# Смутьян

Александр Владимирович Быков

Автор повествует о пути молодого человека, студента, а потом выпускника исторического факультета пединститута. Действие начинается в период «позднего брежневского застоя». В повести реалистично показана обстановка, существовавшая на «идеологическом» факультете, отношения героя с преподавателями, его путь в науку, достоинства и пороки того времени.

© Быков А. В., 2014

© Оформление. ООО «Б-Принт», 2014

* * *

## Глава 1

Студент Петров стал изучать историю XVII в. совершенно случайно. Когда-то, еще на втором курсе истфака, он организовал нумизматический кружок, куда записалось человек десять однокурсников. По совету преподавателя с кафедры, который курировал научные интересы студентов, Петров придумал названия докладов для будущей студенческой конференции и предложил их членам кружка. Студенты с радостью расхватали темы, что по-интереснее, и в результате Петрову досталось самое скучное из списка: монеты периода Смутного времени начала XVII столетия. Но что есть, то есть, сам же составлял список!

Так, по воле случая, он принялся вникать в проблемы совершенно неведомого ему исторического периода.

Как же так, на истфаке, даже в провинциальном «педе», должны подробно изучать Смуту. Вопрос совершенно не простой. Может быть, сейчас, когда приняты новые программы по отечественной истории, а четвертое ноября объявлено официальным праздником, действительно этот раздел изучают глубоко и всесторонне, а тогда, при «дорогом Леониде Ильиче», в начале 80-х изучали все больше крестьянский вопрос и аграрные отношения и то в свете классовой борьбы угнетенных сословий за лучшую долю. Куда там до хитросплетений политики, тем более, что в результате всего, и в первую очередь поражения так называемой крестьянской войны под предводительством Ивана Болотникова, к власти пришли представители ненавистного советскому строю Дома Романовых.

Это было первым обстоятельством, а во-вторых, нумизматика в пединституте за науку не считалась. Высокомерный профессор – мидиевист Красов сразу сказал Петрову: «Ну что это за наука, бренчание монетами? Изучать надо крестьянские движения, Гельбронскую программу, например»!

Петрову было скучно жить, как все, и он решил, докажет, в первую очередь, конечно же самому себе: нумизматика – это тоже наука, и с её помощью можно делать исторические открытия.

Прошло два с лишним года. Из членов нумизматического кружка верен избранной теме остался только сам Петров. За это время он не только прочитал все доступное, что было можно найти о монетах допетровского периода в специальной исторической литературе, он научился определять мелкие неровные «чешуйки» по штемпелям, отличать одну от другой с виду совершенно одинаковые монетки.

Тысячи страниц документов этого периода, опубликованных и находящихся в местном архиве, были прочитаны и законспектированы студентом. В документах эпохи о монетах упоминалось редко и очень мало, всего несколько слов в контексте каких-либо событий на многие-многие страницы текста. Но зато там была изложена настоящая история того периода без ссылок к месту и нет на классиков марксизма, как в институтском учебнике. Эта эпоха с её страстями постепенно захватила воображение Петрова, и он в дополнение к выпискам о денежном обращении, стал записывать разного рода случаи из вологодской жизни в XVII в. Зачем, он точно не знал, просто ему хотелось запечатлеть это в своей памяти.

Профессор Колбасников, научный руководитель Петрова, признанный авторитет на кафедре истории СССР, так тогда именовали отечественную историю, первоначально в глубине души не верил, что о монетах можно что-то написать, тем более – дипломную работу. Дипломы тогда писали далеко не все, и только по желанию. Каждая дипломная работа рассматривалась на кафедре, как заявка для будущих научных изысканий, а может быть, и учебы в аспирантуре.

В зимние каникулы студент четвертого курса Петров собрался съездить в Ленинград и очень хотел заглянуть в Эрмитаж к признанному специалисту по нумизматике доктору наук Спасскому, чтобы показать ему доклад со студенческой конференции о монетах и кладах Смутного времени из коллекции краеведческого музея. Колбасников, усмехнувшись, благословил Петрова на этот визит и даже написал от руки на имя Спасского рекомендательное письмо.

Петров был горд этой рекомендацией, и без тени сомнения появился у дверей отдела нумизматики Эрмитажа и потребовал пригласить к нему доктора наук Спасского. Он представлял себе, что сейчас перед ним появится солидный ученый в дорогих очках. Вместо этого на лестницу вышел сухонький старичок, быстро взглянул на студента и спросил:

– Вы ко мне?

Петров был ошарашен, но взяв себя в руки, сказал:

– Я к Ивану Георгиевичу Спасскому по вопросам нумизматики с рекомендательным письмом.

– Я Спасский, – ответил старичок, – давайте ваше письмо.

Петров протянул бумагу, ученый пробежал её глазами и посмотрел на студента.

– Ну что Вы хотите спросить, молодой человек, только у меня очень мало времени, буквально, семь-десять минут.

Петров начал рассказывать ученому о своей работе с кладами монет начала XVII в. и документами периода Смутного времени. Спасский слушал с большим вниманием, время от времени задавая уточняющие вопросы. Отведенные первоначально минуты давно закончились, но разговор был в самом разгаре.

В дверях отдела нумизматики появился высокий блондин.

– Иван Георгиевич, мы начинаем заседание.

– Начинайте без меня, Всеволод Михайлович, у нас тут очень интересный разговор получается.

В итоге на разговор ушло целых три часа. Правда, ни тот, ни другой собеседники не заметили времени, настолько интересной для них была тема обсуждения. Снова появился высокий блондин:

– Иван Георгиевич, мы закончили заседание.

– Да, – ответил ему Спасский, – и мы тоже заканчиваем, Вы пишите мне, молодой человек, не стесняйтесь, я Вам отвечу, поверьте, ваша тема стоит не только диплома, но целой диссертации.

– Иван Георгиевич, можно мне передать от Вас привет нашему профессору Колбасникову, Вы ведь с ним знакомы?

– Нет, – покачал головой Спасский, – даже никогда не слышал такой фамилии, но это не важно, он же Вас рекомендовал, и мы встретились.

– Да, да, конечно, – согласился Петров.

Удивлению профессора Колбасникова не было предела, когда странноватый студент вернулся из Эрмитажа не только с отличной характеристикой своей работы, но и стопкой книг с автографом знаменитости. В плане науки тема о денежном обращении в Смутное время оказалась, на удивление всей кафедры, перспективной. Но тогда Петров не понимал, что его восторженный рассказ о поездке в Эрмитаж, кроме гордости за успехи ученика, может вызвать и еще кое-какие другие, совсем противоположные чувства.

Вскоре студент заметил, что научный руководитель все время ищет причины, чтобы отложить разговор по существу работы. Он перестал приглашать Петрова к себе домой, хотя другие студенты регулярно посещали профессорскую квартиру, долго держал без рассмотрения курсовую за 8 семестр, а когда Петров стал настаивать на обсуждении, отмахнулся, сверкнул золотыми зубами и с улыбкой сказал: «Ну ты и так это лучше всех знаешь».

Петров не понимал, что произошло, у него было много вопросов по работе, особенно по общеисторической части. Она должна была стать первой частью будущего диплома. Колбасников считался специалистом по истории XVII в., но помощи никакой от него студент дождаться не мог. Выручал доктор наук Спасский. Студент писал ему письма со своими размышлениями на тему диплома, и тот обстоятельно на них отвечал, попутно давая ценнейшие научные советы.

В начале нового года, когда на четвертом курсе объявили набор на спецкурсы, на истфак пришел новый преподаватель Василёв, ершистый усатый мужик с лицом казацкого типа. Он был не похож на других профессоров и доцентов. В нем не было академического лоска, как в Колбасникове, но рассказывал о своем предмете он с таким увлечением, что поневоле заражал им слушателей.

Темой спецкурса Василёва была польско-литовская интервенция начала XVII в. и её последствия для Вологодского края. Петров слушал лекции не просто с увлечением, он ловил каждое слово, ведь Василёв открыл для него новый мир, связал все эти многочисленные сведения о жизни и быте отдельных людей в четкую схему взаимодействия населения с властью в условиях нестабильности и суровых испытаний. Некоторые вопросы, связанные с денежным обращением, стали для студента понятнее.


Одна из центральных тем спецкурса посвящалась «Вологодскому разорению», нападению на Вологду в сентябре 1612 г. отряда поляков, которые три дня грабили город, уничтожив большую его часть. Петров с удивлением узнал, что в этом войске поляки и союзные с ними литовцы составляли незначительную часть. Остальные были представлены черкасами, т. е. казаками из южных городков, в основном, запорожцами и русскими «ворами», так называли в XVII в. всех, кто вышел с грабежом на большую дорогу, а не только похитителей чужого имущества, как сейчас.

Почему же Вологда, один из крупных и важнейших городов Московского государства оказалась беззащитна перед бандой интернациональных головорезов? Причин было несколько. Но все они вертелись вокруг одной фразы из первоисточника, опубликованной еще в середине XIX в.: «…все, господа, делалось хмелем? Пропили город Вологду воеводы».

Дипломная работа Петрова была посвящена кладам, оставшимся в земле севера Московского государства после «польско-литовского разорения». В музеях области отложилось несколько находок этого периода. Время их захоронений совпадало с польским нашествием и грабежом. Составы кладов и спрятанные суммы говорили о размерах торговли и благосостоянии жителей, потерявших свое имущество.

Особый интерес представляло сообщение о находке клада, укрытого в Вологде в 1612 г. во время того самого «вологодского разорения». В кладе находилась огромная по тем временам сумма, около 500 рублей. Обычному человеку такие деньги не снились. Петров дал волю фантазии. Это могла быть купеческая казна или деньги самого воеводы, сгинувшего во время погрома, а могли быть и сбережения кабацкого головы, нажитые «на кружечном деле», и скорее всего, утаенные вопреки «целованию» от казны. Круг богатеев, способных иметь такую сумму, в городе был ограничен, можно по именам перечесть.

Клад, увы, оказался недоступен для изучения по банальной причине, он был найден спустя всего пять лет после разорения и тогда же поступил «в государев неокладной доход», т. е. в казну, так как монеты, хоть и успели «морально» устареть за эти годы, но благодаря своему серебряному содержанию, были желанным приобретением для казны и вскоре отправились в переплавку, послужив сырьем для изготовления новых копеек царя Михаила Федоровича.

Петров мысленно представлял себе владельца клада, угадывал его печальную участь во время городского погрома. Он даже знал, как его звали, дотошные писари точно указали на месте чьего сгоревшего двора было найдено «поклажее денежное». Кем был этот человек по имени Василий Молога, – оставалось только предполагать. Историки в таких случаях только разводят руками, достоверных сведений нет!

«Вологодское разорение» было трагедией огромного масштаба, легенды о панах-грабителях бытовали в крае еще как минимум триста лет после событий. Значительная часть преданий касалась зарытых кладов, и на этом основании стала для Петрова еще одним историческим источником.

Не обошли эти события и местные литераторы. Студент увлекался чтением исторической романистики. Как-то раз ему в руки попала книжка писателя Железнякова, некоторые рассказы её были посвящены Смутному времени. Он читал беспомощные строчки и смеялся, правды в этих повестях о лихолетии начала XVII в. почти не было.

Однажды он похвастался товарищу, что знает о многочисленных фактических ошибках писателя, тот выслушал и неожиданно стал упрекать Петрова, рассказав о нелегкой судьбе автора, родственника самого Дениса Давыдова, легендарного партизана Отечественной войны 1812 г., оказавшегося вологжанином не по своей воле. Ссыльный историк всю жизнь боялся, что «за ним придут» и, когда опасность миновала, увы, был уже в том возрасте, когда принято гордиться написанным ранее, а он только начал создавать свои произведения. Петрову стало неловко перед товарищем за свои выпады. Но для себя он понял совершенно отчетливо: если ты что-то пишешь, пусть даже в жанре художественной прозы, надо всегда проверять факты, уточнять детали быта эпохи, иначе получится смешно.

Петров, с первого курса сотрудничавший в газетах, стал записывать в тетрадь не только данные о монетах и событиях, но также интересные слова и выражения эпохи, стараясь представить себе образы жителей Вологды начала XVII в. Это помогало в научной работе. Кроме того, ему было просто интересно. Ни о чем другом он не думал, но при случае мог перед однокурсницами блеснуть пространной цитатой из источника трехсотлетней давности.

## Глава 2

Для понимания причин, послуживших разорению Вологды, одного краткого спецкурса в рамках институтской программы было маловато. Доцент Василёв, усмехнувшись в усы, посоветовал студенту читать дополнительную литературу и, желательно, изучить сами документы. Петров понял: для того, чтобы составить аргументированное мнение, надо дотошно изучать документы, ведь ошибки, кочующие из одной исторической работы в другую, часто лежат на поверхности, их можно легко выявить при наличии даже небольшого объема специальных знаний. А если изучить весь объем известной информации по теме, то тогда вполне возможно вскрыть не только ошибки предшественников, но и найти что-то новое, т. е. сделать историческое открытие. Какой же студент не мечтает о лаврах первооткрывателя! И Петров с удвоенной силой начал штудировать документы и сочинения о Смутном времени начала XVII в.

Первая ошибка лежала на поверхности. В одних работах авторы утверждали, что погром Вологды случился в 1612 году, другие писали, что на год позже. Правильный ответ определялся более чем просто. Новый год в допетровской Руси начинался 1 сентября. Погром случился 22 сентября по Юлианскому календарю и продолжался 3 дня. Летоисчисление отличалось от современного на 5508 лет, шел 7121 год от Сотворения мира. Если не знать, что Новый год начинался в сентябре, то простое вычитание из старой даты 5508 дает цифру 1613. С сентября по конец декабря по сентябрьскому исчислению Новый год уже наступил, при январском исчислении, к которому мы привыкли, и которое отставало от сентябрьского на 4 месяца, он был еще старым. В этом и был корень ошибки. Для правильного исчисления требовалось добавить к базовой дате для событий, случившихся в эти четыре месяца, еще единицу. Получалось, что разорение произошло в 1612 году, и никак иначе. Но это было еще не все.

Современный мир живет по Григорианскому календарю, от которого церковный Юлианский календарь отставал в веках в XVII в. на 10 дней, сейчас на 13. Для установления точной даты требовалось сделать поправку. С учетом её получалось, что нападение произошло 2 октября 1612 г. по Григорианскому календарю. Это и была точная дата.

Студенту казалось непонятным, почему некоторые авторы называют другую дату события? Ответ оказался прост: от небрежности. В те времена еще не было всех этих «новых хронологий», исторической фантастики, и прочей макулатуры, засоряющей мозги современному читателю. Тогда писать книги могли только избранные: те, кто назначался партийной властью и должен был в первую голову думать о классовом подходе в освещении любого исторического события. Очень часто в этой роли выступали штатные партийные пропагандисты с дипломом истфака. Они были озабочены изложением вопросов классовой борьбы, куда уж тут до проверки точности дат!

Петров анализировал события тех месяцев: Летом 1612 г. войска Второго Ополчения начали решающую битву за Москву с поляками. Тогда же из Вологды в Ярославль к князю Пожарскому отправляется большой отряд стрельцов, которые участвуют в августовских и сентябрьских сражениях с польскими силами, стремившимися на подмогу к тем, кто оказался в осаде в московском Кремле. Поляки были разбиты и отошли от Москвы. Освобождение столицы случилось 22 октября по Юлианскому или 4 ноября 1612 г., по Григорианскому календарю. Впрочем, для удобства историки обычно пользовались Юлианскими датами, что еще больше запутывало несведущих в теме.

«Интересный факт получается, – подумал студент, – вологжане отправили войско к Москве, и город остался незащищенным. Что это головотяпство, или нечто большее»? Он еще не знал тогда, что «вологодское разорение» было только началом в цепи несчастий, постигших Вологодский край.

Прочитав все, что было доступно по теме Смуты: от трудов маститых столичных историков до работ вологодских краеведов, включая записки иностранцев о России начала XVII в. студент задумался. У него начало складываться некое собственное суждение. Вологда стала жертвой не разбойного нападения, а спланированного и подготовленного рейда по тылам противника. Это было своего рода наказание вологжанам за поддержку Ополчения. Но это смелое предположение еще нужно было доказать.

Петров размышлял: если поляки готовились к этому нападению, наверняка были хорошо осведомлены о делах в городе Вологде при достаточно большом по тем временам населении. В городе проживало около пяти тысяч человек, постоянно находились приезжие: кто по торговой части, кто по личным делам. Узнать, что в городе войск почти не осталось после ухода отряда к Ярославлю, было несложно. Значительную часть боевого запаса пороха и снарядов вологжане отдали для обороны Белозерска, на стенах осталась только немногочисленная стража.

В городе было много добра, свезенного сюда, в глубинку, от грабежей самыми разными людьми. Здесь застряли иноземные товары, которые прибыли в Архангельск в навигацию 1611 года и не были реализованы. По реке подходили товары и текущей летней навигации. Сухоно-Двинский торговый путь, несмотря ни на что, продолжал работать и снабжать русские земли иностранным добром.

Самой заманчивой добычей для любого «лихого человека», конечно, были ткани, вина и бочки с серебряной монетой-талерами. В России эти крупные иноземные деньги, похожие, по мнению местных, на тарелочки, называли ефимками. Обмен русских товаров на талеры давал купцам стабильный и весьма высокий барыш. Купленное серебро надлежало продавать в казну «по указной цене».

О, это был камень преткновения! Талеры были крупными тяжелыми монетами, каждая весила около 28 грамм, при том, что русская копейка имела вес 0.68 г. Большинство талеров имело хорошую пробу металла. Казна закупала ефимки по «указной» цене в 36 копеек за штуку. Передел их в русские копейки давал не только устойчивую прибыль, но и решал важный вопрос с наполнением денежного обращения наличными деньгами. Пользуясь тем, что ефимки выпускались разным странами и немного отличались по весу и пробе, приказные занижали «указную цену» на талеры, стараясь повысить прибыльность сделки, руководствуясь принципом, «как бы государевой казне прибыльнее было». Купцы хотели продавать талеры дороже. Это был нескончаемый конфликт интересов. Когда вес копейки, выпущенной в 1610 г. от имени королевича Владислава оказался легче веса монет предыдущих выпусков, они стали отказываться сдавать талеры по прежним ценам. «Указную» цену с большой неохотой пришлось поднимать.

На 1612 г. как раз и пришлась вся эта сумятица с ценами на ефимки, и большое количество иностранного серебра так и осталось в бочонках в ожидании лучшей цены. Они находились в городе в амбарах наряду с другим товаром.

Этот сюжет был частью дипломной работы Петрова и он с огромным интересом изучал все, что хоть каким-то образом касалось темы.

Однажды студента очень развеселило сообщение, как хранилось в те времена серебро. Полный бочонок назывался «беременным», половина – «полубеременным». Впрочем, «беременные» бочки могли быть с вином и другими текучими и сыпучими материалами.

Летом 1612 г. за невозможностью быть доставленным в Москву и ряд других крупных городов, все это добро осело в городах Сухоно-Двинского пути, Архангельске, Холмогорах, Устюге, Тотьме и, конечно, Вологде. Не знать об этом поляки не могли, тут и шпионов особенных не требовалось.

Традиционно в Вологду доставлялась из Сибири «ясачная рухлядная казна», т. е. меха. Это была главная европейская валюта, получше серебра, потому что имела утилитарное использование. В холодное время года меха служили одеждой и украшением. Петров прочитал, что в то время зимой снег покрывал почти всю Европу, включая Францию, и потребность в «мягком золоте» была велика.


Вологда, как город торговый, имела свое самоуправление из числа «лучших, середних и молодших людей», т. е. горожан с разной степенью достатка. Военную власть осуществляли назначенные воеводы, канцелярией управляли дьяки или «подъячие с приписью», те, кто подавал большие надежды, но по возрасту или сроку службы еще не мог быть дьяком. Воевод и дьяков часто меняли. Причина была одна, требовалось ограничить мздоимство, лишить возможности наглеть на «государевой службе».

Вообще-то тогда считалось за правило «отблагодарить» должностное лицо за решение вопроса, и на это царская власть смотрела с пониманием, требовалось только запретить «брать не по чину». Поэтому слово «посул», именуемое в позднейшем взяткой, было чем-то обыкновенным, «посулить», означало пообещать кому надо награду за содействие. Бороться с этим было бесполезно. Даже иностранцы усвоили русский обычай и, хоть сокрушались в своих мемуарах об этой напасти, но традиций не нарушали.


Духовная власть в обширной округе, именуемой Вологодской и Великопермской епархией, осуществлялась архиепископом. «Князь церкви» имел свою автономию, собственные земли, доходы, юрисдикцию. Церковь должна была следить за народной нравственностью.

Петров неожиданно для себя пришел к крамольному выводу: уже в начале XVII в. в умах жителей разделялись понятия веры и церкви, как духовной организации. Поп, как ни странно на первый взгляд, в стране, считавшей себя оплотом православной веры, уже тогда был излюбленной фигурой для сатиры. Не последнюю роль в этом позоре играли разного рода площадные артисты, именуемые скоморохами. Народ с большим удовольствием слушал их представления, от которых веяло не только неуважением к православию, но и язычеством. Петров прочитал, что одному из ближних бояр Ивана Грозного было поставлено в вину «волхование», т. е. следование языческому обычаю. Таких примеров в документах было немало.

Но, если в городах с их многочисленными приходами, население хотя бы формально было православным, то в сельской местности, где над умами властвовали традиционные верования, попа приглашали только для проведения треб: надо же кому-то крестить и отпевать. В остальных случаях обращались к другим деревенским авторитетам: знахарям, коновалам, кузнецам, старухам-повитухам. Все они были связаны с давней древней магией. Среди сельского населения оставалось немало и открытых последователей языческих верований. Церковное начальство об этом, конечно, знало, но мало что могло сделать, ведь там, где заканчивается вера, заканчивается и церковная власть.

Епархиальные начальства боролись с духовными «нестроениями»: преследовали скоморохов, сжигали «прелестные» письма, сочинения еретического характера. Особую опасность для православия представляли так называемые толкования, стремление понять по-своему священные тексты, там часто дело попахивало крамолой.

Виновные в таких нарушениях томились в церковных и монастырских тюрьмах и, скованные цепями, на деле постигали мучения за веру. Но таковых было немного.

Население в большинстве своем просто верило в Бога, не утруждая себя объяснением догматов, платило церковные налоги, возводило храмы, которые рассматривало как некую «лествицу» для общения с небесными жителями. Пантеон был не мал. Кроме Христа православные чтили Богородицу, некоторые считали ее преображением земли-матушки. Много почитателей было у божьих угодников, таких, как святой Николай Чудотворец, Андрей Первозванный, Флор и Лавр, Иасон и Сосипатр. Последние были духовными покровителями Вологды, и город не единожды был назван в источниках Насон-городом.

Многочисленные персонажи из житий святых были в почете по простой причине: кто-то из них помогал в поле, кто-то в скотоводстве, или в рождении детей.

Христианская система ценностей в православном сознании тесно переплелась с традиционными верованиями. Православные носили одежду с языческим орнаментом, пользовались услугами знахарей, любили повеселиться под скоморошьи дудки. В народном сознании произошло соединение двух религий, и высшая епархиальная власть рассматривалась, как просто власть, которой не только платятся подати, но куда, при случае, можно пожаловаться и прийти за защитой.

Такова была картина местного управления, каждый отвечал за свое, единоначалие как таковое отсутствовало. Хорошо это или плохо, Петров пока не понимал. Ему было просто интересно постигать историю не по учебникам, открывать для себя новый, неизвестный мир народной жизни.

## Глава 3

Однажды в библиотеке Петров наткнулся на книгу священника Верюжского, посвященную жизнеописанию вологодских святых. Его внимание привлекла фигура старца Галактиона, пострадавшего во время разорения 1612 г.

Галактион добровольно истязал себя «во славу Господа», голодал во имя просветления души, добровольно носил тяжелые колодки и цепи-вериги, как бы повторяя мученический путь Христа. Народ смотрел на таких людей с пониманием, но осознавали значение добровольного истязания далеко не все. Церковные власти, хоть и одобряли страдания за веру, но относились к страстотерпцам с известной долей осторожности.

В 1612 г., если верить пересказу жития из книги, Галактиону исполнилось 77 лет. По тем временам он был совсем древним старцем. Проживал Галактион в землянке на речке Содемке на южной окраине Вологды, кроме молитвы, по сведениям жития, промышлял сапожным делом.

Жизнеописание святого утверждало, что Галактион происходил из княжеского рода знаменитых бояр Бельских, потомков литовских князей Гедимина и Ольгерда. В юности, в возрасте 7 лет, он избежал гнева Ивана Грозного и остался жив. Далее в тексте шла история о скитаниях молодого боярина, о его переезде из Старицы в Вологду, женитьбе на простолюдинке, умершей вскоре после рождения дочери, заработке сапожным ремеслом, добровольном пострижении и самоистязании.

Перед канонизацией святого нашлись сведения о двух прижизненных чудесах. Один раз Галактион вымолил в засуху дождь, а другой раз предрек Вологде разорение! Это был целый конфликт с вологодскими «избранными людьми», отказавшими Галактиону в постройке рядом с его кельей церкви и обвинивших старца в стяжательстве и корысти… После этого инок и пророчествовал о несчастье для города, которое вскоре сбылось.

В житии содержался рассказ о чудесном спасении им собственной дочери во время погрома и мученической смерти от рук захватчиков.

Получился целый набор земных добродетелей, необходимый для канонизации святого. Однако, несмотря на несколько попыток канонизации, предпринятой по «свежим следам» в XVII столетии, в Москве не увидели достаточных оснований для канонизации. Более того, вырытую домовину с останками Галактиона, подготовленную для обретения мощей вскрывать запретили и повелели похоронить обратно. Тем не менее, несмотря на официальный запрет Галактион почитался в Вологде и оказался причислен к сонму «местночтимых». Было написано, но не публиковалось и житие старца. Сведения из него неоднократно использовались в церковных публикациях, хотя без канонизации – это не официальный документ, а частное мнение неизвестного составителя XVII в.

Петров подсчитал, если верить житийным сведениям, то Галактион должен был родиться примерно в 1542 г. Как раз в это время случился очередной конфликт в правящей боярской среде при малолетнем великом князе Иване. Первый боярин Иван Федорович Бельский по приказу своих политических противников бояр Шуйских был взят под стражу, подвергнут опале, и сослан на Белоозеро. Там через несколько месяцев люди, подкупленными Шуйскими, умертвили его. Таким образом никакого царского гнева против Бельского не было. Случилось убийство, как следствие борьбы за власть между боярскими группировками.

Получается, что составители Жития оклеветали царя Ивана Васильевича! Но на этом несуразности житийного источника не закончились, более того, Петров и не предполагал, что они только начались!

В пересказе жития Галактиона говорится, что тот чудом избежал царского гнева в семилетнем возрасте. Простое вычитание указывало, что чудом мог избежать смерти не семилетний отрок, а младенец. Кроме того смущало студента само указание на «царский» гнев: во-первых, царем Иван Васильевич стал только в 1547 г., а в 1542 – был еще просто Великим князем Московским и отроком 12 лет, т. е. по существу ребенком, с которым бояре в то время совершенно не считались. Об этом писали все маститые историки, начиная с Карамзина и Соловьева.

Смущала студента и фраза из жития о князе Иване Ивановиче Бельском, отце будущего Галактиона и сыне первого боярина-управителя Ивана Федоровича Бельского. В литературе по генеалогии имелись сведения о женитьбе Ивана Ивановича на Анне Петровне из рода Захарьиных, царской родне по первой супруге Ивана Грозного, и рождении у них первенца Гавриила, будущего Галактиона Вологодского. Упоминания в генеалогических таблицах – не есть упоминания в источниках, для доказательства родства нужны были документы о жизни реального князя Ивана Ивановича Бельского. Петров с утроенной энергией принялся читать сборники документов XVI в.

«Итак, – думал студент, – Гавриил оказался среди простых людей. Он выучился сапожному ремеслу, начал зарабатывать на жизнь скорняжничеством, женился на простолюдинке».

Петров задумался, когда бы это могло быть? Если действительно в 1562 г. Галактиону исполнилось 20 лет, то самое время было жениться. Допустим, что он женился значительно позже, пусть даже в сорок лет, получается середина 1580-х годов, время кончины Царя Ивана Васильевича. Если он был действительно князь Бельский, то почему не явил о себе, когда повзрослел, не вернулся в мир равных? Ведь опалы на его «отца» как таковой не было, а его «дядя» продолжал служить царю, пользовался расположением и трагически погиб вместе со всем семейством, задохнувшись в подклете собственного терема во время Московского пожара 1671 г., случившегося во время набега крымского хана Девлет Гирея. Кстати, тогда же царь Иван Васильевич покинул Вологду из-за печально известного случая с плинфой, большемерным кирпичем, будто бы угодившим в царя во время осмотра строящегося собора. После смерти родственников никто не мешал Гавриилу, если он природный князь Бельский, вступать в права наследства.

«Очень подозрительно, если не сказать, что фатально для всей легенды о происхождении старца», – думал студент-историк.

«Поверим житию в последующих сведениях, – решил Петров. – Итак, жена Гавриила действительно умерла вскоре после родов. Допустим, это было на рубеже 90-х годов XVI в. Тогда дочери, девице, как о ней говорится в пересказе жития, в 1612 г., как минимум, около 20 лет или чуть больше. А если она родилась раньше лет на 20? Тогда ей уже за сорок, и раз нет жениха, то пора задуматься о монастыре? Но из контекста житийного повествования понятно, что речь шла о молодой девушке, над которой желали надругаться захватчики Вологды». Снова неувязка!

Во многое в этом житийном повествовании можно было поверить только с большими допусками. Петров был полон скепсиса в отношении биографических сведений о Галактионе. Дочь старца явилась причиной его гибели. «А дочь ли она ему была? Может и дочь, только духовная, а может быть, все было по-иному? Может, у старика была страсть к юной вологжанке? Петрова начали преследовать смелые фантазии, ведь если знать, как искажалась правда в агиографических сочинениях, то могло быть всякое.

Главная интрига в жизнеописании Галактиона была связана с его проклятием городу.

В житии сказано, что он предвидел гибель города и «являл» об этом городским мужам, заклинал устроить во спасение храм поблизости от своей кельи, но его не послушали. Некто Нечай Щелкунов высмеял старца, обвинив его в стяжательстве. Галактион проклял обидчика и пообещал ему всякие несчастья. Предсказание сбылось. Вологда подверглась нападению поляков, была разрушена и сожжена.

В событиях тех дней тесно переплелись легендарные сведения, исторические факты, и просто вымысел. А как же было на самом деле? Теперь все оказалось в руках историков, от добросовестности которых зависело, узнают люди когда-нибудь правду или нет.


Наступила весна 1984 г. Через пару месяцев долгожданная защита диплома, конец студенчеству и взрослая жизнь. Петров, если честно, был готов к ней. В музее, куда он ходил со второго курса, ждали его на работу. Он подумывал о дальнейшей учебе в аспирантуре. На этом настаивали знакомые специалисты-нумизматы не только из Эрмитажа, куда Петров после той знаменательной встречи с доктором наук Спасским ездил для участия в научных конференциях, но из Московского Исторического музея, того самого, что на Красной площади. Петров трижды выступал там на научных чтениях и заслужил похвалу корифеев науки.

Однако с дипломом не все было благополучно. Фактически Петров был предоставлен сам себе. Профессор Колбасников фактически отстранился от научного руководства работой. Петров понимал, что заслуженному ученому некогда возиться с каким-то студентом. Он весь в «большой науке»: организует работу Археографической комиссии, проводит конференции, редактирует научные сборники. Это с одной стороны, а с другой, он видел, как другой крупный ученый, доцент Василёв, сидит со своими подопечными, читает их пока еще беспомощные работы, делает замечания, ругает и хвалит, если за дело. Ничего этого Колбасников Петрову не предлагал. Он только улыбался и в который раз повторял, что вполне доверяет тому, что пишет студент.

Однажды, когда дипломная работа была уже практически готова, он принес текст на прочтение Колбасникову. Через две недели профессор вернул работу со словами похвалы. Петров стал спрашивать, что научный руководитель думает о том или другом вопросе, и понял, Колбасников диплома не читал, он его даже не открывал, ибо по возвращении рукописи студент увидел, что одна страница случайно была положена вверх ногами. Если читать, то переложить нормальным образом – дело нескольких секунд, но страничка так и осталась перевернутой.

В сердцах Петров пришел к Василёву, с которым он был в хороших отношениях, и рассказал о своей беде.

– Ты знаешь, – ответил ему доцент, – тут ничего поделать нельзя, я тут вмешиваться не могу, я не твой научный руководитель.

– А может, это можно как-то изменить? – спросил наивный студент, не догадываясь, что каждый дипломник – это нагрузка, за которую преподаватель получает деньги и от которой ни за что не откажется, потому как любое «руководство» легче, чем чтение лекций и, уже тем более, чем проведение семинарских занятий.

– Я могу посмотреть, что ты там пишешь, – сказал Василёв, но это не моя тема, и все должно остаться между нами, иначе Петр Андреевич тебя съест и меня вместе с тобой.

Так и договорились. Василёв прочитал работу студента, похвалил за то, что тот работает с непонятными для обычного историка данными кладов, поругал за слабую связь с общеисторическим событиями.

– Если ты хочешь написать хорошую работу, из которой в дальнейшем выйдет научная статья, ты должен знать все опубликованные письменные источники по теме, прочитать не только Соловьева и Ключевскго, но и всех современных историков, включая аграриев, потому что твои материалы выходят на экономические проблемы, а трудов по экономике мало, и все они очень значимы.

Петров кивал головой. Он был счастлив, наконец-то у него появился настоящий научный руководитель, человек, мнению которого он безусловно доверял и с аргументацией которого мог спорить: он знал особенности денежного обращения и разбирался в монетах, а Василёв судил обо всем с позиций историка-источниковеда.

Доценту тоже было интересно общаться с грамотным студентом. Кое-какие детали из истории XVII в. для него открывались впервые. Например, он с удивлением узнал, что слово «пирог» в терминологии тягловых документов, это не просто некая абстрактная единица обложения, она имеет конкретное смысловое наполнение, которое можно просчитать, зная стоимость тех или иных денежных единиц.

Колбасникову доложили о том, что его дипломника часто видят в компании Василёва. Он вызвал Петрова на кафедру и, показав солнцеподобную улыбку, сказал:

– Вы должны понимать, что научный руководитель Вашей работы я, и до тех пор, пока я не дам добро, до защиты Вас не допустят.

– Так я же давал Вам читать, Вы же не стали, – не подумав, выпалил Петров.

– Я все, что надо, увидел, не думаю, что Василёв Вас научит чему-то хорошему, он смотрит на мир через граненый стакан, Вы понимаете, о чем я?

Петрову, конечно, было все понятно, за доцентом водился такой грешок, но к делу это не имело никакого отношения.

– Я понимаю, – сказал он Колбасникову, – мы обсуждаем все, что связано с вологодским разорением, это не имеет к диплому прямого отношения, это в рамках спецкурса.

Профессор снова усмехнулся, он сделал вид, что поверил. Но с этой минуты в отношениях Петрова с Колбасниковым окончательно пробежала черная кошка.

## Глава 4

В библиотеке Петров проводил все свое свободное время. Под конец учебы он вдруг понял, что на младших курсах уделял собственному образованию преступно мало времени и старался наверстать упущенное. В каталоге он нашел работу столетней давности краеведа Мерцалова, где содержалось описание Вологды спустя 15 лет после разорения, и засел за ее изучение.

Перед глазами студента предстал город XVII столетия, еще не оправившийся от погрома и пожара. Беспристрастные писцы зафиксировали все как есть, показав истинные масштабы бедствия. Несмотря на то, что после погрома прошло полтора десятилетия, многие дворы по-прежнему стояли в запустении, о хозяевах было известно немногое: «убиты в литовское разорение», «сошли в мир безвестно», «скитаются меж двор» и т. п. На формулировки московские подьячие были горазды. Но важнее всего оказалось описание самого города. Как еще можно представить то, что почти не сохранилось до сегодняшнего дня? Почти не сохранилось, если не считать нескольких каменных зданий.

Успенский, после разорения и переосвящения – Софийский собор – это сердце города. С ним все понятно. В 1612 г. в нем исправно служили, правда, внутренние своды еще не были расписаны фресками, это произошло позднее. Во время погрома захватчики осквернили внутреннее убранство, вынесли все драгоценные церковные предметы, от серебряных риз и привесок к иконам до служебной посуды. Храмовую чудотворную икону Успенья Божьей матери кто-то сумел вынести из подожженного собора и укрыть в известковой яме неподалеку. Об этом Петров прочитал одном из древних свитков. Кровля и барабаны главного храма во время пожара сильно выгорели. Впоследствии их починили, существенно изменив облик собора. Шлемовидные завершения куполов были заменены на луковичные и в таком виде дошли до сегодняшнего дня. Петров подумал, что это было сделано специально, ведь собор переосвятили и изменения внешнего вида сделали его значительно менее похожим на Кремлевский Успенский собор, прообраз которого и задумывал построить в Вологде царь Иван Грозный.

В писцовой книге были описаны городские улицы. От собора к реке Золотухе шла улица, которую называли «Большая». Она заканчивалась у проезжих Пятницких ворот. Интересно, что проезжие, т. е. стационарные ворота, куда можно было въехать на телегах и конным строем, указаны в писцовой книге только одни. Остальные, по-видимому, были соединены мостами, которые перекидывались через ров, большинство входов в город были и вообще пешеходными. Так легче для обороны и для таможенного учета товаров. Город то торговый!

Петрову очень понравилось предположение, прочитанное в какой-то книге: название Золотуха, а в старинных документах она еще называлась Золотица, произошло от большого числа нечистот, которые выбрасывали сюда жители. Все это летом гнило и разлагалось, а зимой замерзало. Количество нечистот, свозимое сюда мужиками-золотарями, – ну надо же придумать для возчиков дерьма приличное название, непрерывно росло. Весенние воды вымывали часть помойки в реку Вологду, а когда вода спадала, жители снова принимались ссыпать сюда всякие отходы. Вот так и родилось слово «Золотуха» – не река, а сточная вологодская канава, причем, больших размеров, на что указывал в слове суффикс с превосходной степенью «ух».

От реки Вологды по западной стороне при царе Иване Грозном была построена каменная стена длиной около полукилометра. Остальное пространство было закрыто деревянной стеной. Во рву был устроен деревянный частокол для защиты от нападавших и зарыты наискось заостренные бревна – «чеснок».

«Какое емкое название, – подумал студент, – обычно чесноком называли игольчатые железные рогатки для борьбы с конницей, а у нас в Вологде «чеснок» был и деталью береговых укреплений.

При царе Иване успели построить одиннадцать каменных башен, важнейшими из которых были те, что имели выход за городскую черту вблизи дорог.

Петров вчитался в книгу. «Так, на южном направлении, по линии современного бульвара главной была Благовещенская башня с двумя брусяными воротами на крюках. На башне располагались часы и вестовой колокол, чтобы в случае чего ударить в набат. Рва тут отмечено не было, и наличие усиленного укрепления играло важную роль для обороны города от неприятеля. В западной части, где прямо от реки шел большой залитый водой ров, основной была деревянная Ильинская башня, которая тоже указана, как проходная. Найти место, где она стояла, студенту было несложно: выглянул из окна аудитории в третьем корпусе института, где располагался истфак, и, пожалуйста, справа от дороги – пруды и остатки вала, с левой – стадион, там раньше тоже был ров, потом все заросло и превратилось в болотину. Болото засыпали, и получилась площадка для стадиона пединститута. Так вот, между ними, чуть дальше, виднеется небольшая каменная Ильинская церковь, что на Каменье. Видимо, тут и были западные ворота города, выходящие на Верхний посад.

Доцент Василёв рассказывал на лекциях, что в городе было четыре подземных хода. Берег реки с северной стороны был укреплен деревянным заостренным тыном и стеной, ходы вели к реке на случай необходимости в воде во время осады. С вологодскими подземными ходами связано немало легенд. Еще в XIX в. первые краеведы считали, что там зарыты сокровища Ивана Грозного, а в подземелье под собором хранится Либерия – библиотека царя. Но писцовая книга 1627 г. указывала, что все ходы ветхи и к употреблению опасны.

«Вот весь город, – подумал Петров, – от края до края неспешным шагом можно пройти за 15 минут и все, что надо, увидеть.» Но, разумеется, собственно территорией за городскими стенами Вологда не ограничивалась. Были еще посады, где проживало значительное количество населения. Петров мысленно вернулся к началу описания, т. е. к Пятницкой башне, откуда был главный вход в город со стороны московской дороги. Писцовая книга так описывает конструкцию ворот, сослуживших вологжанам дурную службу, поскольку именно через них в город зашли «польские и литовские люди»: «Трои ворота створистые, брусяные, на крюках и железная запускная решотка; изнутри города». Отсюда был выход на нижний посад, где кустами или, как говорили тогда, «сороками» располагались будущие кварталы. Они уже тогда имели названия, сохранившиеся местами и до конца XX в.: Рощенье – современный Детский парк, Козлена – церковь на улице имени революционера Урицкого. Петров знал, что сейчас она используется под призывной пункт для иногородних, убывающих служить в армию. Знал он и то, что в этой изгаженной призывниками бывшей церкви есть очень интересные фрески.

Далее за Козленой шла местность Новинки, это был уже самый край города, там вдоль берега стояли нижние пристани и селились торговые люди, в том числе иноземцы.

Если выйти на берег реки, там где сейчас стоит Домик Петра Первого, то наискосок вверх по течению на противоположном берегу будет еще одно место жительства иностранных купцов – Фрязиновская слобода. Еще выше – вотчина вологодского архиерея – Никольская владычная слобода. Между ними улицы и переулки. Заречье только начинало застраиваться в то время и там, где сейчас проходит оживленная улица Горького, города еще не было, начинались пригородные деревни.

Петров подумал, что в своем экскурсе по городу он пропусти два важных места. На юге, за стеной, стояли кузницы. Местность так и называлась «Ехаловы кузницы» или Кузнечная слободка, там же хранился пороховой запас. «Не дай бог, если рванет, так хоть на окраине, не весь город сгинет». А в Верхнем посаде, там, откуда некогда начинался город, теперь были дворы простых горожан. Там же находился девичий Успенский монастырь. Местные жители держали огороды, и многие только этим и жили. Вся деловая жизнь города была в Нижнем посаде и на улицах внутри городских стен. Между «сороками»– районами города – не было сплошной застройки, и при желании, особенно в темное время суток, была возможность незамеченным подойти к самым стенам города.

– Петров, тебя на кафедру вызывают, – увидев в коридоре студента прокричала набегу староста. Она спешила в комитет комсомола, где некоторые ушлые студенты, удобно устроившись на должностях, проводили свои студенческие годы, не напрягая себя изучением древних культур.

Проходя на кафедру мимо деканата Петров увидел объявление: «Студенту Лукичёву срочно зайти в деканат за получением материальной помощи». «Еще один дармоед», – подумал Петров. Лукичёв учился плохо, но слыл комсомольским активистом, и все время отирался у деканата, выпрашивая себе материальную помощь. «Этот далеко пойдет, наверное, сначала в горком комсомола, потом в обком, потом в горком партии и дальше наверх, дорога была известная».

Петрову были противны все эти мальчики и девочки с «горящим» взором и комсомольским задором в глазах Они зря занимали чужие места на престижном факультете, могли бы учится где угодно, им знания в жизни не нужны, у них другой путь, под знамена партии, которая, как известно, «сказала – надо», и комсомол, не раздумывая, «ответил – есть!». Это была фразочка для народа. Услуги активистов на самом деле хорошо оплачивались. Как раз тогда некоторые активисты института, прошлым летом трудившиеся в отряде «безвозмездного труда» в летние каникулы, были отправлены по бесплатным путевкам в ФРГ смотреть, как загнивает капиталистическое общество. Поехали все те же лица из разных комитетов. Обычные студенты, отработавшие лето на благо Родины, получили грамоты и благодарности от комитета комсомола. Активисты вернулись в полном восторге от увиденного, и к зависти многих, щеголяли в недоступной тогда большинству молодежи «джинсе» с лейблами известных марок.

Петров пошел к кафедре, постучался и открыл дверь.

– Заходи, – приветствовал студента профессор Колбасников, – ну что, диплом готов?

– Да, практически, вот только с бумагой плохо, нет белой бумаги, без нее перепечатать не могу.

– Бумага, какой пустяк, это не имеет отношения к науке. Ты вот что скажи, через два месяца состоится Всероссийский конкурс научных студенческих работ, есть мнение послать твой диплом. Не подведешь?

– Нет, Петр Андреевич, у меня все сделано, даже сноски по ГОСТу проверены.

– Сноски – это важно, – с хитринкой кивнул головой профессор, – без сносок не научная работа, а черт знает что. Но это не все, – он сделал паузу, – по условиям конкурса те, кто займут первые три места, будут направлены в очную аспирантуру.

Петров замер от волнения. Аспирантура была его мечтой, но туда, при конкурсе десять и больше человек на место, звонках из обкома насчет «своих» соискателей и прочих «хитростях», поступить было без блата не реально.

– Если займешь место, то поедешь в аспирантуру, – отчески напутствовал профессор Колбасников, – а если нет, то как все, в школу и в армию!

В тот день Петров, кроме аспирантуры, ни о чем уже думать не мог. Диплом, которым так гордился, стал казаться ему сырым и требующим доработки. Но время еще было, целых два месяца, и он с удвоенной силой продолжил свои изыскания.

## Глава 5

Хорошо, что на пятом курсе студенты уже почти не учат многочисленные обязательные дисциплины, которые, по существу, в жизни им никогда не пригодятся. Все это в прошлом, те, кто доучился до выпускного курса, озабочены другим. Некоторые мальчики с курса Петрова уже вовсю подрабатывали секретными сотрудниками в МВД и КГБ, намереваясь после получения диплома легализоваться там уже в качестве кадровых офицеров. Много беготни было и у тех, кто собирался идти по партийной линии. Надо же себя зарекомендовать перед лицом начальства. Те, кто собирался учительствовать в деревне, сохраняли видимость спокойствия, хотя на душе у каждого было тревожно. Ходили всякие разговоры про малоформатные школы, где пять учеников на четыре класса и полсотни, а то и больше километров до райцентра. Хорошо еще, если выпускник деревенский, и среда для него родная. Но часто в сельскую местность нарочно отправляли городских девочек, наблюдая из стен РОНО, как они мучаются, не умея ни печь натопить, ни огород посадить. Но такова была политика партии. Петров ко всем этим категориям относился с пониманием и, хотя ему тоже в перспективе «светила» деревенская школа, но он больше думал научной работе и возможной аспирантуре.