# Кипиай

Никита Могутин

Молодой писатель получает письмо по электронной почте. Отправитель обещает раскрыть ему тайну, которая перевернет мир. Польстившись на хороший гонорар, автор берется за тему и отправляется в опасное приключение. Вскоре он начинает понимать, что все вокруг далеко не то, чем кажется.

> Т. З. – девушке, без которой этой книги не было бы.

> Да и много чего другого тоже.

> And I heard, as it were, the noise of thunder:
> one of the four beasts saying:
> «Come and see».
> And I saw. And behold, a white horse…

> Johnny Cash. The Man Comes Around

© Текст. Никита Могутин, 2021

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2021

© Оформление обложки. Александр Петриков, 2021

## Вступление

История, которую я собираюсь вам рассказать, правдива от первой до последней строчки. Всё это было на самом деле. Каждое имя, названное в этом тексте, звучало в реальности, каждое слово и каждый знак препинания встали ровно на те места, на которых и должны были оказаться. Вы сможете легко в этом убедиться, дочитав её до конца. Если же эта история вам быстро наскучит или покажется глупой и надуманной, то никто вас не осудит и ни в чём не обвинит.

Но раз уж вы всё-таки здесь, чтобы вам было проще, я попрошу вас вообразить себе большое помещение с высоким потолком. Возможно, это бывший авиационный ангар, в котором когда-то строили боевые самолёты. Но с тех пор прошло много лет, в стране кончились деньги, их хотели напечатать, но потом и печатать стало тоже не на чем.

Сейчас в ангаре людно и шумно – в дальнем его углу какие-то муравьи выстроили несколько трибун, ярусов в пять-шесть, на которых собрались зрители. Между трибунами – небольшая площадка на возвышении, внешне напоминающая боксёрский ринг. Скорее всего, это он и есть, ведь недалеко от ангара раньше был стадион «Динамо», маленький и лампово-советский, если вы понимаете, о чём я. В подтрибунных помещениях этого стадиона было много секций – фехтования, шахмат, бега, футбола и – бокса. Гордостью секции был большой, настоящий ринг, на котором запрещалось боксировать новичкам, нельзя было даже трогать канаты. «Чтобы не обвисли», – ворчал тренер. Этот ринг построили ещё, кажется, в семидесятые годы и с тех пор ни разу не ремонтировали, построили так, что проще было разобрать весь стадион «Динамо», чем этот один упрямый ринг. Поэтому мы легко можем предположить, учитывая, что стадион всё-таки разобрали, а затем собрали заново, что делалось это исключительно для того, чтобы вынести тот самый ринг и оставить поблизости – в старом авиационном ангаре на улице Лизы Чайкиной, там, где сейчас снимаются самые главные телевизионные шоу.

Итак, мы вообразили себе ангар, в нём трибуны и боксёрский ринг. Ринг, представьте себе, раскрашен в цвета российского триколора, канаты, увитые светодиодами, переливаются белым, синим и красным, а в углах, там, где раньше отдыхали боксёры и сидели секунданты, установлены четыре небольшие кафедры с экранами в них. Внешне вся эта конструкция напоминает перевёрнутую кверху коротконогую табуретку.

Но вот звучит гонг, и на ринг поднимаются четверо «боксёров» – в деловых костюмах и при галстуках, а затем выходит рефери с бульдожьим лицом и в смокинге, сверху ему спускают на шнуре микрофон, он берёт его и раскатывается басом по всему ангару. Зрители рукоплещут, «боксёры» в четырёх углах ринга одобрительно кивают его словам, все воодушевлены, и тут-то мы с вами и делаем паузу. Картинка замирает, и теперь мы можем разглядеть детали.

Нам становятся видны жилы, напрягшиеся от крика на шее ведущего, его распахнутые покрасневшие глаза и капельки слюны, повисшие в воздухе перед ртом. Кожа в углах его глаз странно морщится, а скулы словно надуты изнутри – следы недавних пластических операций. У одного из «боксёров» чуть растерянный вид, он как будто слегка потерян, ищет глазами кого-то, но его ладони подняты перед грудью и сложены в воздухе одна над другой, значит, он тоже хлопает, всё в порядке. Его сосед справа, похоже, недавно сильно похудел, и теперь кожа у него на шее и лице висит складками, как у шарпея, но он тоже аплодирует и, кажется, даже свистит – губы сложены в трубочку, а глаза сощурены, ну хулиган! У следующего «боксёра» и вовсе собачьи глаза – ищущие, преданные, готовые принимать одобрение и корм вслед за одобрением. Четвёртый гость стоит к нам спиной, и мы не видим его лица, но, уверен, оно ничем не отличается от других. Костюм, во всяком случае, сидит на плечах прилично, без складок и гармошек, это высокий, статный мужчина.

Зрители замерли с улыбками на лицах. В первых рядах сидят бабушки и всего несколько дедушек среди них, и эти дедушки почему-то выглядят сильно веселее бабушек. Мы, впрочем, можем предположить, чем это вызвано: нагрудный карман пиджака одного из них сильно топорщится, и из него с любопытством выглядывает крышечка шкалика. Время от времени хозяин нежно поглаживает малыша через ткань, словно просит его потерпеть до конца съёмок.

Несколькими рядами выше, за спинами насупленных бабушек и мечтательных дедушек, заградотрядами сидят ряды ВММНВвВ – Вечно Мрачных Мужчин Неопределённого Возраста в Водолазках. На их лицах написано столько откровенного неудовольствия и усталости, что они чем-то походят на незадачливых отпускников – им не нравится вообще ничего вокруг и они не знают, как здесь оказались. Стопроцентное попадание в образ российского туриста за границей.

Итак, мы, кажется, разглядели вообще всё. А теперь снова запускаем картинку.

## Письмо

Дело было так: электронное письмо пришло в шесть двадцать три утра, – в такое время пишет либо тот, кто ещё не ложился, либо тот, кто живёт в другом часовом поясе. Отправитель письма – некий Noname – мог быть кем угодно и жить в любом месте земного шара. В письме было всего несколько фраз. Именно они заставили биться моё сердце чуть чаще.

Однако это случилось не сразу. В половине шестого я ещё крепко спал, а мой телефон, как и всегда, был переведён в виброрежим, и лишь к полудню мне удалось разлепить глаза, нащупать его на тумбочке и проверить электронную почту. В этот-то момент моё сердце и дало парочку лишних ударов. Я проморгался – господи, как же сохнут глаза, если спать, не снимая на ночь контактные линзы, – и решил: раз за эти шесть с лишним часов информация не потеряла актуальности, значит, отправитель сможет спокойно потерпеть ещё минут двадцать. И я тогда тщательно почистил зубы, умылся, принял душ, надел чистое бельё и заварил кофе – натуральный, смолов зёрна в кофемолке, ведь так было дольше, – после чего вернулся к телефону.

Я не просто так не торопился отвечать. Я не хотел разочарования. Я боялся его – так, конечно, вернее, ведь бояться всего неприятного, избегать его – это стало моей основной привычкой в последние месяцы. Я тщательно вычистил свою жизнь от всего, что могло нарушить размеренный порядок её течения.

От былой невротичной инициативности не осталось и следа, я дремал – внутри себя. Если верить в понятие «душа» – а я в него верил, – так вот, если признать её существование, то моя собственная притворилась трупом. Это походило на совет туристам: «При виде медведя не пытайтесь убежать или напасть на него, а притворитесь мёртвым. Медведь – животное брезгливое, падаль не ест». Всегда, кстати, удивлялся: неужели медведь настолько глуп, чтобы не ощутить запах паники, исходящий от «трупа», лежащего перед ним?

Мой медведь был не слишком умным и, обнюхав тело, обычно уходил прочь. Именно поэтому я и не торопился отвечать на письмо – не хотел дразнить зверя. Кажется, кто-то мог бы назвать это депрессией, но я не называл это никак.

Я писатель, вернее, так меня раньше подписывали в титрах телешоу, когда, конечно, ещё приглашали. Но мой успех прошёл. Я продолжал искать новую тему, сюжет, нерв – и находился в творческом поиске уже несколько лет.

Несколько моих последних синопсисов, отправленных в издательство, вернулись с вежливыми отказами. Агент, опубликовавший мои первые романы, был чертовски вежлив, отвратительно вежлив, словно это не мы с ним пили когда-то до пяти утра, отмечая успех моего второго романа.

Именно поэтому, поздно проснувшись, я не боялся тянуть с ответом – но потом, допив кофе, всё же набрал сообщение и отправил. А затем уставился в экран, вновь и вновь перечитывая письмо: «Есть сюжет для вашей новой книги. Я гарантирую, что вы будете изданы. Но вы должны быть готовы к риску. Тема – опасная. Общение – анонимное. Вас это устраивает?»

Как будто у меня был выбор.

Я ждал ответа весь день, потом ещё один и ещё два. А потом я просто забыл о нём.

## Звёзды пьяные

Писатель – заложник своего внутреннего мира, гоголевский Плюшкин, что тащит к себе на чердак всё, что кажется ему интересным или важным. Где-то в залежах этого мусора, на периферии разума растут ульи, ты живёшь обычной жизнью и как будто не замечаешь их, а они всё увеличиваются и набухают, и вдруг однажды ты понимаешь, что больше не можешь вмещать их в себя.

Это может случиться посреди магазина, в очереди в кассу, в театре, в кино, на заправке или в автосервисе. Ты внезапно начинаешь хвататься рукой за телефон или блокнот, искать по карманам ручку, шарить в бардачке машины. А потом ты пишешь, быстро, проходит час, другой, ты сидишь на скамейке в парке, и уже стемнело, а ты и не заметил, а может быть, и хуже того – ты был не один, и кто-то обиделся и ушёл, и этого ты тоже не заметил, вернее, заметил, но где-то на краю сознания и в центр не пустил, чтобы не сбить свою главную мысль. Как чудесно быть писателем, чтобы рассказывать истории людям!

Таким я видел себя в школе, сочиняя рассказы, которые публиковали в районной газете (в разделе «Письма читателей», конечно же, рядом с гневным посланием от многодетной матери, обеспокоенной плачевным состоянием детской площадки возле дома № 7, и поздравлением ветеранам от учеников школы № 518).

Но так всё и было.

Первую книгу я издал в двадцать пять лет. И сразу – успех. Тираж несколько раз допечатывали, мои интервью были расписаны на пару месяцев вперёд, пакетом шли съёмки для глянца, отличный авторский гонорар и проценты с продаж. Быть писателем, чтобы рассказывать людям истории, оказалось ещё чудеснее, чем я думал. Первая книга далась мне на удивление просто и легко, я словно выплюнул её из себя – и получился отличный плевок, понравившийся всем. Следом за первой быстро вышла вторая, а затем третья. Быть профессиональным, а главное, модным писателем было очень приятно. Вечера чтений, квартирники, вечеринки, театральные постановки – оказалось, что всего-то надо было найти нужную тему и ритм, которые зацепят всех. Я их чётко поймал и стряпал сатирические романы на остро-политические темы, пародии на современность. Поначалу я был уверен, что стал едва ли не единственным, кто пишет в России в таком жанре. Впрочем, быстро пришло понимание, что тысячи авторов пытаются писать в том же духе, но получилось почему-то только у меня одного. «Случайность, везение», – говорил мне мой комплекс самозванца. «Тала-а-ант», – радостно хохотал довольный литературный агент.

Первый и второй романы улетели с прилавков за недели. Проблемы возникли с третьей книгой – критики назвали её «вторичной», цифры продаж уже не били рекорды. Я решил, что это временное затруднение, сел за следующий замысел, думал взять книгу штурмом, как и прочие, – и внезапно заглох. Истории, которые раньше казались чёткими и понятными, вдруг помутнели, я смотрел на своих героев и сюжеты, словно сквозь грязное, много лет не мытое окно. Десятки часов бесплодного сидения за ноутбуком ни к чему не приводили – я писал и удалял, переписывал заново, читал – и снова удалял. Я не мог понять, в чём же дело, почему удача изменила мне? Неужели я потерял природный нюх и теперь слепо тычусь носом во всякий мусор?

Самым страшным стало осознание того, что я стал скучен самому себе. От моих историй не пахло свежестью. Всё то, о чём я собирался писать, уже было – у меня, у других. Жанр, в котором я так удачно и вовремя состоялся, к этому времени уже исчерпал себя. Агент больше не хохотал, а серьёзным голосом предлагал подумать ещё немного над темой…

Первыми пропали телеканалы – перестали приглашать в вечерние шоу. Затем исчезли глянец и газеты, потом сетевые издания. Я попытался вспомнить, когда в последний раз читал на публике фрагменты своего романа, – и не смог. Я очутился в вакууме, но попал в него из оглушительного шума, и наступившая тишина болезненно ударила меня по ушам. Я приходил в магазин, а на стенде, среди топ-10, где совсем недавно стояла моя книга, был теперь кто-то другой. Меня ещё узнавали на улицах, но всё реже и реже. Через год меня забыли даже те, кто считал себя знатоком современной литературы.

Я перестал ходить на вечеринки к старым знакомым – устал пожимать плечами и загадочно отводить глаза в сторону в ответ на одни и те же вопросы: «А ты пишешь что-то? Скоро ждать?»

Иногда я приезжаю к отцу. С собой у меня обычно бутылка виски и сигареты, у него – кофе и какая-то еда. Вечер мы проводим вдвоём. Отец пьёт больше меня, но я пьянею быстрее. В очередной раз обсуждаю с ним возможные темы для новой книги, уверенно хохочу, курю одну сигарету за другой, стряхиваю пепел в окно кухни, сидя на подоконнике. Он всё время опасливо косится на моё тело, следит, чтобы я не выпал. Уверен, он подозревает, что я могу выброситься из окна, и, возможно, он даже прав, но лишь на самую малость, страшную малость. Правда, живёт он на втором этаже, да ещё прямо над козырьком подъезда, а потому моё падение из окна испугает лишь дворовых голубей, ну и отца, разумеется. Внезапно замечаю, что он уже совсем седой, закрываю окно и сажусь за стол, чтобы не нервировать его. Пьяная мысль прыгает с места на место, как блоха.

Наши отношения с отцом всегда напоминали мне какое-то странное задание:«Докажи, что ты сможешь меня разочаровать».

Поначалу он меня, кажется, просто не замечал, увлечённый своей карьерой, но к моим десяти годам внезапно начал уделять моим делам очень пристальное, даже чрезмерно пристальное внимание. Его стали волновать все мои оценки, по любым предметам – но он как будто ждал не хороших результатов, а, наоборот, плохих. Он внимательно высматривал каждую мою неудачу, и она становилась очередным доказательством моей лени или испорченности. Или неблагодарности. Мои хорошие оценки никогда не становились предметом его гордости, а вот за неуспеваемость он карал. Нет, он почти не бил меня – лишь пару раз извлекал ремень из шлёвок своих брюк, чтобы нанести мне несколько не слишком болезненных, но унизительных ударов по голой заднице. У отца было наказание пострашнее. Он молчал. Получив плохую отметку, я всегда знал, что вечером дома будет тишина. Молчала мать, испуганная мрачной злобой отца, молчал я – ну меня-то точно никто не спрашивал, – и молчал он. Громко и зло топал по коридору, шаркая своими вечными синими тапками без задников, тяжело дышал за ужином, глядя в тарелку, молчал в машине, когда вёз меня утром в школу, молчал, молчал, молчал. Эти безмолвные наказания продолжались порой неделями – я пытался заговорить с ним, но он делал вид, что не видит меня, смотрел сквозь меня, словно меня не существовало.

Став старше, я начал понимать, что во мне он почему-то видел самого себя и требовал соответствия. Более того: я должен был стать его улучшенной версией, в которой были исправлены все ошибки и недочёты оригинального изделия. Я ей так и не стал и, наверное, ни капли об этом не жалел. И сейчас, когда он уже понял это, передо мной сидел просто очень уставший пожилой человек, беспокоящийся о том, чтобы я снова не облажался.

Он ещё раз тревожно спрашивает про мои планы. Я бормочу что-то про новую стратегию, перечисляю сюжеты, над которыми якобы работаю, уверяю, что всё будет хорошо, но в его глазах вдруг вижу жалость. Так, как отец смотрит на меня, обычно смотрят на неудачников. Я не хочу быть неудачником. Я должен быть лучшим, я же писатель, который знает, как это чудесно – рассказывать людям истории. Отец уходит гулять с собакой, а я проваливаюсь в детство, в самое жуткое воспоминание о нём.

Мне четыре года. Я прыгаю на кровати, лицом к стоящему передо мной отцу. На всю комнату играет музыка из кассетного магнитофона, группа «Агата Кристи», моя самая любимая песня из всех существующих в мире – «Сказочная тайга». Я знаю всю её целиком и ору вместе с отцом, задыхаясь от прыжков и крика, пытаясь перекричать его бас. Мать, сидя на краешке той же кровати, смотрит на нас и, кажется, тоже хочет запеть, но она не поймала это буйное веселье и чувствует себя неуместной, нескладной, как слишком тормозной водитель посреди бешеного потока на шоссе.

Когда я на почте служил ямщиком,
Ко мне постучался косматый геолог,
И, глядя на карту на белой стене,
Он ухмыльнулся мне.
Он рассказал, как плачет тайга.
Без мужика она одинока.
Нету на почте у них ямщика,
Значит, нам туда дорога, значит, нам туда дорога.

После родители ссорятся из-за какой-то случайной мелочи, быстро переходят на крик, мать распахивает окно и садится в открытых створках, свесив ноги наружу. Отец вбегает ко мне, спящему, вытаскивает из постели и, вцепившись пальцами мне в плечо, тащит меня в их комнату, туда, к матери, сидящей в окне в одной розовой ночнушке. Мама смотрит на меня, а он, пытаясь быть убедительным, торопливо просит её спуститься, перестать валять дурака, ради меня, если уж не ради него. Мать приказывает увести меня, уже из кровати я слышу, как хлопает окно и шумят шторы на карнизе – мама передумала прыгать.

Меня нервно трясёт из-за быстрой перемены от абсолютного мира к абсолютному безумию, и я долго не могу заснуть, слушаю, как родители мирятся, заворачиваюсь с головой в одеяло и снова едва слышно пою о тайге, представляю звёздное небо и бесконечный лес, которых никогда не видел, но так хочу оказаться сейчас там, один среди деревьев и звёзд. Я – ямщик на почте. Я запоминаю каждую секунду этого вечера и везу их с собой куда-то далеко, а потом мне снятся звёзды в открытом окне, ярко-розовый снег внизу и чёрная тень, мелькающая среди деревьев. Тень зовёт меня:«Значит, нам туда дорога, значит, нам туда дорога, значит, нам туда дорога».

…Я остаюсь ночевать у отца, он уходит к себе в спальню, а я долго ворочаюсь на диване, постепенно мутно трезвею и вдруг вспоминаю о полученном несколько дней назад письме, лезу в телефон, чтобы проверить почту. Среди спама и рассылок – ответ, пришёл всего час назад, я открываю его и сразу же засыпаю с телефоном в руках, даже не дочитав до конца. Утром я не помню ничего и вновь смотрю почту лишь днём, оказавшись дома.

«Завтра я пришлю список событий, которые Вам надо подробно изучить. Вам может показаться, что они не связаны между собой, но читайте внимательно. На связи».

## Россия и мир

«Русско-японская война.

Революция 1905 года.

Сараевское убийство.

Первая мировая война.

Революция в России.

Революция в Германии.

Распад Австро-Венгерской империи.

Гражданская война в России.

Великая Депрессия в США.

Репрессии тридцатых годов в СССР.

Вторая мировая война.

Эра космоса.

Карибский кризис.

Перестройка в СССР.

Эра Интернета.

Терроризм в конце девяностых – начале нулевых годов в России и мире.

Крым.

Санкции.


Убедительная просьба внимательно ознакомиться с историей данных событий, а также с их предпосылками и основными действующими лицами. Эта информация понадобится Вам в дальнейшей работе. Подробнее всё расскажу при личной встрече.

Но перед тем как мы с Вами познакомимся лично, Вам необходимо встретиться с моим доверенным лицом, чтобы он убедился, что с Вами можно иметь дело. Это гарантия моей безопасности.

Должен предупредить, что тот, с кем Вам предстоит встретиться, находится в другом регионе, и Вам придётся к нему приехать самому. Я осознаю, что для Вас это может стать обременительным, поэтому предлагаю перевести наше общение на коммерчес-кую основу. В качестве гарантии того, что Ваше время не будет потрачено зря, я готов перевести на Ваш личный счёт аванс в размере…»

И дальше шла цифра, от которой у меня округлились глаза. Эта сумма значительно превышала мои доходы и отчисления от продаж книг за последние полгода. Что там была за тема такая, что за неё так много платили? У меня появилось нехорошее предчувствие, что я ввязываюсь в какую-то опасную историю, но вместе с тем возник и азарт. И – жадность. Эта цифра действительно выглядела привлекательно. Я не бедствовал, но, чёрт побери, кто откажется от такого количества нулей, когда тебе их предлагают за то, чтобы ты съездил в другой регион и встретился там с человеком? Оставалось только убедиться в том, что меня не обманывают мошенники. Но что, если это не банальная разводка, не «письмо счастья» от очередного нигерийского принца, а правда? Выглядело всё очень странно, но, боже, как же интересно! Азарт и жадность захлестнули меня. А ещё мысль о том, что тема, если она всё-таки есть, наконец сдвинет с мёртвой точки мой новый роман.

«Аванс выплачивается в размере одной трети от Вашего полного гонорара. Все исключительные права на будущую книгу Вы также сможете оставить за собой. Если Вы согласны с моими условиями, прошу Вас прислать мне в ответном письме номер Вашей карты и сроки, в которые Вы готовы отправиться в дорогу. Направление – на север России, в сторону Петрозаводска».

Я сообщил номер карты, уточнил, что готов отправиться в путь хоть завтра, и на всякий случай задал вопрос: «А можно ли взять кого-то с собой?» Брать мне, конечно, было некого, но пускай собеседник думает, что у меня есть друзья, беспокоящиеся обо мне. Так спокойнее.

Ответа ждать долго не пришлось. Уже через несколько минут у меня завибрировал телефон – это было пуш-уведомление от банка.

Господи!

Сумма в полном размере поступила на мой счёт. Я закрыл приложение и ещё раз открыл, чтобы убедиться, что это не глюк. Нет, деньги были на моём счету, отправитель прописан не был. Мне пришла в голову идея.

Я набрал в банк и попросил уточнить, от кого на мой счёт было последнее поступление. Оператор долго щёлкал клавишами, после чего вернулся: «К сожалению, в нашей системе не указан отправитель». – «Спасибо, понял, до свидания».

На почту пришло ещё письмо: «Надеюсь, что средства Вам поступили. В таком случае Вы подтверждаете, что готовы отправиться на встречу с моим доверенным лицом. Встреча возможна только один на один. В случае нарушения этого условия встреча не состоится, а деньги Вы будете вынуждены вернуть. В случае Вашего отказа от добровольного возврата денег я буду вынужден прибегнуть к иным способам заставить Вас это сделать. Но я уверен, что этого не потребуется и у нас с Вами состоится плодотворное сотрудничество. Жду Вашего окончательного согласия с условиями». – «Да, средства поступили. Я принимаю Ваши условия. Жду адрес».