Вера Петрук
Дэйра

Глава 1. Синяя Гора

Золотистый бок лани мелькнул среди стволов и исчез, скрывшись в зарослях молодого кедрача. Дэйра в очередной раз помянула недобрых духов, искусивших ее нарушить нехитрое правило охоты на крупного зверя: после выстрела сидеть тихо и ждать, когда подранок дойдет от потери крови. В том, что она ранила лань, Дэйра не сомневалась. Стрела исчезла, а кровь на лопухах могла принадлежать только золотистой красавице. Но вспомнив о толпе баронов, виконтов и других друзей отца, приглашенных на охоту в родовой лес Эйдерледжа, девушка решила не рисковать. Лань, которую она выслеживала весь день, могли увести, а потеря подранка была для охотника позором.

В честь дня рождения дочери владыка Эйдерледжа, герцог Фредерик Зорт, объявил неделю торжеств, включая охоту, рыцарский турнир, бал и деревенские игры. Охоту Дэйра любила. Горячий нрав старший дочери герцога требовал особых развлечений, и когда в возрасте семи лет егеря взяли девочку с собой, погоня за дичью по непроходимым лесам Эйдерледжа стала ее страстью на всю жизнь. Лай собак, свисты сокольничих, хлопанье крыльев, звонкие звуки рога, хриплое дыхание умирающего зверя и яркий, ни с чем не сравнимый запах свежей крови. К своим двадцати шести девушка неплохо стреляла из лука и арбалета, смело обращалась с кинжалом, не боялась препятствий, читала звериные следы, находила дорогу к дому, ориентируясь по деревьям и звездам. Эти умения не вызывали восторга у матери, но помогли снискать уважение среди мужской половины замка, за исключением, пожалуй, брата Томаса, с которым у нее были кошачье-собачьи отношения, как любил выражаться сам Томас.

Последний день осени выдался жарким, и Дэйра взмокла, карабкаясь по склону Синей Горы в зимней куртке и утепленных штанах, которые ее заставила надеть утром Поппи – в прошлом кормилица, а сейчас главная служанка Дэйры. На рассвете выпал иней, а в воздухе витали морозные облака пара от дыхания людей, лошадей и собак. Но стоило солнцу осветить побуревшие кроны, как утренняя зима уступила место духоте и зною.

Когда олениха неожиданно повернула к Синей Горе, Дэйра заколебалась. Соваться на гору в одиночку, да еще на закате, было плохой идеей. Девушка бывала там пару раз с егерями, но даже патрули не всегда забирались на вершину, предпочитая обходить лишь подножье Синей.

Люди боялись духов, ведьм и колдунов, а еще загадочных белоголовых – древнего народа, обитающего на земле тысячелетия назад. Суеверные донзары сначала молились богам, а когда не помогало – Белым Господам, которые, согласно поверьям, вовсе не погибли, а заснули в ожидании своего часа. Когда-нибудь они вернутся, чтобы снова помогать несчастным и страждущим, а пока их сон стерегут кровожадные жрецы, от которых лучше держаться подальше. Все эти сказки Дэйра знала наизусть от Поппи, донзарки по происхождению.

Синяя Гора служила границей, отделяющей земли замка Эйдерледж от Вырьего Леса и диких земель, начинающихся за ним. Считалось, что вся нечисть, обитающая в западных лесах, собирается по ночам на Синей Горе, чтобы наблюдать с вершины за людьми. А еще донзары верили, что, когда умирает старый король, и престол занимает новый, на Синей Горе появляется всадница на белой лошади. Она будет всю ночь танцевать под луной, если правление принесет процветание сангасскому народу, и наоборот, стоять на коленях и простирать руки к небу, если людей ожидают беды. Говорили, что во время коронации Александра Десятого, прозванного в народе Сандро Лукавым, белая всадница горько плакала.

Что бы там ни говорили донзары, но кое-что про Синюю Гору Дэйра знала точно. Ее вершина заканчивалась крутым обрывом, который не под силу преодолеть даже легконогой лани. А значит, олениха окажется в тупике.

Разгоряченная погоней кровь требовала победы, и Дэйра полезла наверх. Не будь лань ранена, она дождалась бы егерей, чьи собаки лаяли позади, но позволить другим охотникам найти ее раненую дичь было недопустимо. Репутация хорошего охотника досталась Дэйре нелегко, и девушка не хотела терять ее из-за какого-то подранка.

Вверх по скале вилась вполне отлогая тропа, но, подумав, Дэйра оставила коня внизу, привязав его в зарослях молодого орешника. Крепыш был редкой изабелловой масти цвета топленого молока с золотистым оттенком, с голубыми глазами и розовой кожей. Высокий, сильный, стройный и мускулистый, конь был украшением конюшен герцога Зорта и стоил целое состояние. Его купили у согдарийского коннозаводчика за сто тысяч лорнов, средняя стоимость хорошей галеры с верфей в Нербуде. Сломай он ногу на горной тропе, и Дэйре здорово досталось бы от главного конюха, который не посмотрел бы, что перед ним – дочь герцога Зорта.

Остановившись передохнуть, девушка оглядела стройные ряды кедров, гордо возвышавшиеся над макушками буков, грабов и тополей. Подлесок порос зарослями крушины, которые тянулись вверх, исчезая в темноте кедровника. Меж овальных листьев уже поспели крупные, с вишню, черные ягоды, которые Поппи называла волчьими. В другое время Дэйра остановилась бы, чтобы собрать в заплечную сумку несколько ягодин и показать замковой лекарке Маисии, чьи рассказы о травах развлекали девушку больше, чем сплетни о придворных интригах. От Маисии Дэйра знала, что «волчьими ягодами» донзары называли все растения, ягоды которых считались ядовитыми. На самом деле, смертельно опасными были лишь плоды белладонны, волчеягодника и вороньего глаза, а вот, крушина, снежноягодник и дереза могли лишь вызвать рвоту, никого не убив.

Тропа круто забрала к краю склона, и Дэйра последовала по ней, решив не сворачивать – подлесок просматривался во все стороны, а заросли крушины вряд ли сумели бы скрыть подранка. Внизу лежала долина Эйдерледжа, которую с севера на юг прорезала извилистая лента реки Марены Пармы Маленькой, столь же бурной и стремительной, что и воды ее матери, Марены Пармы Большой, разделявшей герцогства Эйдерледж и Бардуаг.

К вечеру из-под низких туч, обложивших небо до горизонта, выглянуло солнце, окрасив мягкие подбрюшья облаков и воду в розово-золотистые тона. Ноябрь уже забрал у луговин и полей большую часть красок, но кое-где еще виднелись яркие пятна, похожие на кровь, пролитую осенью в обреченной на поражение схватке с зимой. Воздух пах тем самым ароматным настоем осени, который еще напоминал о буйстве лета, но все больше предупреждал о грядущем испытании. Поднявшийся ветер гонял в воздухе листья, предвещая бурю, которую ждали уже неделю.

Прямо под холмом, на котором стояла Дэйра, расположилась свита герцога. Если бы Фредерик Зорт поднял голову, он сумел бы разглядеть в зарослях малины и молодого кедра свою дочь, которая с улыбкой наблюдала за отцом. Дэйра была папиной дочкой. В герцоге она обожала все – суровый взгляд, гордую осанку, крепкую фигуру, острый ум и умение находить выход там, где его не было. Хромота Зорта, появившаяся после ампутации пальцев правой ноги, обмороженных прошлой зимой, по мнению Дэйры, придавала ему шарм и загадочность.

Фредерик Зорт видеть дочь не мог, потому что был занят тем, что отчитывал младшего сына Томаса. Брат Дэйры только вчера вернулся из самостоятельного путешествия по землям Эйдерледжа, которое совершали молодые вабары после посвящения в воинский сан. Томаса посвятили в воины поздним августом, и всю осень юный вабар изучал земли герцогства – Лаверье, Эйсиль, Кульджит и Ингул, владыкой которых ему предстояло стать после смерти Фредерика Зорта. Дэйре хватило полчаса разговора с братом, чтобы понять, что путешествие не пошло ему на пользу, и даже, наоборот, ухудшило те качества, которые, по ее мнению, делали Томаса человеком.

Не имея возможности слышать, о чем говорили отец с сыном, Дэйра уже знала, что произошло. Брат не изменил привычкам. Убежав, как и сестра, от свиты, но сделав это, как всегда неудачно, он разложил этюдник и краски, чтобы намалевать очередной закат. Герцог приходил в бешенство от увлечения сына, который, по планам отца, должен был вырасти вабаром-воином, охотником и верным поданным короля, но никак не художником. Тяготы путешествия не только не искоренили любовь младшего Зорта к рисованию, но, похоже, только усилили ее. Упрямство характера Томас перенял от отца и с завидным упорством предавался любимому делу, которому потакала мать – герцогиня Ингара, в девичестве баронесса Кульджитская.

Инга – как ласково звал герцог жену, была тихой, спокойной и незаметной женщиной. С первого взгляда герцогиня казалась даже уродливой, но стоило задержать взгляд чуть дольше, как в огромных глазах, тонком носе и высоких скулах начинала читаться странная, необычная красота, которая пугала и заставляла скорее отвести взгляд.

Дэйре не нравилось, когда ей говорили, что она похожа на мать. По мнению девушки, от Ингары Кульджитской у нее была только кожа – ослепительно белая, болезненно реагирующая на солнечные лучи, отчего перед каждым выходом из помещения Дэйре приходилось мазать лицо и руки кремом. Все остальное в ее внешности – воронова цвета волосы, серые глаза с черным ободком вокруг радужки, упрямый подбородок – было от отца, чем она очень гордилась.

А вот что приходилось тщательно скрывать, так это шрамы, которые спускались на лоб девушки, словно щупальца, выглядывающие из-под волос. В пять лет в спальню Дэйры пробралась кошка, которая напала на спящую девочку, располосовав ей голову и едва не лишив скальпа. С тех пор Дэйра носила ленты, шляпы, шапки, обручи и другие головные украшения, хотя слухи об уродстве старшей дочери герцога расползлись быстро. И конечно, она ненавидела котов, которые платили ей той же монетой – шипели, плевались и нападали, если девушка пересекала их территорию. Поэтому кошачьих в замке не держали, о чем жалели слуги, вынужденные в одиночку сражаться с крысами и мышами, а еще Томас, который любил котов едва ли не так же горячо, как свой мольберт с красками.

Бросив беглый взгляд на свиту отца, которая терпеливо ждала, когда лорд закончит воспитательную беседу, и отметив группу незнакомых людей, держащихся поодаль, Дэйра вздохнула и полезла дальше. Отец всегда устраивал из ее дня рождения грандиозные праздники, приглашая не только баронов подчиненных земель – Эйсиля, Кульджита, Ингула и Лаверье, но зачем-то и их друзей тоже.

Герцог скучал по временам своей молодости. Тогда Эйдерледж не был захудалым приграничным краем, придавленным бременем долгов и вечной военной угрозой со стороны Чагарского ханства, которое охватывало Сангассию с юга, словно клешни чудовища. Полвека назад Эйдерледж был процветающим герцогством, опорой королей и источником золотоносной руды, угля, алмазов и меди. Кто-то верил, что земли прокляли, другие винили грабительские объемы, которыми вырабатывали рудники, но к тому моменту, когда родилась Дэйра, от богатых шахт Эйдерледжа остались только легенды. Поставки кедра и мачтовых сосен, которые по суше доставлялись на верфи в Нербуд, были единственной опорой, на которой еще держалась экономика герцогства, но и она начинала трещать в неплодородные годы, когда приходилось закупать продукты из соседних земель. Нынешний год был не худшим по сбору урожая, но, зная какой лютой и затяжной могла быть весна, расточительство отца Дэйра не понимала.

Тропа кончилась, и карабкаться по склону, поросшему диким папоротником и багульником, стало нелегко. В тени сохранялся иней и сапоги для верховой езды скользили, не предназначенные для таких упражнений. Уже через несколько метров Дэйра порвала перчатки и оцарапала кожу, ухватившись по ошибке за колючий ствол чертова дерева. Ей казалось, что за короткий подъем она произвела столько шума, что подранок предпочтет от страха спрыгнуть с обрыва, чем дожидаться неосторожного охотника.

Опушка сопки показалась, когда Дэйра выбилась из сил и была готова повернуть обратно. Поляна была небольшой, заканчивалась крутым обрывом, и золотистой лани на ней не виднелось. Но было кое-что другое – то, от чего стыла кровь и хотелось зажмурить глаза. Вершина горы поросла мелкими, не выше колена, цветами, густым ковром покрывающими пространство, чуть меньше спальни Дэйры. Цветы были красными, словно повторяли окрас листьев старого клена, росшего на краю обрыва. Сначала девушка решила, что это и есть опавшие листья, сбившиеся в кучки, но потом разглядела бутоны, которые двигались, раскрывая и собирая вместе лепестки. Из сердцевины цветов сочилась багровая жидкость, которая скапливалась в лужицы у стебля, с трудом впитываясь в землю. Вместо листьев у растений имелись длинные загнутые отростки, напоминающие перья из хвоста петуха. Цветы источали сладко-приторный аромат и… пели.

Голоса Дэйра услышала еще на подходе к вершине, но сперва не обратила на них внимания. Протяжные песнопения без слов и смысла были проклятием, сопровождавшим ее с тех пор, как у нее начались женские дни. Чаще всего голоса слышались в лесу, но бывало и в замке посреди ночи она просыпалась от томящей мелодии, врывающейся в сон и не позволяющей заснуть до утра.

С годами она привыкла и даже перестала рассказывать о голосах матери и Маисии, которые доставляли куда больше неудобств, пичкая ее лекарствами и травами. Герцогиня считала, что Дэйре досталось родовое проклятие от бабки Фредерика Зорта, которая, по слухам, тоже слышала голоса. Лекарка Маисия в проклятия не верила и полагала, что у девочки проблемы с женским здоровьем. Когда Дэйра к двадцати шести годам отвергла всех женихов и так и не вышла замуж, мать с лекаркой объединились в общем мнении о том, что молодая маркиза страдает психическим расстройством, которое не позволит ей обзавестись семьей и потомством. Дэйру версия устраивала. Семья оставила ее в покое, сосредоточив усилия на Томасе, которому суждено было стать наследником Эйдерледжа и продолжателем рода Зортов. И хотя мать еще лелеяла надежду на вмешательство герцога, отец заверил дочь, что она выйдет замуж только по любви, а коли таковой не найдется, останется жить в замке, помогая воспитывать детей Томаса. И это Дэйру тоже устраивало – в отличие от брата, который спал и видел, чтобы старшая сестра вышла замуж и сняла с него семейное бремя.

Нахмурившись, Дэйра достала кинжал и смахнула им головку крайнего цветка. Стебель скрутился и почернел, а голоса принялись нашептывать, тревожно и осуждающе. Девушка видела такие цветы раньше – весной в замковом курятнике. Она забрела туда спросонья, чтобы забрать у курицы свежее яйцо и выпить до завтрака, как ей нравилось. Алые цветы у кормушки сразу привлекали внимание – цветом, запахом и конечно, голосами, которые к цветам отношения не имели, но пели тогда громче и мелодичнее. Все курицы были мертвы. Одни сдохли в насестах, другие рядом с цветами. Но самым неприятным в той истории было то, что, когда Дэйра прибежала обратно в курятник со слугами, никаких цветов рядом с кормушкой не было, а по замку потом долго бродили слухи, что молодая маркиза в припадке безумия передушила всех кур.

Сама Дэйра убедила себя, что цветы были галлюцинацией, как и голоса, а куриц убили коты из деревни, пробравшиеся в замок. Весна была голодной даже для людей, что и говорить про котов. Дичи в лесах было мало, вот они и полезли в курятники. Однако Дэйре поверила только кормилица Поппи, потому что людям было куда интереснее представлять безумную маркизу, душащую куриц, чем каких-то котов, чудом проникших в охраняемый и закрытый со всех сторон замковый курятник.

Как бы там ни было, но появление красных цветов могло означать только одно – неприятности. Сорвав еще пару растений, Дэйра спрятала их в карман, намереваясь показать Маисии, а заодно и брату Томасу, который любил глумиться над ней, вспоминая ту историю. Остальные цветы девушка потоптала, проложив себе тропу к краю обрыва. Схватившись рукой за ствол клена, она свесилась, высматривая среди камней внизу золотистую лань.

Ничего не разглядев, Дэйра перевела взгляд на лес, чернеющий под обрывом. Что бы там ни болтали про Синюю Гору, но сказки про колдунов и ведьм меркли на фоне мрачных донзарских легенд о Вырьем Лесе. Вырием донзары называли древний рай, волшебное место, куда улетают на зиму птицы, унося на крыльях души умерших. Там вечная весна, в садах растут дивные цветы и фрукты, и именно оттуда аисты приносят младенцев.

Почему раскинувшийся внизу лес назвали Вырьем, Дэйра не знала, однако была уверена, что ничего райского в нем не было. Ни одного вечнозеленого хвойника, багульника или яблони – ничего, что могло бы скрасить серую полосу чахлых деревьев со скудными листьями. В Вырьем Лесу даже летом все было сморщенным, маленьким и больным, словно природа пожалела сил, обделив жизненными соками и деревья, и кусты, и редкую траву под ними. Здесь никогда не росли грибы или ягоды, даже ядовитые, не цвели деревья и не водилась дичь. Дэйра не раз наблюдала, как стая уток огибает Вырий Лес, делая крюк – даже птицы облетали подозрительное место.

Лес покрывал горную цепь, которая вместе с ним получила название Вырьей. В предзимнюю пору деревья представляли особенно унылое зрелище. Скудный лист опал, обнажив тонкие корявые ветки, гнилые стволы и лысые макушки сопок. Северные ветра подолгу гуляли между стволами, завывая и издавая поистине страшные звуки, которые порой долетали даже до замка.

Впрочем, донзары верили, что страшные звуки в Вырьем Лесу издавал вовсе не ветер. Поппи испортила Дэйре не одну ночь рассказами о жрецах белоголовых, древних созданиях, живших до рождения земли, луны, солнца и даже богов. Белоголовые вымерли, как драконы, не сумев выжить в условиях нового мира, созданного богами для людей, но жрецы, верные слуги Белых Господ, остались, спрятавшись в Вырьем Лесу, на окраинах которого до сих пор находили камни-алтари, окрашенные кровью. Частенько засыпая под жуткие истории няньки о людоедстве и человеческих жертвах, Дэйра всю ночь мучилась кошмарами, просыпаясь злой и уставшей.

Когда молодая маркиза поделилась страхами с отцом, герцог Зорт заверил ее, что белоголовых не существует, но с разбойничьими шайками в Вырьем Лесу давно пора разобраться.

С момента разговора прошел год, однако солдат в лес герцог так и не отправил. Впрочем, на окраине Эйсиля был возведен сторожевой пост с патрулем, и местные донзары немного успокоились. Не испытывала страха сейчас и Дэйра. Огни на сторожевой башне уже зажглись, дружелюбно подмигивая сквозь поредевшие кроны.

Почти смирившись с потерей подранка, девушка собралась возвращаться к коню. И попятилась, упершись спиной в шершавый ствол клена. Крик не вырвался только потому, что она вовремя зажала рот рукой, вспомнив даже не о колдунах и жрецах, а о чагарах, лазутчиков, которые заходили все дальше от границы.

Человек, стоявший на коленях посреди поляны с потоптанными цветами, действительно, был похож на чагара. Худой, но рослый, с копной затянутых в хвост черных волос и платке, закрывающим лицо по глаза, он еще не видел Дэйру, поглощенный делом: аккуратно срезал уцелевшие цветы и складывал их в мешок, уже набитый какими-то травами. В глаза бросилась зимняя куртка с богатым мехом и огромные кожаные рукавицы, скрывающие руки до локтей. Разглядев вполне сангасский меч в ножнах за плечами и шапку, похожую на ту, что носили донзары, Дэйра поняла, что чагаром он не был. Впрочем, лазутчики могли пойти на любую хитрость. Теперь идея отправиться в одиночку за подранком на Синюю Гору показалась ей совсем дурной. Осознание неотвратимой опасности усилилось, когда человек поднял глаза и уставился на нее тяжелым, немигающим взглядом.

То, с какой ловкостью и быстротой он поднялся с колен и вынул из ножен меч, подсказало, что перед ней все-таки не донзар, а воин. И что неприятности, предсказанные цветами, уже начались. Как назло, не было слышно ни собак, ни егерей. До вершины не долетали никакие звуки с подножья. И ее крик тоже никто не услышит.

Дэйра, конечно, попыталась. Скинула с плеча лук, выхватила стрелу, но на этом вся ее оборона закончилась. Надо было выбирать кинжал, который так и остался в богатых ножнах на поясе. Меч противника перерубил лук пополам, едва не задев ее горло. В последний момент она упала ничком и перекатилась по земле, каким-то чудом вспомнив уроки воеводы Норада.

Встать не получилось. Тяжелый сапог опустился на затылок, вдавив ее лицо в цветочную жижу. На губах стало сладко, приторный сок попал в рот вместе с глотками воздуха, которые она судорожно втягивала, еще не веря, что смерть наступит так рано. Голоса давно стихли, и было отчетливо слышно дыхание человека, наблюдавшего за ее попытками освободиться. Меч дрожал где-то рядом с головой Дэйры, но опускаться на шею не думал. Она уже нахлебалась достаточно цветочного сока, когда наконец раздался озадаченный голос:

– Странно, что ты не дохнешь.

Ее спасло человеческое любопытство: девушку перевернули. Приставив кончик меча к горлу Дэйры, незнакомец с интересом разглядывал ее перепачканную соком физиономию. Догадаться было несложно – человек знал о ядовитых свойствах цветов, но не понимал, почему они на нее не действовали. Не знала причины и Дэйра, но выводы делать умела.

– Это не те цветы, засранец, – прошептала она, широко ухмыльнувшись и надеясь, что стучащие от страха зубы ее не выдадут.

Человек перевел взгляд на помятые бутоны, почти плавающие на поляне в собственном соке, и этого мгновения Дэйре хватило. Цветок она подняла и спрятала в ладони давно – когда валялась лицом в лепестках. Сжав сочный стебель, девушка выбросила вверх руку, брызнув соком в глаза незнакомца. Она рисковала. Возможно, это, действительно, были не те цветы, в ядовитых свойствах которых был уверен таинственный собиратель. И тогда ей сейчас проткнут мечом горло. Но случилось то, чего она даже не ожидала. Человек мгновенно рухнул, словно ему отрубили голову.

Дэйра тут же отползла на край поляны и какое-то время просто тряслась, скорчившись в помятых цветах. Страх, не успевший к моменту нападения, все-таки догнал ее, накрыв удушливой волной. Во рту было сладко от цветочного сока, но смерти от яда не наступало – то ли отрава действовала на всех с разной скоростью, то ли с Дэйрой было что-то не так. Что-то не так с ней было уже давно – когда умерли две служанки, чистящие стены ее спальни от красной плесени, внезапно появившийся по утру; когда заснул и не проснулся щенок Томаса, полизавший сапоги Дэйры после охоты в Вырьем Лесу; когда заболел и в страшных мучениях скончался егерь, съевший похлебку, которую Дэйра сварила в походе на костре из грибов, принятых ею за подберезовики. До этого девушка много раз пробовала варево, проверяя его на вкус, но даже коликов не почувствовала. Дэйра догадывалась, что цветы не причинят ей вреда, видимо, сопротивление к разным ядам было у нее в крови, досталось вместе с голосами в виде родового проклятия.

Посидев с закрытыми глазами и покачавшись из стороны в сторону – так она делала всегда, когда накрывали отчаяние и паника, Дэйра покопалась в карманах куртки и, выудив платок, тщательно отерла лицо от липкого сока. Простое действие помогло успокоиться и начать думать. А ведь она по-прежнему вела себя глупо. Сидела в цветах, распуская сопли, когда на вершине еще мог находиться сообщник убитого. И не один. Нужно было спасаться, а отец с егерями пусть разбираются, кто он, откуда, почему собирал цветы в родовом лесу герцога и как осмелился напасть на девушку в одежде вабара.

Поднявшись, Дэйра принялась отряхиваться, когда вдруг поняла, что осталась на поляне одна. Незнакомец исчез. И цветов тоже не было. Еще секунду назад, она счищала с себя лепестки и топталась по красным бутонам, но стоило моргнуть, как под ногами оказалась лишь сухая осенняя трава с палой листвой. Развернув платок, Дэйра уставилась на грязные разводы, покрывшие ткань после того, как она почистила лицо. Они были бурыми и черными, но не красными! Лихорадочно заглянув в сумку, куда она раньше спрятала сорванные цветы, Дэйра не нашла в ней ничего кроме пары желудей, подобранных ею из-за причудливой формы.

Морок! Наверняка рядом затаился колдун, или ведьма, или белоголовый! Вот, что бывает с теми, кто суется на Синюю Гору в темноте. Если выберется – ноги ее больше здесь не будет. Паника вернулась мгновенно, заставив сорваться с места и броситься назад в темнеющие заросли, где начиналась тропа вниз. Дороги Дэйра не нашла и, врезавшись в малинник, принялась яростно продираться сквозь него, не обращая внимания на царапины и порванную одежду.

Так страшно ей давно не было. Казалось, отовсюду смотрят глаза – чужие, враждебные, жаждущие крови. Трещали ветки малинника под руками, а Дэйре уже слышалась погоня. То мрачные жрецы Белых Господ ломились следом, и это не колючие ветки рвали куртку, а острые когти на жутких лапах хватали за одежду. Голоса снова запели. Тянули долгую, протяжную мелодию, словно зазывали саму смерть на Синюю Гору.

Как она вывалилась на опушку перед конем, Дэйра не помнила. Еще недавно девушка почти кувырком летела с горы, и вот она уже сидит в зарослях череды, пытаясь отдышаться, а Крепыш грустными глазами глядит на безумную хозяйку.

Может, и правда, приступ, может, я действительно, сумасшедшая, как говорят в замке, подумалось Дэйре, которую вдруг оставили всякие силы. Несмело оглянувшись назад, она увидела лишь сломанные ветки орешника. Никто не вылез следом из чернеющего в зарослях проема. Стояла тишина – такая жуткая, что Дэйра согласилась бы даже на хрипы, голоса и стоны.

Взлетев одним движением на Крепыша, девушка прильнула к коню, вбирая в себя уверенность и силу животного, и поскорее направила его к долине реки, где ее, наверное, заждались. Урок был получен: впредь никакой подранок не заставит ее в одиночку сунуться на эту проклятую сопку. Дэйре и без Синей Горы мороков в жизни хватало.

Глава 2. Марена Парма Маленькая

На выходе из леса ее встретили егеря. Молчаливый, полный упрека взгляд Стэрна, старшего егеря, требовал объяснений, но Дэйра лишь рукой махнула – мол, потом объясню. Вид у нее, наверное, был тот еще – порванная одежда, бегающие глаза, непокрытая голова с покрасневшими шрамами, выглядывающими из-под растрепанных волос. Вышитая жемчугом охотничья шапка, подаренная Дэйре донзарами из поселения Лаверье, была безнадежно потеряна на Синей Горе. Случись пропажа в другом месте, девушка, не раздумывая, отправила бы слуг на поиски, но если что терялось на Синей, значит, то нужно было самим духам. Или белоголовым. Возможно, то была ее плата за возвращение к людям.

Завидев толпу охотников, которые явно ожидали только ее, Дэйра остановилась и как могла привела себя в порядок: расчесала волосы пальцами, убрала с рукавов лоскуты оторванной вышивки, спрятала шрамы под шапкой, изъятой у Стэрна – не являться же к незнакомцам с непокрытым «венком», как она называла уродливые отметины на лбу, оставленные кошкой.

К тому времени как подъехала Дэйра, герцог уже закончил воспитательные беседы с сыном и разговаривал с бароном Лаверье. Судя по агрессивным жестам они вспоминали военные походы, ностальгия по которым настигала Фредерика Зорта во время охоты. Мать отдыхала в кресле, обложенная подушками и окруженная женами баронов, не знающими, как еще угодить первой даме герцогства. Ингара Кульджитская охоту ненавидела и в подобных мероприятиях участвовала редко, делая исключения в особых случаях. Она первая заметила дочь и нервно отбросила одеяло, которым ей пытались укутать больные колени. На миг девушке стало стыдно, что она заставила мать ждать на холодном берегу, но в следующую секунду самообладание вернулось, и Дэйра шагу не прибавила. Никто не заставлял родителей дожидаться ее лично, могли бы егерей с охраной оставить.

Свита отца растянулась вдоль побережья, повторяя линию выложенной на земле дичи. Охота закончилась. Согласно традициям, дичь должна была проститься с землей, где она родилась, поэтому сразу в замок ее не везли. Дэйра положила с краю кролика, который буквально сам выскочил на нее у подножья Синей Горы и посчитала свой вклад в общую добычу внесенным.

Она уже собиралась подойти к матери, которая ожидала ее с видом, говорящим о том, что Дэйру ожидает не просто выговор, а настоящая выволочка, как вдруг остановилась, не в силах сделать ни шага. Грудь сдавило от злости, воздух клокотал в груди, ногти больно впились в ладонь. Под шапкой чувствовалось, как от гнева налились кровью шрамы на лбу.

– Кто принес сюда эту лань? – громко спросила она, с трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на крик. Выражение эмоций перед донзарами, которых собралось немало в свитах баронов, считалось недопустимым для вабара. За это мать могла потом и затрещину отвесить.

Во главе линии с убитыми зверями лежала ее золотистая красавица, ради которой она забралась на вершину Синей. Олениха умерла от ее стрелы, так как других ран на шкуре видно не было, но стрелу Дэйры, разумеется, вынули, чтобы избавиться от следов. Поди теперь докажи. От обиды хотелось сделать что-нибудь особенно гадкое.

– Неправильный вопрос, маркиза, – раздался сверху голос приблизившегося всадника. – Правильный звучит: чья эта дичь? Или вот еще: кто этот доблестный охотник, убивший золотошкурую дочь леса. Нужно быть вежливее.

Проглотив ком яда, который она собиралась выплюнуть в наглеца, Дэйра уставилась на человека, подъехавшего на вороной лошади. Своего Крепыша она отдала Стэрну и теперь пожалела, что не сидела верхом. Так она оказалась бы на одном уровне с противником. Врага нужно было уничтожать немедленно, и Дэйра неосознанно перенесла вес на заднюю ногу, как учил Норад, рассказывая о правильной атаке.

Всадник смотрел на нее с похожим выражением – будто видел в ней воплощение всех врагов человеческих. Поджарый, широкоплечий, с пышными черными волосами, собранными в растрепавшуюся за время охоты косу, он на удивление хорошо смотрелся на лошади, словно был рожден наездником. Не молодой, но и не старый – Дэйра не любила людей, не имеющих возраста. Его охотничий костюм был пошит просто, но из дорогой сикелийской парчи, которую позволяли себе лишь короли да герцоги. Носить перчатки в присутствии дамы было почти оскорблением, а значит, у мужчины имелся веский повод для нарушения этикета. Взгляд ядовито-зеленых глаз был неприятным – с прищуром, оценивающий, где-то на тонкой грани между бестактностью и любопытством. Весь он напоминал белого кульджитского медведя по весне – когда эти зверюги еще были тощими и не отъевшимися, но уже превосходящими других хищников Эйдерледжа по силе и хитрости. Другими словами, у человека было слишком много признаков, подсказывающих, что друзьями они с Дэйрой не станут.

– Дэйра, сестрица! – подбежавший брат выглядел так, словно проглотил змею, и теперь она вила гнездо в его животе.

Измазанные краской руки Томаса говорили о том, что воспитательная беседа отца прошла впустую. Младший брат в свои семнадцать был куда выше сестры, и Дэйра мрачно перевела взгляд на еще одну башню, которая образовалась рядом. Несмотря на странное для молодого вабара увлечение рисованием, Томас пользовался огромным успехом у девушек герцогства и успел завоевать репутацию сердцееда. Младший Зорт унаследовал от отца не только высокий рост, но и правильные черты лица, которые вместе с волнистыми волосами цвета спелой пшеницы и густыми длинными ресницами придавали ему особый шарм. Галантные манеры Томаса, заимствованные им у герцога Бардуага, близкого друга семьи и второго после матери человека, поощрявшего его художественные таланты, Дэйра особенно не любила.

Брат улыбнулся, демонстрируя безупречные зубы – улыбка у него была обезоруживающая.

– Радуйся, сестра! Сегодня мы удостоены великой чести – к нашей скромной охоте присоединился светлый князь Амрэль Лорн, – Томас отвесил низкий поклон в сторону взирающего на них сверху всадника. – Его приезд – приятный сюрприз, который скрасил этот серый день.

Конечно, Дэйра знала, кто такой был этот Амрэль Лорн. Поэтому скрипя зубами, заставила себя потушить огонь гнева в глазах, и опустив взгляд в землю, склониться в глубоком поклоне. Когда она выпрямилась, ей показалось, что на жухлой траве осталось две выжженных дорожки, оставленных ее ненавистью. Брат, разумеется, спас положение, знал об этом и наверняка хотел компенсации за спасенную дэйрину честь. Скорее всего, в виде той самой чернильницы из цельного лазурита, которую Дэйре подарил отец на новый год и которая запонадобилась Томасу так сильно, что он пробовал ее даже выкрасть, потому что добровольно Дэйра лично ей не нужную вещицу не отдавала.

Если бы она накричала на его светлейшество, князя Амрэля, брата короля и второго человека в государстве, скандала было бы не миновать. Отец все пропустил, занятый беседой с бароном Лаверье, а мать испуганно вжалась в кресло, видимо, решив, что вмешаться она не успеет и с Дэйрой можно прощаться – увезут нерадивую дочь в столицу и казнят там за оскорбление монаршего рода. В Сангассии вабарские головы рубили и за меньшие прегрешения. Так что, Томас мог смело считаться героем и спасителем.

Первое удивление прошло, гнев спрятался, эмоции притихли, и в голове стали появляться вопросы. Какого дьявола в их края занесло столь высокую персону? Почему князь Амрэль захотел испортить своим появлением именно ее день рождения? Что за жидкая кровь должна течь в его венах, чтобы присвоить себе чужую добычу?

– Ваша светлость, позвольте представить вам мою сестру, – брат снова вычурно поклонился всаднику. – Дэйра Ингара Фредерика Айно Зорт, маркиза Эйдерледжа. Проглотила язык от счастья лицезреть вас у себя дома.

Дэйра, наконец, очнулась и сообразила, что действительно, молчит слишком долго, вызывая на себя косые взгляды свиты.

– Поздравляю с добычей, ваша светлость, – произнесла она онемевшими губами, ведь им хотелось сказать совсем другие слова. – Лань прекрасна. Кажется, ее подстрелили еще утром. Представляю, как вам пришлось потрудиться, чтобы найти подранка в дебрях наших лесов.

Брат наступил ей на ногу, и Дэйра заткнулась, уставившись в землю. Ей вдруг показалось, что из седельной сумки светлого князя выглядывает бутон красного цветка – того самого, с Синей Сопки.

– А вам и вовсе не повезло, маркиза, – парировал Амрэль, прекрасно прочитав скрытое послание. – Кролик – едва ли уместная добыча для вабара. Их мясо едят лишь донзары, я бы на вашем месте выбросил тушку в реку, чтобы не оскорблять добычу более везучих охотников.

Амрэль был прав. Кролей в Эйдерледже не ели, считая их плохим мясом, но за дичь они считались. Убитых зверьков обычно отдавали собакам. Однако спорить с великим князем Дэйра не стала. К ним приближался отец, а она и так привлекла слишком много внимания. Подняв тушку кролика, Дэйра со всей вежливостью, на какую было способна, поклонилась брату короля и направилась к группе слуг, ожидающих знака собираться. Амрэль провожал ее взглядом – в этом она не сомневалась, чувствуя, как по спине сползали капельки пота. Это при том, что на берегу Марены Пармы Маленькой свистел ветер, от которого коченели руки и стыло лицо.

Сунув кролика какому-то донзару, который попытался облобызать ей руки в благодарность, Дэйра обернулась на князя, но Амрэль уже направлялся к герцогу, посчитав разговор законченным. Девушка выдохнула и попыталась вернуть себе хорошее расположение духа, с каким она утром выехала на охоту. На самом деле, потеря подранка была пустяком. Куда более серьезным поводом для беспокойств было появление в Эйдерледже брата короля. Обычно по всем вопросам Лорны вызывали герцогов к себе в логово, в Майбрак на Пяти Утесах. Приезд не просто советника, но члена королевской династии настораживал сильнее, чем угрозы жрецов о том, что Сангассию ждет самая лютая зима за всю историю.

– Что к матери не идешь? – ехидный голос брата вывел Дэйру из задумчивости, вернув в прежнее настроение: мрачное и решительное.

– Не бойся, сестрица, она уже видела твою шапку. И светлый князь ее тоже видел. Амрэль вряд ли будет болтать о шапке егеря на голове старшей дочери герцога Зорта, думаю, он вообще о тебе скоро забудет, но вот его слуги пялились на вас очень внимательно. Теперь Майбрак будет чесать языки не только о том, что здесь медведи летают, но и слухи о твоей любви к егерям распускать. Думаю, мать именно об этом хочет с тобой поговорить.

– Отвяжись, – вяло ругнулась Дэйра. – Это была моя лань, понимаешь? Я ее утром подстрелила, а потом весь день по лесу искала.

Томас сочувственно покачал головой из стороны в сторону, быстрым движением выудил из кармана блокнот и, открыв его на новом листе, торжественно произнес:

– Не двигайся, я должен нарисовать твои глаза. Рисунок назову так: боль!

«Ужасный, отвратительный день, скорее бы ты кончился», – подумала Дэйра, отпихивая плечом брата, который мешал ей пройти, изображая из себя шута. И это наследник Эйдерледжа? Отцу должно было быть стыдно не за рисование Томаса, а за его мозги, которые не хотели взрослеть.

– Детка моя, – герцог крепко обнял дочь. – Ты заставила нас волноваться. Впрочем, я надеюсь, ты хорошо отдохнула.

Вот и все родительская отповедь за побег и плохое поведение. Брату за краски доставалось куда серьезнее.

– Позже, – поморщился Фредерик, когда герцогиня кивком позвала Дэйру к себе. – У нее сегодня праздник, и она уже взрослая. Как видишь, ничего не случилось.

– Позже так позже, – согласилась мать, окинув дочь суровым взглядом. – Выглядишь, как чучело. О нас и так небылицы рассказывают, веди себя достойно.

Мать была права, и Дэйра замечание проглотила, поклонившись родительнице. А потом не удержалась и покосилась на группу незнакомцев, собравшихся вокруг человека на вороной лошади. Брат короля делал вид, что разглядывал пейзаж, но, скорее всего, соблюдал этикет вежливости, ожидая, когда первым отправится домой хозяин – герцог Зорт. Не даром говорили, что протокол для вабаров из Майбрака важнее чести.

Стемнело, и слуги зажгли факелы, которые яркими искрами рассыпались по берегу вздувшейся волнами Марена Пармы. Порывы ветра стали сильнее, и Дэйра плотнее закуталась в шубу, заботливо поданную ей горничной. Егерь подвел к ней Крепыша, едва не стуча зубами от пронзительного ветра, который, как всегда в Эйдерледже, поднялся неожиданно. В отличие от закутанной в шубу Дэйры на Стэрне была лишь легкая охотничья куртка. Девушка рассмеялась и, стянув с себя шапку, вернула ее хозяину.

– Держи. Если верить приметам, теперь у тебя либо почернеют волосы, либо обзаведешься таким же венцом, как и я.

– С удовольствием, маркиза, – Стэрн улыбнулся в ответ, блеснув крепкими зубами – большая редкость для донзара в его почтенном возрасте. – Думаю, в этой шапке мне теперь все равно не ходить. Как сыновья узнают, что вы ее поносили, заберут у старика, драться за нее будут.

– Привет им передавай, – кивнула Дэйра с теплотой вспоминая забавных конопатых мальчишек. Как-то Стэрн взял их с собой на охоту, но вместо того, чтобы помогать отцу загонять кабанов, разоряющих донзарские огороды, младшие стэрны собирали для Дэйры ягоды в малиннике. – Как Гарсо поживает? Вылечил ногу?

Егерь аж покраснел от удовольствия – маркиза помнила про ногу его младшего сына, который наступил в капкан. Дэйра сама не знала, почему запомнила тот случай. Она постоянно забывала, как звали сына герцога Бардуага, с которыми были соседями, но почему-то помнила о донзарском мальчишке, который по неопытности попал в лисий капкан.

– Спасибо, что прислали тогда врачевательницу. Госпожа Маисия знает толк в ранах, волшебные у нее руки. Я вам так признателен.

– Дважды не благодарят, – отмахнулась от него Дэйра, забираясь в седло. Пора была возвращаться. История с красными цветами и незнакомцем, в смерти и исчезновении которого она была, хоть и косвенно, но виновна, требовала размышления. Нужно обо всем рассказать отцу, но не здесь и, конечно, не в присутствии Амрэля Лорна.

Стэрн хотел сказать что-то еще, но повышенные голоса, раздавшиеся со стороны свиты герцога, заставили его замолчать и с интересом вытянуть голову. С нехорошим предчувствием Дэйра направила коня к отцу. Одной смерти сегодня было достаточно.

Любопытствующая свита расступилась неохотно, но дорогу маркизе освободили.

Фредерик Зорт, сложив руки на груди, недовольно взирал с коня на распростертого перед ним парня в донзарской одежде, который, судя по всему, осмелился преградить дорогу герцогу.

Молодой донзар был Дэйре незнаком, а значит, он принадлежал одному из баронов, прибывшему со свитой на охоту. Стража стояла над наглецом, вжимая его лицо в грязь, но герцог, завидев приблизившуюся дочь, велел нарушителя спокойствия отпустить. Видимо, не захотел портить ей праздник разборками с низшим сословием, а может, решил щегольнуть великодушием перед приезжими баронами. Как бы там ни было, но донзару позволили говорить.

Мальчишка был на удивление симпатичным для человека, родившегося в семье работяги. Огромные глаза с пушистыми ресницами, светлые, как молодой мед, волосы, нос в веснушках, крепкие руки и стройное тело – Дэйре такие нравились. Одет опрятно, даже празднично – вероятно, наряжался, как на смерть, решившись на просьбу к самому герцогу. У него был открытый взгляд и честное лицо, в отличие от некой особы королевской крови, сидевшей на лошади рядом с отцом. Амрэль Лорн взирал на происходящее с выражением скуки и плохо скрытого нетерпения. А еще мальчишка был отчаянно молод и, возможно, едва ли прожил больше шестнадцати лет.

– Отец земли нашей, великий властитель Эйдерледжа! – тем временем, бормотал парень, окончательно оробевший под взглядами еще разгоряченных охотой вабаров. – Прости вторжение, но молю выслушать мою просьбу. Не намерением оскорбить вашу честь она вызвана, но велением влюбленного сердца, сделавшего меня столь безрассудным, что я осмелился потревожить ваш покой.

Симпатичная внешность парня дополнилась красивыми словами, которые для него наверняка написал какой-нибудь жрец, чтобы он заучил их наизусть заранее. Грамотность среди донзаров было редким явлением.

– Поехали, милый, – протянула Ингара Кульджитская, пустым взглядом глядя сквозь распростертого на земле юношу. – Пусть с ним его барон разбирается. Эй, чей это донзар?

Герцогиня оглянулась на четырех баронов, которые одновременно покраснели, словно она застала их за чем-то неприличным.

– Мой, – неохотно признался барон Эйтан Лаверье, тучный пожилой мужчина в синем камзоле, расшитым бирюзой, которую добывали в его землях. – Ты ведь Нильс, верно? Что, жить надоело?

– Позвольте говорить, ваша милость, – продолжал парень, глядя только на герцога. – Я хочу жить, правда, хочу, но только вы можете помочь мне.

– Эй, Сид, забери мальчишку, – засуетился барон, обращаясь к своим людям, но герцог его перебил.

– Путь говорит, не думаю, что он нас задержит. Отдадим должное его смелости. Итак, что могу сделать для тебя я, чего не может твой господин?

– Разрешите мне жениться на Дженне из Аладжика, и я буду благодарить богов за вашу доброту.

Герцог нахмурился.

– Деревня Аладжик далеко, неужели в Эйдерледже не нашлось достойных девиц? – задумчиво произнес он и потер подбородок. Жест, означающий, что Фредерик Зорт раздосадован.

Постепенно до Дэйры дошло, в чем проблема, и она разделила чувства отца. Теперь было понятно, почему парень искала встречи с самим герцогом. Если бы понравившаяся ему девушка была донзаркой из соседней деревни, принадлежащей, например, барону Ингулу, то судьбу Нильса мог решить барон Лаверье, его нынешний хозяин. Обычно донзары легко переходили из деревни в деревню внутри герцогств и графств, а за нового работника барон Ингул должен был бы выплатить определенную законом сумму. Но только герцог мог разрешить донзару покинуть герцогство, для того чтобы вступить в брак с донзаркой из соседних земель. Такие случаи были столь редки, что о них даже не вспоминали.

– Позвольте, я уведу его, – сделал попытку Эйтан Лаверье, но тут неожиданно вмешался Амрэль Лорн, и все почтительно замолчали.

– Что за спектакль, – недовольно произнес брат короля, выезжая вперед. – Сначала мы целый час ждали маркизу Дэйру, которая захотела уединения и ребячливо убежала в горы, заставив нас целый час мерзнуть у реки, а теперь мы слушаем этого донзара, который захотел жениться по любви.

Столь нелестное упоминание своего имени резануло Дэйру по ушам, но отец предпочел критику не заметить. С Лорнами не спорили. Вместо этого он решил выместить недовольство на невезучем парне, которого не только угораздило влюбиться в девушку из соседнего герцогства, но и найти самое неподходящее время для столь деликатной просьбы. На его месте Дэйра ловила бы герцога не после охоты, а, например, после сбора ежемесячной дани – обычно в такие дни отец всегда находился в хорошем расположении духа.

– Уберите его отсюда, – велел герцог Эйдерледжа. – А ты, Эйтан, впредь лучше смотри, кого в свиту берешь.

Таким образом, долетело и до барона Лаверье, который, пунцовея, уже открыл рот, чтобы отдать приказ своим людям, но тут заговорил князь Амрэль, и все почтительно замолчали.

– Однако, согласно закону, просьба должна быть рассмотрена, – произнес он, глядя в озарившиеся надеждой глаза мальчишки. – Последние данные статистики сообщают, что среди донзаров герцогства Бардуаг доминирует рождаемость девочек. В связи с этим Морт Бардуаг, конечно, одобрит переход молодого сильного работника на его земли. Но вы, Фредерик, потерпите убытки, так как человеческие ресурсы, особенно в условиях напряжения отношений с чагарами, приобретают чрезвычайную ценность. А так как Эйдерледж – приграничное герцогство с высокой потребностью в солдатах, в отличие от того же Бардуага, налицо невыгодность обмена. Поэтому я принимаю сторону Фредерика Зорта и с его позволения решу этот маленький неприятный вопрос.

Отец почтительно кивнул – как показалось Дэйре, даже с облегчением. В делах донзаров герцог Зорт предпочитал полагаться на опыт своего советника, Гарона Шонди, умелого управленца, но большого засранца, заслужившего особую неприязнь Дэйры за изворотливость и лживость. Прошлое Гарона было овеяно славой свободного капитана, торгующего в опасных водах Древнего Моря, но настоящее отдавало столь сильным душком фальши и притворства, что в морскую жизнь Шонди просто не верилось. По мнению Дэйры, все моряки были людьми исключительной храбрости, честности и великодушия. Мнение складывалось из донзарских преданий Поппи и книжек из отцовской библиотеки, но она им верила. Гарон же был настолько труслив, что даже на охоту не ездил. Но по непонятной Дэйре причине его боялись все донзары – вероятно, за единственный глаз. Даже Поппи, получившая в замке налет образованности, верила, что второй глаз Шонди отдал дьяволу за способность заглядывать в душу человека. А если он туда им посмотрит, душа, непременно, загниет, а тело после этого смертельно заболеет.

Сейчас светлый князь Амрэль отчетливо напомнил ей этого Шонди, и Дэйра едва сдержалась, чтобы не скривить губы в презрении.

– Итак, – громко произнес Лорн, купаясь во всеобщем внимании, – донзар по имени Нильс остается в герцогстве Эйдерледж. За особую дерзость барон Лаверье должен всыпать ему плетей. Скажем, восемь ударов. А так как я замерз и злопамятен то на обратной дороге передам Бардуагу, чтобы плетей получила еще и эта Дженна.

Нильс не дождался, когда Амрэль замолчит. Рванувшись к князю, он схватил за узды вороную лошадь, но тут подоспела стража и отволокла разъяренного донзара от его светлости. Прежде чем Нильса увели, он успел прокричать:

– Будь ты проклят!

Нильса заткнули, вдавив лицом в землю, но слова, вырвавшиеся из разгневанного сердца, слышали все. Люди замялись, по рядам пробежала дрожь нервного перешептывания. У всех появились какие-то срочные дела, но никто не осмелился покинуть круг, потому что конь светлого князя стоял, словно гора, не двигался и сам Амрэль Лорн, с каким-то непонятным выражением разглядывая распростертое перед ним тело донзара.

– В реку его, – коротко бросил он и, кивнув герцогу, не спеша тронулся в сторону замка.

Приказ исполнили немедленно. И хотя всем хотелось посмотреть, свита поспешила за князем и Фредериком Зортом, которые принялись о чем-то переговариваться, всем видом показывая, что инцидент исчерпан. Лишь семейный капеллан герцога, Карлус Рейнгольд, остался стоять, чтобы осенить мрачные воды Марены Пармы Маленькой знаком Амирона.

Не двигалась и Дэйра, стоя на дороге и мешая охотникам. Толпа обтекала ее с двух сторон – дурная репутация безумной маркизы заставляла людей проявлять благоразумие и не связываться.

Донзары не умели плавать. Не учились сами и не учили своих детей, потому что плавание считалось привилегией вабаров. Донзарам же за подобное умение рубили руки.

Нильс тонуть не хотел. У берега, где стоял охотничий лагерь герцога, была заводь, и мальчишку не унесло по течению. Его голова то показывалась из серых вод Марены Пармы, то скрывалась в пучине, руки бесполезно стучали по водяной глади, пытаясь оттолкнуться, взгляд был остекленевший, а рот открывался в попытках вдохнуть воздух, вместо которого получал очередную порцию воды.

Солдаты, исполнившие приказ, переминались на берегу, кутаясь в мундиры и ожидая, когда донзар потонет, чтобы доложить начальству. Затянувшаяся казнь их явно злила.

Он сам виноват, подумала Дэйра, спешиваясь с коня. Глупый, молодой, к тому же влюбленный. У таких голова обычно не соображает. Она много раз слышала о любви, однажды даже думала, что влюбилась сама, но чувство быстро увяло, так и оставшись лишь бледным намеком на ту бурю, которую обещали книги и рассказы бывалых подруг.

Казни донзаров ей приходилось видеть и раньше. Отец часто отсутствовал в замке, пропадая в приграничном Эйсиле по чагарским делам, мать была слишком чувствительной натурой, чтобы смотреть, как рубят головы людям, Томасу еще не исполнилось восемнадцати – совершеннолетия, и на подобном присутствовать ему было пока запрещено. Но смотреть надо было, потому что по закону казнь должен был засвидетельствовать хозяин земель. Так и повелось, что вместо отца подобные мероприятия посещала Дэйра с Гароном Шонди, который ко всем своим недостатком в ее представлении был прочно связан с человеческой смертью.

Холодный ветер свободно гулял по берегу, радуясь наступлению темноты. Ночью он превратится в ураган. Голова Нильса, наконец, исчезла, и солдаты стали собираться.

За проклятие члена королевской фамилии даже вабара подвергли бы пыткам перед повешением. Нильсу еще повезло, что Амрэль замерз и не захотел тратить время. И все же что-то не давало Дэйре взлететь на Крепыша и умчаться от смертоносных вод Марены Пармы подальше. Что-то стучало в сердце, отдаваясь по всему телу ознобом и горечью. Сегодня была самая отвратительная охота в ее жизни. А день был и вовсе наихудшим.

Бросив шубу в руки изумленного Стэрна, Дэйра за секунду освободилась от сапог и прыгнула в воды Марены Пармы, готовая к ледяному объятию ноябрьской воды. Странно, но жуткого холода она не почувствовала. Даже конечности не занемели. Одежда неприятно облепила тело, но ощущения были те же, что и в слегка остывшей ванне. Отбросив размышления о «нехолодной» воде, Дэйра в два гребка достигла места, где скрылся Нильс, и нырнула, надеясь, что ей не придется вытаскивать его из ила.

Заводь оказалось глубокой – мальчишка медленно опускался на дно, расставив руки, словно хотел обнять всю реку. Едва Дэйра разглядела донзара, как поняла, что они с ним были здесь не одни. Кто-то резко взвыл ей на ухо, отчего она едва не наглоталась воды, но за первым голосом раздался второй, и вот уже знакомое многоголосие наполнило глубину. И хотя голоса были привычны, Дэйра не могла отделаться от ощущения, что за ней наблюдали из толщи ила, из окружавшей ее повсюду мути, из камней, уходящих вниз отвесной стеной.

На миг она пожалела о своем опрометчивом поступке, вызванным желанием насолить светлому князю, но тут в серой толще воды показался Нильс. На всякий случай Дэйра подгребла к нему сзади – чтобы пришедший в себя мальчишка не утопил и ее тоже. Но донзар либо умер, либо был без сознания. Его податливое тело легко повиновалось ее движениям. Когда они всплыли на поверхность, к серому, почти стемневшему небу, Дэйра даже удивилась, что никто из поджидавших ее на дне, не сделал попытку их задержать. Судьбу искушать не стоило, и она усиленно погребла к берегу, толкая впереди Нильса и надеясь, что кто-нибудь из охраны догадается ей помочь.

А на берегу творился хаос. Солдат, действительно, загнали в реку на помощь маркизе. Они беспорядочно суетились, бегая по колено в воде и, видимо, надеясь, что маркиза выплывет сама. Никто не хотел лезть в реку ради сумасшедшей дочери герцога. Гребя одной рукой, Дэйра поймала на себе не один взгляд, полный ненависти. Солдаты стучали зубами от холода и протягивали к ней руки, но глубже зайти не решались.

– Приведи его в чувство, – велела она Стэрну, когда оказалась на берегу. Ей все-таки помогли выволочь Нильса на гальку, но от донзара все шарахались, словно от огня. Мало того, что он был приговорен лично великим князем, так еще и с того света к живым вернулся – таких в народе боялись больше, чем священников светлого бога Амирона.

– Не думаю, что это хорошая идея, – осторожно сказал Стэрн, пытаясь закутать ее в шубу.

– Тебе не за то, чтобы ты думал, платят, – резко оборвала его Дэйра и, забрав шубу из рук егеря, в сердцах бросила меха на землю. Холодно не было ни капли. Наоборот, казалось, что в венах вместо крови бежит огонь – хотелось нырнуть обратно в ледяную воду только для того, чтобы остудиться. Вся она была, как натянутая струна – тронь и порвется.

Стэрн так долго прослужил в замке только потому, что умел понимать вабаров без слов. А Дэйру – особенно. Кивнув другим егерям, он сам направился к Нильсу, махнув солдатам, что разберется. Те с радостью переложили проблему на плечи старшего по чину.

Какая-то женщина из слуг подбежала к Дэйре и попыталась накинуть на нее теплую накидку. Когда девушка с негодованием отказалась, та вдруг упала на колени и принялась целовать ей ноги:

– Спасибо, Белая Госпожа! Лаверье благодарит вас, Белая Госпожа! Нильс – сирота, всей общиной воспитывали, да плохо видать, не было у него батьки, совсем безголовый вырос. Белая Госпожа, вся деревня должна вам, Нильс общий нам сынок, что бы мы без вас делали!

Дэйра все-таки не выдержала и взорвалась:

– Уберите от меня эту сумасшедшую! И подайте мне коня! Что там с донзаром? Жив?

Стэрн кивнул, но Дэйре от этого не полегчало. Ей было жарко, с трудом дышалось, и еще эти проклятые голоса никак не утихали – все выли из воды, тянули похоронную песню, оплакивали то ли Дэйру, то ли неутонувшего Нильса. Она спасла мальчишку не ради, но вопреки. Вопреки Лорнам, у которых корона тщеславия съехала на лоб, ослепив и без того слабовидящих, возомнивших себя хозяевами всей Сангассии. А еще эта дура-донзарка со своими белыми господами. Хорошо, что ее никто больше не слышал – Дэйра, по крайней мере, на это надеялась.

Про Белых Господ она знала от Поппи, которая, как и любая другая донзарка, сначала молилась Амирону – новому и единственному богу Сангассии, появившемуся лет пятьдесят назад, потом древним богам, которым молились ее предки и предки предков, а если ничего не помогало, то наступал черед «белоголовых», или, как их уважительно, называли в народе – Белых Господ. Тогда следовало пойти в Вырий Лес, найти дикокаменное дерево и оставить в его корнях подношение. Если оно понравится жрецам белоголовых, тебе помогут, если нет – грозишь накликать на себя беду похуже той, что была. Донзарам из других герцогств приходилось совершать тайное паломничество в Эйдерледж, чтобы пробраться к заветному лесу и оставить там подаяние. Откуда пошел обычай называть «белыми господами» тех, кто помогал донзарам, Поппи не помнила, но сама не раз называла Дэйру белой госпожой, когда та заступалась за старую кормилицу перед другими слугами. Маркизу это жутко злило, потому что к ее репутации «сумасшедшей» еще добавлялись какие-то непонятные связи с белоголовыми, в сказки о которых она не верила.

Среди голосов, гремевших в голове, она не сразу разобрала голоса настоящие. Ее робко тронули за рукав. Служанка, целовавшая ей ранее ноги, кивала в сторону замерших поодаль всадников. В глазах отца было непонимание, мать делала вид, что Дэйру не знает, Томас глядел ошарашенно, а светлый князь Амрэль рассматривал ее так, словно она была большой отвратительной лягушкой, выползшей из болота навстречу людям.

Дэйра и не надеялась, что все закончится хорошо. И надо же было им всем так некстати повернуть обратно.

Выдернув у Стэрна поводья Крепыша, Дэйра решительно направилась к Амрэлю, запоздало вспомнив, что еще не одела сапог, а мокрая одежда облепляет ее самым неподобающим для вабарской леди образом. Пришлось послать условности к дьяволу – больше всего на свете ей хотелось закончить сегодняшний день и скорее зарыться с головой в мягкие одеяла.

– Ваше светлость, – Дэйра поклонилась Лорну, игнорируя бешеные взгляды родителей. – Я взяла на себя дерзость предложить вам пересмотреть решение касательно донзара Нильса. К сожалению, вам не успели сообщить, что этот человек стал нашим слугой, соответственно, находится под нашей защитой, и ответственность за его поступки несем мы. Мой брат Томас этим летом принят в рыцари-вабары. А Нильса он взял в оруженосцы, – с этими словами Дэйра посмотрела на Томаса с таким выражением лица, что открывший было рот брат, поспешно его закрыл. Как никто другой он знал, что спорить с Дэйрой в таком настроении было опасно для здоровья.

– Позвольте этому донзару стать самым лучшим на вабарской службе и доказать, что его жизнь принесет отечеству куда больше пользы, чем смерть. В качестве компенсации за оскорбление прошу принять этого великолепного коня из конюшен Эйдерледжа.

Дэйра подняла вверх руку с поводьями Крепыша. Конь покосился на нее, обвиняя в предательстве. Так оно и было. По глазам Амрэля Дэйра уже поняла, что нашла правильные слова, и с Крепышом, другом детства, придётся расстаться.

Какое-то время на берегу Марены Пармы Маленькой стояла тишина. Лишь кашлял приходящий в себя Нильс, да шелестел мертвым камышом ветер.

– Принято, – отрывисто бросил Амрэль и, повернув вороную, направил ее рысью к замку. Еще бы он не согласился. Крепыш стоял целое состояние, а проклятие какого-то донзара давно было забыто.

Домой Дэйра возвращалась на пегой кобыле Стэрна. Родители предоставили ее самой себе, стараясь окружить светлого князя всем вниманием, на которое были способны. Они еще не верили, что дочь не повезут в Майбрак в карете с решетками. Девушка же, пропустив сгорающую от любопытства свиту, ехала самой последней – назло родителям и Стэрну, который рисковал свернуть себе шею, постоянно оглядываясь назад. Ему пришлось трястись в телеге с добычей и Нильсом, которого на всякий случай связали до вразумительного разговора в его новом доме – замке Эйдерледж.

И все же к воротам замка Дэйра подъезжала с чувством незавершенного дела. Она забрала у Марены Пармы человека, не отдав взамен реке ничего. Голоса твердили о том же. Такие поступки могли обернуться большой бедой, а значит, неприятности сегодняшнего вечера скоро дадут о себе знать.

Глава 3. День Дэйры

Всю ночь ее терзали видения утопленников, плачущих на дне Марены Пармы Маленькой, а потом явилась сама река в образе Нильса с венком из красных цветов на голове и, глядя честными мальчишескими глазами, обвинила Дэйру в несправедливости. Мол, маркизе же было неприятно, когда у нее забрали лань, так почему она повела себя так же, как брат короля, посягнув на то, что ей не принадлежало? Во сне Дэйра изворачивалась, как могла, поила реку молоком, кидала в седые волны золотые монеты, гладила воду перышком и даже отрубила себе палец, отдав его капризной богине. Все было не то. Нильс понравился Марене Парме, и вода требовала его обратно.

Проснулась Дэйра от истошных петушиных криков у себя над ухом. Приоткрыв глаза, она какое-то время смотрела на старую кормилицу, которая выщипывала перья из хвоста бедолаги. Иногда Поппи громко кричала сама, била ложкой в таз для умывания, потом снова принималась за петуха. Лежать было мокро, а значит, сегодня дошли и до обливания.

– Все, я проснулась, можешь нести пернатого на кухню, – пробормотала она, когда Поппи протянула к ней руки, видимо, собираясь снова трясти.

– Слава доброй Ганзуре! – запричитала старуха. – Думала уже лекарку звать. Долго сегодня просыпалась, ох долго, дитятко, обедать пора, да за что ж тебе такие мучения.

Значит, ко всем вчерашним бедам сегодня было «то самое» утро, а вернее, уже полдень.

Иногда Дэйра не могла проснуться. Сама она неудобств не чувствовала, просто спала, пребывая в омуте сновидений, но все вокруг лезли на стенку от беспокойства. Если бы Дэйра выросла в семье донзаров, то, скорее всего, к пяти годам такую девочку бы утопили. Увечные, странные и больные не имели права тянуть за собой общину на дно в трудные времена. Но Дэйра была дочерью герцога, которую с детства окружали забота, внимание и любовь. Последняя была искренней только со стороны отца, да, пожалуй, Поппи, но ей хватало.

Впервые «непросыпание» случилось с ней в десять лет. Няньки даже решили, что девочка померла. Ее трясли, брызгали водой, тормошили – ничего не помогало. Дэйра проснулась сама к трем часа дня, когда на окно башни, где находилась спальня, залетела птица, чьи крики и разбудили молодую маркизу. Маисия долго билась над загадкой, поила девушку травами, пилюлями, микстурами, даже выписала из столицы модного ныне врача – массажиста, но потом сдалась. Раз в месяц, а то и чаще, Дэйра не могла проснуться, и только крики пернатых вместе с холодной водой вырывали ее из мира снов. Если с водой все было более-менее понятно, то почему она слышала птиц, но не просыпалась от лязга металла и других грохочущих звуков, было неясно.

Одно насчет птиц Дэйра знала наверняка – они ее тревожили. С детства птичье пение вызывало у нее навязчивые настроения куда-то бежать, спрятаться, исчезнуть лишь бы не слышать их мелодичных переливов. Как-то в гостях у одного из баронов маркизе пришлось слушать пение канареек, так ей потом до ночи казалось, что у нее из ушей течет кровь. Проблему Дэйры замалчивали, но слухи в замке расползались, как тараканы с кухни, обрастая небылицами народного воображения. Так, слуги болтали, что по утрам дочь герцога отрывает головы птицам, чтобы задобрить дух старой герцогини-бабки, которая передала внучке страшный дар вместе с безумием. О том, какой именно дар достался Дэйре от сумасшедшей бабули, ходили разные слухи, но чаще всего люди верили в силу проклятия. Поэтому маркизе не глядели в глаза и, как правило, не перечили.

Итак, день Дэйры начался плохо. За окном светило полуденное солнце, но девушка ненавидела просыпаться днем и решила считать полдень утром хотя бы временно. Вечером предстоял пир по случаю ее дня рождения, и хотелось отсрочить неприятные моменты. Дэйра не любила пиры и торжественные трапезы, а сегодняшнее мероприятие было заранее омрачено присутствием Амрэля Лорна, одна мысль о котором вызывала тошноту. Дэйра не могла простить ему ни лань, ни потерю коня. А еще она каким-то наитием чувствовала, что его появление в Эйдерледже принесет их семье, если не беды, то крупные неприятности, о которых, возможно, уже знал отец. Скорее всего, он расскажет ей все после торжеств, не желая портить дочери настроение заранее.

Амрэль Лорн был воплощением всех столичных вабаров – чопорный, помешанный на этикете, горделивый и бездушный. Вабары из Майбрака отличались удивительной близорукостью во всем, что касалось земель и людей, находящихся за пределами столицы. Их мир блистал и сиял в Майбраке на Пяти Утесах, главном городе Сангассии, все, что находилось за его пределами, существовало для Майбрака и ради Майбрака. Провинциальные вабары, как их называли в Майбраке, столичных не любили, стараясь платить им той же монетой, но трудно не замечать и игнорировать тех, кто правит твоей страной. Дэйра искренне надеялась, что князь Лорн не останется в Эйдерледже дольше двух дней. В конце недели был запланирован большой турнир – опять же по случаю ее дня рождения, а так как турниры Дэйра любила не меньше, чем охоту, она искренне молила богов, чтобы светлый князь Амрэль не испортил праздник своим присутствием. Успокаивала мысль о том, что Лорн – человек занятой, ценит, если не время других, то хотя бы свое собственное. Вероятно, он уже обсудил с отцом дело, которое привело его в Эйдерледж, и завтра отправится в свой воняющий рыбой и водорослями Майбрак.

От мрачных мыслей отвлекла Маисия, которая забежала в комнату с армией помощниц, пощупала Дэйре лоб и заявила, что после купания в осенней речке маркизе надо лежать под одеялом, пить микстуры, не снимать теплого платка с шеи и больше спать. Дэйра спала всю ночь и половину дня, лежать дольше в кровати было невыносимо и, едва за лекаркой закрылась дверь, девушка немедленно выбралась из-под одеяла.

– Завтрак! – крикнула она гувернанткам, которые неуверенно кружили вокруг кровати, не зная, как уложить маркизу обратно.

Будь воля Дэйры, она прогнала бы всех, оставив одну Поппи, но герцогиня старую донзарку не любила и, если бы не упрямство дочери, давно выслала бы ее из замка. С возрастом Поппи покруглела, облысела и согнулась под выросшим на спине горбом, но, какой бы отталкивающей не казалась ее внешность окружающим, для Дэйры старая кормилица была нежным и чутким другом, готовым встать на ее сторону и окружить заботой всегда и везде. Вот и сейчас она прикрикнула на служанок:

– Оглохли, что ли? Девочка совсем оголодала. А в кровать она сама вернется, когда захочет. Мы тебе, дитятко, на постельке накроем, как надумаешь, тут и поесть можно, и поспать.

Дэйра рассеянно кивнула и, распахнув ставни, зажмурилась от яркого полуденного солнца, ударившего ей прямо в лицо.

Поморгав, она облокотилась о подоконник и слегка свесилась вниз, чувствуя, как улучшается настроение.

Серебряная лента Марены Пармы Маленькой, ярко блестевшая под солнцем, широкой полосой окаймляла внешнюю стену города, тесно облепившего замок герцога Зорта. За рекой светлел луг, за полем черным полукругом растянулся лес, над которым гордо возвышался силуэт Синей Горы. Тучи, обложившие небо вчера вечером, сегодня отступили к горизонту, вместе с ветром, который гудел где-то в долине, не решаясь подняться к главной замковой башне, откуда Дэйра обозревала мир Эйдерледжа.

Марена Парма Маленькая убегала в сторону, скрываясь за массивными стенами города, который был лишь немного крупнее главных сел герцогства – северного Лаверье, соседнего Кульджита, центрального Ингула и южного, приграничного Эйсиля. Жилища ремесленников-исогаров, а также зажиточных донзаров, перебравшихся в город, отличались от домов знатных вабаров кровельным материалом – у первых крыши застилали соломой, у вторых черепицей. Каменные мостовые имелись только у жилищ знати и рядом с публичными городскими зданиями, которых было немного – ратуша, Церковь Амирона, две казармы с пожарной частью, больница, городской склад, сиротский дом и общественная баня для мужчин, построенная отцом герцога. Грунтовые дороги несколько раз в год закидывались щебнем или устилались соломой, но любое покрытие быстро тонуло в грязи, взбиваемой копытами лошадей и колесами повозок. Ремесленные мастерские устраивались прямо в домах исогаров, а плоды своего труда каждый житель Эйдерледжа мог продать на воскресной ярмарке, которая устраивалась каждую неделю на площади перед воротами в замок герцога или в малый город.

Площадь так и называлась – ярмарочной, но Дэйра звала ее по-своему – висельной. Раньше из ее комнаты открывался вид на север, где зимой по ночам часто виднелось загадочное многоцветное сияние. Поппи называла его райскими вратами и считала, что это свет, излучаемый душами умерших по пути к небесам. Профессор Атсон, преподающий детям герцога естественные науки, называл небесное явление авророй и утверждал, что оно возникает в результате преломления солнечного света в воздухе. Объяснение Поппи нравилось Дэйре больше, но, когда ей исполнилось десять, девочка захотела видеть по утрам восход солнца. Желание дочери герцога было исполнено, правда, за вид на восходящее солнце пришлось платить. Кроме утреннего светила теперь Дэйра видела и ярмарочную площадь Эйдерледжа с помостом, где возвышались три каменных столба, соединенных наверху поперечными деревянными балками. Здесь вешали, обезглавливали, четвертовали – казнили всех приговоренных герцогским судом к смерти. Столбы помоста очень не нравились церковникам Амирона, так как монолиты были привезены дедом Фредерика Зорта из Вырьего Леса и, несмотря на то что с них стерли рельефные рисунки и знаки, по-прежнему напоминали языческие алтари древности. Но они нравились герцогу, поэтому столбы оставались на своем месте, хотя священники постоянно требовали заменить их на другие опоры – без прошлого.

В честь дня рождения Дэйры с перекладин сняли трупы повешенных и передали их родственникам с правом захоронения, хотя обычно преступники висели на лобном месте, пока воронье не обгладывало тела до костей. Как правило, к воскресным ярмаркам на помосте всегда болталась парочка трупов – на потеху и в назидание подданным. Герцогиня возмущалась, как дочь могла спокойно смотреть на мертвецов по утрам, и требовала, чтобы помост перенесли в другое место, но Дэйра настояла, чтобы все оставили без изменений. Правда была в том, что трупы она не замечала. Куда больше ее внимание притягивали каменные столбы, на которых болтались виселицы. Она не верила в древнее происхождение монолитов, но что-то в них ее тревожило, задевало потаенные струны души, вторгаясь непрошенным гостем в привычный порядок вещей.

А еще Эйдерледж был городом башен. Сторожевые башни на стенах, башни на ратуше, на церкви, на казармах и даже на бане. И, конечно, сам замок герцога – малый город – сплошь состоял из башен – высоких, приземистых, стройных, увесистых, воздушных и не уступающих по толщине донжону. Все они были круглые, словно стволы сосен, растущих в лесной долине внизу. Когда Дэйра была маленькой, большинство ее кукол, которых дарили родители, родственники и друзья семьи, так и оставалось безымянными, зато у всех башен, которые виднелись из ее окна, были имена. Особенно ей нравились три башни капеллы, которые, соответственно, назывались Фредериком, Ингарой и Дэйрой. Для Томаса башни не хватило, и Дэйра обозвала его именем куполообразное помещение с баней и бассейном, приютившееся рядом с домашней церковью.

Замок Фредерика Зорта был не самым изящным строением герцогства, зато имел все необходимое, чтобы выдержать долгую осаду. За внутренними массивными стенами, выложенными, как и весь замок, из красного кирпича, который изготавливали на заводе возле Лаверье, умещались не только центральная башня с донжоном, где жила семья герцога, но также капелла, дома слуг, мельница, кузница, ряд мелких ремесленных мастерских, составляющих изрядную конкуренцию мастерским нижнего города, казарма с личной охраной герцога, несколько конюшен, склады и погреба, а также ключ, находившийся под главной башней и цистерна с водой, устроенная в районе жилых домов. Внутренняя стена была укреплена пятью сторожевыми башнями с машикулями, а между замком и нижним городом пролегал ров, через который к ярмарочной площади каждый день опускался мост. По ночам решетка на главных воротах закрывалась, а мост, соответственно, поднимался.

По слухам, вода в ров поступала из подземного озера, раскинувшегося под замком вместе с лабиринтом и подземельем, который якобы остался от древней крепости, на руинах которой дед Фредерика Зорта возвел новый замок. Томас был большим любителем подобных слухов и их главным источником. Дэйра, обладающая более практичным умом и не терпящая загадок, однажды подкупила старшего слугу, чтобы он сводил ее в склеп, который находился под донжоном, и куда детям ходить было запрещено. Считалось, что дети могут заболеть, если увидят гроб родственника или его мертвое тело – по этой же причине на похороны допускались только взрослые.

Родовой склеп не произвел на Дэйру впечатления. Темные, мрачные тоннели, заполненные гробами и скорбящими памятниками. Трясущийся от страха слуга оставался на лестнице, пока Дэйра прошлась до конца одного из тоннелей, освещая себе дорогу факелом. За склепом следили, поэтому ни крыс, ни пауков, ни даже пыли в нем не было. Одним словом – скучно. По словам слуги, который служил еще деду, никаких скрытых подземелий и лабиринтов под склепом не имелось. Дэйра прошла еще несколько рядов с гробами и, убедившись, что они заканчиваются тупиком, решила слуге поверить. Впрочем, Томас все равно остался при своем мнении, продолжая злить сестру байками о тайном ходе, который вел из склепа в Вырий Лес и по которому однажды в замок проникнут белоголовые со жрецами.

– Как вы себя чувствуете, госпожа? – робко спросила Марго, старшая гувернантка, выписанная герцогиней специально для дочери из Майбрака. Несмотря на знатное происхождение, большой опыт работы и отличное образование, Марго пока не нашла общего языка с молодой маркизой, которая от кормилицы впитала народную нелюбовь к выходцам из столицы.

Дэйра чувствовала себя прекрасно – ни температуры, ни озноба после купания в ледяной речке не было. Но портить день препирательствами с Марго не хотелось, и она вернулась в кровать, тем более, что Поппи уже уставила одеяла тарелками с пышным омлетом, творожными десертами, сочными колбасками, фруктами и ароматными булками. Больше всего Дэйре хотелось кофе, который терзал дразнящим запахом, выползающим из носика блестящего чайника, ожидавшего очереди на тумбочке. На солнце наползли тучи, убрав беспорядочные блики и яркие световые пятна, и в комнате стало совсем уютно. Дэйра любила пасмурные дни, особенно если удавалось найти повод окунуться в чтение книг с утра до вечера. Беспокойство лекарки о ее здоровье было отличным поводом избежать скучных повседневных обязанностей и заняться чтением.

Но едва она наполнила чашку черным напитком, уютно обложившись подушками и размышляя почитать ли ей «Травник», «Сказания о древних людях» или «Любовные похождения баронессы в стране драконов», как явился отец.

Родитель хотел устроить разнос еще вечером, но при виде усталого вида дочери, отложил разговор до следующего дня. Дэйре не хватило какого-то часа, чтобы обдумать произошедшее и заготовить правильные ответы.

К счастью, ответов не понадобилось – отец был не в том настроении, чтобы слушать, ему нужно было выговориться. Очевидно, он уже побывал «ушами» у герцогини-матери. Дэйра со всем соглашалась, так было больше шансов выпроводить родителя побыстрее и заняться завтраком. Есть хотелось просто зверски.

Сказать о незнакомце на Синей Горе и его загадочной смерти шанса не представлялось – отец был поглощен родительским гневом, и Дэйра решила отложить все странные истории на потом.

Отругав дочь за неподобающее поведение и, потребовав от нее идеального послушания на сегодняшнем пире, герцог перешел к теме, которую девушка и хотела, и боялась одновременно – к Нильсу. Ей с Томасом давали месяц, чтобы они превратили донзара в лучшего оруженосца за все времена Эйдерледжа. По истечении срока Нильса либо, действительно, сделают оруженосцем, либо вернут обратно в реку. Попеняв напоследок дочь за потерю коня, ценность которого Лорны все равно понять не в силах, герцог ушел, оставив Дэйру с невеселыми мыслями.

Едва она зачерпнула ложкой истекающий медом творог, как в спальню ворвался разъяренный Томас. Брат вставал на рассвете, чтобы рисовать утреннее солнце, ложился после полуночи, чтобы рисовать звездное небо, и только боги знали, как он умудрялся выглядеть бодрым.

Схватив с кровати-стола плюшку и макнув ее в шоколадный сироп, Томас принялся нервно расхаживать от окна к окну, меряя комнату длинными шагами. К своим семнадцати он уже догнал отца и, похоже, собирался посостязаться с Норадом, начальником замковой охраны и главным верзилой Эйдерледжа. Булка в рот Томасу так и не попала, зато шоколадные брызги равномерно покрыли ковер, повторяя движения молодого маркиза.

– На новый год ты подарила мне бело-золотую шибанскую свинью, дорогая сестра, – размахивал плюшкой брат, – и я, будучи оболтусом, повелся на этого милого свиненка, который тогда был ростом с кошку, а сейчас занимает отдельные покои и слишком много места в моем сердце, чтобы я отдал его на кухню. Летом мне пришлось забрать у тебя щенка крысолова, потому что ты едва его не убила, проснувшись не с той ноги и приняв его за чудовище. А теперь ты спихнула мне донзара, который еще и опальный к тому же!

– Нельзя сравнивать свинью, собаку и человека, – поморщилась Дэйра. Животные всегда доставляли ей неприятности. Бароны, виконты и другие знатные вабары Эйдерледжа сговорились дарить молодой маркизе на дни рождения разных тварей, вероятно, посчитав, что у дочки герцога есть все, а редкие звери всегда в цене. Но свинья Дэйру кусала, а крысолов гадил в сундуки с платьями, поэтому тварей пришлось насильно передаривать брату.

– Нильс тоже займет место в твоем сердце, – миролюбиво произнесла она, не находя силы на ругань с братом. – Отец поручил его подготовку и мне, я тебе помогу.

– Что значит, ты мне поможешь? – взорвался Томас. – Да он целиком и полностью твоя задача! Какой, к черту, оруженосец? Я даже рыцарем становиться не собираюсь. Делай, что хочешь, но моим слугой он не будет! Мне вообще слуги не нужны, я против того, чтобы один человек служил другому, я за равенство и…

– Еще слово, и тебя будут жестоко пороть на конюшне, – невозмутимо заявила Дэйра, отправляя в рот дольку яблока. – Я все папочке расскажу. И про циркачей, и про монашек. Мне поверят, тебя отлупят, а потом до нового года запрут безвыездно в замке, я сама эту идею отцу и подскажу.

Такие разговоры с братом Дэйра не любила, но порой они были необходимы. Узнавать слабости друг друга было их с Томасом привычкой, вот только Дэйра свои промашки скрывала тщательнее, и брату редко удавалось подловить ее на чем-то серьезном. История с циркачами была давней, но Дэйра напоминала о ней брату каждый раз, когда ей что-то от него было нужно.

В одиннадцать лет Томасу начали преподавать уроки философии, он как всегда извлек из них что-то свое, проникся идеями вольномыслия и однажды ночью попытался сбежать с цирковой труппой, которая, выступив в Эйдерледже, направлялась в Горан, чтобы оттуда отправиться в плавание по миру. Дэйра узнала о побеге брата раньше отца, с помощью слуг предупредила циркачей, которые еще стояли лагерем у города, и Томаса, который выдавал себя за донзара, поспешно вернули – также в тайне от родителей. Никто не хотел проблем со вспыльчивым герцогом, для которого слова «честь» и «гордость» были важнее человеческой жизни. Честь семьи была спасена, и Томас, поостыв, даже сказал Дэйре спасибо, хотя она и подозревала, что брат никаких угрызений совести не испытывал и лишь затаился до удобного времени.

А с монашками и вовсе получилось банально, но не менее позорно, если бы история получила огласку. Вабары не имели права пачкать себя любовными связями с низшими сословиями; герцог из Хальмона даже лишил сына наследства за интрижку с дочкой молочника. Благо, у того герцога было восемь сыновей, можно было поучить всех на примере одного. Томас был в Эйдерледже единственным наследником, поэтому Дэйра благоразумно промолчала, когда год назад застукала брата с четырьмя сестрами Амирона в постели. Свидание она тогда Томасу испортила, ворвавшись в комнату и устроив истерику. Монашки приняли ее за невесту, потому что бежали быстро и рискованно – через окно. Брат тогда едва Дэйру не поколотил, но в последний момент одумался и стал просить ни о чем отцу не рассказывать. С тех пор он был у нее на крючке. Томас, конечно, не перестал гулять ни с донзарками, ни с монашками, которые каждый месяц приезжали молиться в замковую капеллу – самую большую в округе, но научился тщательно прятаться, и это Дэйру устраивало. Каким бы паскудным не было иногда поведение у Томаса, он был ее братом, и его позора перед семьей она не хотела.

– Какая же ты змея! – от души произнес Томас и, наконец, успокоившись, сел на подоконник. – В общем, ты дала слово – сама будешь из Нильса оруженосца лепить. Если он выживет, конечно.

– Мне сказали, что с ним все в порядке, – осторожно заметила Дэйра, слегка напрягшись.

– Кто сказал? Маисия? – фыркнул брат. – Да она с тебя пылинки сдувает. Вот я помру, к примеру, буду лежать трупом, а лекарка твоя скажет, что у меня всего лишь простуда, и я скоро встану на ноги – лишь бы тебя не волновать. Плохо твоему Нильсу.

– Он не мой, а твой, – Дэйра перешла на серьезный тон и положила обратно на тарелку хлебец с сыром. – Что там опять случилось?

– Случилась холодная осенняя речка, в которой твой парень пробыл слишком долго, – съязвил Томас. – У него сейчас лихорадка и, кажется, воспаление легких, как считает Маисия. Если выживет, он, как минимум, неделю будет болеть, потом еще неделю поправляться – и это в лучшем случае. В худшем – проваляется месяц. И что мы скажем отцу? Замечательно, папик, мы так рады, наш Нильс поправился, но он еще по-прежнему никто? Кстати, как ты себя сама чувствуешь? И почему у здорового деревенского парня воспаление легких, а у тебя отменный аппетит и даже голова не болит?

Дэйра вдруг поняла, что больше не голодна. А вернее, аппетит пропал также внезапно, как запели голоса позади сидящего на окне Томаса. Звуков города на такой высоте слышно никогда не было, а значит, голосили знакомые призраки, жившие в ее голове. В последнее время, они появлялись исключительно перед крупными неприятностями.

– Я что-нибудь придумаю, – сказала она, поднимаясь с постели и игнорируя вопросы брата о здоровье. – Слово даю. А теперь проваливай, пожалуйста. Мне одеться надо. Хотя постой. Ты не знаешь, этот папин гость, Амрэль Лорн, он у нас надолго?

– Отец молчит, мать тоже, – пожал плечами брат. – На кухне говорят, что он привез чагарскую дань, хотя странно, конечно. Чтобы сами Лорны дань ханам передавали? Такого раньше не было. Кстати, мне он тоже не нравится. Сказал, что у меня кривая перспектива, и горизонт завален. Тоже мне знаток. Походил по салонам и выставкам и уже художником себя мнит.

Дэйра нахмурилась. Чагарская дань была головной болью Сангассии с тех пор, как Сандро Лукавый подписал перемирие с Айбаком, седьмым чагарским ханом. Уже пять лет Сангассия выплачивала чагарам дань, за которую в Эйдерледж приезжали посыльные хана Айбака. Церемония обычно проводилась в приграничном Эйсиле, и портила настроение не только герцогу Зорту, возглавлявшему ритуал передачи, но и его семье. Чагары слыли подлым народом, а учитывая тайные набеги, которые южане под видом разбойников совершали на приграничные сангасские территории, подвоха от них ждали всегда.

Если в Эйдерледж на церемонию передачи приехал представитель династии Лорнов, и не кто-то из третьих родственников, а сам Амрэль Лорн, значит, перемирие с чагарами дало трещину.

Взволновавшись, Дэйра заметалась по комнате, не обращая внимания на бегающих за ней служанок, предлагающих то умыться, то одеться, то поспать, как раздался стук в дверь, и Марго испуганно доложила:

– Господин Гарон Шонди к вам, маркиза. С бумагами. Звать или сказать, что отдыхаете?

Дэйра с размаху плюхнулась в кресло. Главный советник отца и управляющий замка Шонди был крупным зверем, с которым лучше было встречаться лицом к лицу. Таких, как Марго, он съедал, а с Дэйрой они вели словесные дуэли не один год и каждый втайне мечтал о том, как спляшет на могиле врага.

– Зови, – вздохнула Дэйра и плотнее запахнула халат, жалея, что не успела одеться. Вышитый золотыми нитями и украшенный изящным кружевом, халат был больше похож на произведение искусства, чем на одежду, но платье все-таки было бы лучшей броней для разговора с таким мерзавцем, как Шонди.

Взяв в руки тяжелую миску с фруктами и скрыв таким образом дрожь в пальцах, Дэйра уставилась на появившегося в ее покоях молодого мужчину с черной повязкой на глазу.

Многие в замке, действительно, верили, что Гарон заключил сделку с демонами – за вечно молодой вид. В сорок лет у него была безупречно гладкая кожа, выправка военного, подтянутый живот и крепкая задница. О последней Дэйра так часто слышала от Марго, которая, похоже, единственная испытывала к Шонди чувство влюбленности, что сейчас невольно обратила внимание на черные лосины Гарона, туго обтягивающие его зад. Странно он все-таки вырядился, отправляясь к ней на переговоры. Короткий камзол с жемчужной вышивкой, высокие, начищенные до блеска сапоги, пояс с несметным количеством украшений и подвесок, которые болтались и звенели вокруг бедер Шонди, будто металлическая юбка. В довершение образа – несносный парик по последней майбракской моде и еще более невыносимый парфюм, от которого Дэйру всегда мутило. Запоздало до нее дошло, что управляющий вырядился на вечерний пир, и с утра расхаживал павлином по замку, всем видом подчеркивая, что времени на переодевания у него нет.

Шонди уставился на нее единственным глазом, с небольшой паузой излишне вычурно поклонился и торжественно извлек из кармана пачку бумаг. Дэйра, которая чувствовала себя неважно от разошедшихся певцов за окном, едва стерпела, чтобы не раскричаться. Гарон обожал выводить ее из себя и с удовольствием с ней ругался.

– Приветствую, маркиза, – сухо произнес он и, выбросив руку в сторону Марго, протянул той документы. – Никогда не осмелился бы потревожить вас за завтраком… или обедом, но мне нужно, чтобы вы срочно согласовали расходы. Передайте документы госпоже.

Побледневшая Марго робко взяла пачку бумаг и, почему-то на цыпочках, подошла к Дэйре, уже краснея. Ну еще бы, сам Шонди ее почти заметил.

«Дура», – обругала про себя служанку Дэйра и, кивнув ей, указала на столик перед собой. Доставлять удовольствие Гарону и сиюминутно смотреть его бумажки она не собиралась.

– Это срочно, маркиза, – губы Шонди сложились в складочку, которая должна была означать терпение.

– Вы сами только что отметили, что потревожили меня за завтраком, уважаемый, – Дэйра попыталась повторить его гримасу, но, судя по удивленному взгляду Поппи, прятавшейся за комодом, получилось плохо. – Обещаю, что я посмотрю их в первую очередь. Как только займусь делами. Это случится не раньше, чем через час. Зайдите в пять.

– Сожалею, маркиза, но этих бумаг ждет ваш отец. Немедленно.

Какое-то время Дэйра играла с Шонди в старую игру под названием «кто кого переглядит», но потом поняла, что ее два глаза против его одного не такая уж и большая сила. От взгляда Гарона у нее лишь сильнее разболелась голова. Решив, что сегодня не место и не время для выяснения отношений, она сдалась и, взяв в руки бумаги, принялась их просматривать. Когда она дочитала до конца, выражение ее лица означало одно – неприкрытую злость.

– Что значит отменить закуп ароматических масел из Сикелии? – спросила она, уставившись Шонди в подбородок. По-хорошему, надо было смотреть ему в глаза, но собственная голова была ей дороже. А голова болела. – Эти расходы были согласованы еще в начале года. Я уже сделала заказ купцам. То же относится и к краскам Томаса. Мы их закупаем вместе с маслами у тех же купцов, они уже отплыли из Горана. Так не делается.

– Маркиза, – вздохнул Гарон и принял вид взрослого, объясняющего азбучные истины ребенку. – Вы заказали пять бутылок масел, а Томас – три коробки красок. Это не торговый объем, и заказ легко отменить почтой. Даже если купцы привезут товар в Сангассию, они не будут в убытке, так как его всегда можно продать в Майбраке. Поэтому ваше беспокойство о честности сделки напрасно. А теперь о причине, почему мы не будем закупать ни масло, ни краски. Вчера благодаря вам у Томаса появился оруженосец. Расходы на его содержание составляют сто лорнов в месяц. Герцог разрешил мне вычесть их из ваших. Я проанализировал расходы на этот месяц и принял решение отменить закуп масел и красок, как несущественные. Пожалуйста, подпишите бумаги. Мне нужно показать их герцогу перед совещанием, оно будет в пять.

Еще минуту Дэйра внимательно изучала документ, с трудом удержавшись, чтобы еще и не понюхать его, после чего протянула бумагу гувернантке.

– Марго, передай это господину управляющему.

– Но вы ничего не подписали, – возмутился Гарон, разглядывая несчастный документ в надежде, что он случайно пропустил подпись.

– Совершенно верно, – кивнула Дэйра, снова впиваясь пальцами в вазу с фруктами. Прохладный метал дарил уверенность. – Подписи не будет.

– Кажется, вы не понимаете, – улыбка Шонди не означала ничего хорошего, но Дэйра уже устала.

– Хватит, – махнула она рукой, указывая на дверь. – Согласно моему расписанию личный прием слуг не должен превышать пяти минут. Вы свое время исчерпали. Мои масла и краски Томаса будут должным образом оплачены, ни о какой отмене заказа речи быть не может. Если у вас трудности с бюджетом, то я поставлю вопрос о вашей компетенции как управляющего на ближайшем финансовом совете. Сто лорнов – это не тысяча. В конце концов, отмените закуп мороженого на новогодний пир, зимой оно поистине ни к чему. Я ценю вашу инициативу, но в следующий раз хорошо подумайте, прежде чем высчитывать содержание нового слуги из моих расходов. Можете передать отцу дословно. Марго, проводи господина Шонди и больше сегодня его ко мне не пускай.

Гарон хотел сказать что-то еще, но Дэйра поднялась и, повернувшись к нему спиной, уставилась в окно. Хор голосов исчез и пел всего один – мужской, пронзительный, едва не срывающийся на крик. О духи, как же от всего этого болела голова. А она еще собиралась провести день спокойно – за чтением книг.

Хлопнула дверь, скрыв за собой Шонди с его ужасным парфюмом. Побежал жаловаться отцу. Ну и пусть. Дэйра знала, что герцог встанет на сторону управляющего – в вопросах финансов по-другому не бывало, но не могла отказать себе в удовольствии позлить выскочку Гарона. И за что же она его так невзлюбила? Их неприязнь вспыхнула с первой встречи и утихать не собиралась. А ведь Гарон по сути был прав. Нильс стал ее прихотью, значит, нести расходы по его содержанию должна была она. Что ж, папочка скоро восстановит справедливость.

Чувствуя себя гадко, Дэйра плюхнулась на кровать и выдернула из стопки на тумбочке первую попавшуюся книгу. «Любовные приключения баронессы в стране драконов». Пожалуй, лучшее чтиво для раскалывающейся головы, не желающей ни о чем думать, и встревоженного сердца, которое никогда подобных приключений не испытывало.

Глава 4. Подруги

– Эй, за руками следи, не гриву расчесываешь, – возмутилась Дэйра, когда Марго слишком резко дернула ее за прядь волос.

Вернуть маркизу в душевное равновесие перед пиром не смогли ни любовный роман, ни ванна с травами, ни веселая болтовня подруг, которые, нарядные и накрашенные, явились к ней после обеда, чтобы справиться о самочувствии и посплетничать. Пир в замке был событием не частым, а учитывая, что к празднику приехал не просто знатный гость, а брат короля с собственной свитой, вся девичья половина Эйдерледжа была на взводе.

Дэйра одевалась мрачно и сосредоточенно, словно рыцарь в доспехи перед боем. Похоже, только она мечтала, чтобы этот день скорее закончился. Шонди не успокоился и все-таки вернулся с приказом герцога отменить закуп масел и томасовых красок. Брат еще не знал, и Дэйра предчувствовала разборки. Она не сомневалась, что между оруженосцем и красками Томас выберет, конечно, краски. Нильса она навестить тоже не успела, а Дэйра не любила, когда не выполняла обещанное. Придется чем-то брата задабривать, и одной чернильницей здесь не обойдешься.

Судя по взмыленному виду Марго, гувернантка тоже мечтала, чтобы день закончился – прямо здесь. Она час трудилась над прической Дэйры, завив прямые и непослушные волосы в локоны и украсив их жемчужными нитями и цветными лентами. Теперь Марго возилась с кружевным воротником на проволоке, пытаясь красиво отогнуть его к низу. Молодым незамужним девушкам нельзя было носить декольте, поэтому на Дэйре был нарядный нагрудник, зашнурованный сверху крест-накрест длинным лифом, также усыпанный жемчугом. Этот камень, пленявший идеальной формой, переливчатым шелковистым блеском и пепельно-серебристым сиянием, ценился в Сангассии наряду с рубинами и изумрудами и считался поистине царским подарком. Отец всегда дарил Дэйре на дни рождения жемчуг, как и своей жене Ингаре. В отличие от дочери Ингара жемчуг обожала и носила его килограммами. «Это слезы королевы, – загадочно говорила мать и отбирала у Дэйры большую часть драгоценностей, которыми задаривал дочь герцог. – Тебе они пока ни к чему».

Несмотря на то что к вечеру поднялся сильный ветер, Дэйра изнемогала от духоты. Ей казалось, что камин натопили слишком жарко, хотелось раскрыть все окна и впустить внутрь бушующую стихию. Нижнее платье, которое Марго ловко прицепила к поясу, было изготовлено из плотной шерстяной ткани голубого цвета, расшитое серебряными узорами. Дэйра взмокла уже во время одевания и с трудом представляла, как сможет сидеть в нем за пиршественным столом. Чтобы показать богатый декор нижней одежды, полы верхнего темно-синего платья были раскрыты спереди, расходясь от талии, и украшены многочисленными бантами из золотистого шелка. Отвороты верхнего платья скреплялись сзади, образуя шлейф, который, словно поводок, ограничивал движения, заставляя ходить плавно и важно, как и полагалось знатной вабарке. И хотя Дэйра честно пыталась привыкнуть к пышным нарядам, она напоминала себе в них куклу и искренне радовалась, когда в замке не намечалось ни торжеств, ни гостей, ни приемов, и можно было одеть что-нибудь простое, из одного слоя ткани, без кружев и украшений.

Кому было хорошо, так это подругам, которые с нетерпением ждали начала пира. Дэйра окинула их мрачным взглядом, испытывая неловкость за свое плохое настроение. Ни одну из девушек она не смогла бы назвать своим настоящим, близком другом, но ценила то, что они терпели ее компанию. Без них одиночество Дэйры приобрело бы поистине гигантские размеры.

Ирэн Карлбири, рыжеволосая дочь виконта Кайрата, гудевшая, словно труба почтальона, была приведена к ней герцогиней, когда Дэйре исполнилось пять. Баронесса жила в замке почти безвыездно, навещала родное поместье по праздникам, воспитывалась вместе с Дэйрой и с полным правом называла себя ее лучшей подругой. У Дэйры с ней было столько же общего, сколько у безграмотной Поппи с Марго, имеющей два образования, но она уважала Ирэн за честные взгляды на мир. Иногда это доставляло обоим трудности, но Дэйра привыкла к Ирэн и была рада, что та никогда ей не льстила. Ирэн была помолвлена с сыном герцога Бардуага, но свадьба постоянно откладывалась из-за частых путешествий жениха. Красавчик Феликс был младше Ирэн на семь лет и, судя по вечным отговоркам, жениться сильно не хотел. Ирэн же влюбилась в него с первого взгляда и с нетерпением ждала, когда в дело вмешаются родители.

Синеглазая блондинка Элис Кархлин была дочерью барона Лаверье, хозяина самых северных земель Эйдерледжа. Северянка была глуповата, одевалась исключительно в белое и розовое и обожала маленьких собачек. Ей едва исполнилось шестнадцать, и она была самой молодой в свите маркизы. Девушка появилась в жизни Дэйры лет шесть назад, когда ее привезли в замок лечиться у Маисии от кашля. Лекарка Маисия славилась своим искусством на весь Эйдерледж и очень скоро поправила здоровье юной баронессы. Элис очаровала Дэйру своей пылкой любовью к северным краям и Эйдерледжу в целом, и с тех пор часто приезжала в замок герцога, подолгу оставаясь в гостях.

С двумя другими девушками – Сидией Гулавер из Эйсиля и Джерикой Ингульской – приходилось быть начеку. Их компания была навязана герцогиней, которая настояла, чтобы дочери баронов из Эйсиля и Ингула как можно чаще навещали Дэйру, бывшую их ровесницей. Обе девицы, как и Ирэн, были помолвлены, но и их свадьбы задерживались. Женихи – все с высшими офицерскими чинами – служили в регулярной армии в Майбраке и не имели права вступать в брак до окончания службы. Сидия и Джерика были ядовитыми змеями, но зато всегда лучше всех осведомленными о том, что происходило в Сангассии. От них Дэйра узнавала, что творится в мире, за это – терпела.

Сегодня Сидия и Джерика были на высоте, перекричав даже Ирэн, которая от натуги привлечь к себе внимание покраснела, став одного цвета со своими волосами. Говорить об охоте было скучно, и подруги перешли к любимому занятию – обсуждению парней. Обычно подобные разговоры начинались с главного парня королевства – принца Эруанда.

– Вы слышали, – возбужденно щебетала Джерика, – что Эрик подарил этой дуре Модэт на день рождения? Диадему с красным бриллиантом и чайный сервиз на сто персон от мастера Груза. Говорят, подарок был упакован в ящик размером с карету.

Девушки засмеялись, главным образом потому, что Джерика упомянула прозвище принца, который он получил с легкой руки Дэйры. В сказках, которые рассказывала ей Поппи, всех принцев звали Эриками, поэтому в близком кругу подруги принца иначе не называли. Всем казалось это особенно смешно. Джерика не даром вспомнила Модэт – дочь герцога Дэспиона, которая была первой приглашена в Майбрак на старинный ритуал выбора жены принца и будущей королевы Сангассии.

Церемонию, назначенную на первый день нового года, ждали все девушки из семьи вабаров – ведь приглашение могло прийти каждой. Уже год как король учредил комиссию, которая разъезжала по стране, выбирая лучших дочерей вабаров, чтобы пригласить их на церемонию «Утреннего Цветка». Члены комиссии приезжали в герцогства анонимно, посещали балы, пиры и другие торжества, где выбирали лучших из лучших. За весь год в Эйдерледже состоялось несметное количество праздников, но ни на одном из них не было случая, чтобы девушку из родного края Дэйры пригласили в Майбрак на заветный ритуал. Однако надежда жила, и сегодняшний пир не был исключением. Знатные дочери Эйдерледжа соберутся сегодня ночью блистать и очаровывать, потому что все они были уверены, что в свите Амрэля Лорна, непременно, прячется кто-то из таинственной комиссии. А так как король обещал, что на церемонии будут представлены девушки из каждого герцогства, ни у кого не возникало сомнений, что смотр девиц Эйдерледжа состоится именно сегодня.

Принц Эруанд был мечтой всех подруг Дэйры, в том числе и помолвленных. Сама Дэйра в обсуждении Эрика участия не принимала, что подруг тоже устраивало. Девушки были уверены, что маркиза без памяти влюблена в принца – как и они сами. Когда Модэт из Дэспиона стала первой приглашенной в столицу, да еще и получившей внимание принца, ее невзлюбила вся женская половина Сангассии, сосредоточившая на выскочке всю силу женского злословия. За те четыре месяца, что Модэт жила в Майбраке, готовясь к ритуалу, народные сплетни успели превратить девушку в чудовище-оборотня, кровососа, шпионку Агоды, бывшую любовницу хана Айбака, уродину и сластолюбку, предпочитающую женщин мужчинам.

Дэйра также с интересом следила за приглашениями на церемонию, но предпочла бы обсудить последнюю охоту, чем недавно выбранных кандидаток. В отличие от подруг она была уверена, что участницей древнего ритуала точно не станет. Ни комиссия, ни король не захотели бы видеть в претендентках странную дочь герцога Зорта, которая, мало того, что была старше принца на пять лет, так еще и имела репутацию сумасшедшей. В свое время бабка Дэйры – герцогиня София Зорт – прославилась своими странностями на всю страну, а так как болезнь, несомненно, передалась внучке, народ Сангассии вряд ли бы захотел видеть королевой Дэйру, которая могла передать опасную головную болезнь наследнику трона.

Все это саму девушку очень радовало. В детстве она объездила герцогства Сангассии, побывала, в том числе, и в столице, и искренне считала, что красивее, чем Эйдерледж, земли нет. Дипломатия, политика, придворные интриги, а тем более, брак с принцем даже во имя короны, ее не привлекали. Эруанд, конечно, был завидным женихом, красавцем и сердцеедом, но к нему прилагалась Сангассия с девятью вечно конфликтующими между собой герцогствами, напряженная внешнеполитическая обстановка в виде растущей империи Агоды на востоке и агрессивного чагарского ханства на юге, грызня жрецов с новой религией Амирона и вечные бунты недовольных донзаров. Бывшая королева Сангассии, мать Эруанда, умершая при родах, активно участвовала в жизни страны, не пропускала ни одной церемонии или ритуала, ездила с дипломатическими миссиями в Агоду и другие страны Восточного Альянса, возглавляла Народный Суд Королевы, успевала читать лекции по литературе в Королевском Университете Майбрака и выполняла еще тысячу других обязанностей человека с короной на голове.

Дэйра себе такой судьбы не хотела. Красиво говорить она не умела, с людьми общаться не любила, глубокими познаниями не обладала, желания быть первой во всем не имела, в собственной внешности сомневалась, а в голове и живущих в ней мыслях – и подавно. Поэтому девушка предпочитала грезить о каких-нибудь более «земных» женихах, чем принц Эруанд. Здесь, конечно, Дэйра лукавила, потому что «земные», которых родители периодически находили, ее тоже не устраивали. За подобную избирательность дочь герцога Зорта невзлюбили если не во всех, то во многих вабарских домах, и с каждым годом «земных» женихов, желающих породниться с древней фамилией Зортов, становилось все меньше. В глубине души Дэйра переживала, что любовь, о которой было так много написано в книжках и которая уже вошла в жизнь подруг, лично ее обходит стороной, но виду не показывала, чувствуя себя уютно в образе капризной и весьма избирательной, пусть и стареющей, невесты.

Дочь герцога Зорта с нетерпением ждала тридцати лет, когда, согласно законам Сангассии, незамужняя девица из вабаров имела право покинуть родительский дом и начать самостоятельную жизнь. Дэйра мечтала отправиться в Медицинскую Академию Хальмона и стать лекаркой, как Маисия. Отец знал о планах дочери и был готов отправить ее в Хальмон в любое время, но против скорого отъезда Дэйры возражала мать-герцогиня. Ингара каждый раз тяжело переживала вынужденные отъезды Зорта на границу с чагарами, и настаивала, чтобы хотя бы дочь ее не покидала. Дэйра не знала, зачем она нужна была матери во время отцовских поездок, так как с хозяйством замка неплохо управлялся Гарон Шонди, а материнская любовь всегда оставалась на прежнем, довольно незаметном уровне. Когда в замке отсутствовал Зорт, герцогиня вела затворнический образ жизни, и детей к себе не подпускала, довольствуясь вечерними совместными трапезами. Однако Дэйру нынешнее положение вещей устраивало, и в Хальмон она не спешила. Впереди была вся жизнь, а жить она собиралась долго – как и бабка София.

– Какой-то семейный у него подарок, – сказала Сидия, вернув Дэйру в комнату, к сплетням о принце Эруанде. – Сервиз можно жене подарить, но вряд ли приятельнице. Представляю, во сколько короне обошлась работа Груза. Кстати, дорогая Джерика ты ошиблась. Красных бриллиантов не существует.

– Ах, милая, – наиграно воскликнула дочь эйсильского барона. – У нас, в Эйдерледже, одна бирюза да янтарь. Понятно, что ты ничего не слышала о красных бриллиантах. Это большая редкость даже для самого Майбрака. Бриллиант в диадеме Модэт называется «Красный Хорасон», он привезен из Сикелии, это колония…

– Не учи меня географии, о камнях я побольше твоего знаю, – фыркнула Сидия и перевела тему. – И что они означают тоже. Впрочем, думаю, не мне одной известно, зачем ты в бирюзовом колье на прошлый бал в Лаверье явилась. Прикрыла камушки шалью, наивно полагая, что никто не увидит. А сама ее перед каждым мужиком распахивала. Все хотела спросить, помогло?

По комнате пробежали смешки, и даже Марго с трудом сдержала улыбку. Ей-то уж точно нельзя было смеяться над баронессой, однако вабарки надевали бирюзу в исключительных случаях – когда зов плоти брал вверх над разумом. От Майбрака до Эйдерледжа знатные дамы находили любовников, одевая бирюзу и тем самым показывая, что не против флирта и быстрых отношений. Разумеется, подобные украшения полагалось тщательно скрывать, чтобы не нарваться на порку от мужа или родителя.

– Дура, нашла, что вспомнить, – вмешалась в разговор Дэйра, которая уже с большим трудом терпела руки Марго, затягивающие шнуровки и поправляющие банты. – Все вам про блуд, да позажаристее. Хоть бы одна вспомнила, что нашей бирюзой трон самого короля украшен. И вообще, бирюза – это не камень плоти, это камень любви. В бирюзу превращаются кости людей, умерших от неразделенных чувств. Ганзура, богиня женщин, для которой донзарки до сих пор оставляют хлеб в лесах, создает эти бесценные самоцветы и наделяет их волшебной силой. Поэтому украшения из бирюзы приносят удачи в любви.

– Так, я о том же, – осторожно заметила Сидия, но от ядовитой реплики насчет суеверий подруги не удержалась. – Уж кому, а тебе, Дэйра, бирюзовые украшения крайне необходимы. Странно, что ты их не носишь.

– Я не донзарка какая-то, чтобы в народные приметы верить, – огрызнулась Дэйра, чувствуя, что вступила на слабую почву. Ее «холостяцкое» положение было не менее популярной темой сплетен, чем церемония «Утреннего Цветка». Однако сегодня маркиза была не способна к юмору – о себе тем более.

Дэйру вдруг бросило в озноб. Она дернулась, и Марго уколола ее в бок иглой, которой пришивала очередной бант. В последний момент горничная решила, что бантов на платье слишком мало, а так как молодой маркизе было на платье плевать, Марго взяла инициативу в свои руки. За укол она получила веером по голове, впрочем, если бы Дэйра не ушла в свои мысли, шлепком веера горничная бы не отделалась.

– У принца кривые ноги, поэтому он и носит длинные камзолы, – когда она очнулась, разговор свернул в другое русло. Щебетала Элис.

– Весь двор сейчас в таких камзолах ходит. Твоему брату, Ирэн, они очень идут. Я видела его в церкви в прошлое воскресенье, – безнадежно влюбленная в молодого виконта Элис залилась густым румянцем.

– Брату Ирэн никакой камзол не поможет, если он продолжит уплетать сладости в прежних объемах, – сердито прервала ее Дэйра. Молчать было нельзя, потому что в голову лезли разные мысли. Например, о том, что на Амрэле Лорне никаких длинных камзолов она не видела. Странно, что она его вспомнила. С чего бы это?

– Кстати, о сладостях, – воскликнула не умеющая долго молчать Сидия. – А вы слышали, что Амрэль Лорн обожает мороженое? И сегодня специально для него будет подан торт из мороженого величиной с главный купол замковой капеллы! Его понесут четырнадцать слуг в сопровождении танцовщиц и музыкантов. И салют пустят! Вот этот будет зрелище.

– Вообще-то это праздник в мою честь, а я мороженое не люблю, – оборвала ее Дэйра, – не думаю, что отец захочет расстроить меня таким обилием этой замороженной мерзости. К тому же, я смотрела расходы на пир – никакого мороженого там не было. Хватит ерунду болтать. И вообще, кому нужен этот Амрэль Лорн, убирался бы он скорее обратно в свой Майбрак.

– Тише! – подруги зашипели на нее едва ли не одновременно.

– Дэйра, дорогая, – нарочито слабым голосом пропищала Сидия, – если тебе твоя голова не мила, подумай о наших. Приезд светлого князя в эту дыру – настоящий подарок на новый год. Я лично никого из Лорнов еще не видела, Амрэль же, говорят, очень хорош собой. А так как я заканчивать свою жизнь в Эйдерледже не собираюсь, то надеюсь, и он оценит мою природную красоту и… другие таланты и увезет с собой в Майбрак.

– Интересно, в каком качестве? – ехидно спросила Джерика. – Подстилок у него по всей Сангассии хватает.

– А будет еще и из Эйдерледжа, – нисколько не смущаясь ответила Сидия.

– Говорят, он приехал выбирать жену для принца Эруанда, – мечтательно протянула Элис. – Ведь из Эйдерледжа еще никого не пригласили.

– Вряд ли сам светлый князь занимается подобным, – хмыкнула Ирэн. – А вот в его свите вполне может оказаться такой человек. Поэтому, девчонки, улыбаемся всем! Вдруг с нами здесь сидит будущая королева?

– Ну все, хватит, – не выдержала Дэйра и, оттолкнув Марго, подошла к зеркалу. Ей решительно не нравилось, как она выглядела. И ее сильно раздражало, что пир по поводу ее дня рождения превращали в какие-то смотрины. Что касалось приезда Амрэля, то она нисколько не сомневалась в его причине. Чагары, и еще раз чагары интересовали светлого князя, а вовсе не выбор очередной невесты для церемонии «Утреннего Цветка».

Дернув с головы обруч с лентами и жемчужными нитями, скреплявший сложную прическу, Дэйра распустила волосы и, свободно разбросав их по плечам, сунула украшение обомлевшей Марго.

– Так пойду, – заявила она. – Вернусь рано, позаботься, чтобы к десяти была готова горячая ванна. А вы, девчонки, лучше держите рты закрытыми, честное слово, так будет больше шансов и к Амрэлю в постель угодить, и на глаза комиссии попасть.

Сказала, и почувствовала, что зря. Подруги обиделись, а на душе стало гадко. Все-таки плохо, когда эмоции попадали на язык, лучше бы сама помалкивала.

Баронессы молча поднялись и церемонно поклонились Дэйре. Раз дело дошло до официальных жестов, значит, точно обиделись. Да и Марго стояла с красными глазами, растерянно перебирая в руках обруч. Женщина потратила на прическу Дэйры два часа, а та уничтожила ее за секунду. Поппи тоже прятала глаза, что было плохим знаком – кормилица никогда не осуждала воспитанницу, но отношение иногда показывала. Нехорошо, Дэйра, говорило сморщенное, как печеное яблоко, лицо донзарки. Сегодня ты разозлилась не на тех людей.

Дэйра вздохнула, пытаясь придумать, чтобы предпринять, но тут в дверь бешено заколотили. Не успела Марго опомниться и впустить посетителя, как створки распахнулись, и на порог комнаты влетела Маисия.

Лекарка была уже немолода, но о ее солидном возрасте говорили разве что две седые косы, свисающие до пояса. Сколько Дэйра помнила травницу, та всегда была маленькой, бодрой и вездесущей. Вот и сейчас Маисия влетела в покои маркизы, словно волчок, запущенный ребенком. Вбежала – и сразу заполнила собою всю комнату. Дэйру окунуло с головой в пьянящую смесь трав, смол, масел и настоек, которыми пропиталась не только одежда, но и сама Маисия.

Обычно лекарку сопровождала целая свита помощников и учеников, но сейчас женщина была одна. Ее горящие глаза и сбившееся дыхание говорили об одном – что-то случилось. На миг Дэйра подумала о Нильсе, который, возможно, умер, но потом вспомнила, что о смерти больных Маисия никогда не сообщала лично.

– Маркиза! – лекарка едва выполнила положенный Дэйре по рангу поклон. – Мне нужно срочно вам дололжить. Наедине!

На лицах подруг читалось неприкрытое любопытство, мгновенно вытеснившее обиду, но Дэйра бросила на Ирэн взгляд – мол, на пиру все расскажу, и баронессы выплыли из комнаты. За ними отправились и служанки – кроме Поппи. Кормилица пользовалась негласной привилегией слышать все, что слышит Дэйра.

– Госпожа, вам надо вмешаться! – выпалила Маисия, едва дождавшись ухода слуг и подружек. – Люди светлого князя ворвались в мой подвал, все вверх дном перевернули!

– Успокойся, – попыталась успокоиться сама Дэйра, – папа знает?

– У них разрешительная бумага от герцога с его подписью, – Маисия постепенно пришла в себя и стала говорить понятнее. – Перерыли все, даже в архивные сундуки, где я храню записи по больным, заглянули.

– Что им нужно? – в искреннем возмущении спросила Дэйра.

– Сама удивилась, – всхлипнула Маисия. – Думала, их записи по эпидемии проказы интересуют, дело ведь государственное, вспышку болезни тогда так и не признали, и хранить такие документы было запрещено, но нет, посмотрели и обратно в сундук сложили. И редкие травы тоже брать не стали. Маркиза, я бы не смела вас беспокоить, пошла бы Зорту жаловаться, он явно не знал, в чем дело, когда ту бумагу подписывал. Но это касается вас! Мерзавцы забрали мой дневник, где я ваши недуги записывала.

– Что ты про меня записывала? – нахмурилась Дэйра.

– Недомогания, простуды, ну там разное, – уклончиво ответила Маисия. – Я, как врач, его вела, с вашего рождения. Записи эти нужны были, чтобы понять, как болезни ведут себя со временем, многие-то у вас сохранились, простите, что лишнее болтаю. У меня и по Томасу такой дневник есть, и по герцогине с герцогом, но они только ваш взяли. Кстати, господин Зорт знает об этих записях, я ему показывала, он мне разрешил, велел только хранить тщательно и никому не показывать. Так вот, эти скоты, другого слова нет, как только ваш дневник нашли, сразу рыться перестали. Только его взяли, больше ничего.

– Ты уверена, что это были люди Амрэля Лорна? – негодованию Дэйры не было предела.

– Так он сам явился, – всхлипнула Маисия. – Я видела, как светлый князь в замок въезжал, поэтому сразу узнала. Когда он в подвал вошел, вообще от страха обомлела. А он дневник взял, полистал, покивал, довольный такой, будто карту сокровищ нашел, а затем надо мной навис и сказал, что если я герцогу или кому еще пожалуюсь, то меня на костре сожгут, как ведьму, мол, доказательств в подвале достаточно, и никакое заступничество мне поможет. Ну, я дождалась, когда они ушли, и сразу к вам. Каюсь, маркиза, что о том дневнике ничего раньше не говорила, но чует мое сердце, недоброе что-то светлый князь задумал. Прошу, не сердитесь!

– Ты все правильно сделала, – Дэйра заставила себя улыбнуться, пряча трясущиеся пальцы в складках платья. – Молодец, что рассказала. Я пришлю кого-нибудь, чтобы тебе помогли навести порядок. Отцу говорить не будем. Я думаю, это какая-то ошибка. Скорее всего, светлый князь скоро поймет, что перепутал записи и вернет дневник.

Выпроводив немного успокоившуюся лекарку, Дэйра закрыла дверь и, прислонившись к ней спиной, прикрыла глаза. Как бы ей хотелось верить, что, действительно, произошла ошибка. Но она была умной девушкой и понимала, что Амрэль – не тот человек, который допускает оплошности. Страх твердыми пальцами сжал горло. Плохи были ее дела. Если Лорны начинали кем-то интересоваться до такой степени, что крали медицинские записи, значит, тому человеку грозили не просто крупные, но гигантские неприятности. Ох, не нужно было перечить Амрэлю на охоте, да и Нильса спасать тоже не стоило. От собственного малодушия тошнило, но страх перед Лорнами был сильнее. А может, кто донес, что она нелестно о брате короля отзывалась?

Ее тронули за плечо. Поппи протянула стакан воды и заставила выпить до дна. Вода была такой холодной, что заломило зубы – то, что нужно. Дэйра, по крайней мере, начала слушать. А Поппи, кажется, говорила давно.

– Знаю, о чем думаешь, детка, – сказала кормилица, поправляя у нее на голове запутавшиеся пряди. – Но не согласна. Если обыск у Маисии устроили, да еще и разрешительную бумагу у герцога взяли, значит, специально за этим в замок приехали. То, что ты спасла того парнишку из реки, никак бы не повлияло на их задумку. Им что-то от тебя понадобилось, и мне это совсем не нравится. Знаешь, что нужно сделать?

Дэйра помотала головой, чувствуя, что страх отступает. Поппи умела возвращать уверенность.

– Ты должна выкрасть те бумаги у Амрэля Лорна, – прошептала старая донзарка. – Если они взяли дневник, значит, им нужны доказательства. Не бойся, мы все выясним. Он на нашей земле. Ты меня внимательно слушаешь?

– Да, Поппи, – кивнула Дэйра. – Это хорошая мысль, но…

– Никаких «но». Сегодня пир, все будут гулять допоздна. Праздник, конечно, в твою честь, но ты сама понимаешь, что все внимание будет привлечено к великому князю, он точно до полуночи в свои покои не вернется. Скажи, что у тебя голова болит и уйди пораньше. Лорна разместили в третьей башне, на верхнем этаже. Там, конечно, охрана, но мне ли тебе о секретных лазах рассказывать. Вы с братом еще в детстве все тайные ходы изучили. Есть один, который прямо в спальную той башни ведет. Охрана будет снаружи, тебе никто не помешает. Наверняка, он дневник где-то там, среди личных вещей, спрятал. Я бы тебе помогла, но лестницы третьей башни мне не одолеть, а больше никому лучше не рассказывать, поэтому придётся самой. Справишься?

– Справлюсь, – решительно выдохнула Дэйра. – Надо устроить этому засранцу сюрприз. Будем играть по нашим правилам.

Однако направляясь в трапезную, откуда уже раздавались звуки пира, она уже не была уверена, что обратная кража дневника Маисии сколько-нибудь ей поможет.

Глава 5. Пир

Пиршественный зал был так обильно украшен лентами, тканями и гобеленами, словно их собрали со всего герцогства. Может, так оно и было. По закону, все подчиненные земли платили «праздничную» подать – на свадьбы, дни рождения и другие торжества герцога.

Роспись на потолочных балках обновили, рога животных, щиты, копья и старинные мечи, украшавшие мрачные колонны, протерли от пыли. Пестрые ковры не только придали тусклым каменным стенам красивый вид, но и закрыли щели, немного утеплив огромную трапезную, по которой любил гулять ветер. Огромный камин гудел и плевался искрами, однако его жаром могли наслаждаться лишь те гости, которые сидели в изголовье громадного стола, занимающего большую часть помещения. Чтобы ранние холода не застудили остальных участников пиршества, по зале расставили жаровни с горящими угольями, однако Дэйра все равно мерзла и была благодарна, когда Марго укутала ей колени под столом меховой накидкой.

Дэйра опоздала, но к ее счастью, родители были слишком заняты великим князем, чтобы обращать внимание на виновницу торжества. Поппи была права, ранний уход Дэйры никто не заметит. От пестроты костюмов рябило в глазах. Мода Майбрака диктовала многоцветие, поэтому шелка, меха, галуны, пояса и туфли собравшихся мельтешили разнообразием цветов и красок. Из причесок были популярны косы и сложные нагромождения из локонов, перевитые цветными лентами, поэтому распущенные волосы Дэйры вызвали косые взгляды, которые, тем не менее, доставили ей удовольствие. Несколько дам покрасили волосы в розовый цвет, поддавшись столичным веяниям, но в провинциальном Эйдерледже новшество еще не прижилось, и на модниц бросали осуждающие взгляды.

Когда Дэйра явилась, пир уже был в разгаре. Белую скатерть, которую стелили на стол по праздникам, успели заляпать вином и жиром, а плоские хлеба, которые, по традициям Эйдерледжа, использовали вместо тарелок, наполовину съели. В трапезную принесли жареную оленину под горячим перцовым соусом, кабана, зажаренного целиком на вертеле, лебедей и павлинов, тушеных с пряными травами, рябчиков, фаршированных ливером, и пироги со всевозможной мясной, грибной и овощной начинкой. В октябре церковь Амирона запрещала есть рыбу, поэтому рыбные блюда не подавались, хотя в повседневных трапезах семья герцога посты не соблюдала. Уже поспели красные зимние яблоки, алевшие аппетитной горкой едва ли не перед каждым гостем. Особым угощением стали сикелийские финики, заказанные специально для праздника у Согдарии вместе с перцем, мускатным орехом, гвоздикой и имбирем. После мясных блюд полагалось употреблять специи, чтобы вновь возбудить аппетит. Пряностями также обильно сдабривали вина для поддержания жажды. Вино у герцога всегда было хорошее, и к нему прикладывались особенно с большим удовольствием.

То, что начало вино, продолжили жонглеры, певцы и музыканты, окружившие пиршественный стол. Тем, кто сидел по бокам стола, приходилось вертеть головами, но оно того стоило – подобные развлечения в герцогстве были редкостью. Особый восторг гостей вызвал медвежонок, которого водил на цепи по залу громадный циркач, напоминающий ожившую скалу. Медведю бросали кости и огрызки яблок, зверь кружился на задних лапах, дамы визжали от страха и восторга, певцы надрывали глотки, музыканты рвали струны, танцовщики не щадили ног. В преддверии долгой и тяжелой зимы люди всегда веселились, словно последний раз в жизни.

Дети герцога сидели рядом с детьми баронов и виконтов Эйдерледжа чуть поодаль от хозяина замка и свиты великого князя, которой, разумеется, отвели самые почетные места. Затем располагались правящие лица герцогства с супругами, которые обычно сидели рядом с Зортом, но сегодня все понимающе терпели. Из-за пышных одежд баронов и их жен Дэйре не было видно самого Лорна, чему она была рада. Светлый князь явился на праздник с тремя офицерами, секретарем и другом – графом Георгом Эстрелом из Нербуда. Женская половина Эйдерледжа, присутствующая на пире, почему-то была уверена, что именно молодой и красивый Эстрел был тем самым тайным членом королевской комиссии, выбирающей невест для принца, соответственно, уделяла ему повышенное внимание. Дамы также высоко оценили тот факт, что Амрэль Лорн явился без спутниц, следовательно, шансы местных женщин составить компанию брату короля сегодня ночью или в обратной поездке в Майбрак были значительными.

Чтобы не лишиться уверенности в задуманном, Дэйра решила в сторону светлого князя не глядеть. За тот час, что она планировала провести за столом, ее вполне развлечет и Томас, вырядившийся в шелка и бархат. Шапочка цвета спелой сливы прекрасно подходила к его золотистым кудрям, которые брат не поленился причесать и уложить. Шея Томаса утопала в белоснежных кружевах, выглядывающих пышным ореолом из-под темно-фиолетового камзола, расшитым жемчугом. Длинные пальцы в белых перчатках изящно обхватывали хрустальную ножку бокала, а томный взгляд прохаживался вдоль подруг Дэйры, не останавливаясь ни на одной и в то же время цепляя каждую. Даже Ирэн, влюбленная в своего Феликса, начинала судорожно поправлять локоны и теребить рукава, когда взгляд Томаса Зорта задумчиво останавливался на уровне ее шеи.

Дэйра не вмешивалась, потому что ей было интересно. Еще накануне они с братом поспорили, что этой ночью он будет ночевать не один, а с одной из «приближенных» к Дэйре молодых баронесс. Когда с горизонта исчезал мифический образ принца Эруанда, всплывал принц «местный» – наследник Томас. Бабник, как называла его сестра, и ценитель женской красоты, как называл себя он сам. Сегодня ставки были сделаны на Сидию Гулавер из Эйсиля, но задачу Томасу усложнял светлый князь со свитой, а также пилигрим из Согдарии, которые сильно отвлекали юную баронессу.

Пилигрима привезла бабушка Джерики, баронесса Ингульская, недавно вернувшаяся из длительного путешествия по Агоде и лежащей за ней Согдарии. Странник оказался весьма симпатичным молодым человеком великаньего телосложения, с шикарными бровями и густыми ресницами, из-под которых он изредка бросал косые взгляды на вабаров. Пилигрим был занят тем, что поглощал уже пятое блюдо и, судя по наблюдениям Дэйры, вовсе не спешил заканчивать трапезу. По традициям застольев Эйдерледжа гостя следовало кормить до тех пор, пока он не опустит кубок, а уже потом требовать с него истории. Пилигрим, похоже, обычаи знал, потому что держался за кубок крепко, словно за меч во вражеском стане. Может, дикие вабары ему таковыми и казались, однако Дэйра слышала, что и драганы, к которым принадлежал странник, не отличались хорошими манерами на пирах.

В любом случае она собиралась покинуть трапезную раньше, чем пилигрим начнет свои истории.

– Вся пища на пиру освящена именем Амирона и несет в себе частицу его благодати, – голос капеллана раздался так неожиданно, что Дэйра едва не опрокинула бокал на платье. Теперь понятно, кому предназначалось пустующее кресло справа от нее. Наверняка, матушкины происки – за стол с довольным видом усаживался домашний церковник их семьи Карлус Рейнгольд. Поистине, изысканная месть родительницы, недовольной поведением дочери.

– Особенно полезен сегодня хлеб, он благословлен во время вечерней службы и имеет много целебных свойств. Прошу прощения за опоздание.

– Да, магистрате Карлус, – вежливо кивнула Дэйра, про себя решив, что к хлебу она точно не прикоснется. Редкая трапеза проходила без наставлений капеллана, и сегодняшний пир не должен был стать исключением.

Добившись внимания Томаса и сидящей напротив баронессы Сидии, церковник даже привстал, чтобы его было лучше слышно:

– Помните, что идет пост, не чревоугодничайте! Когда змея старится, она влезает в узкую расселину в скале и постится сорок дней, затаившись. Потом линяет и снова становится молодой. Все тучные животные не могут бегать так быстро, как легкий и малопищный олень. Подобно им и чревоугодник не может быть так деятелен и благопоспешен, как тот, кто воздерживается.

Пользуясь тем, что церковник находился сбоку от нее и смотрел на сидящих напротив подруг, Дэйра скорчила гримасу, передразнивая пожилого капеллана. Стараясь не рассмеяться, Сидия покраснела и надула щеки, отчего ее лицо приобрело особенно забавное выражение. Атмосфера праздника брала свое. Дэйре вдруг захотелось забыть тревожные новости и события последних дней и хотя бы немного развеселиться. Все-таки отмечали ее день рождения, а не приезд великого князя, который открыл танцы, пригласив первую даму герцогства – Ингару Кульджитскую.

Лицо матери Дэйра не видела, постоянно утыкаясь взглядом в затянутую в синий камзол спину Амрэля, а вот отец выглядел встревоженным, и явно не танец Лорна с его женой был тому причиной. Фредерик Зорт то и дело подзывал к себе взмокшего Гарона Шонди, отдавая ему указания, а иногда подписанные бумаги. Герцог работал даже на праздниках. Дэйра не удержалась, и когда Гарон с важным видом проходил мимо ее стола, показала ему язык. Не стоило, конечно, но вид его вытянувшегося лица принес ей удовольствие.

Посмаковав вино, которое ей усердно подливал сенешаль, Дэйра решила, что оно в самый раз. Голова становилась легкой, мысли на тему «что делать» и «почему так получилось» уходили, сменяясь игривым настроением. Дэйре захотелось танцевать.

– Бог вложил человеку любое желание духовных и плотских поступков. Сну свое время и мера, желанию пищи и время, и мера, и питью свой срок и умеренность, потребность в женщине время и мера, – Карлус Рейнгольд сделал паузу и многозначительно посмотрел на Томаса, который изо всех сил старался сохранять серьезность. – Но, если эти желания исполнять без меры и времени – грех будет в душе, а в теле недуг. Недуг в наших телах рождается из желчи, которая сворачивается от чрезмерный еды и питья, и лежания, и женской ласки. Вообще, желчи в человеке три: желтая, зеленая и черная.

– Спасибо, магистрате, – прервала капеллана Дэйра, – пожалуйста, не забудьте нам рассказать о желчи на утренней проповеди. Прошу отведайте этой заячьей печенки в луковом соусе, мы с матерью включили ее в меню специально для вас. Боюсь, если подождать, она остынет, а вкуса у холодной еды нет.

Улыбнувшись в ответ на благодарные взгляды подруг, Дэйра щедро подложила охотно замолчавшему капеллану порцию горячо любимой им печенки. Желание еды преследовало магистрате Карлуса постоянно, служа его личным демоном, превратившим когда-то симпатичного человека в обрюзгшего толстяка. Капеллан считал, что его тучность передалась по наследству, и смертельно обижался, когда его обвиняли в чревоугодии. Впрочем, таких смельчаков в замке было мало – разве что приходящие служанки из деревень. Карлус Рейнгольд был натурой мстительной, а проблем с церковью Амирона никто не хотел.

Циркачи и артисты потеснились, уступив место в зале танцующим парам. Приглашенные музыканты из Кульджита играли так задорно и весело, что Дэйра, не удержавшись, принялась притопывать, кивать и прихлопывать в ладони. Вино играло на ее щеках горячим румянцем, разгладило морщины на лбу и поселило на губах неувядающую улыбку. Поймав свое отражение на стенке бокала, Дэйра осталась собой довольна – такие моменты согласия с внутренним «я» были редки, и их стоило ценить. Сейчас ей нравилось в себе все – прическа, вернее ее отсутствие, макияж, состоявший из помады на губах, которая почти «съелась», горящий взгляд и раскрасневшееся от жара лицо. Дэйре, на самом деле, было душно, хотя сидящий рядом церковник надел плащ, а потом выпросил у нее плед, которым Марго укутывала ей ноги. Отчего все вокруг мерзли, молодой маркизе было непонятно. Будь возможность, она бы и тяжелое верхнее платье сняла, а то из-за него у нее вся спина взмокла.

Увлекшись мелодией, девушка и не заметила, как за столом остались только они с капелланом. Карлус поглощал третью порцию печенки, и к дэйриному счастью молчал. Амирон запрещал ему разговаривать во время еды. Между тем, подруг расхватали кавалеры, переместив их в центр зала, где танцевали. Томас тоже исчез. Поискав глазами его пышный кружевной воротник, Дэйра заметила брата, танцующим с Сидией. Похоже, пари она все-таки проиграет.

– Никак не могу согреться, – пожаловалась Ирэн, не совсем изящно плюхаясь рядом с Дэйрой и жадно припадая к вину. – Думала, после танцев будет жарко, но этот Амрэль ведет так медленно, что я едва не заснула.

– Ты танцевала с Лорном? – от изумления Дэйра едва не поперхнулась вином.

– Возвращайся скорее к нам, милая, – прощебетала Ирэн, помахав рукой у нее перед глазами. – Скажу тебе по секрету, что танцует он скверно, а вести даму совсем не умеет. Не даром говорят, что майбракские вабары с танцами не дружат.

– Сюда подошел и пригласил? – переспросила Дэйра, усиленно пытаясь сообразить, где в тот момент была она. Если ей не изменяла память, стола она за весь пир ни разу не покидала.

– Ну да, – фыркнула Ирэн и перешла на шепот. – Ты дар речи, похоже, потеряла, уставилась на эту вазу с цветами и глаз от нее ни разу не подняла, а Карлус едва печенкой не подавился. Не ожидал он, что светлый князь застанет его за грешным делом. Я и сама обомлела, нешуточное ли дело, чтобы после герцогини меня танцевать вели. Как думаешь, если он меня ночью к себе позовет, соглашаться? Феликс, если что, поймет, а ты потом подтвердишь, что светлому князю не отказывают.

Дэйра медленно поднесла к губам бокал, но потом, опомнившись, отставила его от себя подальше. Это же надо так напиться, чтобы Амрэля Лорна не заметить. И что она в этих цветах нашла?

Дэйра только сейчас заметила букет желтых роз в вазоне посреди стола. Как и все другие цветы, эти розы вызывали у нее только отвращение. Даже сквозь густой аромат заячьей печенки в луковом соусе она чувствовала их благоухание и всерьез опасалась головной боли и тошноты – своей обычной реакции на запах цветов.

– А Лорн, случайно, не обиделся, что я с ним не поздоровалась? – осторожно спросила она.

– Да ты поздоровалась, – Ирэн посмотрела на нее озадаченно. – Поднялась, поклонилась, сказала что-то такое вычурное, даже я не повторю, села обратно и, как воды в рот набрала. Все на эти цветы смотрела. Томас, он еще тогда за столом был, сказал, что ты настолько обожаешь розы, что, когда на них смотришь, больше никому уделить внимание не можешь. Я, конечно, немного опасалась, что Лорн оскорбиться, но он улыбнулся только и увел меня танцевать. Ты что, вина перебрала?

– Кажется, – неуверенно ответила Дэйра, отодвигаясь от роз подальше. Ничего не случилось, успокоила она себя. Подумаешь, провал в памяти. Она просто давно не пила так много. А вот то, что начинала кружиться голова, было, действительно, плохим признаком. Впрочем, если ее сейчас пригласят, она с удовольствием закружится в танце – и пусть весь мир кружится вместе с ней.

К ее столику уверенно направлялся граф Георг Эстрел, и сердце Дэйры бешено забилось. Все-таки она была падка на красавчиков. Да – сегодня ее праздник, пусть этот Лорн танцует с кем хочет, она сейчас утрет ему нос и покажет, как танцуют в Эйдерледже.

– Миледи, прошу разделить со мной этот прекрасный танец, – голос у графа Эстрела был еще лучше, чем его мужественное лицо с пронзительными синими глазами. Дэйра узнала мелодию – играли Сифироль, танец любви и счастья, который она обожала даже больше, чем охоту.

Дэйра открыла рот и поспешно закрыла, когда Георг Эстрел подал руку Ирэн. Рыжеволосая баронесса бросила наигранный взгляд сожаления на недоеденное пирожное и, улыбнувшись во все зубы, позволила графу себя увести. Какое-то время Дэйра бездумно смотрела на бокал с вином, но тут ее внимание отвлек капеллан. Карлус Рейнгольд вдруг поперхнулся и закашлялся так страшно, что Дэйре пришлось подавить внутренний порыв зареветь во весь голос и выместить злость на спине капеллана, от души ее поколотив. Карлус все никак не мог отдышаться, и она позвала слугу, чтобы он отвел церковника к Маисии. Все-таки не зря Поппи говорила, что капеллан умрет от еды.

Вздохнув, Дэйра пододвинула к себе наполовину опустевшее блюдо с заячьей печенкой, решив, что ком в горле надо заесть. Но от одного вида пищи мирно дремавшая до этого тошнота вдруг проснулась и заявила о себе в полную силу. Еще и подругу, головную боль, позвала. А между тем, Сифироль гремел на весь зал, сотрясая потолки, стены и сердца танцующих. Дэйра оглянулась в тайной надежде, что за столом полно гостей, которые предпочитают есть, а не танцевать, но вынуждена была признать поражение. Даже отца вытащили в центр зала, что случалось крайне редко. За столом торчала Дэйра, да еще старая баронесса Ингульская, которая была занята флиртом с молодым сенешалем. Ком в горле стал почти невыносим.

– Миледи, – сквозь грохот Сифироля она не сразу услышала, что ее окликнули.

Позади нее стоял раскрасневшийся Томас и протягивал ей руку.

– Прошу разделить со мной этот танец, – церемонно произнес он и подмигнул. – Не могу смотреть, как моя сестра лопает заячью печенку, когда играют ее любимую музыку.

– Пошел к черту, – огрызнулась Дэйра. – Тебя Сидия ждет.

– Подождет, она уже моя, а значит, пари ты проиграла, – брат усмехнулся и неожиданно обнял ее за плечи. – Это ведь твой праздник! Если все мужчины в этом зале пригласили неуклюжих буренок, а не лучшую даму герцогства, то только потому что они ослепли. Или замерзли – в зале ужасно холодно.

Дэйре было жарко – так жарко, что хотелось сорвать с себя все и выброситься в окно навстречу ночному ветру.

– Не расстраивайся, детка, – сказал Томас, переходя на покровительственный тон, который ему ужасно нравился. – Они просто тебя боятся, ты ведь у нас особенная. Помнишь, летом на празднике урожая то же самое было. А все потому, что ты слишком серьезно на всех смотришь. У тебя взгляд такой… Слов не подберешь. Хотя, если честно, не во взгляде дело. Люди на праздниках хотят веселиться, а ты все-таки дочка Зорта, с тобой привычную маску не снимешь, не расслабишься.

– Если честно, – Дэйра фыркнула, – меня бояться не потому что я дочка Зорта, а потому что кто-то распускает слухи, что я в прошлом месяце снова всех котов в замке передушила.

– Клянусь, не я! – горячо воскликнул Томас, – но кое-кого подозреваю. Мы можем наказать негодяя, если тебя это беспокоит.

– Оставь, – махнула рукой вконец отрезвевшая Дэйра. – Тебе Сидия машет, иди к ней. Спасибо, что подбодрил. Мне уже лучше.

Брат еще какое-то время разрывался между желанием остаться с сестрой и желанием выиграть пари, но, в конце концов, сдался.

Дэйра, действительно, отрезвела. Так было всегда. Она танцевала с Томасом, с отцом, иногда с кавалерами, которых присылал отец или брат. Те были вежливыми, учтивыми и испуганными. Ее боялись – боялись загадочной головной болезни, якобы передавшейся от бабушки, боялись шрамов, которых было не скрыть ни одной прической, боялись, что она проклянет их за плохой танец или недостаточное внимание. Трусы.

Романтичный Сифироль уступил место веселому и беззаботному вальсу снежных фей, без которого не обходился ни один пир Сангассии. Совсем близко от ее стола пронесся синий камзол Амрэля Лорна и зеленая юбка Джерики. А светлый князь времени не терял, наверное, решил перетанцевать со всеми девицами Эйдерледжа. Вернее, со всеми нормальными девицами.

У Джерики Ингульской было такое лицо, словно она танцевала не с братом короля, а с самим королем. Интересно, хотела бы Дэйра оказаться на ее месте? Если отбросить в сторону личную неприязнь к светлому князю, вызванную кражей ее добычи и дневника Маисии, а также глупой казнью влюбленного мальчишки, то, пожалуй, да – она бы с ним потанцевала. Что бы там ни говорила Ирэн, но двигался Амрэль великолепно. Бедняжке Джерике приходилось прилагать массу усилий, чтобы успевать за партнером. Дэйра скосила взгляд на сидящих вместе с ней престарелых дам и поняла, что не одна она глазеет на светлого князя. На охоте Амрэль Лорн показался ей холодной бескровной тварью, но сейчас, глядя на его обворожительную улыбку – пусть и неискреннюю, так как он улыбался, не переставая, на прекрасную выправку и уверенные движения, она готова была признать, что он хорош. Она подумала было, что у Джерики все шансы отправиться с Лорном в его покои, но тут князь раскланялся и перехватил у Томаса Сидию Гулавер. Томасу Зорту пришлось запивать обиду сидром, а светлый князь пустился по новому кругу вальса, даже не сбившись с дыхания.

Дэйра вдруг осознала, что держит в руках пустой бокал с вином – она и не заметила, как снова начала пить. Пьяные мысли, особенно про брата короля, нужно было немедленно изгнать из головы. К тому же ей стало настолько жарко, что она готова была опрокинуть на себя кувшин морса, который одиноко возвышался рядом с букетом роз. Морс никого не интересовал по той причине, что его недавно принесли из погреба, и он был такой холодный, что один взгляд на запотевший кувшин бросал гостей в озноб. Зато Дэйре он подходил идеально. Схватив сосуд, она прижала его ледяной бок к своему и, держась ближе к стенкам – впрочем, это было лишнее, так как все смотрели на Лорна, а не на пьяную дочь Зорта, – покралась к балконной двери, откуда веяло желанной прохладой.

Снаружи никого не было. Гости держались от сквозняков подальше, а дверь на балкон обходили далеко стороной. Какой-то расторопный слуга попытался было вынести за Дэйрой жаровню, но она отослала его с раскаленной треногой прочь – не хватало еще, чтоб человеческий огонь портил звездный небосклон.

Ночь встретила ее бодрящим осенним воздухом, ясными огнями звезд и отдаленным пересвистом птиц в Вырьем Лесу. Странные то были птицы. Как-то Дэйра спросила Стэрна, кто может так печально и красиво петь, на что охотник ответил, что ничего не слышал, а на все дальнейшие расспросы только злился. И Поппи их не слышала, и брат, специально разбуженный ею ночью – тоже. Но птицы были. Они то кричали, то плакали, то заливались соловьиным звоном, то начинали тянуть протяжные, долгие звуки, от которых неприятно щекотало в животе, и на душе становилось тоскливо. То были нечеловеческие голоса, совсем не похожие на те, что иногда слышались ей повсюду, поэтому Дэйра решила, что в Вырьем Лесу живут диковинные ночные птицы, и по какой-то причине только она их слышит. В отличие от других птиц, которых держали для увеселения в замке – попугаев, канареек, соловьев, пение этих пернатых доставляло ей истинное удовольствие.

Сегодня концерт из Вырьего Леса особенно щемил сердце, и пьяная Дэйра растрогалась до слез. Ей все было душно, и она отстегнула воротник, скрывающий декольте. Кружева полетели с балкона – там им и место. Все-таки несправедливые законы были в Сангассии. Вышедшая замуж пятнадцатилетняя вабарка могла сколько угодно оголять грудь, а вот ей, двадцатишестилетней девице без мужа подобные фокусы были запрещены.

А, к дьяволу всех, она в любом случае возвращаться к пирующим не собирается, кто ее здесь, на балконе, увидит. Подождет немного и отправится за своим дневником к Лорну в покои. Отхлебнув морса прямо из кувшина, Дэйра перегнулась через перила, разглядывая чернеющие ветви акации. Дерево уже приготовилось к зиме, сбросив листву и покрывшись толстой корой, которая должна была помочь пережить январские холода. Шансы были, но небольшие – каждую зиму сад вымерзал, и садовникам приходилось закупать новые деревья из южных краев с менее суровым климатом. Вот бы так и с людьми было. После зимы пустели не только сады, но и деревни, и города. С каждым годом зимы становились все тяжелее, не делая различий между знатью и простолюдинами.

Ее оголенных плеч коснулись горячие пальцы, и Дэйра вскрикнула, задев кувшин с морсом, который беззвучно полетел в заросли акации, где и канул – также безмолвно.

– Не стоит маркизе рисковать здоровьем на таком холоде, – произнес граф Георг Эстрел, накидывая на нее меховой плащ. – Какая вы хитрая! Думали, никто вас здесь не найдет?

– Я не пряталась, – сказала Дэйра первое, что пришло в голову, и остро жалея, что на балконе больше никого не было. Плохо, что она не услышала его шаги. Георг был сильно навеселе, а тяжелый запах кульджитской водки предупреждал и настораживал. Синие глаза вабара глядели смело – такой взгляд не обещал ничего хорошего.

– Спасибо, – вежливо произнесла она, обливаясь потом под тяжелым плащом. – Вы правы, милорд, давайте вернемся в трапезную.

– Лукавите, – улыбнулся Георг. – У вас даже губы не посинели, я за вами наблюдал. Вы здесь уже полчаса стоите. Что вы там увидели? – он перегнулся вниз, разглядывая темнеющие кусты. – Вы так внимательно туда смотрели, что я решил, будто вы обронили колечко. Или сережку.

Его пальцы скользнули по ее щеке и погладили мочку уха, где никаких проколов не было. Рука графа слегка дрожала, а лицо было напряжено так, словно он делал над собой большое усилие.

– Я не ношу серьги, но за заботу спасибо, – ответила Дэйра, отодвигаясь от нежелательного собеседника. – Вам не нравятся танцы? А мне показалось, вы веселились.

– Оставим любезности, они не подходят ни вам, ни этому месту, ни этой ночи, – Георг все-таки припер ее к перилам. – Вам говорили, что вы красивы? И даже шрамы вас не портят, наоборот, придают очарование, наполняют загадкой, которую хочется разгадать… немедленно.

Дэйра лихорадочно соображала, что делать, но пьяная голова думать не желала. Граф явно с ней флиртовал, что было неожиданно и непонятно. С другой стороны, самой Дэйре еще недавно как раз именно подобной забавы и хотелось. И да – Георг был чертовски хорош собой. С третьей стороны, пьяный друг Амрэля Лорна был совсем не подходящей кандидатурой для флирта. Она знала достаточно примеров, когда подобные увеселения заканчивались для провинциальных дам весьма печально. Свое место в мире она знала. С вабарами из Майбрака вообще лучше было не связываться. Закричать? Слугу позвать? Сказать, что ей плохо?

– А я ведь пришел поздравить вас с днем рождения, – граф Эстрел изящным движением достал из кармана бархатную коробочку. – Говорят, вы без ума от цветов. Если это правда, мой подарок вы оцените.

Дэйра мысленно закатила глаза, прибавляя к тысяче своих украшений тысяча первое. Ну, и что ей с этим вабаром потом делать? Ни танцевать, ни флиртовать давно не хотелось, но судьба выполняла желания с опозданием, поэтому пришлось подстраиваться и изобретать на ходу.

– Не стоило, – вымученно улыбнулась она, но глядя на Эстрела, поняла, что вежливыми фразами не обойтись – придётся открывать коробку.

Алый цветок с Синей Горы глянул на нее хищно и затравленно – еще бы, ведь его бесстыжая голова алела внутри стеклянного шара, являя собой шедевр стеклодувного искусства. Мастер поместил цветок в стеклянную оболочку, оставив снаружи стебель и тонкие лепестки. Дэйру пробрало. Жар отступил, сменившись морозным холодом. Она прижала руки к груди, стараясь унять бьющееся сердце. Затянула покрепче тесемки плаща – ночь-то и, правда, ледяная.

Первым желанием было выбросить цветок вслед за кувшином с морсом – в темноту, подальше от себя, но Дэйра уже понимала, что никогда не сможет этого сделать. Вцепившись в стебель цветка, она поднесла его к лицу, жадно втягивая аромат, который не мог пробиться сквозь стеклянный плен, но который поселился в ее голове еще на вершине Синей и теперь отчетливо вспомнился – до мельчайших ноток. Куда там розам с их нежными лепестками. Они были бесспорными королевами сада, но алый цветок был богом.

Дэйра очнулась, когда пальцы Эстрела коснулись ее подбородка, заставляя приподнять голову. От цветка она оторвалась с трудом.

– Вижу, подарок пришелся вам по душе, – улыбнулся Георг, слегка стуча зубами от холода. – Не хотите ли сказать мне спасибо?

Дэйра знала, о чем он. Читала в его насмешливых глазах – пьяных, глупых. Что-то за ними пряталось, только она пока не разгадала, что именно.

– Где вы его взяли? – спросила она, но спохватившись, поправилась: не стоило показывать, что она встречала цветок раньше. Ведь с ним была связана смерть, по крайней мере, одного человека.

– Цветок нашли на вершине Синей Горы, – сказал Георг. Стояли они слишком близко даже для хороших знакомых – а ими они не являлись. – Эти цветы не имеют названия, потому что их нет в Королевском перечне растений Сангассии. Либо природа создала их недавно, либо тщательно прятала от людей с седых времен.

– Не думала, что вы интересуетесь ботаникой, – осторожно произнесла Дэйра, испытывая большое искушение разбить стеклянный шар вокруг цветка, возможно, даже об голову Эстрела. Его сердце колотилось, как пойманный в силки кролик, и этот звук, казавшийся ей грохотом, никак не совпадал с уверенными манерами самца-победителя, которого старался разыгрывать перед ней Георг.

– Я интересуюсь всем, что не имеет объяснения, – сказал граф, придерживая ее за плечи взмокшими от пота руками. При этом, она была уверена, что южанин мерз, несмотря на утепленный камзол – Этот цветок нашел Могус, ученый Королевской Академии, который сопровождал князя Лорна в поездке в Эйдерледж. Вчера во время охоты Могус таинственным образом исчез. Нет-нет, не беспокойтесь, мы уже ведем расследование, ваш отец оказывает нам полное содействие. За один день пребывания в Эйдерледже Могус собрал богатую коллекцию неизвестных растений, среди них – этот цветок. Его пыльца ядовита, поэтому на цветке – шар. Могус у нас мастер на все руки. Надеюсь, этот чудила скоро найдется, мне его не хватает.

Дэйре отчетливо вспомнился человек с Синей Горы, пытавшийся ее убить и погибший странной смертью среди цветов. Вернее – исчезнувший в их бутонах. Он не был похож на ученого, скорее, на воина, но совпадение было слишком очевидным. Значит, у него было имя – Могус. Из всех возможных вариантов происхождение незнакомца оказалось наихудшим. Они принадлежал свите Амрэля Лорна. Жаль, что у нее не было времени поговорить обо всем с отцом. С другой стороны, хорошо, что она не рассказала ему о том случае. Быть втянутой в историю пропажи королевского ученого, было бы крайне неприятно. Дэйра предпочитала думать, что Могус – если тогда на вершине был именно он – с кем-то ее перепутал.

– Говорят, вы были в тот день на Синей Горе, – с любопытством произнес Георг. – Ничего странного не видели?

И тут Дэйра поняла одну вещь. Мысль появилась внезапно, как все хорошие догадки, и очень скоро перешла в уверенность. Говорить с ней о Могусе, Синей Горе, неизвестных цветах графу Эстрелу было куда легче, чем заигрывать. Она не понимала, откуда знала это, просто чувствовала и все. Алый пленник в ее руке вдруг потеплел, словно внутри стебля побежала живая кровь. И ледяной воздух, сжимавший Дэйру, исчез, сменившись привычной осенней прохладой, которая остужала мысли, принося успокоение и уверенность.

Вот только у графа Георга Эстрела периодически стучали от холода зубы. Или не от холода. Он пытался невзначай касаться ее рук, плеч, даже лица – прием, который она знала от Томаса-ловеласа, делал ей комплименты, подарил, вот, цветок, но взгляд Георга не поднимался к ее глазам, оставаясь на уровне декольте, и лишь изредка перебегая к шрамам, которые потеплели, а значит, стали малиново-красными. Не нужно было глядеть на себя в зеркало, чтобы понять очевидное: смотреть на нее было страшно.

Едва она вспомнила это слово – страх, как все стало на свои места. Граф Эстрел ее боялся, и побороть дикий ужас перед ней не помогла ни выпивка, ни беззаботный флирт. Осталось понять одно: зачем он это с собой делал?

Георг все еще ждал ответа, которого у нее не было. Дэйра подалась вперед и, пользуясь тем, что они были одного роста, обвила руки вокруг его шеи, слегка сжав пальцы ниже затылка.

– Вы хотели, чтобы я сказала вам «спасибо»? – прошептала она, стискивая воротник его камзола. Алый цветок стал таким горячим, что ей казалось, будто еще немного, и он расплавит ее ладонь.

Мужчина резко побледнел, подтверждая ее догадку. Но Дэйра уже не могла остановиться. Почему бы, действительно, не поцеловать его? У него были такие сладкие, пухлые губы, и пахло от него так по-человечески, всеми людскими слабостями одновременно.

Чувствуя, как напряглась его шея, она попыталась пригнуть его голову к себе силой, но Георг вдруг уперся и уставился на нее расширенными от ужаса глазами. Может, к шрамам у нее еще и рога выросли? Голова у Дэйры была тяжелой, мутной, в глазах искрилось, дыхание с трудом вырывалось из горла.

Она очнулась от того, что стукнулась спиной о перила, едва не выронив стеклянный подарок. Граф, не оглядываясь, поспешно убегал с балкона. Еще бы – ведь он так не благородно оттолкнул от себя даму. Значит, точно не от холода стучали у него зубы.

– Плохо, Дэйра, очень плохо, – сказала она сама себе, разглядывая цветок, который был ни теплым и ни холодным. Вечно ей все мерещится. Что теперь будет рассказывать о ней этот красавчик-хлыщ? Ответ зависел от того, зачем он рискнул психическим здоровьем, сунувшись на балкон к местной сумасшедшей. Как бы ей не хотелось лезть в покои Амрэля Лорна, проникнуть туда все-таки придётся. Потому что у нее не было сомнений, кто стоял за нелогичными поступками графа. Лорны отчего-то ей заинтересовались, и нужно было сделать все возможное, чтобы их интерес исчез навсегда.

Глава 6. В покоях светлого князя

Башня, где разместили королевского брата, выделялась в темном небе Эйдерледжа, словно обглоданная кость на пиршественном столе. Дэйре никогда не нравилась эта часть замка – слишком старая, чтобы разглядеть ее былую красоту, и слишком мрачная, чтобы захотеть в ней жить, но Лорнов и других знатных гостей всегда селили именно здесь. Надежность и безопасность – качества, которые ценил герцог Зорт превыше всего. Знал ли хозяин Эйдерледжа о тайном ходе, который вел прямо в спальную дорогого гостя, Дэйре было неведомо. В замке имелось полно скрытых коридоров, подземных лабиринтов, тайных комнат, секретных проходов и дверей, которые открывались в никуда, то упираясь в каменную кладку, то являя бездонную пустоту внутри стен, в темноту которой не было желания соваться даже маленьким любопытным детям. В свое время Дэйра с братом изучили почти все лазы и потайные ходы, и она, как никто другой, знала, что многие проходы на картах замка отмечены не были.

Дэйра уже полчаса лежала на земле, спрятавшись под телегой с мешками, воняющими рыбой, и ждала, когда два донзара закончат торговаться с кухаркой. Троица стояла как раз у нужного ей места. Вход в потайной коридор, обвивавший изнутри все стены «костяной» башни, находился в погребе, у двери которого спорили рыбаки со служанкой. Женщина куталась в теплый платок, косилась на цитадель, сверкающую огнями и сочащуюся веселой музыкой, вздыхала на звезды, и отказывалась принимать рыбу, которая воняла. Рыбаки утверждали, что улов свежий, и требовали денег.

Дэйра разглядывала то днище телеги, то жухлую траву под руками, тоже посматривая в сторону гуляющего донжона. Амрэля, конечно, рано не отпустят, главный гость, как никак, но с удачей у Дэйры были отношения еще сложнее, чем с мужчинами. Или с птицами. Под телегу ее загнала одна бешеная пернатая тварь, которая отделилась тенью от черного неба, едва Дэйра покинула цитадель, чтобы перебежать к гостевой башне. Птица кричала так, словно девушка разорила ее гнездо и выпила яйца. Она молча бросалась ей на голову, пытаясь то ли вырвать волосы, то ли выклевать глаза, то ли добавить шрамов к уже имеющимся. Дэйра пустилась в трусливое бегство, но от птицы удалось отвязаться только под телегой. К счастью, кухарка с рыбаками ее не заметили, зато в пернатую швырнули камнем.

Мелкий дождь, внезапно прыснувший с почти ясного неба, заставил донзаров скрыться на кухне, и Дэйра вздохнула с облегчением. Лежать на земле под телегой и слушать, как кто-то шуршит среди вонючих мешков с рыбой было еще неприятнее, чем вдыхать зловоние, исходившее от залежавшегося улова. Убедившись, что птицы нигде не видно, Дэйра выбралась и, подняв брошенный кнут, ткнула в мешок рукояткой, готовая огреть со всей силы неведомую тварь – воображение уже нарисовало страшное рыбное чудовище.

– Выходи или хуже будет, – угрожающе прошептала она и отпрянула, когда из телеги выглянула человеческая голова. Вместе с движением из мешка взметнулось зловоние, и она поневоле зажала нос рукавом.

– Маркиза?

– Утопленник?

Почти одновременно воскликнули Дэйра и Нильс, а это был именно тот мальчишка, которого она на свою голову выловила из реки. Похоже, он решил портить ей жизнь постоянно.

Схватив его за вихры, Дэйра, особо не церемонясь, выволокла донзара из мешка и вместе с ним уже нырнула под телегу. Как раз вовремя, потому что из двери показалось подозрительное лицо служанки. Оглядев двор, донзарка сплюнула и исчезла. Дэйра выдохнула – не хватало еще, чтобы ее застали в компании этого ненормального.

– Не вздумай ко мне приближаться, – прошептала она, отодвигаясь от него на дальний край под телегой. – Я рыбой вонять не собираюсь. Ты что, сбежать задумал, мерзавец?

Нильс опустил голову на руки, спрятав лицо. Он особо и не сопротивлялся, когда она затаскивала его под телегу, хоть был и выше, и крупнее. Вспомнив, что Томас говорил о его состоянии, Дэйра пригляделась и поняла, что донзар еле дышал. От него веяло таким жаром, будто она лежала рядом с костром.

– Простите, – прохрипел он. – Не думайте, что я не благодарный, госпожа, и что жизнь свою не ценю. Слышал, вы сильно из-за меня рисковали. И коня даже отдали. Но мне в Аладжик надо. Сильно надо, понимаете?

– Во-первых, эта телега никуда отсюда не едет, ее привезли, а не увозят, а во-вторых, ни черта ты не благодарен, потому что иначе лежал бы в кроватке, пока разрешают, и не строил из себя героя, – от гнева Дэйра на миг даже вонь перестала замечать. – К Дженне своей собрался?

Последние слова были лишними, они прозвучали ядовито, зло и ревниво, как никогда не любивший человек может говорить о чужой любви, не веря в нее и завидуя ей одновременно.

– С телегой ошибся, – Нильс вдруг закашлял, но сумел их не выдать, зажав рот руками. – Я тут уже три часа лежу, думал, что пропавшую рыбу выбрасывать повезут, а ее, оказывается, продавать будут, – добавил он, отдышавшись. – Я вам жизнью обязан, клянусь, отплачу, как только смогу. Хоть, чем отплачу, той же жизнью, но только не сейчас. Да, мне к Дженне надо, она в беде, и только я могу ей помочь.

Дэйра скривилась. Она не любила, когда люди клялись жизнью, тем самым, обесценивая ее. И вообще, не нравился ей этот глупый, влюбленный донзар, который даже убежать толково не мог. Тем не менее, она спросила, стараясь, чтобы голос не звучал слишком кисло:

– Что там у твоей Дженны? Мне, конечно, плевать, но, если ты сейчас убежишь, тебя поймают на следующий день и повесят под моими окнами, а весь замок будет еще долго смеяться над глупой Дэйрой, которая решила сохранить жизнь такой неблагодарной скотине, как ты. И громче всех будет смех Амрэля Лорна – того типа, который велел тебя утопить. А так как мне этот Лорн очень сильно не нравится, я бы не хотела его радовать. Поэтому ты мне сейчас все расскажешь.

– И вы поможете Дженне? – обрадовался парень. – О, Белая Госпожа, я даже и не надеялся.

– Еще раз назовешь меня Белой Госпожой, язык оторву, – прошипела Дэйра. – Лучше, если бы ты вернулся к Маисии немедленно, но, похоже, тебя так быстро не успокоить. Поэтому давай рассказывай, но учти, что у меня всего две минуты, чтобы тебя выслушать. Я, видишь ли, тороплюсь.

Нильс покосился на растрепанную Дэйру, попытался было понять, почему маркиза в праздничном платье лежит с ним под телегой, но быстро сдался и прошептал:

– Дженна – моя сестра. И она – шестая, к тому же, девчонка единственная, младшая. Мать при родах умерла, а отец в тот же день под лед провалился, мы с братьями одни тогда остались, решили, что сестру надо спасти, ну, и скрыли ее. Долго скрывали, то в землянке с ней в лесу жили, то по друзьям прятали. Девчонку скрывать легко было, а как выросла, поняли, что в Лаверье оставлять ее нельзя. Сосватали сестру в Бардуаг, в Аладжик, к знакомому донзару-охотнику, пришлось, конечно, доплатить за шестую, да еще и за беглянку, но мы не поскупились. Креп ее туда в телеге с пушниной повез, как раз в Бардуаге ярмарку играли. Только вот Креп вернулся лишь через два месяца, пешком, весь в ранах и один. Странную историю рассказал, никто кроме нас с братьями ему не поверил.

Нильс с трудом перевел дыхание: рассказывал второпях, постоянно сбиваясь.

– У самого Аладжика на Крепа медведи-оборотни напали. Телегу перевернули, Крепа в одну сторону погнали, а Дженну нашу – в другую. Так, Креп до самой границы с Эйдерледжем бежал. Он парень бывалый, в лесах родился, охотник, выжил. Говорит, пятеро зверей было – не меньше. Уверен, что медведи Дженну к себе забрали. Барон наш после этого случая уперся, никого из поместья не выпускал. Мы с братьями решили, что нельзя сестру в беде оставлять, стали думать, как сбежать, но Амирон от нашей семьи давно отвернулся – может, из-за Дженны, может, еще чем не угодили, кто их, богов, знает. На прошлой неделе братья в бане сгорели. Думаю, убили их, потому как не понимаю я, как четверо здоровых мужиков не смогли дверь выбить. Заперли их там, и даже знаю, кто. Мельница наша многим покоя не давала, старосте прежде всего. А я в ту ночь у барона был, печь топил, о смерти братьев только под утро и узнал, когда все дотла сгорело. Сестру мог выручить только я, да вот барон бы меня никогда не отпустил. К герцогу обратиться монах один надоумил, он же и сказку про невесту сочинил. Знал бы, чем все обернется, то просто сбежал бы, небось, к границе к Бардуагу сейчас подходил.

Для неграмотного донзара Нильс говорил весьма складно. Если бы еще на грудь ее в декольте так не пялился, Дэйра бы, может, от его истории даже всплакнула. Рыбаки оставили у телеги фонарь на земле, который хорошо освещал весь дворовый мусор, бледное лицо Нильса и ее грудь в мятых кружевах.

Шестая донзарка была обречена. Если шестым рождался мальчик, его отдавали жрецам или священникам Амирона на обучение, но шестая девочка считалась проклятием семьи, и таких обычно убивали. Странно, что братья после стольких несчастий с их родителями решили ее оставить.

Нильс снова закашлялся, пряча лицо в руках, и Дэйре пришлось ждать, чтобы задать следующий вопрос. Из всей истории больше всего ее заинтриговали оборотни. В них она не верила, но, вот, банда разбойников в медвежьих образах казалась весьма правдоподобной.

– Может, то были не медведи, а разбойники в шкурах? Тогда твоя Дженна сейчас либо в Горане, либо в Нербуде, там, кажется, у нас черные пираты похищенных в рабство покупают.

– Может, и разбойники, – сипло сказал Нильс. – Я тоже Крепу не поверил сначала, но тот парень здравый, никогда ничего лишнего не болтал. Клялся, что именно оборотни, все здоровые, в два раза выше него, а он верзила. Словно медведи на задних лапах. Даже если к людям плохим сестра попала, я ее в беде не оставлю. Хоть до Горана пойду.

– Правильно сделал, что к герцогу пошел, – неожиданно для себя подбодрила его Дэйра. – Если бы сбежал, давно в петле под моими окнами бы висел. Назови хоть один случай, когда у нас донзары убегали.

– В прошлом месяце двое из Ингула.

– И что с ним стало?

– Повесили.

– И с тобой то же было бы. А отцу еще и Амрэль помог бы тебя искать. Исключительно ради развлечения. С Амрэлем целая свита профессиональных воинов, все гончие, да ты за ворота замка не вышел бы.

– Я охотник, следы путать умею, – гордо заявил мальчишка, но встретив суровый взгляд Дэйра, потупился. – Простите за бахвальство. Вы умная, зря про вас в народе болтают.

Она прекрасно знала, что про нее болтали, поэтому решила не обижаться.

– Вы мне поможете? – с надеждой спросил Нильс. Хорошо, что Белой Госпожой не назвал.

Дэйра склонила голову набок, оглядела его и, ругая себя за то, что собиралась сделать, произнесла:

– Заключим сделку. Ты вернешься в замок, встанешь на ноги – скажем, дня за три, а потом сделаешь все возможное, чтобы стать лучшим оруженосцем Эйдерледжа во все времена. И будешь работать для этого так, как никогда в жизни не работал. То, что должен мне, отплатишь преданностью моему брату. Я же обещаю подумать, как тебе помочь. Уверена, что твоя Дженна жива. Она нас дождется, страдания закаляют человека, не думаю, что шестую донзарку способны сломить такие неприятности, как встреча с оборотнем.

Нильс прищурился, пытаясь понять, издевается над ним Дэйра или нет, но она глядела серьезно.

– Хорошо, – наконец, кивнул он. – Дайте мне этот цветок. Я буду хранить его как залог вашего слова.

Палец донзара указывал на подарок графа Георга, который Дэйра сунула в нагрудный карман плаща, да и забыла о нем. Алая головка цветка в стеклянном плене выглядела сиротливо и печально, словно прося разбить хрустальную тюрьму вокруг него.

Наглый. Смелый. Любит сестру и готов рискнуть ради нее всем. Именно из таких получаются самые преданные слуги. Томас еще благодарить ее будет. Дэйра вздохнула и вытащила цветок. Он ей и нравился, и раздражал одновременно. Лучше, если они побудут друг от друга на расстоянии.

– Держи, – она положила цветок в грязь и подтолкнула его к Нильсу. – Это ядовитое растение, поэтому делай выводы сам. Постарайся не разбить стекло, а за стебель голыми руками не берись. Возьми его через ткань. И не спрашивай, как оно у меня оказалось. Не отвечу. Но травить никого не собиралась, честно.

Она не знала, зачем оправдывалась перед этим донзаром, который был никем, но почему-то ей вдруг стало важно, чтобы этот Нильс Бесфамильный не подумал о ней плохо.

– Все, что делает Белая Госпожа – во благо людей, – с жаром фанатика ответил Нильс и выбрался из-под телеги раньше, чем Дэйра успела фыркнуть. Цветок он обернул грязным платком и понес на вытянутой руке, гордый, словно добыл сокровище.

Надо было предупредить его, чтобы никому не показывал, запоздало мелькнуло в голове Дэйры, но Нильс уже скрылся в темноте двора. Чувствуя, что натворила нечто такое, за что придется расплачиваться, девушка мрачно посмотрела в сторону башни, где находились покои Амрэля. Дурное предчувствие подсказывало, что идти туда не стоило, но когда она к нему прислушивалась?

***

Стараясь не пыхтеть от усилий, Дэйра с трудом отодвинула тяжелую дверь, которую, вероятно, открывали лишь создатели тайного прохода. Их с братом любопытства хватило только на то, чтобы пробежать винтовую лестницу, скрытую в стенах гостевой башни и кончающуюся узким коридором с дверью. Дальше начинались покои гостей, а так как большую часть времени они пустовали, дети герцога завершали приключение у двери, возвращаясь к более интересным тайным ходам замка – например, в подземелье или в главном донжоне. Став взрослой, Дэйра про этот лаз и вовсе забыла, и сейчас только удивлялась, почему никто из ее родни или замковой прислуги ни разу не подсматривал и не подслушивал за гостями. Судя по обилию паутины, здесь не ходили очень давно.

Она опоздала. Бабушка София разговаривала с ней редко, но всегда выбирала для этого неподходящие моменты. Едва Дэйра начала трудный подъем по лестнице, неровные ступени которой явно строили садисты, как бабушка принялась ругаться и требовать, чтобы Чокнутая вернулась в свои покои. Старая герцогиня была вспыльчивой и эмоциональной натурой, а смерть явно не улучшила ее характер. Дэйра всегда была для нее только Чокнутой, а их разговоры – вернее, монологи – проходили на повышенных тонах. Самое неприятное в таких моментах было то, что Дэйру бабуля не слушала или не хотела слушать и могла кричать и ругаться в голове внучке до тех пор, пока Дэйра не выполняла требование. Последний раз они ругались прошлой зимой, когда юная маркиза на спор с Томасом прыгнула в ледяную прорубь Марены Пармы. А так как тот прыжок закончился весьма интересной находкой – деревянным кубком с красивым узором, который выглянул ей на встречу из ила – сегодня Дэйра тоже была намерена довести начатое до конца.

Но старая герцогиня была такой же упрямой, как и внучка, и пока Дэйра пробиралась по тайному лазу, устроила ей целую галерею сюрпризов в виде обваливающихся ступеней, страшных крыс, выскакивающих под ноги, пугающих вздохов, раздающихся за спиной, и потоков обильной капели с потолка, которые тушили свечу. Если вздохи можно было объяснить галлюцинациями, а обвал ступени – ветхостью башни, то откуда сверху лилась вода было совершенно неясно. После такого испытания Дэйра чувствовала себя просто обязанной заглянуть в спальню Амрэля.

За дверью находился узкий вертикальный ящик с отверстием на уровне глаз и рычагом у самого пола. Девушке пришлось встать на цыпочки, чтобы заглянуть в дырку, предназначение которой было очевидным – подслушивать и подсматривать. Ее едва не оглушило громкое тиканье, раздавшееся над ухом, а то и дело пробегавшая перед глазами палочка подсказала, что она находилась внутри огромных напольных часов, в которых хитроумный мастер спрятал тайную дверь.

Бабушка могла быть довольной – Дэйра опоздала.

Красная с серебром ткань, которой были обиты стены, отливала хищным блеском в свете множества свечей, зажженных в люстре, светильниках и лампах, расставленных по комнате. Очевидно, что темноты Амрэль Лорн боялся больше совести. Громадная кровать с тяжелым балдахином, расшитым сказочными птицами, находилась как раз напротив часов, а на стене рядом с кроватными балками висели зеркала в роскошных рамах. В отражении одного из них Дэйра поймала блеск своих глаз посреди циферблата старинных часов, которые принадлежали не иначе, как временам Софии Зорт.

К счастью, брат короля стоял к часам спиной и подозрительного отсвета не заметил. Светлый князь слегка пошатывался, что говорило о том, что попраздновал он на славу. Дэйра изо всех сил старалась не пялиться на его обнаженную спину, покрытую красивым рельефом крепких мышц, но не помогли ни воспоминания о мерзком поведении князя, ни щипок за руку. Лукавить себе было трудно – Амрэль был красив той самой зрелой мужской красотой, которая заставила бы чаще биться сердце не только девушки, неизбалованной мужским вниманием, но и искушенной женщины. Дэйра относилась к первой категории и с любопытством и разгорающимся румянцем разглядела все открывшиеся подробности, втайне досадуя, что Лорн разделся лишь на половину. Впрочем, он и в одних подштанниках был хорош, тем более, что легкая белая ткань почти ничего не скрывала. Думая, что юная маркиза спит, Марго частенько трепалась с гувернантками о крепких задницах и других частях мужского тела, обычно скрытых штанами. Дэйра всегда фыркала и плевалась на подобные темы, считая их скучными и низкими, но сейчас, разглядывая Лорна, поняла, что это, действительно, интересно.

Поискав глазами спутницу князя – не мог же он вернуться с пира без дамы, Дэйра удивилась и даже встревожилась, заметив Георга Эстрела, развалившегося в кресле у кровати. Ей было хорошо видно бледное лицо графа с закрытыми глазами. Георг то и дело прикладывался к бокалу с вином, тер виски, стонал и вздыхал, сползал в подушки кресла и шаркал ногами по ковру. На нем был тот же изумрудный камзол с золотой вышивкой, когда он дарил Дэйра цветок на балконе. Видимо, молчали они давно, потому что Амрэль нервно теребил шелковый халат, который он то ли снял, то ли собирался надеть. Сгорая от любопытства узнать, зачем граф явился ночью в спальню к Лорну, Дэйра даже забыла о цели своего визита в гостевую башню.

– Ты сам виноват, – мягким голосом произнес Амрэль. Он не обвинял, он журил друга, и Дэйра обратилась во слух, так как не могла представить князя добрым и заботливым человеком. Подозрения о сексуальных предпочтениях брата короля усилились, когда Лорн подошел к Георгу и, заглянув ему в лицо, ласково похлопал того по плечу.

– Держись, местное вино – тяжелое испытание, но, если ты нарушил наше свидание с Сидией только по этой причине, вряд ли можешь рассчитывать на мое сострадание завтра. Подниму с рассветом и заставлю стрелять уток на завтрак всему замку. Как думаешь, сколько времени дама может прождать любовника за дверями?

При упоминании Сидии у Дэйры немного отлегло на сердце, хотя и стало обидно за Томаса. Этот Лорн опять утер брату нос. Слова Амрэля означали, что она выиграла, и Сидия Гулавер не согреет постель Томаса этой ночью, но, наверное, она предпочла бы проиграть брату. Нужно будет не забыть устроить предательнице веселую жизнь, когда светлый князь уберется в свой Майбрак.

– Та ужасная блондинка с длинным носом будет ждать тебя хоть до рассвета, мой королевский друг, – вздохнул Георг – Я бы на твоем месте не рисковал здоровьем. Говорят, эти провинциалки спят с донзарами, животными и даже с чагарами. Не понимаю я твою любовь к экзотике. Северянки все дурнушки, ты хоть одну симпатичную видел? Заметь, я не сказал – красивую. Таких тут просто не рождается. Они все, как лошади – с вытянутыми лицами и толстыми губами, которые на зубах не закрываются. Великий Амирон, а эти платья в рюшах? Да их, наверное, еще местные бабки носили. Я уже про прически молчу. И пахнет от них, как от донзарок, которые весь день свинарник чистили, а потом на себя ведро дешевых духов вылили. Я, наверное, сейчас умру, мне так плохо.

Дэйра скрипнула зубами, мгновенно передумав наказывать Сидию. Ладно, она красотой никогда не блистала, но за Сидию и подружек стало обидно. Они считались очень красивыми девушками, и Томас, успевший побывать во всех соседних герцогствах, всегда заявлял, что женщины Эйдерледжа – исключительно красивые. Путь он и привирал чуток, но лошадей ее подруги точно не напоминали. Дэйра едва удержалась, чтобы не стукнуть кулаком по внутренней стенке часов. Замолкшая полчаса назад бабуля была права – нечего ей здесь было делать. Дневник не вернуть, а слушать пьяные речи заносчивых вабаров – пустое дело.

– Это дочь герцога, я уверен, – добавил Георг, и Дэйра уходить резко передумала. Как она и подозревала, внимание графа к ней на том балконе имело иную причину, чем обычный флирт.

– Брось, – покачал головой Амрэль, усаживаясь на кровать прямо напротив Дэйры. Вид на его торс спереди был ничуть не хуже того, что открывалось сзади, но любоваться обнаженным братом короля вдруг расхотелось. А когда в руках Лорна появилась потрепанная книжка, так похожая на те, что она видела на столах в подвале Маисии, Дэйра и вовсе насторожилась. Не было сомнений, что Амрэль держал тот самый дневник, за которым она сюда явилась.

– Дэйра – обычная дурочка, – сказал он, небрежно листая страницы. – Она не та, кого мы ищем. Конечно, совпадает почти все – от шрамов, оставленных животным, до проблем с головой, со сном, с памятью, но я не чувствую в ней ни скрытой силы, ни тайны, ни очарования древности. Все-таки в Саге говорилось о девушке с белыми волосами, а Дэйра – темная от рождения, я проверил. И она должна быть моложе лет на десять. Молодая девушка и старая дева – большая разница. Про маркизу много болтают, она странная, и донзары называют ее Белой Госпожой, но мне кажется, здесь есть подвох.

– Зачем тогда отправил меня к ней с цветком? – возмутился Георг. – Я ужасно рисковал. Между прочим, я отвратительно себя чувствую, и дело не в вине, я водку пил. Девчонка знала, зачем я пришел – прочитала в моей голове. И цветку обрадовалась, хотя мы проверили на знакомых дамах, все сочли его неприятным, и я тоже считаю, что он отвратителен. Скорее бы нашелся Могус, хотя, думаю, возвращаться будем без него. Дэйра в то время тоже была на Синей Горе, егерь подтвердил. Могус, вероятно, видел, что она там делала, и девица его убила. Подумать только, я ее еще и целовать собирался. Может, как Могус, здесь останусь. Мне так плохо, ты не представляешь – тошнит, голова раскалывается, ноги не держат. Это все ее чары. Повесилась у меня на шее и давай жизнь вытягивать – мне ведь именно в тот момент подурнело. Еле ноги унес. Она еще и отцепляться не желала. Точно она.

– Тебя послушать, так можно подумать, мы за ведьмой какой охотимся, – поморщился Амрэль. – Я тебя не просил ни целовать ее, ни заигрывать с ней. Уверен, завтра от твоей болезни и следа не останется, ну, разве что голова с похмелья поболит. Насчет Могуса с тобой согласен, но Дэйра тут не при чем. Могус занимался опасным делом, о рисках знал. Или тебе напомнить, скольких людей мы потеряли, чтобы добыть дикокаменное дерево? С дышащими цветами также. Я говорил Могусу, что для начала нам хватит четырех растений, но ему все мало. Кстати, цветок тот у Дэйры забери. Выкради, выменяй, слуг подкупи – придумай что-нибудь. Нельзя такую редкость в этой глуши оставлять.

– Может, мы не там ищем?

– Деревья и цветы обнаружили именно в Эйдерледже, и появились они лет десять-пятнадцать назад, значит, столько же должно быть и той девушке. Да и жрец про восточные земли говорил, Вырий Лес вообще похож на те места, что он описывал. Люди под пытками редко врут. Здесь она родилась, просто прячется. Я, честно говоря, и не думал, что мы ее сразу найдем, хотя бы след нащупать. Дэйру я еще проверю, но старый Эква говорил о силе и страхе, а я ничего подобного от маркизы не чувствовал.

– Зато я почувствовал! – с жаром воскликнул Георг. – Знаешь, как страшно было! Она ведь безумная, что ей в голову взбредет, то и сделает.

– Если бы она была той, которую мы ищем, тебя бы вывернуло на изнанку от одного ее прикосновения. Она должна вызывать отвращение, неприязнь, люди должны сторониться ее неосознанно, а не из боязни быть проклятыми. Вот, когда ты дикокаменное дерево впервые увидел, что ты почувствовал?

– Ненависть, – не задумываясь, ответил граф.

– Правильно, – кивнул Амрэль. – И к ней ты то же самое должен ощутить. Потому что она – чужая среди нас. А теперь задумайся, что вызывает Дэйра? Жалость! Она некрасивая, больная, ей двадцать шесть, а у нее нет ни будущего – потому что никто ее замуж точно не возьмет, ни прошлого – потому что вся ее история, судя по этому дневнику, сплошное невезение. Она сгниет в этом замке от старости, как и ее сумасшедшая бабка.

– Но донзары называли ее Белой Госпожой, Эква о чем-то подобном и говорил. Мол, народ первый признает.

– Есть у меня одно подозрение, – Амрэль небрежно бросил дневник на пол. – Не одни мы внимательно читали Сагу. Представляется, что любая девчонка, узнавшая себя в пророчестве, может захотеть в нем поучаствовать. Особенно, если другим хвастаться больше нечем. У Дэйры ни лица, ни ума, но есть врожденная хитрость. Она может притворяться. Сам подумай. Все ее «странности» начались именно в сознательном возрасте, тогда как та, которую мы ищем, отличалась бы необычным поведением уже в младенчестве. Но судя по дневнику той лекарши, у маленькой Дэйры проблем с головой не было. Они начались, когда девочка выросла, услышала или прочитала сама ту легенду, впечатлилась и решила выдавать себя за Белую Госпожу. Притворяться несложно, когда ты любимая дочь герцога. Фредерик в ней души не чает, явно с детства во всем потакал. Заставить донзаров называть себя Белой Госпожой тоже нетрудно. Ненавидеть животных, притворяться, что слышишь голоса, спать до обеда, странно себя вести – да любой актер справится, а Дэйра, в чем недурна, так это в притворстве. Нет, мой дорогой друг, это не она, но до отъезда я намерен поставить девчонку на место.

У Дэйры задрожало перед глазами, и она вспомнила, что забыла дышать. Она не понимала ни слова из того, что говорил Лорн, кроме того, что вляпалась во что-то такое, от чего следовало бежать далеко, за Вырий лес или еще дальше. О какой Саге говорили эти чокнутые столичные вабары? Какую ведьму они искали в Эйдерледже? И какого жреца замучили насмерть, чтобы тот подтвердил бредовые фантазии своих мучителей? Нет, прав был отец, когда говорил, что страной правят безумцы. На границе бушевали чагары, а Лорны искали Белую Госпожу. Они серьезно?

Белые Господа, белоголовые, беломаги были героями народных сказок, занимая в суеверном мире донзаров одно место с русалками, лешими и чертями. Дэйра могла назвать не меньше десятка волшебных сказок про белоголовых, услышанных от кормилицы. Да – они ей нравились, и в детстве они с Томасом частенько играли в белоголовых, превращая их то в могучих волшебников, то в злых чудовищ. Белые Господа были добрыми духами, которых почитали суеверные донзары с древних времен, про них сочиняли сказки и легенды, для них оставляли крошки хлеба под порогом дома, им молились, когда молитвы Амирону и другим богам не помогали.

Сила народной веры и глубина пропасти народного суеверия была такова, что Белым Господином называли каждого, кто помог, выручил из беды или чем-то пожертвовал. Никто никогда не искал Белых Господ, как не ищут богов, духов или демонов. Люди и так знают, что они всегда рядом – пакостят, вредят, помогают. По слухам, в Вырьем Лесу обитали жрецы Белых Господ, но люди давно забыли, зачем они нужны, так как привыкли просить помощи у беломагов напрямую. Да, скорее всего, те настоящими жрецами и не являлись – так, остатки древней секты, доживающей свои дни. Донзаров они пугали, но не мощью и силой Белых Господ, а остатками убитых животных на мрачных каменных алтарях, которых в Вырьем Лесу было больше, чем трухлявых пней.

Донзары жаловались баронам, те – герцогу, отец каждый год собирался отправить солдат, чтобы те либо истребили, либо прогнали надоедливых жрецов дальше на запад, но постоянная активность чагаров в Эйсиле не позволяла ослабить приграничные патрули. Впрочем, донзары никогда не смешивали Белых Господ с их слугами, считая первых обитателями загадочного мира богов и духов, а вторых – вполне людьми, только немного безумными, а из-за этого опасными.

Но то были донзары – неграмотные земледельцы и скотоводы, низшее сословие сангасского общества. А то – образованные вабары, в одном из которых текла королевская кровь.

Дэйра поглядела на Амрэля с ненавистью. Что он там о ней сказал? Ни лица, ни ума? Теперь светлый князь красавцем не казался. Раздражало в нем все – холеная кожа, надменный взгляд, ленивые жесты, уверенный голос. Бегство, учил воевода Норад, хороший стратегический шаг. Учитывая, что Амрэль собрался ее в чем-то разоблачать, Дэйра предпочла бы сбежать из замка этой же ночью. Отсиделась бы где-нибудь в Лаверье и вернулась, когда столичные гости, наигравшись, уедут. Но завтрашний турнир в ее честь портил все планы. Незаметно скрыться точно не удастся.

Лорн неожиданно повысил голос, и Дэйра обругала себя за рассеянность. О бегстве она подумает потом, сейчас нельзя было упускать ни слова.

– Да, я чокнутый, верю во всякую чушь, которой кормят грязных донзарских детишек – ты это хотел сказать? – светлый князь уже не сидел вальяжно на кровати, а расхаживал по комнате, словно коршун, высматривающий дичь. – Только ты не на моем месте, Георг, и никогда на нем не был. Хочешь поменяемся? Я прямо завтра могу написать брату, что заболел, устал, умер и все мои обязанности передаю верному Эстрелу.

– Успокойся, друг, что ты, в самом деле? – граф поспешно вскочил, забыв, что еще минуту изображал смертельно больного. – Я только предположил, что, возможно, мы все ошиблись. Ошибаться – так по-человечески.

– Королю это скажи, – отрезал Амрэль, подходя прямо к часам. Дэйра даже испугалась, что он ее заметил, но нет, светлый князь лишь принялся разглядывать что-то на стене над часами, а ей оставалось смотреть на его обнаженную грудь, которая вдруг оказалась слишком близко к ее лицу. Обнаружить, что она ниже врага, почему-то было неприятно.

– У нас нет времени на ошибки, времени вообще нет, – прошептал князь, и в его голосе послышались странные нотки. Так звучал страх – крепко запертый и тщательно контролируемый, но его эхо была не в силах скрыть никакая воля.

– Если нам не удастся уговорить Айбака, Эйдерледж мы не удержим, – сказал Лорн, и у Дэйры пересохло в горле. – Сандро считает, что без этой жертвы страну не спасти, он хочет укреплять границу с Бардуагом, но, если мы потеряем восточные земли, стервятники из Агоды сидеть, сложа крылья, не будут. Нас разорвут в клочья. И даже договор с Согдарией, которым мой брат машет мне перед носом, не поможет. Драганы к нам просто не успеют. К тому же, я канцлеру не верю. Элджерон Регарди у себя на двух стульях усидеть не может, ему бы с арваксами, да с южными колониями справиться. Если в Сикелии начнется война, а она начнется, драганы о нас даже не вспомнят.

– Зачем ты сразу о плохом? – скривился Георг. – Фредерик Зорт – отличный дипломат, сумеет договориться с чагарами, он этим всю жизнь занимается. Мы собрали отличную дань, ханам понравится. А ты, когда мы вернемся, договоришься с Агодой. Еще раз. И Белую Госпожу для Сандро найдем. Может, не здесь, и не сейчас, но найдем. Все вообще будет хорошо.

– Спасибо, что испортил мне вечер, – сказал Амрэль, подходя к двери. – Можешь забирать Сидию себе. Пожалуй, сейчас мне лучше заняться кое-чем поважнее, чем дамскими прелестями.

– Это чем же? – не понял граф.

– Молитвами, конечно, мой неверующий друг, – с горькой усмешкой произнес светлый князь. – Чтобы встретить новый год в мире, нам потребуется чудо. И Белая Госпожа, которую я уже терпеть не могу всем сердцем, вряд ли к нему относится. Клянусь, если она, действительно, когда-нибудь отыщется, я отыграюсь на ней за каждую минуту, потраченную на ее поиски. И позови кого-нибудь из слуг. Мне кажется, в этих старых часах завелась крыса. Ее нужно убить.

Так быстро Дэйра давно не бегала. Забыв впопыхах свечу, она слетела по лестнице, чудом преодолев дыры в ступеньках и страшных пауков, которые выползли из щелей, чтобы залатать бреши в сети, проделанных появлением чужака. Схватившись за ручку двери и уже собираясь выбежать в ночь, Дэйра вспомнила о свече. Оглянувшись, она долго всматривалась в темноту, пока не увидела далекий отсвет огонька. Свеча осталась у часов, но возвращаться к покоям Амрэля было еще страшнее. Вдруг он уже обнаружил секретный ход?

– Бабушка, – позвала Дэйра шепотом. Старая герцогиня была обижена и отозвалась не сразу. Сердце глухо стукнуло в темноте пару раз – свеча погасла. Бабуля все-таки помогла. Видимо, решила, что внучка сама себя наказала, подслушав то, что простым смертным слышать не следовало.

Глава 7. Белая, ставшая черной

– Нечестно! – крикнула Дэйра, глотая пыль и пытаясь не разрыдаться от боли. – Он ударил ниже пояса!

Несмотря на раннее утро и холодный ноябрьский ветер, песок тренировочного поля показался ей обжигающе горячим. Удар деревянного меча Томаса пришелся сразу по обеим стопам, обутым в мягкие кожаные сапоги для фехтования, и теперь Дэйра каталась по земле, растирая ушибленную часть ног, молясь, чтобы удар Томаса не оставил синяков, и пылая ненавистью к брату, который расхаживал вокруг нее, ожидая, когда она встанет. Дэйра не была новичком в боевом фехтовании, но сравниться с Томасом, который обучался с трех лет, разумеется, не могла. Ее обучение началось два года назад по наставлению матери, которая посчитала, что у дочери слишком много свободного времени. Обычно Дэйра сражалась в паре с воеводой Норадом, который мог выругать ее, как простого солдата, но никогда не позволял себе ее бить.

О чем думал Томас, ударив ее мечом по ногам в полную силу, было понять трудно, потому что брат сражался в боевом облачении вабара и в шлеме, из-под которого даже глаз видно не было. Однако судя по силе удара, можно было предположить, что Томас в ярости. Еще бы! Причин для плохого настроения было достаточно. Во-первых, ради тренировок сестры его оторвали от обожаемого рисования. Во-вторых, этой ночью он спал один, а значит, проиграл не только Дэйре, но и столичным вабарам, потому что Сидия рано утром пробиралась из покоев Георга Эстрела. Дэйра сама видела ее, так как в эту ночь не спала вообще.

Успокоив Поппи, она захватила плед и до утра сидела на крыше главного донжона, слушая тревожные песни Вырьего Леса. Думала о многом, но больше всего ей запомнился страх в голосе Амрэля Лорна, когда тот говорил о чагарах. Если поиски Белых Господ можно было назвать королевской прихотью, а оскорбление ее лично и ее подруг – делом вкуса избалованных вабаров Майбрака, то провал переговоров с ханом Айбаком и укрепление границ Бардуага было страшной правдой, от которой хотелось закрыть глаза и уши. После таких новостей Дэйра при всем желании не смогла бы заснуть, а если бы и смогла, то всю ночь мучилась бы от кошмаров.

А еще она думала о разговоре с отцом, который случился на рассвете. Они встретились случайно, но, похоже, не спалось обоим. Герцог Фредерик Зорт направлялся к конюшням в простой донзарской одежде и, наверное, очень смутился бы, если бы его увидел кто-то другой. Но Дэйра была посвящена в тайну и знала, что Зорт всегда чистил лошадей, когда ему было плохо. «Это простая работа, – признался ей как-то отец, – несложные движения отвлекают от тяжелых мыслей, я скребу лошадь, но мне кажется, что, на самом деле, я чищу свою голову».

Дэйра проводила герцога до стойла Дестирье – его любимца и напрямую спросила: будет ли война с чагарами.

Отец молчал долго, но потом, окинув ее странным взглядом, ответил также прямо:

– Будет. Ханы потребовали, чтобы мы привезли дань в Армурат. Они в три раза увеличили количество лошадей, овец, овса, пушнины и меда и отменили встречу у Небесной Щели в Эйсиле. Хотели, чтобы дань вез наследный принц Эруанд, но нам удалось уговорить их на знатного вабара из правящих. Лорны, понятное дело, не поедут. Дочь, я еще не говорил матери, но в этот раз дань повезу я. Правду мы ей не скажем. Пусть думает, что ритуал передачи, как обычно, пройдет в Эйсиле. Мы с Амрэлем решили никому об этом пока не сообщать, паника не нужна.

У Дэйры перехватило дыхание.

– Но это же очевидно, – возмутилась она, – чагары готовят заложников! По глазам вижу, ты это понимаешь, но едешь! Пусть граф Эстрел отправляется. Он холост, земель у него нет, и вообще, по нему никто плакать не станет.

– Сама ответила на свой вопрос, – улыбнулся отец. – Георг Эстрел чагарам не нужен. Да они его и не знают, а вот, моя персона им пришлась по душе. Я уезжаю в Армурат завтра после турнира. И собираюсь вернуться. Когда тебя ждут, обязательно возвращаешься.

– Откажись, пожалуйста, откажись, – Дэйра повисла на шее герцога, и ему ничего не оставалось делать, как ее обнять.

– Брату тоже не рассказывай, – Фредерик снова улыбнулся, и улыбка была вымученной. – Я бы не ехал, все-таки уже стар для геройства, к тому же, герцог Ладо Рокруйский из Горана тоже понравился бы Айбаку, они давно на границе воюют. Но Лорн захотел, чтобы поехал именно я. Сказал, что доверяет мне больше, чем Рокруйскому. Ты знаешь, мы в долгу перед Лорнами, отказ бы просто не приняли.

Дэйра сглотнула, понимая, что вряд ли сможет кого-нибудь ненавидеть сильнее, чем Лорнов. Да, их семья была обязана королевскому роду и вряд ли сумеет расплатиться с Лорнами в ближайшие десятилетия. Во время второй сангассо-чагарской войны, ханам удалось взять в плен группу знатных вабаров-офицеров вместе с Фредериком Зортом. За его освобождение потребовали такой огромный выкуп, что весь Эйдерледж вместе с дружественным соседним Бардуагом не смог бы собрать суммы. Дэйра была тогда маленькой, но помнила, как рыдали мать и слуги – все готовились к тому, чтобы получить голову герцога в красном мешке. Чагары отправляли такие посылки всем вабарским семьям, кто не мог заплатить выкуп за родственника. Однако Фредерика Зорта спасли Лорны, пожертвовав двумя графами, за которых также требовали много денег. На всех пленников у королевства средств не было, и из трех правящих вабаров, попавших к чагарам, жребий судьбы пал на герцога Эйдерледжа.

Однако благотворителями Лорны никогда не являлись и по возвращению Зорта домой предъявили ему долг в размере выкупа, который он обязан был выплачивать в течение всей жизни. А в случае его смерти невыплаченная сумма ложилась на плечи детей – Дэйры и Томаса. С тех пор Зорты любили и ненавидели Лорнов одновременно. И если Амрэль Лорн пожелал отдать Фредерика Зорта в заложники, у герцога не было никакой силы ему противостоять. Оставалось надеяться, что ханы приглашали вабаров в столицу Армурат для особых переговоров, может, из-за увеличения дани или обсуждения других условий шаткого перемирия, но вовсе не для развязывания войны. По крайней мере, отец и дочь в то утро постарались убедить себя именно в этом.

Зарычав, Дэйра усилием воли прогнала мрачные мысли и попробовала встать, чтобы на волне ярости хотя бы вывести брата из равновесия, но кончик клинка Норада заставил ее остаться на земле.

– Ты так ничего и не поняла, маркиза, – прогудел воевода. Он присоединился к Томасу, и теперь они оба, как хищники, закружили вокруг нее, чувствуя себя властелинами жизни на этом маленьком клочке земли. Дэйра ненавидела фехтование и посещала уроки Норада лишь по принуждению матери. Она бы, наверное, предпочла помочь конюху почистить всех отцовских лошадей, чем провести дополнительные пару часов с мечом в руках. Тренировки проводились три раза в неделю и сегодня совпали с днем турнира, который начинался после обеда. Дэйра надеялась, что родители разрешат ей прогулять фехтование – все-таки отмечали ее день рождения, но мать была непреклонна, и еще с вечера взяла с Дэйры обещание, что та не пропустит урок.

– Глупо сражаться, не беспокоясь о защите собственных ног, – выговаривал ей Норад. – Ступни являются основанием нашего тела. Оставаясь невнимательной к нижней части ног, ты лишаешь себя ценного боевого опыта.

– Настоящие вабары дерутся лицом к лицу, щитом к щиту, никто не бьет по коленям на турнирах, – огрызнулась Дэйра, пытаясь разгадать, что за выражение приклеилось сейчас к лицу брата. Она была готова поспорить, что под его шлемом пряталась мерзкая ехидная улыбка. Странно, что обычно бойкий на язык брат сегодня молчал, уступая Нораду право ее растаптывать. Впрочем, в боевом облачении Томас никогда не разговаривал – следовал какому-то там дурацкому кодексу.

– Ага, расскажи об этом чагару, – фыркнул воевода и, наконец, соизволил помочь ей подняться. Как и Дэйре, ему не нравилось заниматься с ней фехтованием, но желание герцогини было законом.

– Ты двигаешься, словно солдат с пивным брюхом, – продолжал уничтожать ее Норад. – Вот такие и сражаются, стоя щитом к щиту и голова к голове, потому что у них только руки и могут подниматься. Двигаются же они с трудом, поэтому предпочитают сильные дальние удары, а ближний бой игнорируют. При встрече с проворным противником такие бойцы обречены. Вот, погляди на брата. Видишь его ноги? Они постоянно в движении, ни на секунду не останавливаются.

Довольный, что его похвалили, Томас заплясал, демонстрируя, какой он ловкий, сильный и подвижный. Дэйра злобно уставилась на его запыленные сапоги. Ноги брата, действительно, не оставались в покое – подходили, отходили, шагали в бок, подпрыгивали, делали выпады. И как он так научился?

– Когда целишься в стопу, оставляешь незащищенным верх, – решила поумничать Дэйра, чтобы сохранить лицо, но тут же пожалела об этом.

– Естественно! – воодушевленно подхватил Норад. – Если ты знаешь, что Томас не может ударить куда-либо еще. Чтобы попадание в голень стало возможным, необходимо включить в зону атаки всю ногу. Ведь трудно быть пораженным в колено, когда кто-то рубит тебе стопу. Как ты можешь драться с половиной стопы?

Дэйра почувствовала, что тоненько звеневшая в ее голове натянутая до предела струна все-таки лопнула. Бросив меч на песок, она дохромала до колченого стула, на котором во время тренировок обычно восседал Норад и, плюхнувшись на него, властно заявила:

– Показывайте! Мне нужно посмотреть со стороны. Я девочка, мне на словах не понятно.

Такого поворота не ожидал ни брат, ни воевода, но что-то в голосе Дэйры подсказало им, что с ней сейчас лучше не спорить. Мужчины подобрали клинки и вяло закружили по площадке. Томас еще какое-то время косился на нее, но потом Норад атаковал и глядеть по сторонам стало некогда.

Довольная собой, Дэйра откинулась на спинку стула и вдруг почувствовала взгляд. Кто-то пялился на нее и делал это давно, но только сейчас, немного успокоившись после бессонной ночи и тяжелых новостей, она смогла ощутить это невесомое чувство – чужой взгляд на своей спине.

Наклонившись и подобрав меч, Дэйра подняла лезвие к небу и заглянула в отражение блестящей поверхности, собираясь пренебречь всеми кроме, действительно, важных лиц – например, отца. Силы были на исходе, и их нужно было беречь. Но поймав в кромке меча бледное лицо Нильса, Дэйра удивилась настолько, что сразу же обернулась.

– Ты давно там стоишь? – пораженно спросила она, разглядывая донзара в полном облачении оруженосца.

Нильс был неузнаваемым. Несмотря на бледность кожи, его щек касался легкий румянец, глаза блестели, в губах появился цвет, в ногах сила и уверенность – весь его облик не походил на вид больного с воспалением легких.

– С начала тренировок, – кивнул ей донзар. – Господин Томас велел мне сегодня за всем смотреть, а завтра обещал начать обучение. Доброго вам утра, госпожа Дэйра, чистого неба над головой и только хороших людей рядом.

Дэйра с подозрением прищурилась:

– Ты точно не болен? Кажется, вчера мне говорили, что тебя скоро хоронить надо.

– Вы же сказали, чтобы я исцелился, как можно скорее, – хитро улыбнулся Нильс. – Ну, вот, я и поправился, как вы велели. Госпожа Маисия тоже удивилась. Да, мне и самому странно – отвык в чудеса верить. Я себя так хорошо никогда не чувствовал.

– Куда цветок дел? – спросила Дэйра, вспомнив, что Амрэль собирался его выкрасть.

– При мне, конечно, – Нильс похлопал по сумке у своих ног. – Простите за назойливость, но вы еще не думали о том, как помочь моей сестре?

– Всему свое время, – отрезала Дэйра.

– Как скажете, Белая Госпожа, – Нильс вытянулся и прижал к груди щит Томаса, который тот, видимо, приказал ему охранять.

И тут Дэйра не выдержала. Первая лопнувшая струна повлекла за собой остальные натянутые до предела нити, которые вдруг стали рваться одна за другой. Крикнув увлекшимся поединком брату и Нораду, что скоро вернется, Дэйра схватила Нильса за рукав и поволокла в арку из позднего шиповника и диких роз, которые оплели каркас так густо, что даже дождь не проникал под полог из густо сплетенных веток, побуревших листьев и схваченных морозом цветов. Дэйра давно приглядела себе это убежище и частенько пряталась в нем от мира. Арка раскинулась рядом с зимней беседкой – шатром с камином, укрытым со всех сторон дорогим стеклом, под которым круглый год выращивали розы, – и редко привлекала к себе внимание.

– Так, донзар, давай-ка присядем, разговор есть, – она указала ему на ворох опавшей листвы, а сама уместилась на край каркаса, оплетенный лианами наподобие кресла.

– Никогда ни при каких обстоятельствах не называй меня Белой Госпожой, ты понял? – Дэйра старалась успокоиться, но подслушанный разговор Амрэля с графом Эстрелом вновь всплыл в голове, с неожиданной силой всколыхнув старые тревоги. Не нужно было ей проблем с Лорном, и пристального внимания помешанного на Белых Господах князя – тоже.

Нильс только кивнул, растерянно оглядываясь на дерущихся на площадке. Наедине с Дэйрой он явно чувствовал себя неуютно.

– Боишься, что порчу на тебя наведу? – горько спросила Дэйра, вспомнив, как трясся Георг Эстрел, когда дарил ей цветок на балконе.

– Боюсь, чтобы вам не попало из-за того, что вы здесь со мной одна, – сказал Нильс, посмотрев ей прямо в глаза. Дэйра вспыхнула, потому что ответ был неожиданным. О ее репутации редко кто заботился.

– Если кому влетит, так это тебе, – фыркнула она, пытаясь справиться со смущением.

– Я привыкший, – улыбнулся Нильс, – рука у нашего барона тяжелая, за плеть по любому поводу хватался.

И парень вдруг задрал рубаху, показав исполосованную шрамами грудь.

«Я за всю жизнь столько обнаженных мужских торсов не видела, как за последние часы», – подумала Дэйра, стремительно отворачиваясь и чувствуя, как вспыхивают щеки.

– Ты уже не донзар Лаверье, – сказала она, пристально разглядывая повядшую розу. А так хотелось обернуться и еще раз взглянуть на Нильса. Если у Амрэля было тело хищного волка, то Нильс напоминал молодого пса, который только пробовал свою силу. Правду болтали подруги, что шрамы на мужчинах красиво смотрятся. Может, она заболела? Надо будет Маисию осторожно спросить, что это за болезнь такая, когда на голых парней смотреть нравится. Может, у нее, действительно, с головой проблемы? И вообще следует пораспрашивать лекарку, как так случилось, что Нильс за одну ночь поправился. Либо Томас о его болезни с самого начала лгал, либо у Маисии чудодейственное лекарство нашлось. Но в чудеса в последнее время верилось все меньше.

– Томас тебя пороть не будет, он даже щенков наказать не может за то, что они на его сапоги мочатся.

Сказала явно что-то не то, потому что в арке повисло напряженное молчание.

– Вы хотели меня о чем-то спросить, – выручил Нильс, заметив, что Дэйра стиснула пальцы, словно собиралась сломать их один за другим.

– Да, точно, – она обернулась, с облегчением отметив, что донзар оставил в покое свою рубашку и, подскочив, вытянулся в струну. Наверняка, лукавил, сказав, что за ее репутацию беспокоился. Все трусили, когда наедине с ней оставались. Даже Марго предпочитала, чтобы Поппи поблизости находилась, когда Дэйре прислуживала. Гувернантка была готова терпеть ненавистную старуху, лишь бы в комнате с безумной маркизой был кто-то еще.

– Расскажи мне про белоголовых, – попросила она, снова устраиваясь на стуле из лиан. – Ты ведь донзар? Значит, должен знать все эти сказки и небылицы куда лучше, чем я. У меня только одна Поппи была, а у тебя целая деревня со всякими там бабками, сказальщицами и прочими носителями ваших суеверий.

Нильс явно растерялся.

– Что именно вы хотите знать? Сказок-то про них много, я все, наверное, с ходу не припомню.

– Все не надо. Давай только те, где о возвращении белых господ к людям.

– Таких, вроде как, нет, – Нильс поморгал и оглянулся на тренировочную площадку – Томас с Норадом разошлись не на шутку и орали так, что на их поединок даже утренние слуги поглядеть сбежались.

– А ты хорошенько подумай, – настаивала на своем Дэйра. – Может, если не отдельный сказ, но упоминание или намек, что они к нам вернутся, есть. Мне все сгодится.

– В «Саге о Смелом Нильсе» что-то такое говорилось, – сказал Нильс и почему-то покраснел.

– Во! – обрадовалась Дэйра. – Тебя, наверняка, в честь героя сказки назвали. Давай ее. Сага – точно, про Сагу они и говорили.

– Кто они? – не понял Нильс.

– Неважно. Рассказывай, что там про Смелого Нильса и белоголовых.

– Вообще-то Сагу положено петь, но я ее слово в слово не помню. Бабка Руша говорила, что, если песню пересказывать, не напевая, язык отнимется.

– Демоны! – Дэйра закатила глаза. – Зря я тебе из речки вытащила. Не заставляй меня ждать, если за язык беспокоишься. Прокляну за глупость, он у тебя сам отсохнет.

– Жил-был король, и у него было двое сыновей, – поспешно начал Нильс, опустив глаза и снова залившись румянцем, – похоже, ему было неловко выступать в роли рассказчика. – Старшего звали Гансом, а младшего Нильсом. Однажды на королевство напал дракон, и никто не мог его одолеть. Тварь жгла леса, губила пастбища, съедала стада, нападала на людей, уничтожала целые деревни. Королевское войско даже ранить чудовище не смогло, зато потеряло едва ли не половину воинов. Пришлось от дракона откупаться, но с каждым годом дань становилось все больше, как и количество жертв, которое чудовище требовало.

«Прямо, как чагары наши», – невольно сравнила Дэйра. Нильс между тем, расслабился и, подскочив, начал изображать, как богатыри и созванные со всех стран герои пытались убить дракона.

– Ничего не помогало. Храбрые воины теряли головы, а королевство беднело и лишалось надежды на спасение. И тогда король позвал сыновей, которых не отпускал биться с драконом, зная, что человек бессилен против волшебной твари. Он велел им отправиться в Вырий Лес, чтобы найти там магическое средство, как одолеть напасть.

– В Саге говорится о Вырьем Лесе? – удивилась Дэйра. – Это о нашем лесе или о каком-то другом?

– Кто их древних знает, – пожал плечами Нильс. – Вырий Лес во многих сказках есть. Мне кажется, бабка Руша специально его упоминала, чтобы пострашнее было, ведь Вырий Лес под боком, из каждой избы видать. А в каком-нибудь Бардуаге другая бабка, рассказывая ту же сказку, использовала другое название – уже своего леса.

– Здраво мыслишь, – похвалила донзара Дэйра, отметив про себя, что порой Нильс казался довольно умным, а порой – беспробудно тупым и суеверным.

– Значит, отправились братья в Вырий Лес, – донзар прошелся по арке назад и вперед, изображая, как шли королевичи. Дэйра с трудом удержалась, чтобы не улыбнуться – для веселья было мало поводов, но Нильс умел поднять настроение.

– В лесу им повстречалось много опасностей, твари страшные и злые волшебники, которые хотели превратить их в зверей, но братья были опытными воинами и всех порубали. Эх, плохо, что я петь не умею, бабка Руша так здорово эту часть про лес пела, что за душу брало.

Донзар схватил с земли палку и принялся махать ею, изображая, как принцы убивали лесных чудовищ. Дэйра подозрительно прищурилась, но Нильс, не заметив ее странного взгляда, с азартом продолжил:

– Однажды в самой глуши Вырьего Леса им повстречалась страшная старуха. Она была такой древней, что ветер отрывал с нее лоскуты кожи и белые дряхлые волосы, которые, словно плесень, повисали на ветках деревьев вокруг нее. Изо рта, глаз и ушей у нее текла кровь, а руки и ноги были такими тонкими и высохшими, что она не могла стоять, только ползать. Старуха назвала себя Белой Госпожой и пообещала дать королевичам волшебную силу против дракона, если они дождутся ее смерти и похоронят ее, как она велит. Нильс, младший брат, отказался. Дракон с каждым днем убивал все больше жителей его страны, и он не хотел тратить время на ожидание. Однако Ганс, старший брат, устал от дороги и бесцельных поисков, и решил старуху послушаться. К тому же, она не была похожа на ту, кто долго задержится на этом свете.

– А убить эту грымзу никто не попытался? – спросила с любопытством Дэйра, пытаясь понять, что бы на месте братьев сделала она. – Так сказать, помочь ей со смертью?

– Какая вы кровожадная, – покосился на нее Нильс. – Впрочем, я Рушу тоже об этом всегда спрашивал. Нет, убивать старуху было нельзя, она так братьям об этом и сказала. Мол, с удовольствием бы приняла смерть от рук героев, но тогда волшебной силы против драконов никому не видать. Она должна была сама умереть – такое, вот, условие. В общем, братья разделились. Нильс отправился на юг, чтобы договориться со степняками и позвать их воевать с драконом, а Ганс остался со старухой. В Вырьем Лесу старший брат прожил три года, потому что старая быстро помереть не смогла. Как было оговорено, он ей прислуживал, ухаживал и помогал дожидаться смерти. И вот, время настало. Позвала его старуха и сказала, что сейчас умрет. Ганс обрадовался, но стоило ему моргнуть, как перед ним лежала уже не дряхлая ведьма, а прекрасная дева, красивей которой он в жизни не видел. Принц влюбился в тот же миг. Схватил ее и, забыв о драконе, принялся умолять, чтобы она не умирала. А красавица ему и говорит: «Время мое настало, но мы с тобой еще встретимся. Когда я умру, из моего тела вырастет цветок, возьми его и кинь в пасть дракона. Чудовища не станет». «Но как же мы с тобой увидимся? – спрашивает ее влюбленный принц. – Где мне тебя искать?». «Когда все поля покроются цветами моей смерти, тогда я оживу, – загадочно отвечала умирающая красавица. – Будет это в дни твоей старости, но меня ты сразу узнаешь – я буду молодой девой с белыми волосами и буду жить в самой знатной семье твоего края. Мы с тобой поженимся, и у нас будет много детей». С этими словами Белая Госпожа умерла.

– А что-нибудь про безумие той девы в Саге упоминалась? – не выдержав, спросила Дэйра. – Что она, там, дурочкой родится или сумасшедшей?

– Можно подумать, маркиза, что вам в детстве сказок не рассказывали, – возмущенно ответил Нильс. – Где вы встречали, что красавица и любовь всей жизни главного героя с головой не дружит? Да и зачем это? По-моему, и так все печально.

– Да, ты прав, продолжай, – поспешно кивнула Дэйра, все еще косясь на палку в руках Нильса, изображающую меч. По мере того, как Нильс скакал по арке, размахивая деревянным мечом, подозрение усиливалось.

– Когда Белая Госпожа умерла, на ее теле вырос цветок – все, как она и предсказывала.

– Какого он был цвета? – снова не удержалась Дэйра.

– Если вы будете меня перебивать, то ваш брат окончит поединок с Норадом раньше, и тогда я точно не успею закончить, – заявил Нильс, видимо, забыв, что разговаривает не с ровней. Дэйре очень хотелось услышать продолжение, поэтому предпочла оплошность донзара не заметить.

– Если честно, я забыл, но кажется – красный. Это цвет смерти, каким еще быть цветку, выросшему на трупе?

Дэйра кивнула, а сама подумала про цветы на Синей Горе. Они были красными и убили Могуса.

– Когда Ганс вернулся в королевство, то едва узнал свой дом, – продолжал Нильс. – Все было разорено, замок разрушен, король убит, а дракон пировал на горе мертвецов. То были воины, которых собрал его младший брат Нильс со всех концов света. Сам Нильс был жив, но в сраженьях с драконом потерял руку и был весь изувечен. Он и горстка выживших прятались по лесам, пытаясь отомстить чудовищу за убитых родных и разоренную страну. Ганс сделал все, как велела Белая Госпожа. Вышел против дракона и бросил ему цветок в пасть. Тот сразу издох. А на следующий день на мертвом теле дракона расцвело сразу сто цветов смерти. Ганс обрадовался – ведь цветы должны были дать семена и засеять собой поля. А когда поля расцветут, оживет его возлюбленная. Старший брат занял престол и стал править королевством, которое с каждым днем возрождалось и расцветало, словно повторяя за теми цветами, которые росли на холме, оставшимся после дракона. Нильс стал его советником, и правили они мудро и в мире. Но однажды Нильс заметил, как умирают птицы, пролетающие над цветами, а потом в страшных мучениях скончалась девочка-служанка, которая сорвала понравившийся цветок. Для всего живого эти цветы были смертельно опасны. Ганс никого не хотел слушать и велел охранять поляну пуще прежнего. Каждый день во снах ему являлась возлюбленная Белая Госпожа – она ходила по цветущим полям и держала за руки их будущих детей. Тогда Нильс ночью прокрался к цветам и поджег их. Когда они горели, то кричали человеческими голосами. Ганс проклял брата и прогнал из замка, не сумев простить ему разлуку с возлюбленной. Он постоянно искал красные цветы смерти в Вырьем Лесу, но так и не нашел. Вскорости Ганс умер от тоски, а так как наследника у него не было, на престол взошел Нильс, который женился потом на степной принцессе и всю жизнь пытался сжечь дотла Вырий Лес, чтобы никакая зараза из него к людям не просочилась. Но с каждым годом лес возрождался. Нильс умер от старости, передав ненависть к лесу и волшебству своим детям, которые сделали борьбу с магией своим долгом. Впрочем, это уже другая история, про белых господ там ни слова.

Нильс замолчал и замер с гордым видом, довольный, что произвел на Дэйру впечатление. Она сидела, подперев руками голову и пристально разглядывая ковер листьев под ногами. Перед глазами проплывали то Нильс Смелый, то его брат, то дракон, то степная принцесса, о которой, к сожалению, было сказано так мало. Образ Белой Госпожи был слишком пугающим, чтобы о нем думать, поэтому его она постаралась прогнать из головы в первую очередь. Но древняя старуха вцепилась в нее, словно клещ, и глядела из листвы прямо в глаза. Ганса было безумно жаль, а Нильс Смелый казался слишком расчетливым для героя. По ее мнению, Смелым нужно было назвать его старшего брата, ведь нужно быть отчаянным храбрецом, чтобы влюбиться в Белую Госпожу.

И только глупец, послушав Сагу, захочет возрождать Белых Господ. Что такого знал Амрэль, чего не сказала народная легенда? Светлый князь был заносчивым, жестоким, надменным, но не глупым. Человек, возглавлявший королевскую дипломатию, главный советник и фельдмаршал Сангассии должен был уметь делать выводы. Странно, но после рассказа Нильса, вопросов стало еще больше.

– Какая же это Белая Госпожа, если ее цветы вредили людям? – наконец, фыркнула Дэйра, собравшись с мыслями.

– Она была черной, – тут же ответил Нильс, – просто вы просили рассказать ту легенду, где белоголовые возрождаются, вот, я и вспомнил. Белая, которая стала черной.

– Что значит черной? – не поняла Дэйра.

– Та, которая вредит. Это же ясно. Есть Белые Господа, а есть Черные.

Дэйра сглотнула. Что-то она совсем запуталась. Интересно, почему Поппи ей никогда про черных не рассказывала? Нужно, непременно, будет это выяснить. А пока следует разобраться с преступлением одного донзара, которое становилось все более очевидным.

– Защищайся! – крикнула она и, схватив ветку с земли, атаковала Нильса. Тот, действуя неосознанно, совершенно правильно отразил атаку и попытался даже перейти в нападение, но вдруг сообразил и, выронив палку, с ужасом уставился на Дэйру.

– Я за Томасом повторил, – попытался оправдаться донзар. – Все утро за ним наблюдал, вот, и запомнил.

– И зачем я тебя только из реки на свою голову вытащила! – в отчаянии взвыла Дэйра. – Ага, за Томасом он наблюдал. Судье перед виселицей это расскажешь, сказочник. И не смей мне лгать. Где учился, кто учил, как давно?

– Прошу, не выдавайте, маркиза, – понурил голову Нильс. – Ваш брат собирался начать мое обучение завтра, я просто немного притворюсь, а потом покажу изумительные успехи. Вы ведь сами хотели, чтобы я стал лучшим оруженосцем? Так, я им и стану.

– Значит, закон для кого угодно, но только не для тебя, да? – ядовито спросила Дэйра, сложив на груди руки. – Думаешь, донзарам просто так запрещено фехтованием заниматься? Если дать мечи суеверной толпе, она станет неуправляемой, и в первую очередь, навредит себе. Я по вашим деревням частенько езжу, знаю вас, чуть где спорный вопрос, так сразу в драку.

– Топором и вилами можно навредить куда проще и быстрее, чем мечом, – мрачно ответил Нильс. – Вабары, между прочим, тоже на дуэлях дерутся, как дышат.

– Знай свое место, донзар! – Дэйра не ожидала, что влепит Нильсу пощечину, но справиться с собой не смогла. – Ты же Томаса подставляешь! Если станет известно, что ты обучался фехтованию, решат, что брат тебя прикрывал, и ему тоже достанется. Не так, как тебе, конечно, на виселицу его не отправят, но репутацию ты ему испортишь. Кто тебя обучал? Если вы там, в Лаверье, все этим грешите, я немедленно сообщу отцу.

– Больше никто, госпожа, – словно вспомнив, с кем разговаривал, Нильс упал на колени и уткнулся лбом в землю. Пощечину он словно и не заметил. – Даже братья мои не знают. Я сам занимался. С детства у барона в доме печь топил, а у него рядом с топкой зал, где он фехтовать любит. Там все оружие на стенах висит, чучела для упражнений есть и книжки с картинками. Я по ночам туда пробирался. Вот уже как двенадцать лет преступлением этим занимаюсь. Простите, мне, наверное, лучше уйти. Кажется, снова жар поднимается. Лекарка сказала, что, если станет плохо, чтобы я сразу к ней шел. Можно я пойду?

Дэйра заставила себя медленно выдохнуть, а потом также нехотя кивнуть. В конце концов, сейчас уже ничего нельзя было исправить. Если кто-то узнает о преступлении Нильса, разгребать придется не только Томасу, но и ей, ведь отец поручил им обоим следить за будущим оруженосцем. Остается надеяться, что Нильс будет вести себя осторожно и впредь ошибок не допустит. Вот только она не верила людям, а тем, кто лгал ей дважды – и подавно. Нильс мог кому угодно рассказывать, что обучался фехтовать сам по старым книжкам, но только не человеку, который частенько бывал в доме барона Лаверье – в гостях, по долгу службы и с разными поручениями от герцога. У Эйтана не было фехтовального зала, как и не было чучел для тренировок и коллекции мечей на стенах. Эйтан Лаверье ненавидел физические упражнения и предпочитал проводить свободное время за игрой в карты.

С Нильсом она обязательно разберется, но позже. Он был всего лишь обнаглевшим мальком, который пока не стоил внимания в связи с тем, что в ее пруду завелись рыбы крупнее – хищные, явившиеся без приглашения и собирающиеся сами откусить от нее кусок. Впереди был турнир, а значит, предстояло много общения с Лорном, неожиданно заявившем о своем участии. Об этом ей рассказал утром отец, решивший порадовать дочь после мрачных новостей о чагарах. Родители все еще надеялись обратить внимание королевской крови на свою старшенькую.

Глава 8. Турнир

Турнир обещал быть самым грандиозным событием Эйдерледжа за весь год. Чего только стоили семь огромных трибун, которые строились специально для мероприятия. Все потому, что впервые посещение турнира было объявлено бесплатным. Единственное ограничение касалось родовой принадлежности – только вабары и горожане, платившие статусный налог, могли быть зрителями. Правда, биться имели право лишь знатные сангасситы, но и их записалось достаточно, чтобы поединки растянулись на всю ночь.

Прибыли вабары из всех соседних герцогств – Горана, Лук-Маала и Бардуага, а также бароны из Андора и далекого Нербуда. Cвита приезжих заняла четыре трибуны, и накануне турнира срочно возвели еще один помост для зрителей рангом пониже.

Высокая смертность на турнирах была той причиной, по которой бои не проводились в столице. Король Сандро Лукавый, потерявший в турнире старшего сына, каждый год грозился запретить подобные зрелища, но пока опасался открыто выступать против любимой игры знати. Королевское недовольство привело лишь к тому, что уже несколько лет турниры проводились в отдаленных герцогствах – Эйдерледже или еще более дремучем Бардуаге.

Несмотря на то что тупоконечные турнирные копья делались из мягкой древесины – ясени или осины, а разделение конных противников барьером вынуждало рыцарей атаковать под углом, что снижало силу удара копья, редкий турнир обходился без смерти одного или нескольких участников. Так погиб принц Гарон, наследник престола, чье место после его смерти занял принц Эруанд, младший сын короля. Противник Гарона не успел вовремя бросить сломавшееся после удара копье, и осколок древка прошел сквозь смотровую щель в шлеме принца, попав в мозг. Ранение было смертельным, хотя Гарон прожил еще неделю. С тех пор одно упоминание о турнире вызывало у Сандро нервную дрожь.

Фредерик Зорт был человеком мудрым, и о турнире в честь дня рождения дочери, королю, разумеется, не сообщил. Однако слухи летели быстрее зимних ветров, и поглазеть на событие прибыли даже гости из Майбрака.

Щедрые призы хозяина турнира поразили многих. За лучший удар копьем были обещаны кольцо с бриллиантом и брошь с жемчугом из личной коллекции герцога. За лучший удар мечом победителю доставался боевой конь из конюшен Эйдерледжа, и эта была та награда, за которую были готовы драться даже бароны. Коннозаводчики Зорта славились по всей Сангассии, а боевые кони герцогства ценились наравне с сикелийскими породами. Дэйра же считала лошадей отца лучшими в мире. Мускулистые, в меру сухие и массивные, проворные, быстрые и энергичные они поражали стремительностью и боевым духом. Нельзя было не влюбиться в их сильные, округлые формы, стройные ноги и красивые, похожие на оленьи, головы.

Таков был Дестирье, конь, обещанный победителю, и Дэйра уже оплакивала его потерю. Еще неделю назад она была уверена, что, как и в предыдущие турниры, победа останется за Эйдерледжем, и конь не покинет границ герцогства. Но внезапное появление Амрэля Лорна, который заявил о своем участии во всех поединках, поставило под вопрос исход турнира и спутало планы многих рыцарей, потому что никто не знал, как бьется брат короля. Если светлый князь и участвовал ранее в турнирах, то выступал инкогнито, чтобы не печалить брата, и все умирали от любопытства, почему Лорн решил выступить под собственным гербом.

Однако Дэйра переживала не только за возможную потерю Дестирье.

Наградой всех наград была прогулка с королевой турнира по Пещере Радости, которая находилась в часе езды от замка, на самой границе Вырьего Леса. Традиция сложилась давно – еще во времена предков герцога Зорта. Издавна в пещере справляли праздничные ритуалы, посвященные любви и началу лета, а также свадьбы, которые, хоть и начинались в храме Амирона, заканчивались обязательно в Пещере Радости. Никто не требовал от девицы, избранной на роль королевы турнира, дарить любовь победителю, но пройтись по пещере, красиво украшенной цветами, фонарями и лентами, до Источника Света, она была обязана. А там все зависело от того, сумел ли храбрый рыцарь впечатлить даму настолько, чтобы рассчитывать на ее благосклонность и задержаться в пещере чуть дольше положенного времени. На прогулку отводился целый час – более, чем достаточно для находчивых и изобретательных.

Королевами турниров, опять же по традиции, становились признанные красавицы герцогства – дочери виконтов, баронов, старост, иногда приглашенные гостьи из соседних земель. Каждый рыцарь перед поединком преподносил королеве дар, а так как на подарки обычно не скупились, девицы с радостью соглашались на предложенную роль. За один турнир можно было насобирать приданое. Как правило, выбирали незамужних красавиц, и частенько прогулка победителя с королевой турнира по Пещере Радости заканчивалась свадьбой.

Трудно было представить всю глубину печали и разочарования съехавшихся вабаров, когда герцог объявил, что королевой на этот раз будет его мало того что не очень красивая, так еще и чокнутая дочь. Победителю предстояло суровое испытание – не только выжить в турнире, но и провести целый час в пещере наедине с самой безумной девицей Эйдерледжа. Новость огорчила многих, потому как ранее ходили слухи, что королевой станет красавица Сидия Гулавер. Так оно и было вначале, но приезд Амрэля Лорна изменил все. Фредерик и Ингара Зорт решили, что это последний шанс их незамужней дочери показать себя, потому что никто не сомневался в победе Амрэля. С чего родители взяли, что светлый князь, проигнорировавший маркизу на пире, вдруг обратит на нее внимание в Пещере Радости, для Дэйры оставалось загадкой. Не помогли ни истерика (совместная с Сидией, которая узнав о Лорне, превзошла саму себя, пытаясь убедить герцога, что она лучше), ни обещание голодовки, ни мольбы с ручьями слез.

Родители подловили Дэйру после тренировки, когда она еще находилась под впечатлением от сказки Нильса. Хотелось мечтать и окунуться в чтение с головой на весь день, но пришлось слушать о своем долге и – увы – соглашаться.

«Лорн победит, – заявил отец, – если не в честном поединке, то хотя бы потому, что ему уступят. Думаешь, он из прихоти раньше под гербом инкогнито выступал? Это ведь понятно, что после смерти Гарона никто не будет с королевским братом биться в полную силу. И то, что Амрэль, открыто заявил об участии, кое о чем свидетельствует. Не думаю, что ему Дестирье нужен. Вывод напрашивается сам по себе – он хочет познакомиться с тобой поближе. Вчера князь так и не выбрал невесту от Эйдерледжа. Все указывает, что он хочет остановиться на тебе. Это твой шанс, детка. Не дури и будь ласковой. Мы многим Лорнам обязаны».

То, что их семья была должна королевскому роду, Дэйра никогда не забывала. Однако и для нее теперь стала очевидной причина, почему Амрэль решил биться под своим гербом. Не собирался он отправлять дочь герцога в Майбрак к своему племяннику. Слова, подслушанные в гостевой башне, до сих пор гремели в голове: «Это не она, но до отъезда я намерен поставить девчонку на место». Если рыцари-участники боялись безумия Дэйры, то сама Дэйра боялась безумия князя, помешавшегося на Саге о Белоголовых. Лорн будет биться открыто, чтобы наверняка победить. Ему нужен был этот час с Дэйрой в Пещере Радости, но не для знакомства поближе. Где еще найти место и время, чтобы оказаться с дочерью герцога наедине? Вот для чего Амрэль решил участвовать в турнире, и от понимания всего этого на душе у Дэйры скребли ненавистные кошки, а шрамы на голове болели, не переставая. Если бы не Поппи, которая убедила ее не трусить, а проявить характер Зортов, Дэйра бы сбежала в далекий Лаверье или даже в сам Вырий Лес, лишь бы не гулять с Амрэлем Лорном по Пещере Радости.

Впрочем, еще оставалась надежда на то, что брат короля проиграет. Но она была такой же слабой, как и свет догорающего дня, и должна была окончательно угаснуть на закате, когда было объявлено начало турнира.

День вспыхнул, как искра, и угас также внезапно. Разговор с отцом закончился целым списком поручений, от которых не удалось отвертеться, как и от ненавистной роли королевы. Из них самым тяжелым делом стала поездка с Гароном Шонди в Кульджит к местному старосте за остатком продуктового налога, который деревня не смогла собрать вовремя. Обычно Зорт сам ездил на подобные мероприятия, но в этот раз он был занят королевским гостем. Ингара взяла на себя остальных прибывших, к тому же, у нее было полно хлопот по хозяйству. Томас весь день готовился к турниру, а так как по закону во время сбора налогов должен был присутствовать член герцогской семьи, оставалась Дэйра.

Кульджит находился по соседству, но за час пути Гарон успел вынести Дэйре весь мозг о том, как много она тратит на книги и закуп редких трав для Маисии. Разумеется, они поругались, и управляющий мстительно пообещал вынести все расходы маркизы на обсуждение семейного совета к концу месяца. А потом были слезы донзаров и свист плетей, потому что Кульджит бедствовал из-за летнего разлива Марены Пармы, погубившей урожай, и не смог собрать требуемое количество зерна. Староста пытался просить еще месяц, чтобы успеть набить пушнину, продать ее и отдать деньгами, но Гарон вынес решение наказать поголовно всю деревню. Из-за Кульджита Эйдерледж не смог собрать свою долю чагарской дани, и Зорту пришлось покупать зерно для чагаров в плодородном Бардуаге. Барон Феодос Кульджитский, разумеется, поддержал Гарона, человека герцога, хотя, по мнению Дэйры, он должен был лечь костьми, чтобы отстоять своих людей. Мнения Дэйры Зорт, играющей роль титулованного свидетеля, никто, разумеется, не спрашивал.

С Шонди прибыл отряд солдат, поэтому казнь провели быстро. Когда пороли женщин, Дэйра заперлась в сельском нужнике, сославшись на плохое самочувствие. Марго, которую отправили с маркизой в деревню, бегала вокруг вонючей будки, прижимала к носу надушенный платок, брызгала парфюмом засохшие лопухи и умоляла госпожу воспользоваться горшком в доме старосты.

Дэйра вдыхала зловоние, прислонившись лбом к замшелым доскам, и думала о том, могла ли она что-нибудь изменить. Ответ был очевидным – нет. Гарон осыпал бы ее язвительными комментариями и, скорее всего, отправил бы в карету дожидаться, когда «взрослые» закончат. Как вабар, она понимала, что Шонди достанется от герцога за несобранную дань, а отцу, в свою очередь, попадет от Лорнов за задержку с долей Эйдерледжа, но, как человек, она была душой и сердцем с донзарами, которым предстояла голодная зима. Весной людей в и так малолюдном герцогстве станет еще меньше, а значит, что-то неправильно делали вабары, те, кто был призван богами привести народ к процветанию. На обратном пути Гарон Шонди поехал в другой карете, а Марго постоянно высовывала голову в окно, чтобы спастись от зловония, которым пропиталась одежда Дэйры и сама маркиза тоже.

Приняв ванну и в ней же наспех заглотав обед, Дэйра быстро справилась с остальными поручениями отца, которые после казни в Кульджите пролетели незамеченными. И хотя ее уже ждали слуги, чтобы нарядить госпожу к турниру, Дэйра успела забежать к Маисии. После бессонной ночи и тяжелого дня у нее слипались глаза, и, хотя лекарка ворчала, что не положено молодой женщине пить столько кедровой настойки, Дэйра забрала у нее всю бутылку – ей нужно было дожить до завтра. На вопрос о том, чем именно Маисия опоила Нильса, что тот поправился за ночь, лекарка принялась осенять себя божественными знамениями и ругаться, что сам дьявол вселился в мальчишку, потому что вечером он был трупом, а утром выглядел здоровее всех.

– Ничего я ему не давала, – возмущалась Маисия. – Все на тумбочке у кровати так и осталось нетронутым – микстуры, пилюли, порошки. Он вечером совсем плохой был, и я решила подождать до утра, чтобы на покойника зря не тратиться. А на следующий день этот притворщик уже по всему подземелью скакал и нос любопытный совал куда не следует. «Маркиза, – заявил, – меня вылечила. Велела, чтобы я на ноги за одну ночь встал, я и встал». Не нравится мне этот парень, вы с ним осторожнее. И так как я еще своего мнения не говорила, вот оно: зря вы его из реки вытащили. Хлопотный очень, по глазам видно».

Вспомнив вранье Нильса насчет фехтования, Дэйра полностью с лекаркой согласилась. Но вернуть донзара обратно в Лаверье означало пойти на попятную перед Амрэлем и всем замком, вставшим на его сторону. А Дэйра была слишком гордой, чтобы признаться перед Лорном в своих ошибках. К тому же, у нее еще оставалась надежда, что из Нильса выйдет толк. Когда Амрэль покинет замок, она найдет время на то, чтобы преподать донзару пару уроков на тему «лгать плохо».

К вечеру небо заволокло тучами, воздух потеплел, и все опасались снега, но поднявшийся ветер дарил надежду, что непогода празднику не помешает.

Поединки должны были пройти в три этапа. Первый был пешим. Вабары без коней сражались на копьях через барьер. Победителем становился тот, кто сломал копье противника. Второй этап, традиционный, состоял из сшибок конных вабаров с правилами, как в первом: сломать копье или выбить противника из седла. Третий, по мнению Дэйры, самый интересный, состоял из поединков на мечах. Она не любила, когда в игры людей втягивали животных и не раз ловила себя на мысли, что больше волновалась не за всадника, а за лошадь, которая, хоть и прикрытая попонами и налобником, также с легкостью могла получить смертельное ранение осколком копья. Поединки на копьях были скучны, зато бои на мечах давали возможность в полной мере оценить мастерство воинов.

Турнир начался неправильно, потому что Дэйра опаздывала. Платье королевы праздника шилось на Сидию, которая была выше дочери герцога, поэтому Марго со служанками пришлось наспех укорачивать подол, чтобы Дэйра могла ходить. По мнению девушки, платье было похоже на шутовской наряд, так как состояло из тканей трех ритуальных цветов – голубого, белого и пурпурного. Голубой означал возвышенность мыслей, белый – чистоту, а пурпурной – преданность родине. Дэйра предпочла бы облачиться в черное – цвет, идеально отражавший ее настроение.

В крытой галерее, которая вела к трибуне, где сидела ее семья с почетными гостями, подшитый наспех подол оторвался, и Дэйра, которая и так должна была появиться последней, задержалась, пытаясь справиться с нарядом. Она предпочла бы оторвать кусок ткани, но опасалась материнской истерики, которую герцогиня ей бы, наверняка, потом закатила. Да и насмешливые взгляды столичных гостей тоже терпеть не хотелось. На нее и так все будут пялиться. Впервые в истории турниров Эйдерледжа на троне «королевы» будет сидеть столь странная и неподходящая кандидатура. Об этом ей сообщил сегодня едва ли не каждый – начиная от Гарона Шонди и подруг и заканчивая горничными. Кто-то говорил прямо, другие утопали в витиеватых фразах, которые оскорбляли еще сильнее. Дэйра выслушивала каждого, молча улыбалась и откладывала имена обидчиков в памяти – чтобы отомстить, когда у нее будут на то силы и время. Единственным человеком, оставшимся равнодушным к ее роли, был Томас. Накануне турнира брат вообще резко потерял интерес ко всему происходящему и был занят какими-то своими малопонятными Дэйре делами. Нильс бегал за ним, как собачка на поводке, и тоже не обращал на Дэйру внимания. Приравняв равнодушие брата к оскорблению, Дэйра нацепила маску ненависти ко всем собравшимся, но донести ее до трибуны не успела – оторвался подол.

Пока она растерянно глядела на свои коленки, торчащие из-под верхней, короткой юбки, затрубили герольды. Похоже, турнир открывали без королевы. Да и кому она была нужна, когда среди участников – сам Амрэль Лорн. Дэйра со вздохом глянула в окно галереи, раздумывая, что случится, если она все-таки не придет.

Между тем, начиналась ее любимая часть. Вабары, блистающие полным вооружением и доспехами, торжественно проезжали мимо турбин на конях, живописно задрапированных в длинные попоны, расписанные яркими красками, с изображением гербов и девизов. На одних всадниках были накидки из серебристого и малинового бархата, на других – из бархата золотистого и коричневого цветов. Шлемные украшения, которые должен был сбить противник в поединке на мечах, ярко пестрели в осеннем воздухе. Тут были и платки возлюбленных, и перья диковинных птиц, и даже небольшие чучела гербовых животных.

За всадниками, пританцовывая, шла шеренга из младших вабаров в полном боевом облачении. Красивый обычай не только украшал турнир, но и имел целью приучить мальчиков с детства к тяжелому весу доспехов.

Люди восторженно кричали, приветствуя участников, а герольды, надрывая глотки, объявляли правила и ограничения. Ограничений было немного: запрещалось атаковать ноги и правую руку противника, не прикрытую мечом, и очень скоро начали называть имена участников. Как всегда, они были вычурными, смешными и безумно интересными, являясь солью и перцем, придающими турниру особый вкус.

– Альмидор Верный, Фульгинар Бесстрашный, Яростный Дракон, Пальмидас Искренний, – надрывался герольд.

С платьем надо было что-то делать. Если возвращаться назад и переодеваться, то, значит, терять полчаса – быстрее преодолеть все лестницы и добежать до своей башни просто не получится.

– Хлоридан Смелый, Альтомар Кровавый, Термодонт Гневный, Эролин Жестокий, Рыцарь Лебедь!

Услышав последнее имя, Дэйра едва удержалась от смешка. Рыцарем Лебедем себя назвал Томас, и только боги знали, что было в голове у ее брата, когда он выбирал прозвище. Намекал на лебединую грацию? Так, это больше для дам подходит. Впрочем, вероятно, в дам он и целился. При упоминании имени Томаса трибуны взорвались женскими криками восторга. Все дамы «болели» за ее брата.

Дэйра заморгала, переводя взгляд обратно в галерею, и вдруг заметила темную фигуру в плаще, стоявшую у дальнего окна. Человек стоял так тихо и неподвижно, что заметить его было сложно. Дэйра собиралась уже закричать, потому что в этой галерее никто кроме нее и членов семьи появиться не мог – гости попадали на трибуну через другой коридор, но тут поняла, что человек ее не видит. Он стоял к ней спиной и что-то быстро делал руками. В голову поползли совсем нехорошие мысли.

– Амрэль Лорн, – объявил герольд, и на трибунах повисло молчание. К чести королевского брата он не стал настаивать, чтобы его представляли первым – обычно рыцарей называли по порядку, кто первым записался, – однако его имя резало слух слишком многим, чтобы радоваться его участию в турнире.

Дэйре очень хотелось поглядеть, на какой лошади и в каких доспехах выехал Лорн, но все ее внимание занял человек в плаще, казавшийся очень опасным. Однажды, когда Поппи предложила ей носить с собой маленький нож, спрятанный в поясе, Дэйра подняла кормилицу на смех, ведь даже отец не носил оружие, когда был дома, но сейчас слова старой донзарки показались не лишенными смысла. Чего-то все-таки старые люди знают, чего не известно молодым.

Какое-то мгновение она колебалась позвать ли стражу или заговорить с незнакомцем, когда ее увидели. Человек в капюшоне как раз посмотрел в сторону, откуда выезжал Лорн, и заметил Дэйру, стоящую у окна. Реакция была неожиданной. Втянув голову в плечи, он попытался спрятать лицо глубже в тени капюшона, но блокнот и уголь в руках уже все рассказали. Видимо, Томас тоже это понял, потому что с досадой протянул:

– И какого дьявола сюда принесло мою сестрицу, которая должна сидеть на троне королевы, а не шарахаться по галереям, когда турнир уже начался? Нет, правда, что ты здесь забыла?

От неожиданности Дэйра не сразу нашлась с ответом, ляпнув первое, что пришло в голову:

– Платье порвалось, – а уже потом, сообразив, с полным правом перешла в атаку. – Я хоть от своих обязанностей не отлыниваю. Между прочим, на тот самый трон и топала. Но, будь так добр, ответь на вопрос. Если ты здесь, то кто там?

И она указала на Рыцаря Лебедя, который гарцуя, красовался перед зрителями.

Доспехи Томаса Зорта, хорошо знакомые Дэйре, сидели на нем, как влитые. Поверх грудной кирасы, украшенной дополнительными вставками из серебра с изображениями роз и лилий, была наброшена накидка без рукавов из шелка с геральдическими знаками, которые были также выбиты на наручах и наплечниках шаровидной формы. В руках рыцарь держал вогнутый четырехугольный щит, расписанный, не иначе как самим Томасом. Сверху и с низу щита выступали железные острия. Мантия серебристого цвета ниспадала с плеч наследника Эйдерледжа, а на шлеме развивался яркий лоскут, в котором Дэйра узнала свой платок, исчезнувший пару недель назад. Она расшила его цветами и узорами, как велела герцогиня, собиравшаяся включить платок в будущее приданое дочери. Похоже, несносный Томас украл его, чтобы использовать в качестве шлемного украшения, которое должно было стать мишенью для противника.

– Хорош, да? – не удержался от улыбки Томас. – Отсюда отличный вид, куда лучше, чем с твоего места на трибуне. Смотри, начались пешие поединки. Спорим, что Нильс не проиграет.

– Нильс? – выражение «глаза полезли на лоб от удивления», оказывается, вполне могло отражать реальность. – Ты нарядил его в доспехи вабара, дал ему копье и меч вабара, посадил на коня вабара и разрешил участвовать в турнире для вабаров?

– Что ты заладила, сестрица, – поморщился брат. – Вабары, вабары… Когда Нильс сказал, что проезжий монах обучил его копейному бою на лошадях, я понял, что это подарок судьбы. Конечно, сначала не поверил. Но он говорил так убедительно, что я отвел его в поле за реку, посадил на коня, дал копье и велел скакать во всю дурь. Пчелиный улей он сбил сразу и без промаха. Вопрос был решен.

– Какой вопрос?

– Ох, и ты еще называешься моей сестрой, женщина, – Томас закатил глаза, а потом вернулся к эскизу, который малевал до этого. – Если бы ты меня хорошо знала, то давно бы поняла, что я ненавижу турниры. Нет ничего глупее копейного поединка на лошади. Но попробуй это отцу скажи. Сражу же в военную академию отправит, чтобы там дурь из сына выбили. Он уже давно грозится. Но вообще я тобой горжусь, сестра. Потому что, если бы не твой дурацкий поступок на охоте, у меня бы не было Нильса. Не парень, а золото. Мне даже ему объяснять ничего не пришлось. Сам подошел и сказал: «А давайте, господин, я вместо вас в поединках поучаствую. Роста мы одинакового, на коне держаться умею, с копьем тоже хорошо обращаюсь. Не посрамлю. А вы, между тем, попробуйте турнир нарисовать – ведь когда еще будет такая возможность со стороны на него посмотреть».

– Так и сказал? – промямлила Дэйра, не веря своим глазам.

Пока Томас расхваливал Нильса, арену посетила смерть. Один мертвец был на счету барона из Андоры по прозвищу Хлоридан Смелый – известного в стране мясника, а второй… второй принадлежал копью лже-Томаса, который смертельно ранил одного из виконтов Бардуага. В другой раз Дэйра волновалась бы вместе со зрителями, которых кровавое начало турнира взбудоражила настолько, что люди, не переставая, кричали, но все ее мысли притягивало лишь одно чувство – страх.

– Во дает! – восторженно воскликнул Томас. – Эх, забыл его предупредить, что не надо никого убивать, но видят боги, бедняга Кальп сам виноват, надо быть расторопнее.

– Знаешь, что ты наделал? – Дэйра не выдержала и, схватив брата за плащ, попыталась его тряхнуть. Такой фокус не проходил с тех пор, как Томас ее перерос и стал тренироваться с Норадом, но попытаться стоило – брат хотя бы посерьезнел.

– Избавь меня от твоего лукавства, – фыркнул он. – Если кто тут и не соблюдает правила, так это ты. Я тебе, конечно, благодарен, что ты вытащила его из реки, но не забывай, что не я это начал. Это все равно как притащить домой гончую и не выставлять ее на собачьих бегах. Если парень на свой страх и риск научился турнирному бою, почему бы этим не воспользоваться? И вообще, не лезь в мои дела. Нильс – мой оруженосец, и тебя он не касается.

Дэйра все-таки выхватила блокнот из рук Томаса, но была вынуждена быстро вернуть его обратно – брат, не колеблясь, заломил ей руку.

– Папочка нам вместе поручил за этим донзаром присматривать, – вспылила она. – Если вас накроют, то и мне попадет.

– Не ссы, сестренка, – самодовольно улыбнулся Томас. – Не накроют. Верь в удачу! Смотри, какой шикарный эскиз выходит. Я давно думал над экзаменационной работой, которую можно показать в академии искусств. Турнир – замечательная тема.

– Ты хоть понимаешь, что доверил честь семьи проходимцу? Что мы о нем знаем? Можешь не отвечать, потому что ответ: ничего. Посмотри, как он сидит на лошади, как держит копье, какие у него уверенные жесты.

– Прямо, как у меня!

– Вот именно! – Дэйра уже с трудом подбирала слова от возмущения. – Но ты тренировался с трех лет, а Нильс – донзар, пахарь! Учился ли он сам или ему помог какой-то там монах-проходимец – все это вранье. Если сегодня боги помилуют нас, и ваш ужасный обман не раскроют, надо пытать твоего Нильса в подвале Норада. А вдруг он чагарский шпион?

– Ты бы еще белоголовым его назвала, – фыркнул Томас. – Парень не виноват, что родился донзаром. Если держать меч и копье для него мечта всей жизни, я не буду ему мешать. Не будь косной, сестрица. Мы с тобой оба знаем, как выглядят чагарские шпионы. Спасибо папе за прошлые выходные. Я бы с огромным удовольствием провел их у мольберта, а не в пыточной. Нильс – наш. А то, где он учился, у кого и как – лично меня не волнует. И вообще не мешай. Или молча стоишь здесь, или идешь на свой стул королевы.

Между тем, на турнире начались конные поединки. В первой сшибке Яростный Дракон переломил свое копье о грудь Пальмидаса Искреннего, но тот остался в седле, и схватка закончилась безрезультатно – к разочарованию толпы, подогретой смертельным началом боя.

Дэйра тщетно пыталась себя убедить, что зря паниковала, что Томас прав, и Нильс – обычный мальчишка, который перепутал мечту с реальностью. Турнир вдруг потерял яркость и блеск самого крупного события в Эйдерледже за весь год, превратившись в тусклый эскиз с набросками Томаса. Еще один праздник был испорчен. Она посмотрела на Фульгинара Бесстрашного, который весь в черном, появился по левую сторону барьера, и ничего не почувствовала – ни предвкушения поединка, ни удовольствия от союза лошади и всадника, ни восхищения сильным и смелым воином. Но тут герольд объявил, что его противником будет Рыцарь Лебедь, и равнодушие Дэйры исчезло, как неверная линия рисунка, стертая одним движением придирчивого мастера. Что бы она ни говорила о Нильсе, одно было точно: этот донзар ее заинтересовал.

От поединка пришлось отвлечься, потому что Томас молча указал на мать, которая поднималась со своего места, недовольно глядя на пустующее кресло королевы турнира. Запоздало вспомнив об испорченном платье, Дэйра отобрала у Томаса плащ и, бросив многозначительный взгляд на брата, означающий: «я с тобой разберусь позже», поспешила на трибуну.

Подбегая мимо последнего окна галереи, она не удержалась и с любопытством взглянула на поединок. И тут же зажмурилась, проклиная богов, искусивших ее посмотреть на арену в тот момент, когда копье Рыцаря Лебедя вонзилось в шлем Фульгинара Бесстрашного, выбив того из седла на землю. К упавшему не спешили – все знали, что Бесстрашный был мертв, ведь его голова оторвалась и висела на шлемном украшении за плечами туловища.

Теперь Дэйра знала точно. Вылавливать Нильса из реки было большой ошибкой.

Глава 9. Пещера Радости

Герольд так громко выкрикивал имена победителей, что его голос пульсировал в голове Дэйры, отдаваясь болезненными ритмами. Она слушала его и не слышала, смотрела на площадь ристалища, где собрались вабары-победители, и никого не видела. Не хотела видеть.

Мать восприняла ее опоздание, как должное, наградив многообещающим взглядом «ты у меня получишь». Дэйра приподняла подол плаща и продемонстрировала дыру на платье, что означало: «я позорю семью ужасной накидкой только потому, что у меня неприятности». Герцогиня прищурилась и вздернула подбородок. Жест означал: «ты узнаешь, что такое настоящие неприятности, детка». Дэйра в этом не сомневалась. Правда, Ингара ошиблась со временем. Неприятности для ее дочери начнутся куда раньше того момента, когда они окажутся с матерью наедине, потому что победил Амрэль Лорн.

Его победа была почти абсолютной. Весь турнир Дэйра с содроганием сердца следила за двумя рыцарями – лже-Томасом и светлым князем. Оба с небывалым мастерством выбивали противников из седел, на равных двигаясь к финишу. Их поединок друг против друга был вопросом времени. Дэйра видела, какие смешанные чувства отражались в глазах родителей: невероятная гордость и дикий страх, потому что смерть цеплялась не только за копье Томаса, но направляла и руку Амрэля тоже. К концу турнира на счету Лорна было три изувеченных и один смертельно раненный. Если мотивы Лорна были ясны: князь развлекался, то, чего хотел Нильс, оставалось для Дэйры загадкой. Когда, наконец, объявили Амрэля Лорна против Рыцаря Лебедя, Дэйра нервничала уже так сильно, что до крови откусила кусок ногтя. Трибуны хранили гробовое молчание, не веря, что Томас Зорт, новоиспеченный вабар, на счету которого было не больше пяти турниров, не только дошел до финального боя, но и собрался противостоять брату короля. К счастью, у Нильса не окончательно помутилось в голове, потому что в последнюю секунду он поднял копье, уступая противнику победу, а Амрэль Лорн проявил ответное великодушие, и вместо того, чтобы выбить лже-Томаса из седла, сбил его шлемное украшение – платок Дэйры.

Когда награждали победителя, королева турнира извелась вопросом, с кем бы она предпочла гулять по Пещере Радости – с Амрэлем, о котором она знала хоть что-то, или с Нильсом, который оказался настолько темной лошадкой, что, глядя на него, у нее начинал дергаться глаз от напряжения.

К чести Нильса семью Зортов он не опозорил. Пока все чествовали Лорна, Томас с Нильсом успели поменяться одеждой, и вот брат со шлемом в руках уже гордо кивал восторженной публике, потому что его поражение было благородным – он уступил королевскому титулу противника. Нильс волочился за ним с видом понурой собаки, потому что лже-Томас выступал без оруженосца, сославшись на плохое самочувствие новоиспеченного слуги. И только синяк, наливающийся на скуле Нильса – то ли от копья противника, то ли от неудачного падения, подсказывал о том, где, на самом деле, провел последние часы этот донзар.

Какое-то время Дэйра пялилась на него, надеясь, что Нильс поднимет глаза и встретит ее гневный взгляд, в котором прочтет всю злость и ненависть, но донзар упрямо смотрел под ноги. Вскоре Дэйре стало не до него, потому что объявили награждение победителя.

На негнущихся ногах она сошла с трибуны, остро чувствуя на спине взгляд матери. В голове еще звучали ее напутственные слова: «Будь умницей и не делай глупостей. Лучше вообще ничего не делай, такой мужчина, как Амрэль, сам все сделает».

А еще на нее таращились подруги и другие знатные дамы с «семейной» трибуны, и в их глазах была плохо скрытая зависть. Все понимали решение Фредерика Зорта заменить красавицу Сидию Гулавер на некрасивую дочь, но ни одна женщина не могла простить ему эту замену. Одно дело – отпустить светлого князя с достойной конкуренткой, другое дело – отдать его сумасшедшей девице, чье изукрашенное шрамами лицо было известно на всю Сангассию.

Светлый князь сидел на Дестирье, коне победителя, с видом бога, которому нет дела до смертных. Какое-то время Дэйре казалось, что он даже не подаст ей руку, но, выдержав паузу, Амрэль протянул ей затянутую в перчатку ладонь. Тут же подбежали слуги, подсадив девушку впереди князя. Дэйры предпочла бы оказаться сзади, но ритуал был прописан до мелочей.

Когда они покидали ристалище, им вслед кидали ленты, цветы и зерна. Так встречали поженившуюся пару после первой брачной ночи, так провожали всех, кто отправлялся в Пещеру Радости.

Амрэль не сказал ни слова о ее странном наряде, он всю дорогу вообще с ней не разговаривал. Молчала и Дэйра, глядя на стелющуюся по ветру гриву Дестирье и отчаянно пытаясь придумать, как себя вести наедине с Лорном.

Час езды изрядно измотал обоих. Спешиваясь, Амрэль уже не походил на бога, снизошедшего к смертным, да и поединки давали о себе знать усталостью тела. Дэйра же, перебрав все варианты от побега до убийства князя в пещере, решила – будь, что будет. В конце концов, она принадлежала своей семье, семья была должна Лорнам, вывод напрашивался сам по себе: она должна сделать все, чтобы Лорны были их семьей довольны. Вот только она подозревала, что светлый князь участвовал в турнире и победил в нем не ради того, чтобы развлечься с дочерью герцога в Пещере Радости. Для развлечений у князя были кандидатки получше. И чем больше она думала об этом, тем сильнее хотелось воспользоваться первой идеей, которая пришла ей в голову – сбежать. Спрятаться в Лаверье, пересидеть у барона Эйтана, который всегда был с ней дружелюбен, а когда Амрэль покинет Эйдерледж – ведь у князя должно быть куча дел в столице – явиться с повинной к родителям.

Пещера Радости выросла на пути, словно открытый рот великана, собравшегося пировать. Широкий проем высотой с малую замковую башню зиял на отвесном утесе, поросшим зарослями багульника. В этом году кустарник цвел дважды, приняв теплую осень за новую весну. Холода грянули, как всегда, неожиданно, но на некоторых кустарниках еще оставались цветы, придавая пещере нарядный вид. Впрочем, и слуги герцога постарались. Корзины с поздними розами и охапки бархатцев, расставленные вдоль тропинки, должны были скрасить ноябрьское уныние Вырьего Леса, возвышавшегося частоколом за утесом с пещерой. За безопасность отвечали две сторожевые вышки, спрятанные за деревьями, но Дэйре все равно казалось, что, в случае чего, ее крики никто не услышит. Когда у входа их встретила охрана из пяти человек с гербом Лорнов на камзолах, Дэйра окончательно убедилась, что прогулка закончится плохо. Ведь светлый князь не поленился подменить стражников на своих людей, которые постараются ничего не слышать и не видеть.

Пещеру Радости она не любила и в отличие от подруг старалась бывать здесь, как можно реже. Дэйра приходила к утесу на церемонию приветствия весны, а после старалась не приближаться к пещере до следующего года. Ей не нравилось в ней все: старый, затхлый воздух, который не могли освежить ни цветы, ни благовония; глухая тишина тоннелей, где даже привычные голоса, раздающиеся в ее голове каждый день, упрямо молчали; тяжелый дух древности, отражающийся в белых узорах, которыми были исчерчены потолок и стены. То были следы старых времен, когда в пещеру ходили другие люди, справляющие в ней другие ритуалы. Каждый уголок Пещеры Радости пах чужаками, и Дэйра не понимала, как можно было заниматься любовью в таком мрачном месте. Но суеверия были сильны рассудка.

Каждая женщина Эйдерледжа знала, что, если все способы перепробованы, а долгожданный ребенок так и не появился, надо вести избранника сюда, в Пещеру Радости. Правда, донзаркам провернуть такой трюк удавалось труднее, так как вход был разрешен только женщинам знатных сословий. Однако стражу всегда можно было подкупить, да и ходов в Пещеру было, по слухам, куда больше одиннадцати, известных охранникам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.