слизывал с тыльной стороны ладони дождь, убирал руки в карманы и доставал их снова.

«Простит ли дед, если продам гараж?»

Он продолжал свой путь и думал о том, что бы сделал дед Саша на его месте. Он не знал, справится ли.

«Всё будет хорошо. Новое тысячелетие – новая жизнь. А будет сын – назовём Андрюхой».

Кипер

Саня трясся в кабине фургона-котовозки в тридцати километрах от Москвы и пролистывал на телефоне страницу поисковика. Прислушивался к шорохам в кузове: как там подопечный?

– Серёг, ты немецкий знаешь? – пока молчал, водитель казался мужиком серьёзным – лысый, с бычьей шеей, с красной рожей. Но когда лицо двигалось, по нему, как по битому стеклу, расползались весёлые морщины.

– «Рамштайн» могу цитировать, – заржал Серёга. – Тебе зачем?

– Клинику ищу для жены.

Серёга стёр улыбку. Правой рукой вытащил сигарету из пачки, достал зажигалку, чиркнул. Левой открыл окно, но внутрь полетела ледяная грязь с реагентом. Выругался. Затянулся зло и выбросил сигарету в окно. Закрыл.

– Ты давно в зоопарке?

– Год кипером. До этого волонтёрил.

Пока работал в агентстве и ездил на бэхе, в зоопарке его волонтёрство принимали за блажь. «Лучше бы денег дал», – слышал за спиной. Теперь денег не осталось. И бэхи тоже.

– А на какие шиши в клинику? Ты ж вроде на второе высшее хотел?

Помолчали.

– Чего с женой-то?

– Рак. Карцинома в ремиссии.

– В ремиссии? То есть вылеченный?

Саня не ответил. Как объяснить, что ремиссия подкосила жену сильнее, чем диагноз? А второе высшее… Глупая детская мечта выучиться на ветеринара должна остаться в детстве. Фургон мотнуло – сначала вправо, потом влево и уже неуправляемо снова вправо. Колёса закрутились по щебёнке обочины. Завоняло тормозами. Саня не проронил ни звука, как будто в горло вдавили тряпку. Фургон съехал с насыпи в траву, перевернулся. Выстрелили подушки. Перевернулся во второй раз. Застыл. Саня закрыл глаза. Открыл. Наконец смог вздохнуть.

Он висел сверху, прижатый ремнём безопасности к сиденью. Над ним – дверь, дальше – небо. Прислушался: что с Росом? Послышится ли хрип? Рык? Хлипкое мяуканье? Ну хоть что-нибудь? Тишина.

– Сергей! – собственный голос напоминал мяуканье. Никто не отзывался. – Рос! Держись, мальчик!

Саня скосил глаза: телефон торчал из кармана двери. Повезло. Дотянулся, кое-как набрал номер и включил громкую связь.

– Служба сто двенадцать, что у вас случилось?

Заорал в трубку:

– Новорижское шоссе, двести метров до поворота на Истру. Мы перевернулись. Водитель не отвечает. Я пассажир. Ветеринара! Найдите ветеринара!

– У вас собака, кот?

– Рысь!

– Молодец! Ремень тебя спас! – сказал доктор, напоминавший вышибалу. – Водиле твоему меньше повезло. Но ничего, соберут. Жизненно важные в норме.

Хорошо хоть, по плечу хлопать не стал. И так больно. Но после осмотра только помазали троксевазином начавший проступать синяк от ремня.

Саня вышел на улицу из больницы-пятиэтажки, прошёл мимо нахохлившихся у урны курильщиков. С трудом сдержался, чтобы не стрельнуть сигарету. Полгода уже не курил. Но отошёл подальше, спрятался за кустами. Позвонил жене.

– Ты чего трубку не берёшь? – ответила, казалось, ещё до того, как гудки пошли.

– Ты звонила? – послушал молчание в трубке. Очевидно, звонила. – Прости, не посмотрел. У нас чепэ.

– У тебя всю жизнь чепэ.

– Чего звонила-то?

– Какая разница? Ясно же, что домой не собираешься. Сонька хотела с тобой письмо Деду Морозу писать.

– Блин. Скажи ей, что обязательно напишем. Завтра.

– Сань. Не тяни кота за яйца. Что случилось?

– Анют, Рос сбежал.

– Не мог что поинтересней придумать?

– Мы в аварию попали. Водила в больнице, переломанный весь. А кузов открылся, хрен знает как. Рос седатирован был, но в сознании. Чёрт, он не ел уже больше суток! Короче, будем искать.

– Сань, это же рысь рядом с Москвой. Дикая, голодная рысь! Как искать? Объявление на подъезде повесишь?

– Рыси не нападают на людей, Нют. Тем более Рос.

– Ты же ничего не сделаешь. Новостей можно и дома ждать.

– Я, может, сам съезжу, – трубка молчала. – Не сердись!

– Да пошёл ты!

Саня пошлёпал к курилке.

Он стоял у стекла вольера и смотрел на котят Роса. Двое боролись, катаясь по жухлой траве, едва присыпанной снегом. Третий пытался схватить мать за хвост – Нисса не обращала внимания. Запрыгнула наверх, легла под навес на сено и толстой лапой прижала к себе малыша. Взглянула киперу в глаза.

– Я найду его, Нисса – прошептал Саня. – Я его не подведу.

Совещание закончилось несколько минут назад. Лучше бы не начиналось.

– Мы должны сделать хоть что-то! – почти кричал Саня.

– Что предлагаешь, кипер? – начальник службы безопасности потёр ямочку на гладко выбритом подбородке.

Совещались в кабинете директора, но самого не было. «Будет держать руку на пульсе», – передала пиарщица, поглядывая на пыльно-розовые смарт-часы.

– Я уже говорил, – в этот раз он обращался напрямую к безопаснику, который пришёл последним и ещё мог принять его сторону, – есть ряд мер, которые мы можем предпринять. В первую очередь обеспечить огласку с целью предотвратить насилие по отношению к Росу. Во-вторых, конечно, обратиться к поисковым отрядам и МЧС. В-третьих…

– Погоди, кипер. Александр, кажется? – Саня кивнул, но ему не понравилось, как безопасник переглянулся с пиарщицей и сложил руки в замок. – Окей. Смотри, ты хочешь, чтобы неподготовленные люди из добровольцев искали хищника в лесу? Настоящего хищника, который родился в дикой природе. Так?

Саня снова кивнул. Больше из упрямства.

– Ага, – продолжил безопасник, – а ещё чтобы люди по всей Москве и на западе Подмосковья сидели дома?

– Почему? Нет, просто чтобы никто нечаянно не выстрелил в Роса.

– Не выстрелил в хищника, который от голода может охотиться на их домашних животных? На их детей?

– Рыси не нападают, – в который раз Саня это говорил сегодня?

– Да-да, я слышал. Но другие этого не знают. Да и ты не знаешь, если по чесноку.

Точка. Безопасник замолчал. Саня встал и постучал костяшками по столу, стараясь ни на кого не смотреть.

– То есть не делать ничего?

– Я связался с ментами, – голос безопасника смягчился, но он снова тёр дурацкую ямочку, – на нормальном уровне у меня товарищ. Чуть что – они сразу сигнализируют нам. Ну и попробуем уговорить их на снотворное. Понял?

– Ждём?

– Ждём, Саша, – безопасник приспустил очки. – И запомни: вмешаешься – на зоопарк будешь смотреть только из-за забора.

«Я не подведу вас, Нисса, не подведу».

Вечер. Пятница. Декабрь. Неизбежная пробка из Москвы на выезд.

– Да не ссы, найдём твоего тигра, – Марсель лениво покручивал руль лексуса. – Ты скачешь как на кокосе.

Саня скривился, но трястись перестал.

– Я давно не…

– Да понятно! – Марс хмыкнул. – Слушай, Алекс, твоя должность освободилась. Снова. Проклял ты её, что ли?

– И что? – Саня и забыл, как его называли в офисе.

– И то! Нюта тебе ещё не всю кукуху выклевала? Ты мало спустил на лечение отца и её?

Снова захотелось курить. Марс тормознул – сияющий передний бампер застыл в двух сантиметрах от грязной газельки.

– Она хочет в Германию, в клинику. Чтобы подтвердили ремиссию. А так считает, что вот-вот умрёт. Ребёнка на руки не берёт, за руль не садится.

– Вот для этого и поработай. А ты едешь по лесам скакать. За рысью. В темноте, между прочим!

– Ты тоже! – огрызнулся.

Помолчали. Тормозные огни на Новорижском сливались в пожар.

– Я не могу вернуться, Марс. Я там не жил. Жил не свою жизнь, понимаешь. Отца.

– Ссаные тапки, чувак! А твой кот тебе что? Отца вернёт?

– Да не хочу я его вернуть! – сказал в сердцах, пожалел, попробовал объяснить. – Я подвести Роса не могу, понимаешь! И Нюту не могу! Они доверились мне. Жизнь доверили.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Здесь и далее в этом рассказе используются тексты песен группы Lumen.

Вернуться