Владимир Гурвич
ВОДОВОРОТ

Посвящается Елене Кондратьевой

Сцена первая

Любашин вышел из департамента культуры и пошел по улице. Несмотря на начала сентября, было прохладно, дул промозглый сильный ветер, на небесах собирался дождь. Но Любашин ничего этого не видел, он слишком углубился в собственные мысли. А они заслоняли от него все, что происходило вокруг. Даже если бы началась метель, то, возможно, он бы этого сразу и не заметил.

Только что произошло то, о чем говорилось давно, чего очень боялись, но надеялись, что не случится. Руководитель департамента культуры с сочувственным выражением лица, с извиняющей улыбкой на губах объявил, что театр снимается с государственного иждивения и отправляется в свободное плавание. «А там, уж как получится, выживет, значит, выживет, а если не выживет, то так тому и быть – придется навсегда закрыть его двери».

Чиновник, грустно глядя на Любашина, пояснил, что город больше не может финансировать такое количество учреждений культуры; в стране – экономический кризис, доходы бюджета падают. И городские власти приняли решение о резком уменьшении субсидирования всей этой сферы. Не только их театр попадает под это сокращение, есть целый длинный список. А потому ни о какой дискриминации речь не идет, наоборот, в департаменте очень надеются, что коллективу удастся выжить в новых нелегких условиях. Более того, они готовы оказать ему поддержку, правда, только моральную. А вот в чем она может заключаться, собеседник Любашина не уточнил. А он и не стал спрашивать, прекрасно понимая, что это не более чем произносимые в утешении ритуальные слова, не несущие никакого полезного содержания.

Начался мелкий холодный дождик, но Любашин лишь быстро взглянул на небо, откуда падали противные капли, и даже не стал раскрывать зонтик, снова погрузившись в свои грустные размышления. Ему ли не понимать, что прекращение государственного финансирования означает физическую смерть их театра. Вопрос лишь времени. Собственных доходов никогда не хватит для выживания. Их настолько мало, что они не покрывают даже фонд заработной платы. А ведь помимо этого есть огромное число других расходов. Из каких источников их покрывать?

Что он, директор театра, скажет коллективу? Собирайте манатки и расходитесь по домам. Больше ничего придумать он не в состоянии. А где люди найдут работу? Количество театров, различных театральных проектов катастрофически сокращается. И без того город переполнен безработными актерами и актрисами. А он, Любашин, на последнем собрании клятвенно заверил людей, что они не закроются, что их финансовое положение стабильно. Не то, что он тогда соврал, скорее, приукрасил положение, хотя слухи о возможном снятии с довольствия уже ходили. Но он был уверен, что его связи помогут не оказаться в числе этих изгоев.

Так, поначалу все и было, сам руководитель департамента культуры заверил Любашина, что его театру ничего не угрожает, и они могут спокойно работать. После чего Любашин окончательно успокоился и даже расслабился. И перестал думать об этой проблеме, ничего не предпринимал, чтобы найти какие-то дополнительные источники для подпитки деньгами. И до вчерашнего дня он пребывал в уверенности, что все так и будет продолжаться. Пока не раздался звонок из канцелярии учреждения, и Любашина не пригласили на прием к самому его начальнику.

Стало сразу же тревожно, в груди тут же образовался тяжелый комок, который больше уже не исчезал. Вот и сейчас он ощущает его присутствие. И, судя по всему, он обосновался в теле надолго. И если не будет найдено решение, то может долго не рассосаться. Вот только, как его найти?

Любашин с тоской подумал, что еще всего два дня назад все было так замечательно. Театр работал, обсуждались планы по постановкам, приглашение режиссеров со стороны, даже дополнительный набор актеров. Теперь все это придется перечеркнуть жирной чертой. Какие к черту новые спектакли, хватит ли денег поддерживать то, что уже есть в репертуаре? В этом вопросе у него существуют большие сомнения.

Расстояние между департаментом и театром было довольно приличным, но Любашин даже не заметил, как его преодолел под проливным ливнем, в который перешел поначалу лениво моросящий дождик. Весь мокрый он вошел в фойе и, не обращая внимания на удивленные взгляды своих коллег, быстро прошел направился в свой кабинет. Он так и не решил не только, что делать дальше, но и в какой форме и когда объявит коллективу о том, что их ждет в ближайшее время.

Сцена вторая

Любашин уже полчаса сидел в своем кабинете, практически ничего не делая. Он понимал, что коллектив ждет от него разъяснений об их будущем. Хотя он никому не сообщил о том, что его вызвали в департамент, но не сомневался, что слухи об этом уже распространились. В театре это всегда происходило с какой-то невероятной космической скоростью. Каким образом все узнавали о новостях, для него было загадкой, но это почти всегда происходило. Он уже привык к тому, что ничего скрыть тут надолго невозможно.

Но объявить о том, что, скорее всего, в самом недалеком будущем их ждет закрытие, Любашин все не решался. Он представлял, какое негодование вызовет его сообщение, какой невообразимый галдеж тут же поднимется. И все это обратится против него, ведь совсем недавно он заверял, что им ничего не угрожает. Получается, что он всех обманул. Что же в таком случае ему делать?

Любашин снял трубку и набрал номер.

– Яша, зайди, – попросил он.

Через пару минут в кабинет вошел финансовый директор театра Яков Блюмкин. Он прошествовал к письменному столу и сел напротив Любашина.

– Был в департаменте? – спросил Блюмкин.

– Уже известно? – в свою очередь спросил Любашин.

– Весь театр гудит, никто точно ничего не знает, но все говорят, что новости плохие.

– Не просто плохие, а хуже некуда, – хмуро подтвердил Любашин.

– Закрывают? – ахнул Блюмкин.

– В каком-то смысле, да. С Нового года нас лишают бюджетного финансирования. Переходим на самоокупаемость. – Директор театра выжидательно посмотрел на своего заместителя. – Что скажешь, дорогой Яков Ефимович? Ты у нас единственный в театре еврей, все теперь зависит от тебя. Выручай.

– Еврей – это еще не волшебник, Николай. Я давно предполагал, что однажды это случится.

– И что?

Финансовый директор развел руками.

– Как видишь, результаты не позволяют нам быть оптимистами.

– Я это и без тебя знаю. Но теперь обстоятельства изменились, надо спасаться. Где спонсоры? Их становится только меньше.

– Я постоянно веду с кем-то переговоры. Но никто не желает нам помогать. Наш театр слишком мал и незаметен, нас спонсировать нет никакой выгоды. Посадочных мест немного и заполняются в самом лучшем случае наполовину, пишут о нас мало и редко хорошо. Кто станет вкладывать деньги в такой проект.

Какое-то время Любашин угрюмо молчал, он прекрасно сознавал правоту своего финансового директора. Как и свою вину; за годы своего директорства он мало, что сделал для изменения ситуации к лучшему. Да и зачем, если деньги сами исправно приходили без всяких усилий с их стороны.

– Что же делать, Яков? – спросил он.

– У нас есть почти полгода. Надо за это время все кардинально изменить.

– Легко сказать, – хмыкнул Любашин. – Как ты себе это представляешь?

– Я давно об этом размышлял, Николай. Нам срочно нужен новый главный режиссер.

– Ты запамятовал, у нас есть главный режиссер – Егор Тимощук.

– Во-первых, он не главный, а лишь исполняет его обязанности. Во-вторых, нам нужен совсем другой человек.

– Чем тебя Тимощук не устраивает? Я знаю, ты его не любишь, потому что он антисемит.

– Антисемит, – кивнул головой Блюмкин. – Но мало ли в мире антисемитов, всех не любить – никаких сил не хватит. Я не люблю его, потому что мне он не нравится, как режиссер. Как говорят в некоторых кругах, он не дает кассы. И уверяю тебя, не даст. Понимаю, он твой протеже, но сейчас не то время, когда следует исходить из таких критериев.

– Положим, протеже он не мой, а Дивеевой. Ладно, ты прав, – неохотно признал Любашин. – но представляешь, как взбеленится Валерия, если мы его переведем просто в режиссеры. Она и без того регулярно выражает недовольство, что я его официально не делаю главным.

– Знаешь, когда театр закроется, негодование нашей примы потеряет всякое значение. А если идти на поводу у нее, это непременно случится. Или ты в этом сомневаешься?

– Уже не сомневаюсь, – вздохнул Любашин. – Но кого назначить на эту должность? У меня подходящей кандидатуры на примете нет. Что скажешь?

Какое-то время Блюмкин молчал.

– Мне вчера стала известна одна новость. Пока о ней никто не знает, но мой знакомый финансовый директор из одного театра сообщил мне ее по секрету.

– Давай выкладывай, – нетерпеливо призвал Любашин, так как Блюмкин замолчал.

– Из Большого Академического театра увольняется Юхнов. Точнее, на самом деле его увольняют. В общем, история не совсем ясная, но может быть уже завтра он станет безработным.

– Ты с ума сошел! – Любашин даже поднял руки вверх. – Только нам ко всем бедам не хватает этого скандалиста. Насколько я помню, его выгоняют уже из третьего или четвертого театра.

– Возможно, я не считал, – пожал плечами Блюмкин. – Зато на его спектакли ломится зритель. И пишутся большущие рецензии.

– Ругательные.

– Разные. Много хвалебных и даже восторженных. Но даже, если ругают, это совсем неплохо. Куда хуже, когда совсем ничего не пишут, как о наших спектаклях. Другой кандидатуры не вижу, которая способна встряхнуть наше болото.

– Тебе не кажется, Яков Ефимович, что так недопустимо говорить о заведении, в котором ты получаешь зарплату.

– Сейчас тот случай, когда надо говорить правду. Или ты так не считаешь?

– Пожалуй, ты прав, – грустно вздохнул Любашин. И подумал, что если осторожный и практичный Блюмкин заговорил в таком ключе, значит, дела действительно хуже некуда. – Я подумаю над твоим предложением. А этот твой Юхнов согласится пойти в такой маленький театрик? Он же привык к большим и знаменитым.

– А это во многом зависит от того, насколько ты сумеешь быть убедительным. Прежде чем выходить на него, я бы на твоем месте хотя бы немного почитал о нем. Мой коллега говорил, что с ним трудно иметь дело. Но выбора-то у нас нет.

Сцена третья

Вся труппа собралась в зрительном зале. Любашин не без страха смотрел на сидящих людей, он не очень представлял, чем завершится это собрание. В целом коллектив довольно спокойный и управляемый, но есть несколько заводил, которые способны за считанные минуты раскачать всю ситуацию. И тогда, чем все это может кончиться, предсказать невозможно.

Любашин уже не первый раз с глубокой тоской думал о том, как все было замечательно еще пару дней назад. Все были во всем уверенны, а сейчас сплошная неопределенность. Но уже ничего не изменишь, можно только сожалеть об утерянном рае.

Он снова посмотрел в зал и почувствовал, как накаляется в нем атмосфера. Все вроде бы сидят спокойно, но по взглядам и жестам ощущается общее напряжение. Больше тянуть нельзя, пора начинать выступление.

Речь директора театра длилось не больше десяти минут. Но когда она завершилась, в зале повисла мертвая тишина. Лица людей отражали страх и растерянность.

Внезапно со своего места резко встала Дивеева – ведущая актриса театра, обладающая скандальным характером.

– Я правильно вас поняла, Николай Ильич, что через несколько месяцев наш театр перестанет существовать? – Ее звонкий сильный голос легко покрыл собой весь зрительный зал.

– Администрация театра надеется, что этого не произойдет, Валерия Станиславна, – ответил Любашин, не веря ни одному своему слову.

– И на чем основана эта ваша надежда? Весь наш коллектив просто жаждет об этом узнать.

Какая же она все же противная, подумал Любашин. Как жаль, что в свое время не избавился от нее. Да, только как это было сделать, никаких формальных причин для этого не имелось. К тому же супруга Тимощука.

– Мы как раз сейчас интенсивно занимаемся этим вопросом, – проговорил Любашин. – И совсем скоро обнародуем ряд мер. К сожалению, придется кое в чем ужаться, кое от чего отказаться. По крайней мере, на первое время.

– Хотите сказать, что предстоят увольнения?

Сразу же после этих слов Дивеевой по залу прокатился встревоженный гул. Больше всего люди боялись именно такого исхода.

– Мы сделаем все возможное, чтобы никто не был бы уволен. Яков Ефимович это может подтвердить. – Любашин повернул голову в сторону сидевшего на первом ряду Блюмкина.

Тот сразу же встал.

– Мы приложим все усилия для сохранения нашей труппы в полном составе, – заверил он. Но в его голосе не прозвучало уверенности.

– И мы должны верить таким неуверенным заявлениям, тут же отозвалась Дивеева и в упор посмотрела на Блюмкина. – Куда пойдет большинство актрис и актеров? Хороших мест практически нет. Николай Ильич, от имени всего коллектива мы хотим получить ваши гарантии, что никто не будет уволен. Все согласны с этим требованием?

Раздался оглушительный гул одобрения, и взгляды всего зала в ожидании ответа сосредоточились на директоре.

Любашина охватило сильное раздражение; случилось то, чего он боялся, эта скандалистка все же подняла всеобщую бучу. И как теперь выходить из положения?

– Мы не можем дать такой гарантии, Яков Ефимович не даст соврать, финансовая ситуация в театре сложная. Объясните, какая она, чтобы все знали. Выйдите на сцену.

Блюмкин поднялся на сцену.

– Николай Ильич прав, такую гарантию мы предоставить не можем. Семьдесят процентов наших расходов покрываются дотациями города и только тридцать процентов мы с вами зарабатываем сами. Но мы постараемся найти способы существенно повысить наши доходы. И скоро мы о них объявим. Дайте нам немного времени, мы не можем все сделать за один день. Я все сказал. – Финансовый директор, словно от греха подальше, поспешно спрыгнул со сцены.

– Вы все слышали, что сказал Яков Ефимович, – произнес Любашин. – Больше на данный момент нам добавить нечего. Поэтому предлагаю завершить наше собрание и разойтись.

– А что будет с новыми постановками? – выкрикнул Тимощук.

– Пока не знаю, но скорее всего, с ними придется повременить. – Любашин двинулся к лестнице, им владело одно желание – как можно скорей покинуть эту сцену, этот зал и сам театр и оказаться у себя дома вдали от этой напряженной обстановки, от разгневанных людей.

Сцена четвертая

Любашин приехал в свой загородный дом уже поздно, как раз в тот момент, когда вечер плавно переходил в ночь. Он предпочитал преимущественно жить здесь, а не в городской квартире. В этом небольшом поселке царили спокойствие и тишина в любое время суток, с трех сторон его окружал лес, который наполнял воздух чистотой и свежестью.

Этот дом Любашин построил пару лет назад. Он прекрасно сознавал, что это было сделано на нечестно полученные деньги: на неплановые премии, на откаты при закупке материалов и товаров для театра и по другим схожим схемам. Будучи по профессии режиссером и довольно неплохим сам он почти ничего не понимал в подобных комбинациях. Поэтому после того, как был назначен директором театра, стал искать человека, который бы наладил это прибыльное дело. Судьба его свела с Блюмкиным; оказалось достаточным одного разговора, чтобы они прекрасно поняли друг друга. И постепенно вместе создали целую систему, позволяющую перекачивать средства из театрального бюджета по своим карманам. В деле было задействовано трое: он, финансовый директор и бухгалтер.

С самого начали они решили, что воровать будут умеренно, чтобы не привлекать к себе внимания и уж совсем не обделять театр и труппу. А потому, чтобы накопить деньги на загородную резиденцию, Любашину понадобилось целых два года. Но, несмотря на нетерпение, он всячески сдерживал и себя и своих подельников. Правда, все равно какие-то слухи в коллектив просачивались, но точно никто так ничего не прознал. К тому же Любашин слыл либеральным руководителем, прощал людям многие их прегрешения; когда возникала необходимость, хлопотал за них. И нескольким сотрудникам реально помог. А потому никто против него не стал ни копать, ни выступать.

Любашин сидел на своем любимом месте – возле камина и хмуро смотрел на огонь. Он снова и снова обдумывал складывающуюся ситуацию. И все так же не представлял, что ему делать. Зато ясно понимал, что в самом скором времени может многого лишиться. В том числе, и этого не слишком большого, но очень уютного домика. Если театр закроется, то даже с его приличной пенсией, он, Любашин, не сможет содержать свою загородную недвижимость. Придется отказаться от нее, а он уже не представляет свою жизнь без этого владения. Да и от много другого тоже, например, от летнего отдыха на дорогих заграничных курортах. Какие уж тут к черту поездки за рубеж, в соседнюю область будет отправиться проблематично. Его ожидает скучная, печальная жизнь пенсионера, главная задача которого обеспечить себе элементарное проживание. А ему, несмотря на солидный возраст, еще так многое хочется. Пока он директор, пока театр работает, он может себе все это позволить. Но если они перейдут на самоокупаемость, всему придет конец. При условии если он не найдет решения.

В комнату вошла жена и удивленно посмотрела на мужа.

– Коля, почему не ложишься? Уже поздно, тебе же завтра на работу.

Любашин посмотрел на жену. Когда-то она была подающей надежды актрисой. Но он уговорил ее бросить карьеру и посвятить себя семье – ему и двум родившимся детям. За это он ей обещал разнообразную, комфортную и сытую жизнь. И свое слово сдержал. Но сейчас наступает такой момент, когда вся эта конструкция может обрушиться.

– Садись, Наденька, я хочу с тобой посоветоваться, – сказал Любашин.

Жена удивленно посмотрела на него, советовался он с ней редко, если дело не касалось их семейной жизни.

– Что-то случилось с кем-то из детей? – с тревогой спросила она.

– Успокойся, с детьми все в порядке. Я о другом. – Любашин, обходя некоторые подробности, описал ей ситуацию.

– Неужели театр закроют? – в голосе жены прозвучал неподдельный испуг.

Любашин невольно почувствовал раздражение.

– Мы с Яшей думаем, как этого не допустить.

– И что же он тебе советует? – Теперь в голосе жены прозвучало ирония.

Любашин знал, что Надя не слишком жалует его финансового директора, считает его сомнительным типом, а потому старался, чтобы с его женой Блюмкин пересекался как можно реже.

– Советует сменить главного режиссера. Он полагает, что с Тимощуком театр не спасти.

– В этом вопросе я с ним полностью согласна. Давно советовала заменить его. Но ты меня не слушал.

Любашин вздохнул, это было действительно так, жена неоднократно говорила ему, что Тимощук не тянет на главрежа. Но на тот момент его это не слишком беспокоило, поступление денег от города от качества спектаклей не зависело.

– Ты права, – согласился он, – но представляешь, какая буча поднимется, если я лишу Егора этой должности. Дивеева подымет грандиозный скандал.

– А что делать, Коленька.

– Делать нечего, – грустно согласился Любашин. – Вопрос другой, кем его заменить. – Он сделал паузу. – Знаешь, кого предлагает Яша?

– Кого?

– Юхнова. Что ты о нем думаешь?

Любашин знал, что в отличие от него, жена пристально следит за жизнью театрального мира. Он ждал ее ответа, она же не спешила с ним.

– И снова я согласна с Блюмкиным, это лучшая кандидатура. Только сомневаюсь, что Юхнов согласится.

– Почему ты считаешь, что лучшая?

– Я смотрела некоторые его постановки. Это сильно и необычно. Твой Тимощук и близко к нему не стоит. – На этот раз в голосе жены прозвучало презрение.

– У Юхнова не самая лучшая репутация, – возразил Любашин.

– Тебе для выживания театра нужны сильные спектакли или хорошая репутация главного режиссера? А он очень необычно мыслит, я всякий раз выходила с его постановок потрясенной. Напрасно ты не ходишь по театрам, – упрекнула жена.

– Мне своего хватает, – буркнул Любашин. – Значит, советуешь Юхнова. – Любашин почувствовал, что не слишком доволен выбором жены. Но то, что у двух таких разных людей, как его супруга и его финансовый директор, совпали кандидатуры, наводит на определенные размышления.

Сцена пятая

Юхнов вышел из театра, отошел от входа на почтительное расстояние, остановился и стал смотреть на здание. Им владело странное чувство, смесь облечения и сожаления. С одной стороны грустно от того, что его надежды в очередной раз не оправдались. Почти за три года работы удалось поставить всего два спектакля. Что и говорить, очень мало за такой немаленький срок.

С другой стороны можно радоваться тому, что все это, наконец, завершилось. В последнее время ему просто не давали работать, откровенно третировали, намекали, а то и прямым текстом говорили, что пора увольняться – больше ничего сделать тут все равно не позволят. И дожали, он подал заявление, которое подписали в тот же день. И вот в очередной раз он без работы.

Сегодня был последний его визит в театр – забрать документы и вещи, Впрочем, последних оказалось совсем немного, для них хватило обычного стандартного пакета. Даже проститься оказалось не с кем; он знал, что многие из труппы ему симпатизируют, но высказывать свои чувства откровенно, опасаются. Поэтому он не стал ни с кем прощаться, просто спокойно прошествовал к выходу. И вот теперь его больше ничего не связывает с этим храмом искусства.

Юхнов стал размышлять, куда же ему податься? Домой не хотелось, ему и без того предстоят долгие дни заточения в своей квартире. Маловероятно, что удастся быстро найти новое место работы. С его репутацией – это проблематично. Последний раз он «бездельничал» почти полгода; вряд ли на этот раз срок будет меньшим. Главное, чтобы хватило денег до следующего трудоустройства. Он уже оказывался на грани полного безденежья, и это были очень неприятные ощущения. И повторять их ой как не хочется.

Но куда же ему отправиться? Юхнов подумал, что он давно не навещал дочь. Если и дальше так будет продолжаться, она отвыкнет от него окончательно. Разговоры по телефону не в счет. Он чувствует, что они с ней уже не так близки, как раньше. Если еще не так давно она гордилась им, то теперь скорее стесняется. Надо срочно менять ситуацию.

Вот только статус безработного этому не слишком способствует. В среде бывшей жены котируются успешные люди, с хорошим положением и достойной зарплатой. А он ни тем, ни другим похвастаться не может. Самое плохое в этой ситуации, если он еще начнет себя стесняться Решено, он едет к дочери. Судя по времени, она уже вернулась из школы.

Дверь ему открыла жена, и это был для него неприятный сюрприз. Он рассчитывал, что она занята на очередных съемках. Они у нее почти не прерывались, из одного серила она плавно, словно водный поток, перетекала в другой. Еще бы, такой типаж, одна из главных красавиц отечественного кинематографа. Правда, очарование молодости осталось уже в прошлом, но и сейчас в свои зрелые годы выглядит обалденно.

– Ты? – удивилась Ирина.

– Вот зашел навестить дочь. Лариса дома?

– Лариса-то дома, только делает уроки.

– Я ненадолго.

– Ах, да, ты же снова не удел.

– Уже знаешь?

– Ничто так быстро не распространяются, как слухи в нашей среде.

– И Ларисе известно?

– Да, я сообщила, – пожала плечами Ирина. – А что ты хотел? Все равно узнает.

– Ты права, – кивнул головой Юхнов. – Я пройду к ней.

– Помни, недолго, – предупредила бывшая жена.

Юхнов постучался, услышал разрешение. Вошел в комнату дочери. Лариса сидела за столом и что-то писала.

– Привет, дочка, – поздоровался Юхнов.

Лариса оторвалась от своих занятий и посмотрела на отца. Еще недавно она кидалась ему на встречу, но сейчас такого намерения не выказывала.

– Здравствуй, папа, – сдержанно поздоровалась она.

– Извини, если помешал. Но я ненадолго.

– Хорошо, папа.

Раньше она и таких холодных слов не произносила, мысленно отметил Юхнов. Он сел рядом с ней на стул.

– Хотел узнать, как у тебя дела? – произнес он.

– У меня, папа, все нормально. А вот у тебя, мне мама сказала, что плохо.

– Что ты имеешь в виду?

– Тебя опять уволили из театра.

– Я сам ушел.

– Это не меняет сути дела. Разве не так? – Лариса пристально взглянула на отца.

– В общем, да. Я ушел не по своему желанию, – честно сказал он. – У меня не было выбора.

– Что же ты собираешься делать?

– Искать другую работу.

– А ты уверен, что найдешь?

– Буду стараться. А уж как получится. Ты что-то ко мне сегодня строга, – улыбнулся Юхнов.

Лариса потупилась.

– Папа, тебя отовсюду выгоняют. Дядя Олег говорит, что у тебя невыносимый характер, ты не можешь ни с кем ужиться.

Олег был новым мужем Ирины, а, следовательно, формальным отчимом дочери.

– Да, с характером мне не повезло, – признал Юхнов. – Впрочем, дело не совсем в характере.

– А в чем?

– Это не просто объяснить.

– Попробуй, папа. Я уже немаленькая, мне пятнадцать лет. Могу понять.

– Да, ты уже у меня большая, – согласился он. – Я постараюсь. Понимаешь, у меня есть свои представления о театре, о том, для чего он нужен, что следует делать, какие идеи и принципы отстаивать. И когда я их пытаюсь реализовать, чаще всего другие с этим не согласны.

– Почему?

– У каждого своя мотивация. Кто не соглашается с моим творческим методом, кто считает, что я не отвечаю современным тенденциям, кто полагает, что мои спектакли коммерчески не выгодны. В общем, причин всегда много.

Несколько мгновений Лариса раздумывала.

– А ты не можешь сделать так, чтобы у людей не возникало таких мыслей?

– Сделать, конечно, можно, но в таком случае я потеряю смысл своей работы. Она превратится в обычную рутину.

– Но другие так же работают, папа!

– Работают, – подтвердил Юхнов. – Но я не другой, я такой, какой есть. И тут уже ничего не поделаешь. Если я изменю себе, то вступлю в острый внутренний конфликт с самим собой. А такое и врагу не пожелаешь. Не знаю, Лара, поняла ли ты меня?

Девочка наморщила лоб.

– Что же ты в таком случае будешь делать?

– Ничего особенного, – улыбнулся Юхнов. – Как говорится, жизнь продолжается. Рано или поздно она непременно что-то мне предложит.

Юхнов обрадовался тому, что его объяснения не вызвали обструкцию у дочери, по крайней мере, она попыталась его понять. Возможно, для них двоих не все потеряно, и удастся сохранить какие-то нити. Хотя явно, что муж Ирины настраивает Ларису против него. Впрочем, ничего другого от него он и не ожидал.

– Извини, папа, мне надо готовиться к контрольной, – сказала Лариса.

– Я понимаю. – Юхнов встал, подошел к дочери, поцеловал ее в голову, точнее, в густой локон. – Мы еще с тобой поговорим на эту тему. Ты не против?

– Нет, папа.

– Тогда я пошел.

Юхнов махнул рукой дочери и вышел из ее комнаты.

Сцена шестая

Юхнов хотел, не прощаясь с экс-женой, покинуть квартиру, но Ирина поймала его у самых дверей.

– Валера, подожди, мне надо с тобой переговорить. Ты же не торопишься? – На ее губах появилась и тут же исчезла зловещая насмешка.

Юхнов остановился и посмотрел на нее.

– О чем?

– Пройдем в комнату. Это недолго.

В комнате они расселись по креслам, сохраняя дистанцию между собой, словно каждый боялся заразиться от другого какой-нибудь заразой.

– И о чем хочешь поговорить?

Ирина вдруг встала, подошла к двери, плотно ее закрыла, затем снова села.

– О твоих отношениях с дочерью.

– Да? – удивился Юхнов. – Это касается только меня и Ларисы.

– Не могу согласиться.

– С чем именно не можешь?

Ирина сделала небольшую паузу.

– Я тебя очень прошу, не забивай девочке голову своими бреднями.

– Это ты о чем?

– У нее такой возраст, когда некоторые вещи она может воспринимать всерьез. И эти твои любимые куплеты о высокой роли искусства, о необходимости добиваться максимальных результатов и о многом другом, о чем ты так любишь поговорить, во все это она способна поверить. А ты представляешь, как это отразится на ее дальнейшей жизни?

– И как?

Ирина выразительно взглянула на Юхнова.

– А ты посмотри на себя. Ведь ты же изгой. Нигде не задерживаешься, отовсюду тебя рано или поздно выгоняют. Денег у тебя нет, недвижимости – тоже. Не считать же за нее эту твою убогую квартирку. Хочешь, чтобы Лариса повторила твою судьбу? Она очень восприимчивая девушка, способна во все поверить, будет думать, что так и должно быть.

– А так не должно?

– Нет! – вдруг резко произнесла Ирина. – Лара в чем-то похоже на меня. Я вышла за тебя замуж, потому что была восхищена твоими речами. Я была молодая и глупенькая.

– А сейчас ты старая и умная?

– Иногда мне хочется тебя ударить. Уж точно ты это заслужил.

– Хоть что-то я заслужил в жизни, – усмехнулся Юхнов, – значит, все же прожил ее не напрасно.

– Только это, – уточнила Ирина. – Больше ничего.

– Ты уверяла, что наш разговор продлится недолго.

– Да я уже почти его завершила. Еще раз прошу, даже умоляю, перестань засорять ей мозги. Ларе это в жизни не пригодится, а вот испортить ее твои бредни могут. Иначе мне придется подумать о том, как ограничить твои контакты с ней.

– Ты не имеешь право.

– Возможно, но я постараюсь это право получить. Мы с Олегом уже обсуждали этот вопрос. И кое-какие идеи на сей счет у нас есть.

– Можно узнать, какие?

– В свое время при условии, если возникнет в них необходимость.

Юхнов встал.

– Спасибо за содержательную беседу. Я тебя понял.

– А вот я не поняла, ты сделаешь то, что я прошу?

Юхнов почувствовал, что угодил в западню. Если он откажется, то Ирина и ее муж вполне могут помешать его контактам с дочерью. Но и согласиться на выдвинутые условия, ему трудно.

– Ира, я должен подумать, как поступить, – честно сказал он.

Ирина кивнула головой, кажется, она поняла, что он говорит всерьез.

– Думай. Только имей в виду, если все это продолжится так, как сейчас, Лару долго не увидишь. Я предупредила, а дальше решай сам. Чаю хочешь?

– Хочешь подсластить пилюлю. Не стоит. Пойду.

Юхнов быстро вышел из комнаты.

Сцена седьмая

Больше всего Юхнов ненавидел и боялся дней, в которых он не знал, чем себя занять. Возникало ощущение какого-то провала, какой-то окружающей его непреодолимой и очень плотной пустоты. Конечно, всегда можно было найти какое-нибудь занятие: почитать, посмотреть спектакли или фильмы любимых режиссеров. Но все это было не совсем то, не убивало ощущения, что сам он при этом остается не удел. А быть чем-то занятым, для него это было самое важное. Не случайно бывшая жена называла его трудоголиком и даже в первое время пыталась отвадить его от напряженной работы ради отдыха, путешествий, светских развлечений. Но он не позволил ей провести над собой такого эксперимента, что, возможно, и стало первой трещинкой в их отношениях. Хотя – это он четко сейчас понимал – они разрушились по другой причине, у них были противоположные взгляды на творчество и жизнь. Не случайно же, хотя после развода прошло уже немало лет, они по-прежнему спорят на эти темы. Правда, Ирина оправдывает эти диспуты его отрицательным воздействием на дочь. Но он понимает, что это только часть правды.

Впрочем, сейчас Юхнову не очень хотелось об этом думать. Надо срочно искать новое место, иначе совсем скоро будет не на что жить. На последнем месте ему в этом плане не повезло, ставил он мало, а потому и получал тоже мало. И денежной кубышкой не обзавелся. А в его положении не так-то просто отыскать хлебное место, ему прекрасно известно, что многие потенциальные работодатели только при одном его имени едва ли не впадают в истерику. Конечно, есть те, кто его ценят, но чаще всего от них не зависит прием на работу. И в этом плане толку от них нет.

Юхнов знал за собой одну черту – он терпеть не мог искать работу. Вся эта канитель буквально выводила его из себя, заставляла ломать собственную натуру, делать то, чего он терпеть не мог. По этой причине он неоднократно упускал выгодные места, так как не мог заставить себя всерьез отнестись к этому времяпрепровождению. Вот и сейчас ощущал полное отвращение к нему.

Ладно, решил он, деньги на первое время у него есть, а пока он займется своими проектами и идеями. Надежда на их реализацию почти нет, но это то, ради чего стоит заниматься своей профессией. А все остальное туфта.

Юхнов работал несколько часов, забыв о том, что даже не позавтракал. Но ему было не до таких мелочей. Над этим проектом он раздумывал давно, речь шла об известной пьесе, которую не ставили на российских подмостках. По крайней мере, ему об этом не было известно, хотя он и пытался узнать. Несмотря на то, что произведение было написано давно, он был уверен, что она актуальней, чем большая часть современной драматургии, учитывая нынешние политические реалии. Вот только нужно найти подходящие выразительные средства. Об этом он и размышлял.

Юхнов очень ярко представлял, как бы он поставил пьесу. Более двухсот лет прошло с описываемых в ней событий, а по большому счету в мире мало что изменилось. Меняется форма, а не содержание; такое ощущение, что нет в обществе сил, способных его трансформировать. Эта неизменчивость не может ни приводить в ужас. Именно такое чувство и нужно вызвать в зрителях, напомнить им о тех опасностях, которые таятся под покровом цивилизации. Мы остаемся все теми же жестокими, немилосердными, безжалостными людьми, не желающими трансформировать свою природу.

В его воображении одна за другой появлялись сцены спектакля. Юхнов был так захвачен ими, что когда раздался звонок телефона, даже не захотел отвечать. Но он не унимался, а продолжать настойчиво трезвонить.

Юхнов взял телефон.

– Валерий Станиславович? – услышал он незнакомый мужской голос.

– Да, это я.

– Добрый день! Меня зовут Любашин Николай Ильич. Думаю, вы слышали обо мне.

Юхнов напряг память, но никаких воспоминаний это имя не породило.

– Извините, но ваше имя мне незнакомо, – честно признался он.

Судя по паузе в разговоре, это обескуражило собеседника Юхнова.

– Я директор театра «Поклон». Надеюсь, о театре вы слышали.

О театре Юхнов слышал, правда, насколько он помнил, все упоминания о нем были негативными. Впрочем, вполне возможно, что он многое пропустил.

– Слышал, – коротко ответил Юхнов.

– Очень рад этому обстоятельству, – обрадовался Любашин. – У меня к вам важный разговор. Точнее, предложение.

– Говорите.

– Мне известно, что вы недавно потеряли работу. Это так?

– Да.

– Я бы хотел с вами переговорить о возможном трудоустройстве в нашем театре. Вас это может заинтересовать?

Несколько мгновений Юхнов молчал. Первый импульс, который у него возник, сказать «нет». Этот и подобные ему театры вызывали у него стойкое отторжение. Будь его воля, он бы их закрыл за ненадобностью. Но сейчас ему действительно срочно нужна работа.

– Возможно, – уклончиво произнес Юхнов.

– Прекрасно! – обрадовался директор театра. – Когда бы вы могли к нам прибыть для переговоров?

– А когда надо?

– Да, хоть сегодня. Если у вас нет срочных дел, то какой смысл тянуть.

– Хорошо, сегодня, так сегодня, – согласился Юхнов.

– В таком случае жду вас в пять часов.

– Приеду.

Юхнов положил телефон на стол и задумался. Почему-то этот разговор показался ему странным, как будто какой-то стоящий за сценой таинственный персонаж решил помочь ему – уж больно своевременно раздался звонок. Такого не бывает, по крайней мере, в его жизни ни разу не случалось. И он далеко не уверен, правильно ли поступил, согласившись на встречу. Хотя стоит ли беспокоиться, у него всегда есть возможность отказаться от этой работы.

Сцена восьмая

Юхнов расположился в кабинете Любашина прямо напротив его хозяина. Немного сбоку сидел еще один мужчина, кажется, финансовый директор; Юхнов прослушал, когда его представлял директор театра. Впрочем, сейчас это обстоятельство занимало Юхнова меньше всего. Гораздо больший интерес вызывало то, о чем вещал ему собеседник.

– Валерий Станиславович, что вам известно о нашем театре? – после приветствий и представлений поинтересовался Любашин.

– Почти ничего, – не совсем правдиво ответил Юхнов. Он действительно знал о театре совсем мало, но кое-что все же слышал, и это был только негатив.

– Вот это и плохо, что о нас мало известно, – грустно вздохнул Любашин. – При этом у нас есть свой преданный зритель.

– Я рад за вас, Николай Ильич. – В это утверждение Юхнову как-то не очень верилось.

Директор театра покосился на режиссера, уловив его недоверчивую интонацию.

– К сожалению, его не так много, – уточнил Любашин.

– Я так и думал.

– Мы с Яковом Ефимовичем хотим поговорить с вами совершено искренне, хотя тема для нас не самая приятная.

Юхнов покосился на второго мужчину; тот, подтверждая слова своего начальника, энергично кивнул головой.

– Говорите.

– Мы намерены предложить вам должность главного режиссера.

– Но у вас он вроде бы есть.

– Егор Тимощук исполняет обязанности главного режиссера. С моей точки зрения он хороший специалист, но для театра настал момент, когда надо придать ему новый мощный импульс. А для этого требуется и новый, неординарный человек.

– А зачем театру новый импульс? Вроде бы живете себе и живете уже не первый год. Сколько театру лет?

– Пятнадцать. Можно сказать, некоторый юбилей.

– Вот видите, протянули пятнадцать, протяните еще столько же, – усмехнулся Юхнов.

– В том-то и дело, что не протянем, – подал голос Блюмкин. – Николай, давай будем говорить с нашим гостем конкретно и искренне.

Любашин недовольно взглянул на Блюмкина.

– Тогда ты и, говори, – разрешил он.

– С нового года, театр снимается с государственного обеспечения, и мы оказываемся в жопе, – проговорил финансовый директор. Он встал со своего места и пересел поближе к гостю. – Вы понимаете, о чем я?

– Чего тут не понять, без госфинансирования вы долго не протяните.

– Именно так, дорогой Валерий Станиславович. Собственными доходами мы покрываем всего тридцать процентов наших расходов. Для нас это полная катастрофа.

– Что же вы хотите от меня?

– Мы предлагаем вам спасти театр.

– Профинансировать ваши расходы? – усмехнулся Юхнов.

– Ценю ваш юмор, но для этих целей мы бы обратились к другому человеку.

– Так обращайтесь.

– Думаете, не обращались. Обращались и ни раз. Но желающих не нашлось. Поэтому надежда только на вас.

– Чем же я могу помочь? Сразу сообщаю, чтобы не было бы не нужных надежд, я человек бедный.

– Сделаете театр самоокупаемым, чтобы на каждом бы спектакле был бы аншлаг. Я самолично делал подсчеты: если все места будут заняты, и если увеличить стоимость билетов всего на двадцать процентов, шиковать не будем, зато выживем. Ну как?

– Трудная задача, – оценил Юхнов.

– Поэтому мы позвали именно вас, – вмешался в разговор Любашин. – Только вы можете ее решить.

– А вы не преувеличиваете?

– Мы перебирали разные имена. И вместе с Яковом Ефимовичем пришли к единодушному мнению – это можете сделать только вы. Либо вы становитесь главным режиссером, либо через некоторое время театр закроется. И весь коллектив выбрасывается на улицу. Мы же со своей стороны готовы предоставить вам самые широкие полномочия. Мы понимает, что нам надо многое менять.

– И я смогу делать все, что захочу? – недоверчиво спросил Юхнов.

– Ну, делать все, что захочет, может только Господь, – усмехнулся Блюмкин. – Но возможностей у вас будет так много, как их не было ни у одного главрежа в нашем театре. Поверьте, Валерий Станиславович, нам известна ваша творческая биография. Вот только большую зарплату платить вам пока не сможем.

– Это не столь важно, – ответил Юхнов. Он вдруг ощутил прилив вдохновения; неужели после стольких лет разочарований и неудач ему повезло? – И я могу самостоятельно формировать репертуар? – спросил он.

– Разумеется, – заверил Любашин. – Иначе, какой смысл вас приглашать. Нам нужны спектакли, на которых повалит народ. А уж, какие это спектакли, вопрос вторичный. Собственно все, что мы хотели вам сказать. Теперь ждем ответа от вас. Наверное, вам требуется какое-то время на размышления?

– Не требуется, я согласен. Готов начинать работать хоть сейчас.

Любашин несколько мгновений молча смотрел на режиссера.

– В таком случае пишите заявления о приеме на работу. И завтра начинайте.

– У вас будет листок бумаги и ручка?

– Чего, чего, а этого добра у нас пока достаточно, – улыбнулся Любашин.

Сцена девятая

После ухода Юхнова прошло несколько минут, а оба мужчины молчали. Только не без некоторого испуга смотрели друг на друга.

– Что скажешь, Яшенька? – первым пришел в себя Любашин.

– Кончилась наша с тобой спокойная жизнь, Коленька, – в тон отреагировал Блюмкин. – Даже страшно представить, что тут скоро начнется. Этот парень слов на ветер не бросает, будет делать именно то, что говорит. Всегда боялся таких людей.

– Может, мы совершили с тобой грандиозную ошибку, пригласив его? – вопросительно посмотрел Любашин на финансового директора.

Блюмкин отрицательно покачал головой.

– Это наш единственный шанс. Другого нет и не будет. Нас поставили к стенке, и вот-вот начнут расстреливать.

– Можно уйти на пенсию.

– И жить на пособие для нищих, – презрительно фыркнул Блюмкин. – К тому же это ты можешь уйти, а мне до пенсии еще трубить и трубить.

Любашин посмотрел на Блюмкина. Он знал, что тот копит деньги на свой отъезд, то ли в Израиль, то ли в Штаты. Счастливый, у него родственники есть и там и там, а вот у него, Любашина, даже в России их почти не осталось; как-то незаметно перебрались туда, откуда не возвращаются.

– Но как в таком случае нам себя вести? – спросил Любашин. – Ты же у нас самый умный в театре, как и положено еврею, посоветуй.

Вопрос заставил Блюмкина задуматься.

– А черт его знает, мы еще не представляем, что отчубучит этот Юхнов. Придется поступать по обстоятельствам. Но надо быть готовым ко всему. Другого не придумаешь.

– Ты удивишься, но я думаю примерно так же. И за что нам все это? Если бы еще знать, за какие грехи…

Громкий стук в дверь не позволил Любашина закончить фразу.

– Войдите! – крикнул он.

Дверь резко распахнулась, и в кабинет ворвалась Дивеева. Ее лицо было покрыто красными пятнами.

– Валерия Станиславна, что с вами? – обеспокоенно спросил Любашин.

– Что со мной? – взвизгнула актриса, от чего ее красивый грудной голос сорвался в фальцет. – Только что я нос к носу столкнулась с Юхновым.

– Вы знакомы с ним? – удивился Любашин.

– Я что, по-вашему, из деревни только что приехала, чтобы не знать его. Юхнова знает вся театральная Москва. Меня интересует другое – зачем он тут? – Дивеева подозрительно уставилась на Любашина.

Любашин и Блюмкин переглянулись. Дивеева перехватила этот обмен взглядами.

– Ах вот оно что, это ваше общее дело, – мгновенно сканировала она ситуацию. Дивеева решительно села на стул. – Не уйду отсюда, пока все не объясните.

Любашин вздохнул, он слишком хорошо изучил характер примы их театра, чтобы сомневаться в том, что так все и будет.

– Да говорить особенно нечего, я предложил ему должность главрежа, он согласился. Завтра приступает к работе.

– Главрежа?! – От возмущения Дивеева даже привстала. – Юхнову?

– Да, Юхнову, – подтвердил Любашин, со страхом ожидая, что последует за этим.

– А с какой стати? У нас есть главный режиссер.

– Ваш муж был исполняющим обязанности главного режиссера, – напомнил Блюмкин.

Дивеева резко повернулась к нему.

– Ах вот оно как, я вижу, вы оба сговорились. Значит, Егор вам больше не подходит. И что же с ним теперь будет?

– Будет вторым режиссером, – пояснил Любашин.

– А не вы ли, Николай Ильич, обещали сделать его главным режиссером. Вот в этом кабинете, всего каких-то три месяца назад.

– Обещал, но с тех пор ситуация кардинально изменилась. Валерия Станиславна, это в интересах театра. А значит, и в ваших.

– Я лучше знаю, что в моих интересах. Егор заслужил быть главным режиссером.

– Я директор театра и мне решать, кому быть главрежем. И давайте закончим этот бесполезный разговор.

– А мы его даже не начинали. Думаете этот Юхнов вытащит театр из того дерьма, в который вы его погрузили. А вот это видели? – Дивеева почти ткнула в нос Любашина конструкцией из трех пальцев. – Костьми лягу, а ему это сделать не позволю.

– Знаете, дорогуша, а ведь вас можно и уволить, – вдруг проговорил Блюмкин. – За противодействие руководству театра.

Дивеева снова резко повернулась к финансовому директору, несколько мгновений смотрела на него, затем громко и ехидно расхохоталась.

– А кто играть будет, ты что ли носатый жидяра? Сюда если и приходит зритель, да только чтобы на меня поглазеть. Если меня здесь не будет, вам хватит одного ряда. Да еще места останутся. – Она снова громко и издевательски расхохоталась.

Любашин не мог не признать, что в данном случае она в значительной степени права, Дивеева была главной, да, пожалуй, и едва ли не единственной звездой их труппы. Без нее театр окончательно загнется. И даже Юхнов его не спасет. Черт знает, что ему, Любашину, делать в такой ситуации. Если начнется противостояние этих двух персон, здесь возникнет самый настоящий филиал ада на земле. Уж кто, кто, а Дивеева умеет скандалить и добиваться своего. Если по- настоящему войдет в раж, ее ничего не остановит.

– Валерия Станиславна, решение уже принято, и мы его не изменим, – постарался как можно решительней произнес Любашин. – У нас с Яковом Ефимовичем еще много дел, так что прошу, идите.

– Хорошо, я пойду, – гордо встала со своего места Дивеева. – Но вы оба пожалеете, что родились на свет. С завтрашнего дня начинайте отсчет.

Дивеева решительными шагами направилась к двери, которую захлопнула с таким шумом, что оба невольно вздрогнули.

– Началось, – констатировал Любашин. – Может, в самом деле, ее уволить? Или, как появится Юхнов, сама уйдет.

– Не уйдет, – покачал головой Блюмкин.

– Почему? – удивился Любашин.

– Она не упустит шанс вступить с Юхновым в смертельный поединок. А заодно и с нами. Это ее бодрит.

Любашин невольно посмотрел в окно. Ему вдруг невероятно захотелось оказаться в своем уютном загородном домике и хотя бы на время позабывать о надвигающемся кошмаре.

Сцена десятая

Юхнов несся по городу, даже не пытаясь понять, куда он идет. Было не до таких мелочей, он был полностью захвачен бушующими внутри чувствами. Давно он не испытывал подобного воодушевления. Неужели удача все же повернулась к нему лицом и у него будет свой театр. Разумеется, формально главным будет в нем не он, но так ли в данном случае это важно. Этот Любашин ясно дал понять, что предоставит ему свободу рук. Не надо иметь семь пядей во лбу, дабы понять, что делается это не от хорошей жизни. Иначе им просто каюк. Но он, Юхнов, будет последним идиотом, если не воспользуется выпавшим шансом. Он слишком долго его ждал, и он пришел, когда он, Юхнов, совсем этого не ожидал. Тем приятней; самые лучшие сюрпризы те, которые случаются совершенно нежданно. Вот как сейчас.

Юхнов прекрасно знал, что имеет одну черту характера, – он чересчур легко поддается надежде, которая порождает в нем сильнейший эмоциональный всплеск, который захватывает его целиком. Он уже ни раз попадался на эту удочку, когда его обманывали иллюзии. Он давал себе слово не оказываться больше в расставляемой жизнью ловушке. Но едва снова возникала схожая ситуация, как все повторялось сначала.

Вот и сейчас он чувствовал, как захватила его эйфория. И несла вперед, не разбирая дороги. Несколько раз он едва не сталкивался лоб в лоб с идущими навстречу прохожими, слышал от них в свой адрес нелестные высказывания, но это нисколько не влияло на накал его чувств.

Где-то через час Юхнов остановился и огляделся. Он находился в незнакомом месте; еще никогда он сюда не забредал. Эйфория немного спала, и он снова обрел возможность мыслить рационально. Надо выбираться отсюда, не может же он до утра, словно бездомный, бродить по городу. Д а и пора бы и поесть, уже вечер, а последний раз он это делал далеким утром.

Но домой идти не хотелось, там его ждет одинокий вечер, а ему хочется поделиться с кем-нибудь своими мыслями и чувствами. А для этих целей у него есть только один человек. Раньше их было больше, но с течением времени они по разным причинам отсеялись.

Ему пришлось спросить, как добраться до метро. Оказалось, путь был не близкий. Но Юхнова это сейчас не сильно беспокоило, он быстро направился в указанном направлении.

Гиндин его уже ждал. Хотя он никогда не был женат и жил один, в отличие от его, Юхнова дома, у него всегда было вдоволь продуктов. К тому же для холостяка он неплохо умел превращать их во вполне съедобную пищу. Впрочем, Гиндин проживал не совсем один, а с собакой породой чихуахуа по имени Мейс, который всегда радостно встречал Юхнова.

С Гиндиным они не виделись довольно давно и обнялись при встрече. Их дружба зародилась во время учебы на режиссерском факультете. Оба мечтали создать свой театр. Но после окончания театрального института, их пути кардинально разошлись. Михаил внезапно вместо того, чтобы заниматься своей искомой профессией, ушел в политику, превратившись в весьма заметного оппозиционера действующей власти. А потому чаще всего они говорили не об искусстве, а на политические темы.

Но сегодня Юхнова говорить о них совершенно не хотелось. Он был переполнен совсем другим.

– Валера, ты хотя бы иногда ешь? – поинтересовался Гиндин, наблюдая за тем, с какой скоростью Юхнов поглощает еду.

– Иногда ем. Но сегодня просто на это не было времени.

– Заметно. Я слышал, ты ушел из театра.

Юхнов на мгновение перестал жевать и посмотрел на друга.

– Ушел, – коротко подтвердил он.

Гиндин наклонился к нему.

– Слушай, Валера, бросай ты эту бодягу под названием театр. Ей богу, сейчас не до него. Ты же видишь, что в нашем государстве происходит. Власть совсем оборзела, хватает всех подряд. На прессу надет один огромный намордник, мы прямой дорогой идем к самой настоящей диктатуре. Ну, какое сейчас искусство. Ты нужен нам. Свергнем этот режим – вот тогда снова займешься своими постановками. Я тебя убедил?

Юхнов улыбнулся и отрицательно покачал головой.

– Тебе известно не все. Меня действительно поперли из театра, где я служил, но сегодня приняли в другой. С завтрашнего дня я там главный режиссер.

– Вот как, – удивился Ганин. – И что за театр?

– «Поклон».

Гиндин аж сморщился.

– Знаю о таком. Полный отстой. Живет исключительно на субсидии города. Не будь их, давно бы сыграл в ящик. И ты собираешься там работать? Валера, ты сбрендил?

– Да, собираюсь, – подтвердил Юхнов. – На счет театра ты прав, отстой полный. Но это и хорошо.

– Что же тут хорошего? – не понял Гиндин.

– А то, что можно все там вырывать с корнями. Будем делать другой театр. Вот увидишь, через год в него будет валить народ похлеще, чем на футбол.

– Тебе не дадут ничего толком сделать.

– А тут ты не прав, директор театра дает мне полную свободу. Иначе бы я ни за что не согласился.

– Что-то не верится.

– Все очень просто, – пояснил Юхнов, – театр исключили из списка, кому предоставляются субсидии. Они и зашевелились. Надо же себя спасать. Вот меня и пригласили это сделать.

Гиндин разлил по рюмкам очередную порцию водки.

– Выпьем за твой успех. Только подумай, как следует: стоит ли работа в этом театре твоих усилий? Я тебе предлагаю делом заняться. Сегодня это гораздо важней, чем поставить несколько даже гениальных спектаклей.

– Нет, Миша, ты не прав, – покачал головой Юхнов. Он слегка захмелел, но это состояние ему сейчас нравилось, оно вносило легкость в его перегруженное размышлениями сознание. – Нужно заставлять людей глубоко думать и чувствовать. Современный человек все больше превращается в скотину. С кем ты собираешься строить новое государство?

– И ты полагаешь, что с помощью этого театра на сто мест ты изменишь человечества.

– Там двести мест, – поправил Юхнов.

– Большая разница, – усмехнулся Гиндин. – Ты неисправим. Даже не знаю, хорошо это или плохо.

– Давай выпьем за то, чтобы когда-нибудь это прояснить, – предложил Юхнов.

– Хороший тост.

Они выпили, и Юхнов почувствовал, что окончательно захмелел. Сказывается недостаток практики, в отличие от многих своих коллег по цеху, пил он редко и понемногу.

Гиндин заметил состояние друга.

– Вот что, Валера, домой сегодня не пойдешь. Еще что-нибудь случится. Поспишь на диване, не первый раз.

Юхнов попытался возразить, но внезапно почувствовал, что сил на дорогу у него, в самом деле, нет. Уж больно день был эмоциональный, вот на эмоции они все и ушли.

Сцена одиннадцатая

Дивеева вошла в квартиру, прошла в комнату и огляделась – мужа не было. Она громко и смачно выругалась. Она надеялась, что он уже вернулся. Несколько дней назад отправился на свою малую родину навестить заболевшую матушку. И без того к распиравшему ее раздражению прибавилась еще дополнительная порция. Нашла дура, когда болеть, а Егору – уезжать в самое неподходящее время. Если бы он был бы в театре, как знать, они совместными усилиями может быть и не допустили появления в нем Юхнова. Уперлись бы рогом и не позволили бы этим двум гавнюкам притащить сюда этого скандалиста. Как никак, Егор главный режиссер, большая величина. Да, он по статусу только исполняет его обязанности – ей так и не удалось дожать Любашина и убрать эту мерзкую приставку. Хотя попыток она делала немало. Но старик проявил упрямство – и ни в какую. Пришлось отступить. Она полагала, что на время, а оказалось, что навсегда. А от этого Юхнова ничего хорошего ждать не приходится. Ей немало о нем известно; артисты повсеместно от него стонут. Правда, находятся немногочисленные идиоты, которые восхищаются его творчеством, считают чуть ли не гением.

Гений не гений, ей по большому счету на это наплевать, у нее свои задачи. Она столько лет и сил затратила, чтобы занять в этом гадюшнике ведущие позиции, женила на себе начинающего режиссера, несмотря на разницу в возрасте в семь лет, сделала его главрежем. И когда все было почти уже завоевано, приходит этот варяг. У нее нет сомнений, что он все сделает по-своему. Ни первый раз ему все разрушать, он в этом деле большой мастак. Правда, затем его всегда с позором выгоняют, и она не сомневается, что то же самое произойдет и в этом случае. Да что с того польза, если после него останутся одни руины. Что ей делать с ними? Сидеть на них и сосать лапу.

От охватившего ее негодования Дивеева даже стукнула кулаком по столу. В этот момент раздались звуки открывающейся двери. Дивеева бросилась в прихожую.

Катя за собой чемодан, вошел Тимощук.

– Ты почему так поздно? – вместо приветствия закричала она на него.

– Я прямо с самолета, – пролепетал ошеломленный таким приемом Тимощук.

– У нас такие дела творятся, а ты шастаешь неизвестно где.

– Ты прекрасно знаешь, что я был у родителей. Моя мама…

– Не до нее сейчас, нужно что-то срочно делать.

– Я ничегошеньки не понимаю, объясни мне, – вдруг закричал вышедший из себя режиссер.

– Идем, я тебе все сейчас расскажу. – Дивеева схватила мужа и потащила в комнату.

Надо отдать ему должное, даже если Егор большим умом и не обладает, но когда затронуты его интересы, схватывают все на лету, подумала Дивеева, завершив рассказ о последних событиях в театре.

Едва жена замолчала, Тимощук вскочил со стула и пробежался по комнате.

– Вот не вовремя, – заскрипел он зубами. – Маме должны делать дорогую операцию, нужны деньги, а теперь их не будет.

– Да, забудь ты про свою маму. – Одно упоминание об этой деревенской бабе мгновенно выводило Дивееву из себя. – Нам о себе надо думать.

Тимощук прекратил свой бег по комнате и остановился возле жены.

– Что же нам делать?

– Не знаю, – огрызнулась Дивеева. – Но делать что-то надо.

– Получается, что я теперь просто режиссер, – вдруг поник Тимощук.

– Режиссер, – засмеялась Дивеева. – Боюсь, что ты можешь оказаться вообще ни у дел.

– Как это?

– А очень просто, он выставит тебя из театра под каким-нибудь благовидным предлогом, а Любашин даже не пикнет.

– Лера, ты должна что-то придумать. У тебя всегда это получается.

– Получалось, а теперь не знаю. – Она задумалась. – У нас один путь, надо настраивать всех, кого только можно, против него. Если он столкнется с сопротивлением всей труппы, то дрогнет. И я, надеюсь, уйдет. Понятно, что надо делать?

– Да, – кивнул Тимощук головой. – Другого выхода нет.

Хорошо, что они с Егором в этом деле заодно, подумала Дивеева. Это удваивает их усилия, одна она бы не справилась. Правда, этого мужу говорить не станет. Пусть ощущает полную зависимость от нее.

Сцена двенадцатая

Юхнов проснулся рано, когда Гиндин еще сладко почивал. Но в отличие от своего друга он больше спать не мог, им овладело нетерпение, хотелось как можно скорей оказаться в театре. В голове роилось столько мыслей и планов, что они не давали даже минутного покоя.

Юхнов знал себя, с самого детства в его голове возникали разные идеи, которые ему самому часто казались невероятными. Но с годами они не исчезали, а трансформировались в различные проекты, которые он пытался воплотить. Некоторые действительно реализовались, но то был мизер от того количества замыслов, которые рождало его сознание. Это невостребованность сильно мучила, не позволяла расслабиться, настоятельно требовала выхода. Но его-то как раз он получал редко. И с каждым годом таких возможностей становилось все меньше. А потому любую из них он воспринимал как большой подарок. Вот и сейчас совершенно неожиданно судьба одарила им.

Юхнов посмотрел на часы и понял, что еще рано отправляться на новое место работы; там просто еще никого нет. Даже не сумеет попасть в театр, ведь ключей он не имеет. Придется подождать.

Он решил приготовить завтрак и для себя и для друга. Готовить он немного научился, как ни странно, когда был женат, так как кормить в основном приходилось себя самому – Ирина это занятие не жаловала. А уж когда развелся, то и подавно надеяться было больше не на кого.

На этот раз он решил приготовить самую простую еду – омлет. После чего пошел будить Гиндина.

– Для политика ты чересчур долго спишь, – сказал Юхнов, когда они заняли место за столом. – Тебе не кажется, что ты слишком расточительно расходуешь время?

– Не беспокойся, Валера, скоро будет не до сна. Ты же видишь, что ситуация с каждым днем накаляется.

– Честно говоря, что-то особенно не замечаю.

– Потому что ты занят исключительно собой.

– Мы вчера уже говорили об этом.

– И все равно я не понимаю, как ты можешь спокойно заниматься театром, когда в стране творится такое. В институте ты был другим, интересовался политикой.

– Я и сейчас интересуюсь, только у меня свои способы ею заниматься. Они тоже очень необходимы.

– Возможно, но не в эти времена. Даже гениальным спектаклем этот режим не прошибить. А без этого все бессмысленно.

– Посмотрим. Очень трудно определить, где больше смысла. Что кажется очевидным, на самом деле часто им не является.

– Не знал, что ты такой демагог. Посмотри, тысячи людей выходят на улицы, требуют прав и свобод, а их в ответ бьют дубинками, сажают в автозаки. И ты говоришь, что трудно определить, где больше смысла. Валера, очнись, перестань обманывать самого себя. То, чем ты собираешься заняться, не имеет никакого значения и влияния на события. Ты это делаешь исключительно ради собственного удовольствия.

Отвечать Гиндина ему не хотелось. Вместо этого Юхнов в очередной раз взглянул на часы.

– Все, Миша, мне пора идти. Спасибо за гостеприимство.

– У меня есть предчувствие, что ты не скоро снова появишься у меня дома, – произнес Гиндин.

Юхнов взглянул на друга.

– Этого никто не знает.

– Мы оба это предчувствуем, – не согласился Гиндин.

Несколько секунд Юхнов молчал.

– Пусть так. Я пошел. Пожелай мне удачи.

– Лучше пожелай нам всем удачи, это куда важней.

Юхнов посмотрел на Гиндина, неопределенно кивнул головой и направился к выходу из квартиры.

Сцена тринадцатая

В театре еще никого не было, если не считать полусонного вахтера, который отворил ему дверь и зло посмотрел на него. Он был явно раздосадован тем, то прервали его безмятежный отдых.

Но Юхнову было не до него. Он прошел внутрь театра, прогулялся по небольшому фойе. Долго разглядывал галерею фотопортретов актеров, затем направился в зрительный зал, сел на первое попавшееся кресло и стал смотреть на сцену. Сейчас она была абсолютно пуста, но его воображение заполнило ее актерами. Он представлял, как они играют поставленные им пьесы.

С детства у Юхнова обнаружилось одно свойство его натуры – очень живое воображение. Он не просто что-то представлял, а почти зримо это видел. И когда стал режиссером, это качество сильно помогало ему в работе. Вот и сейчас он так глубоко погрузился в возникшие в сознание картины, что не сразу услышал, как кто-то называет его имя.

Он обернулся на голос и увидел директора театра. Любашин стоял всего в нескольких шагах от него.

– Валерий Станиславович, вы что-то рановато, – улыбаясь, проговорил Любашин.

– Я смотрю, вы тоже, Николай Ильич, – ответил Юхнов.

– Не спится, – вздохнул директор театра.

– Почему?

– Как-то на душе не спокойно. – Любашин сел в соседнее с Юхновым кресло. – Как думаете, получится спасти театр? Только честно.

– Честно? Если честно, то не знаю. Вот чем не обладаю, так даром предвидения.

– Вот и я тоже. Хотя жалко, очень бы пригодился. – Любашин сделал паузу. – Валерий Станиславович, мы с вами по-настоящему так и не побеседовали о вашей концепции театра.

Юхнов удивленно посмотрел на Любашина.

– Полагал, что вы ее представляете, потому и пригласили меня.

– Разумеется, представляю в общих чертах, – не очень уверенно ответил Любашин. – Но хотелось бы поподробней.

– Да, концепция, собственно, простая, – пожал плечами Юхнов, – зритель должен выходить из театра потрясенным.

– Так уж и потрясенным. Реально ли это? – усомнился Любашин.

– Очень реально, – уверенно проговорил главный режиссер. – Я неоднократно этого добивался.

– Да, да, я знаю. И все-таки, как вы намерены этого добиваться именно в нашем театре?

– Понятие не имею.

– Что?!

Юхнов усмехнулся.

– Это целиком зависит от материала. Каждый раз происходит по- разному. Пока не увижу пьесу, не могу это сформулировать. Да и когда ее прочтешь, бывает, что тоже как это сделать сразу не очень понятно.

– И как же вы выходите из ситуации?

– В процессе работы. Когда погружаешься в материал, возникают тучи мыслей, образов, сценических решений. Но главное даже не это. – Юхнов замолчал.

– Что же главное, Валерий Станиславович?

– Чтобы было бы во что погружаться. Если это есть, считайте спектакль готов. Остается только его сотворить. Но это самое легкое, что может быть.

– Вы в этом уверенны? – недоверчиво покосился на Юхнова Любашин.

– Как и в то, что мы сидим сейчас с вами в зрительном зале, Николай Ильич.

– Вот в этом сомнений у меня нет, – пробормотал Любашин.

– Есть сомнения во мне?

– Скрывать не стану, есть.

– Ценю вашу искренность. Через некоторое время ваши сомнения рассеются.

– Хотелось бы очень верить.

– Зачем же верить, сами все будете наблюдать, что называется воочию.

Любашин не очень уверенно кивнул головой.

– Я бы хотел попросить вас об одном важном для меня одолжении. – Директор театра выжидающе посмотрел на своего собеседника.

– Я вас слушаю.

– Не буду скрывать, мне известен ваш характер. Умоляю, постарайтесь, голубчик, как можно меньше вступать в конфликты. Особенно с Валерией Станиславовной. Скажу прямо, это не просто, у нее очень склочный характер.

– Вот это обещать не могу. Если избегать конфликтов, ничего путного не получится. Искусство – самый конфликтный вид деятельности человечества. Даже политика менее.

В фойе послушались чьи-то шаги.

– Кто-то пришел, – встал с кресла Любашин. – Пойду, посмотрю. Сегодня в час дня я представлю вас труппе. Ну а дальше вы уж сами.

– Не беспокойтесь, я справлюсь.

– Очень на это надеюсь, – сказал Любашин и вышел из зрительного зала.

Сцена четырнадцатая

В зрительном зале собралась вся труппа. Даже охранник покинул свой пост и присоединился к остальным. Между тем, время шло, а ничего не происходило. Однако ни один человек не только не покинул своего места, но даже никто не разговаривал. Тишина царила полная. Все смотрели на сцену в ожидании главных акторов предстоящего действа.

Появился директор театра, за ним – Юхнов. Оба остановились на краю сцены.

– Друзья! Не буду долго распространяться. Вы все прекрасно знаете, зачем мы вас позвали. В нашем театре происходят важные, я бы сказал, эпохальные события. Нам всем предстоит участвовать в больших переменах. Это связано с тем, что у нас новый главный режиссер. Я вам представляю его, это Валерий Станиславович Юхнов. Уверен, вы все о нем много слышали. А многие видели его спектакли и фильмы. Не стану скрывать, что творчество Валерия Станиславовича вызывает сильные споры; есть те, кто признает его большим мастером, но есть и те, кому он не нравится. Наш выбор пал на Валерия Станиславовича потому, что мы верим в его талант, в то, что он превратит наш небольшой театр в настоящую театральную Мекку. На этом я заканчиваю свое краткое вступительное слово, и передаю эстафетную палочку главному виновнику того, что мы тут все собрались. Прошу вас, Валерий Станиславович.

– Спасибо, Николай Ильич, за представление, – поблагодарил Юхнов. – Я тоже постараюсь быть по возможности краток. Расскажу о некоторых своих планов и о тех принципах, на которых собираюсь строить свою здесь работу. Я намерен пересмотреть весь репертуар и по окончанию решить, какие спектакли оставить, какие закрыть. Возможно, некоторые постановки потребуют доработки. У меня есть так же определенные намерения, связанные с новыми спектаклями. Но пока воздержусь от их оглашения. Обещаю сделать это чуть попозже, когда лучше познакомлюсь с коллективом театра. Сейчас же хочу сказать о другом – о своих эстетических принципов. Для меня театр обретает смысл в том случае, когда он пробуждает в человеке возвышенные чувства, когда заставляет его задуматься о себе, об окружающем мире, о своей повседневной бытие. Если эти цели не достигаются, то все превращается в профанацию, в бессмысленное занятие. В этих представлениях нет ничего нового, более того, они очень традиционные и давно покрылись плесенью. Согласен с тем, что в самом деле, в них нет никакого новаторства, все это провозглашалось бесчисленное число раз. Вопрос не в том, было это или не было, вопрос в том, нужно это или не нужно. Мой ответ такой – нужно, как никогда. Бездуховность, умственная лень и ограниченность достигла такого эпического размаха, что возникает опасение за судьбу человеческого рода. Он стремительно деградирует, и театр это успешно делает вместе с ним. Нужно срочно останавливать этот процесс. Я не настолько наивен, чтобы полагать, что театральное искусство способно помешать всеобщему одичанию. Но я убежден в том, что каждый должен внести в дело противодействия этому злу свой неоценимый вклад, каким бы маленьким он не был. И я намерен это сделать вместе с вами. Возможно, вы считаете эту задачу утопической, а меня безнадежным утопистом. Не стану спорить. Но есть утопии, которые надо превращать в реальность. Я считаю наше общество очень больным, а больного надо лечить. И театр один из таких заведений, где должно происходить исцеление. Вот этим мы с вами и займемся. А теперь готов ответить на ваши вопросы. Только, пожалуйста, называйте свои имена, чтобы я быстрее с вами познакомился.

– Меня зовут Егор Тимощук. У меня к вам много вопросов. Но пока хочу задать один. Насколько я понял из ваших слов, вы приверженец классических форм театра?

– Вовсе нет, я считаю, форма может быть любой. Она должна рождаться из содержания, и максимально полно раскрывать его. Сам же по себе целенаправленный поиск форм всегда считал бесплодным занятием, он идет от пустоты замысла режиссера. Я ответил, Егор, на ваш вопрос.

– Я понял вашу позицию, но не разделяю ее. И докажу, что прав. Сегодня у нас репетиция постановки по повести: «Княжна Мери». Приходите.

– Спасибо за приглашение, непременно. Это одно из моих любимых произведений. Я давно хотел перенести его на сцену. Вот и посмотрим, как у нас это получится.

Сцена пятнадцатая

Разговор с труппой неожиданно получился долгим и насыщенным, продлился почти два часа. Вопросов оказалось даже слишком много, Юхнов отвечал на них подробно. Он прекрасно сознавал, какое большое значение имеет первый контакт с актерами. Если он окажется смазанным или неудачным, потом будет трудно изменить к себе отношение. А потому он выкладывался по полной.

Это общение отняло у него много сил, к тому же он чувствовал сильный голод. В буфете театра кроме пирожных другой еды не нашлось. Пришлось довольствоваться тем, что есть. Но от сладкого его вдруг замутило, еще сильней захотелось борща и котлет. Он и раньше никогда не был особенным гурманом, но в последнее время уделял своего питанию явно недостаточное внимание. И ощущал, что ему периодически не хватает сил. Вот и сейчас хотелось отдохнуть, но это сделать было просто негде. Своего кабинета пока ему не выделили; Любашин обещал его предоставить только после того, как из него выедет Тимощук. Но тот, судя по всему, с этим не спешил.

На пять часов было запланирована репетиция спектакля «Герой нашего времени» точнее, повести «Княжна Мэри». С детства это было одно из самых любимых его произведений; когда впервые он его прочитал в возрасте не то десяти, не то одиннадцати лет, то почувствовал потрясение. Чем он был тогда потрясен, Юхнов понять не мог, просто это чтение стало для него сильнейшим шоком. Он рыдал на судьбами героев, причем, ему было жалко всех: самого Печорина, несчастную княжну Мэри, ее мать – княгиню Лиговскую, Грушницкого, Веру. Каждый образ исторгал у него обильный поток эмоций. Он вдруг впервые в жизни ощутил невероятную трагичность существования человека в целом и своего собственного в частности. В тот момент свои чувства он не мог выразить словестно, но они переполняли его, словно вода водохранилище после длительных дождей. Именно тогда ему захотелось заняться искусством, стать причастным к созданию творений, которые оказывают столь большое воздействие на человека. И с того момента этот импульс хотя много раз и преобразовывался, обретал разные формы и содержание, но никогда не затухал.

Став постарше, он познакомился с биографией Лермонтова и поразился внутреннему сходству между ним и собой. То было самое настоящее духовное родство. По крайней мере, Юхнову казалось, что часто он мыслит и чувствует точно так же, как когда-то мыслил и чувствовал сам поэт. Возможно, что на самом деле ничего подобного и не происходило, но Юхнов был убежден, что это так и есть. По крайней мере, опровергнуть это тоже никто не мог. Иногда он даже думал про себя, что является кармическим потомком поэта, что душа Лермонтова переселилась в его тело. И требует от него сценического воплощения его произведений. Но до сих пор Юхнову не удалось это сделать до конца ни разу, хотя пару попыток и предпринимал. Но они по разным причинам не увенчались успехом. И вот появляется очередной шанс. Это не может быть случайным совпадением, это то, что называется перстом судьбы. И он не может упустить подобную возможность; если это случится, никогда себе такое он не простит. А потому, несмотря на усталость и голодное бурчание в животе, сейчас встанет, пойдет в зрительный зал и будет смотреть, как ставит повесть Тимощук. Его, Юхнова, не оставляет предчувствие, что это будет совсем не то действо, какое он себе представляет. В любом случае непременно выпустит только такой спектакль, каким он видится ему.

Сцена шестнадцатая

Прошло всего пять минут, а Юхнов уже не сомневался, что этот спектакль придется полностью переделывать. В таком виде его нельзя выпускать. Точнее, выпускать можно, сейчас на сцене можно увидеть и не такое, но он тут не для того, чтобы пропускать откровенную бездарную халтуру.

Юхнов прекрасно сознавал, что это вызовет конфликт с режиссером и, возможно, не только с ним. Но другого выхода нет, иначе какой смысл в его тут присутствии.

В этой постановке ему не нравилась ничего. Актеры играли так, словно исполняли роли в очередном сериале. К героям Лермонтова они не имели никакого отношения, они словно бы участвовали в соревновании, кто пошлее исполнит свою роль. В этом произведении Юхнов знал почти весь текст, так как читал его столько раз, что не мог даже приблизительно припомнить сколько. Но сейчас знакомые слова звучали так, словно они произносились то ли в подворотне, то ли в какой-то теплой компании современных менеджеров, заглянувших после работы в бар снять напряжение. Самый оптимальный вариант – сменить весь актерский состав. Дело даже не в том, что актеры и актрисы плохие, а в том, что они с ног до головы пропитались тлетворным духом, настоянным на примитивности и пошлости. И выветрить из них его будет крайне сложным делом.

Но Юхнов понимал, что поменять состав у него не получится, ему никто не позволит это сделать. Эта та красная черта, за которую он заходить не может. Придется работать с этими исполнителями. А вот что делать с режиссером? Его уж точно нельзя оставлять в спектакле.

Юхнов смотрел на происходящие на сцене действо и думал о том, как же надо ничего не понимать в том, что ты делаешь, чтобы делать такое. Тимощук попытался максимально осовременить постановку; герои Лермонтова выделывали какие-то странные па под безликую современную музыку, а их интонации больше напоминали разговор современников на тему шопинга, чем беседы представителей дворянского общества первой половины XIX века. Но когда для того, чтобы найти грот, в котором должно было состояться свидание влюбленных, героиня достала навигатор, и раздался громкий, знакомый кокетливый голос Алисы, что тут же вызвало смех в зале, Юхнов почувствовал, что больше смотреть на это зрелище не в состоянии.

Юхнов резко встал и несколько раз громко хлопнул в ладоши. Артисты замерли на месте и удивленно посмотрели на главного режиссера. Он поднялся на сцену.

– Я достаточно посмотрел вашу постановку и получил ясное представление о ней. Я прекращаю дальнейшую работу. Точнее, работать мы продолжим, но это будут совсем другой спектакль. Я призываю вас всех поскорее забыть о том, что вы тут делали. Мы начнем с самого начала. Возможно, даже уже завтра. А сейчас предлагаю всем разойтись.

На какое-то время в зале и на сцене воцарилась абсолютная тишина. Юхнов кожей ощутил, как стремительно нарастает всеобщая враждебность по отношению к нему. Шестым чувством он понял, что ждать взрыва остается буквально секунды.

Из зала на сцену стремительно вылетела фигура Тимощука. Он почти вплотную приблизился к Юхнову.

– Что значит, прекратить дальнейшую работу. Спектакль готов уже на семьдесят, да нет, почти на восемьдесят процентов. В следующем месяце он должен быть уже в афише. Вы это понимаете? – Голос режиссера взвизгнул, и Тимощук вдруг угрожающе замахал руками перед носом Юхнова.

– Понимаю, но ничего изменить не могу. Спектакль отвратительный, и я его никогда не выпущу. И давайте больше на эту тему не дискутировать. Я своего решения не изменю.

Юхнов краем глаза заметил, как в его сторону угрожающе двинулась Дивеева. Через несколько секунд она уже стояла рядом с мужем.

– Что вы себе позволяете? – возмущенно произнесла она. – Мы несколько месяцев без устали трудились над постановкой. И тут появляетесь вы – и все отменяете. Никто с таким решением никогда не согласится. Николай Ильич, почему вы молчите, остановите этот беспредел.

Все повернулись в сторону сидящего на последнем ряду директора театра. Он медленно, с большой неохотой встал с кресла.

– Извините, Валерия Станиславна, но за репертуарную политику с этого дня отвечает Валерий Станиславович. Как он решит, так и будет. У меня другие срочные дела, поэтому не могу тут более находиться. – Любашин демонстративно медленно вышел из зрительного зала.

– Вот значит, как, – прошипела актриса. – Это ничего не меняет. Мы будем продолжать репетировать наш спектакль и выпустим его в следующем месяце. Все согласны со мной? – обратилась она к стоящим на сцене актерам.

В ответ раздался не стройный, тем не менее, дружный хор голосов, подтверждающий согласие.

Юхнов с грустью подумал, что и на этот раз не удастся избежать острого противостояния. А так хотелось бы без него обойтись.

– Пока я тут главный режиссер, будет так, как решу я. Этот вариант спектакля мы закрыли. Завтра начинаем репетировать новый. Все роли артистов сохраняются. Если кто не желает работать со мной, пусть мне скажет, найдем замену. Но сразу предупреждаю, мой спектакль ничего общего с этим иметь не будет. Я вам изложу свое понимание этого произведения и того, что я хочу получить на выходе. А сейчас все свободны.

Юхнов спрыгнул со сцены в зрительный зал и, не обращая ни на кого внимания, быстро пошел к выходу.

Сцена семнадцатая

После своего выступления на репетиции спектакля Юхновым снова овладел зверский голод. Впрочем, это было не удивительно, ведь последний раз он, не считая пирожных, ел рано утром.

К счастью, к этому моменту в буфет завезли несколько порций салата. Юхнов купил сразу две и принялся есть. Но совсем недолго; он вдруг услышал резкий цокот каблуков. Повернул голову и увидел, как к нему стремительно приближается Дивеева. Не спрашивая разрешение, она села за его столик.

– Проголодались, – прошипела она.

– Да, – подтвердил он.

– Напрасно!

– Что напрасно? Проголодался? Это от меня не зависит.

– Напрасно вы только что сделали то, что сделали. Зарубите себе на носу, у вас ничего не выйдет.

– Вы это о чем, Валерия Станиславна?

– Я обо всем. Я не позволю вам тут хозяйничать, творить, что захотите. Вы еще пожалеете, что зарубили спектакль Егора.

– Никогда! Это что-то невероятно убогое. Разве вы это не видите? Вы же опытная актриса, у вас должен быть наметанный глаз.

– Не вижу и никогда не увижу. Я хочу, чтобы вы знали, вы тут ненадолго.

– Но это не вам решать, для этого здесь есть другие люди.

– А вот в этом вы глубоко ошибаетесь. Если вся труппа будет против вас, вы отсюда на метле вылетите.

– А она будет против?

– Даже не сомневайтесь.

Пока шел этот разговор, Юхнов прекратил есть, но сейчас он снова принялся за салат.

– А вы не преувеличиваете своего влияния? – спросил он.

– Я точно знаю его пределы. Чтобы избавиться от вас, его хватит.

– Значит, война, – вздохнул Юхнов. – А вы не боитесь, что если будем воевать, а не работать, театр закроется – и всех уволят.

– Это лучше, чем работать с вами.

– Боюсь, что не все так думают. – Юхнов закончил одну порцию салата и принялся за другую. Дивеева сопроводила его действия удивленным взглядом.

– Кто так не думает, того мы так заставим думать, – заявила она.

Но Юхнов на этот раз услышал в ее голосе нотки не уверенности. Значит, она сама сомневается в своих возможностях. Это пока единственный светлый лучик во всем их разговоре. Но это тот шанс, который надо использовать.

– Вы не имеете право думать за других, каждый сам волен решать, как ему поступить. Я не понимаю, с какой стати вы говорите от имени всего коллектива. Он вас об этом уполномочивал? Знаете, кто вы, Валерия Станиславна? Вы наглая самозванка. А потому попрошу избавить меня от своего присутствия. Из-за вас я не могу нормально поесть.

Несколько мгновений Дивеева молчала, она явно не ожидала такого отпора. Затем резко встала.

– Я вас предупредила. Победа будет на моей стороне.

Дивеева шла к выходу из буфета, и Юхнов не мог не признать, что делает она это очень даже эффектно. У нее идеально прямая спина и красивая походка. Неожиданно он ощутил прилив желания. А что тут удивительного, подумал он, у него уже довольно давно не было женщины.

Сцена восемнадцатая

Юхнов вышел на улицу. После спертой атмосферы театра захотелось прогуляться, подышать свежим воздухом. Он неторопливо направился в сторону метро.

– Валерий Станиславович, подождите, – услышал он за спиной чей-то голос.

Юхнов обернулся, за ним, задыхаясь, почти бежал пожилой человек. Это лицо он уже видел в театре, он в нем работает, вспомнил Юхнов.

Мужчина поравнялся с ним.

– Если не возражаете, хочу с вами немного пройтись, – сказал он.

– С большим удовольствием.

– Спасибо. Вы меня не признали?

Юхнов всмотрелся в лицо своего спутника. Теперь оно показалось ему не просто знакомым, а очень знакомым. Без сомнения, он видел его раньше, только вот где?

– Где-то я точно вас видел.

– Еще бы, – усмехнулся мужчина. – Кто меня не видел. Позвольте представиться, Маслов, Юрий Васильевич.

От удивления Юхнов даже остановился.

– Вы тот Маслов?

– Тот, – подтвердил Маслов. – Не похож?

– Сильно изменились.

Маслов был очень известным артистом, он считался символом своего времени, много играл на сцене и снимался в кино. И делал это блестяще. Но в какой-то момент внезапно исчез. Постепенно все о нем забыли, включая Юхнова. А, как оказалось, он служит в театре, в котором теперь он, Юхнов, главный режиссер.

– Все, кто меня вспоминают, задают один и тот же вопрос: что со мной случилось? – произнес Маслов. – Вы тоже хотите его задать?

– Хотя бы вкратце.

– Вкратце, так вкратце. Все очень обыденно. Была жена, которую я боготворил. Она ушла от меня, а я запил. И с тех пор до конца так и не вышел из запоя. Здесь меня держат не столько за былые достижения, сколько за то, что я соглашаюсь получать меньше всех. Прошу вас, Валерий Станиславович, не надо сопереживаний. Я прекрасно осознаю, что получил по заслугам.

– Хорошо, не буду. Вы ведь хотели поговорить со мной о чем другом.

– Вы правы. О нашем замечательном театре.

– Давайте. Что вы хотите мне сказать?

– Я безмерно рад, что вы пришли к нам главным режиссером. Эта первое хорошее событие в моей жизни за последние лет десять. А то и больше.

– В таком случае, мне тоже приятно.

Маслов неопределенно покачал головой.

– Не так все радужно. Вы до конца не представляете, что такое наш театр.

– Объясните.

– Во-первых, это мертвое и не проходимое болото. Здесь давно никто не помышляет делать искусство.

– Чем же в таком случае занимается народ?

– Руководство набивает карманы деньгами. Оно думает, что никто ничего не знает. Все знают, только молчат. Иначе быстро окажешься на улице. Но это вас не должно сильно волновать.

– Тогда давайте о том, что касается лично меня.

– К этому и подхожу. Здесь собрались артисты, которых по большому счету ничего не интересует. Под словом «ничего» я понимаю искусство. Всем заправляет ваша тезка Валерия Станиславна и ее муж. Я на своем веку видел немало бездарным режиссеров, но Егор даст им немалую фору. При этом он высокого мнения о своем таланте. Это ему постоянно внушает его супруга.

– Плавно переходим к ней.

Маслов посмотрел на Юхнова и усмехнулся.

– У меня есть опасение, что уже скоро вам будет не юмора.

– Она плохая актриса?

– Актриса она, как раз, очень неплохая. Беда в другом, у нее совсем иные приоритеты.

– Чего же она добивается?

– Для нее самое важное – это ее привилегированное положение в театре. Ей нравится тут властвовать, всем заправлять. У нее одна задача – все должны ходить перед ней по струночке и выполнять ее волю. А она у нее, к несчастью, железная, вам будет нелегко с ней совладать.

– Она уже объявила мне войну.

– Быстро. Впрочем, этого следовало ожидать.

– Скажите, Юрий Васильевич, а нормальные актеры тут есть, то есть те, которых интересует искусство?

– Как вам сказать, потенциально есть. Но за время работы в этом театре, люди опускают руки, перестают об этом думать. Да и зачем, все равно это бесполезно, никто тут не позволит заняться искусством. В общем, ситуация безрадостная.

– Ну, а вы, Юрий Васильевич, пытаетесь здесь заниматься искусством? Когда-то это у вас прекрасно получалось.

Несколько мгновений Маслов молчал.

– Вы правы, когда-то. Но это было в другой жизни. Сейчас я лишь хочу получать свои небольшие деньги и ни о чем не беспокоиться. Ко мне тут по-своему неплохо относятся; когда я ухожу в запой, меня особенно никто не беспокоит. На сцене подменяют другие артисты, а когда я выхожу, никто меня этим не попрекает, все делают вид, что ничего не произошло.

– Хотите сказать, что вы мне не помощник.

– Я готов идти за вами, но не с вами. Вы очень талантливы, очень самобытны, а тут таких на дух не переносят. Они вас сожрут.

Юхнов посмотрел на Маслова и усмехнулся.

– Пока же не сожрали, буду делать то, что наметил.

– И что именно? – В голосе Маслова впервые прорезался интерес.

– Скоро узнаете.

– Не доверяете, – грустно вздохнул Маслов. – И правильно делаете. Алкаши самые ненадежные люди, за бутылку мать родную продадут. Но если у вас будет для меня хорошая роль… – Он с надеждой посмотрел на режиссера.

– Я обязательно буду иметь это в виду.

– Спасибо. А я уже пришел. – Маслов показал на дом. – Я живу совсем рядом с театром – еще одна причина, чтобы зубами держаться за это место. Не приглашаю, у меня слишком большой беспорядок.

– Пригласите, когда наведете порядок. Договорились? Нам есть о чем еще поговорить.

– Хорошо. Спасибо, что уделили мне внимания. – Маслов протянул руку, Юхнов ее пожал. Она была дряблой, это была рука старого, безвольного человека. Невольно в воображении Юхнова возник молодой Маслов, невероятно живой, обаятельный, играющий так замечательно, что его игру хотелось пересматривать снова и снова.

Сцена девятнадцатая

Юхнов знал за собой одну черту – он был склонен крушить то место, в котором оказывался. И не всегда это делал полностью обдуманно. Эта черта вызывала у многих резкое отторжение, лишала значительную часть союзников и единомышленников, что нередко приводило к тому, что он оставался в полном одиночестве.

Юхнов сам понимал, что не всегда был прав в своем стремление все разрушить и начать с чистого листа. Но подсознательно в нем жила потребность таких поступков. Он оправдывал себя тем, что это позволяло в кратчайшие сроки избавиться от всего того хлама, которое мешало возводить другое здание. Да, подчас в этих обломках заключалось что-то ценное, что стоило бы сохранить. Но где взять на это время и силы, чтобы отделить зерна от плевел. Гораздо лучше все сравнять с землей и приступить к строительству нового сооружения с нулевого цикла.

Но сейчас Юхнов немного неожиданно для себя решил не спешить, несмотря даже на то, что у него был совсем маленький срок на то, чтобы сделать театр самоокупаемым. Но он подумал, что лучше потратить некоторое время на то, чтобы понять, что следует оставить, а что безжалостно отправить в утиль. К тому же он решил, что ему надо некоторый период для окончательного формирования своей программы действий. Да, ему очень не терпелось приступить к работе немедленно, но если быть честным с самим собой – готов ли он по-настоящему это делать? Да, он верил в свой талант, в свои созидательные силы, но ведь их надо подкреплять реальной программой, а не только декларациями.

Юхнов решил пересмотреть для начала хотя бы часть репертуара. Вдруг он все же ошибается, не все так уж плохо в театре, возможно, есть что-то стоящее, что можно взять с собой в будущее. Конечно, контуры спектакля «Княжна Мери» повергли его в самый настоящий шок. Но неудача может постигнуть каждого, он сам имеет на своем лицевом счету несколько крайне плохих постановок. Юхнов отлично помнил, с какой радостью его недоброжелатели обсасывали его промахи. И он не хочет уподобляться им. Этому Егору Тимощуку надо дать шанс поправить свою репутацию. Не может быть, чтобы у него совсем не было успешных работ. Так редко бывает, когда все бездарно. Но все же бывает.

К тому же Юхнов хотел дать коллективу возможность немного успокоить эмоции. Разговор с Дивеевой оставил у него неприятный осадок; опять все идет по старой схеме, ведущей его прямой дорогой к конфликту со всей труппой. Возможно, эта дама не сильно преувеличивала, когда уверяла, что способна настроить в театре всех против него. С этим в жизни он уже сталкивался, а потому вовсе не считал подобные угрозы выдуманными. Как раз так часто и происходит, когда лидеры принуждают всех остальных занять солидарную позицию. В противном случае не согласных ждет остракизм. Тех же, кто готов подвергнуть себя подобному риску, всегда очень мало.

Поэтому в последующие дни Юхнов вел себя тихо. Он решил отложить ненадолго работу над новой версией «Княжны Мери». Он приходил в театр во второй половине дня, смотрел спектакли и уходил, почти ни с кем не пообщавшись. Сам же ясно видел, что находится под прицелом многих глаз; все ждали от него решительных шагов и удивлялись тому, что пока их нет.

После театра Юхнов обычно направлялся к Гиндину. Некоторое время назад по причине идеологических разногласий между ними образовалось некоторое отдаление. А вот сейчас они снова сблизились, и это ему нравилось. Он, Юхнов, обычно тяжело сходился с людьми, а вот расходился легко и быстро. А потому ценил дружбу с Михаилом. Несмотря на то, что их жизненные пути разошлись, он всегда считал, что между ними больше общего, чем со многими, если не с большинством его коллег по цеху. К тому же Гиндин, был тоже холостяком, но в отличие от него хорошо готовил. А в последнее время Юхнов вдруг обнаружил, как его организму сильно не хватает хорошей еды.

Они сидели на кухне, запивая обильный ужин, приготовленный хозяином дома, пивом. Внезапно Гиндин встал, подошел к окну и стал что-то внимательно разглядывать.

– Подойди сюда, – попросил он.

Юхнов подошел.

– Хочешь мне что-то показать? – спросил он.

– Да, – усмехнулся Гиндин. – Видишь, вон там стоит одинокая фигура.

– Да.

– Это шпик. Он следит за моим домом.

– Миша, ты это серьезно?

– Вполне. Я их с недавнего времени научился различать. Сначала, как и ты, не верил своим глазам. А теперь не сомневаюсь. Да они особенно и не таятся, следят почти открыто.

– Но зачем? Ты же не скрываешься ни от кого.

– Ты прав, ни от кого не скрываю, что являюсь противником нынешней власти. Поэтому она и следит за мной. Может, хочет запугать, может, боится, что я уйду в подполье. Кто его знает. Да и так ли это важно?

– А что важно?

Гиндин серьезно посмотрел на друга.

– Пойдем пиво пить.

Они снова сели за стол.

– Ты так и не ответил на мой вопрос, – напомнил Юхнов.

– Надо собирать силы в кулак. Мы очень слабы, потому что разъединены. И ты мог бы нам в этом помочь.

– Каким образом? Собрать всех оппозиционеров в зрительном зале нашего театра?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.