Александр Быков
Демократия, не оправдавшая надежд

Предисловие

Новый роман продолжает историческую Сагу, посвященную событиям, развернувшимся после 1917 года. Он целиком посвящен началу Гражданской войны на Севере России.

Дипломатический корпус стран Антанты в конце февраля 1918 года покинул Петроград и перебрался в Вологду. Большевистские лидеры полагали, что дипломаты зачахнут в обстановке провинциального города, будучи оторванными от столичной жизни, и ошиблись.

Через два месяца, совсем как в русской пословице, когда человек красит место, Вологда стараниями американского посла Френсиса из глухой провинции превратилась в «дипломатическую столицу России». Дело не ограничилось протокольными обязанностями. Посольства стран Антанты встали на путь конфронтации с Советской властью и стали готовить антибольшевистский заговор.

В правительстве Ленина поняли, что проморгали ситуацию, и в начале июня направили на Север Советскую ревизию комиссара Кедрова. Несмотря на широкие полномочия, этот видный большевик не смог взять ситуацию в свои руки. Организованный им террор только озлобил местное население, антибольшевистское движение крепло с каждой неделей.

Со всех сторон на Север прибывали офицеры, желавшие бороться с большевиками. В Архангельске со дня на день ждали переворота.

Он произошел в ночь на 2 августа 1918 года при поддержке союзного десанта, который по приказу дипломатов вышел на помощь из Мурманска и решил судьбу заговора. Красные бежали, оставив огромный край, где вскоре было образовано правительство Северной области во главе с социалистом Н. В. Чайковским.

В противостояние между красными и белыми на Севере России вмешались союзники, организовавшие дружественную белым силам интервенцию. Началась война между большевиками, ставшими по итогам Брестского мира союзниками Германии, и белыми, сохранившими верность союзному договору по Антанте.

11 ноября Германия капитулировала. Первая мировая война закончилась победой Антанты, но на севере России в лесах и болотах мир так и не наступил. Большевики извлекли необходимые уроки, пригласили и мобилизовали военных специалистов из числа бывших офицеров, чем серьезно укрепили армию, и под лозунгами борьбы с интервентами начали поход на Архангельск.

При написании романа автор использовал большое количество источников, в том числе личного происхождения. Сохранившиеся дневники, воспоминания и статьи участников боев на Севере показывают эту войну в совершенно неожиданном, далеком от хрестоматийного восприятия плане.

Среди действующих лиц читатель увидит исторических личностей, героев Гражданской войны: Павлина Виноградова, Хаджи-Мурата Дзарахохова, командарма Самойло, начштаба Петина и других известных представителей Красной армии. С другой стороны им противостоят капитан второго ранга Чаплин, подполковник Дилакторский, белый партизан прапорщик Максим Ракитин, члены правительства Северной области, военнослужащие стран Антанты и многие другие, кто не принял диктатуру пролетариата и отдал себя борьбе за белое дело.

Были среди деятелей той эпохи и фигуры весьма загадочные, такие как ротмистр Берс, он же князь Эристов. Он прибыл в Архангельск еще в июле как красный командир, затем принял активное участие в перевороте на стороне белых. Однако, если внимательно присмотреться, то большего вреда белому делу, чем Берс, не нанес в это время ни один командир Красной армии, служивший на Северном фронте.

Так кто же он, этот племянник Льва Толстого? Автор предлагает свое видение ситуации. Итог будет весьма неожиданным.

Есть в романе и лирические сюжеты. Известная по предыдущей книге исторической Саги вологжанка Августа Степанова случайно оказалась на территории Северной области и пошла работать в госпиталь сестрой милосердия. Симпатичная «сестрица» привлекла внимание и простых солдат из иностранного контингента, и секретаря французского посольства графа де Робиена, знакомство с которым в Вологде имело для девушки неожиданное продолжение уже в Архангельске.

В романе уделено внимание судьбам нескольких русских женщин, и в каждом случае это отдельная человеческая драма.

В новой книге продолжает действовать и герой предыдущих частей – подпоручик Смыслов. Отважный молодой человек мечтает о передовой, но попадает служить в контрразведку. Это определит всю его дальнейшую жизнь.

События романа заканчиваются февралем 1919 года. Пал Шенкурск, правительство Чайковского де-факто больше не существует. Демократия, о которой мечтали дипломаты Антанты, помогая осуществлению переворота, не оправдала себя, и власть в Северной области в руках военных. Гражданская война в самом разгаре. Та и другая противоборствующие стороны мечтают о победе, союзники, разочарованные ситуацией на Севере России – о быстрейшем возвращении домой. Сельские жители по обе стороны фронта – о прежней спокойной жизни, которой, увы, уже никогда не будет…

Глава 1

Погожим днем к самом конце июля 1918 года по набережной Двины в городе Архангельске прогуливались двое. Один, высокий старик с седой благообразной бородой, другой – мужчина, слегка за тридцать, самой обычной наружности.

– Как вы полагаете, Сергей Семенович, мы не напрасно тут сидим? Может быть, стоило ехать в Уфу и принять участие в работе Комуча[1]? – спрашивал собеседника тот, что был старше.

– Думаю, Николай Васильевич, мы здесь находимся не зря. В городе все готово к выступлению против Советов, дипломаты Антанты теперь вне досягаемости большевиков. Мне известно, что они благополучно добрались до Кандалакши и теперь под защитой британского флота. Я разослал телеграммы ряду делегатов Учредительного собрания социалистической платформы, приглашаю их сюда, будет много работы.

Из Вологды уже приехали двое. За обоих ручаюсь. Михаил Лихач, человек военный, был на фронте, работал в советах солдатских депутатов. Он опытный агитатор, умеет организовать и направить массу по нужному пути. Якова Дедусенко вы, Николай Васильевич, наверное, помните по Петрограду. В Учредительном собрании он был членом бюро партии социалистов-революционеров.

– Разумеется, я его помню, – улыбнулся собеседник. – Если бы все делегаты были, как Дедусенко, первое заседание Учредительного собрания не стало бы последним. Он активный и боевой товарищ.

– Кроме того, – многозначительно поднял вверх палец Сергей Семенович, – у Дедусенко большой опыт по части снабжения продовольствием и кооперативной работы. Такие люди очень нужны в любом правительстве.

Единственное, что меня смущает, это наш визави, я имею в виду господина Чаплина-Томсона. В его руках все нити будущего восстания, у него диктаторские замашки, и он монархист!

– Пустяки, – снова улыбнулся тот, что был старше. – Чаплин еще слишком молод. Что такое тридцать с небольшим лет для военного человека? Начало карьеры. Он, по сути, мальчишка, хоть и с боевым опытом. Что такой человек может против организации социалистов-революционеров? Ничего! У нас поддержка в массах, особенно в деревне и рабочих окраинах. Да будь он хоть трижды Наполеон, за ним никто не пойдет. Мне еще в Вологде говорили об этом человеке. Это попутчик на короткий период захвата власти, потом наши пути неизбежно разойдутся.

– А почему он стал Томсоном?

– Это все британские штучки. Чаплин служил на английской подлодке, хорошо знает язык. Я как человек, думающий и на английском, могу утверждать, его спеллинг[2] безупречен. Кроме того, он близкий друг капитана Кроми, сейчас в Питере тот остался за главного в британском посольстве, важная персона.

– Я Вам, Сергей Семенович, могу рассказать анекдотический случай про этого Чаплина-Томсона. Представляете, весной этого года он приехал в Вологду спасать бывших Великих князей Романовых!

– На самом деле?

– Разумеется. Но эти болваны из чувства гордости отказались бежать на Мурман к англичанам. В результате Томсон теперь в Архангельске, а Романовы в Петрограде в тюрьме. Поразительная наивность, они полагают, что большевики их отпустят заграницу, при том, что все трое имеют реальные шансы на престол.

– Я, конечно, в курсе, что Романовы были в Вологде в ссылке, – ответил Сергей Семенович, – весь город об этом говорил, но таких подробностей не знал. И все-таки успокойте меня, Николай Васильевич, велика ли вероятность, что Чаплин после переворота объявит себя диктатором?

– Не волнуйтесь, Сергей Семенович, старшина Дипломатического корпуса, американский посол господин Френсис еще в Вологде дал мне на этот счет самые твердые гарантии. Чаплин не будет претендовать на верховную власть, это незначительная фигура, халиф на час.

Собеседники еще долго прогуливались по набережной города, иногда раскланивались со встречными прохожими. В Архангельске никто не знал, что седой бородатый господин – это будущий глава правительства Николай Васильевич Чайковский, а его собеседник – делегат Всероссийского Учредительного собрания от партии эсеров, кооператор из Вологды Сергей Семенович Маслов, в скором будущем важная фигура в правительстве Чайковского.

Оба прибыли в Архангельск недавно, жили конспиративно, ничем себя не проявляя, в ожидании серьезных политических событий, где им была уготована серьезная роль.

Города на Северной Двине они не знали, с жителями старались не общаться, местные дела до поры до времени их не касались.

Архангельск летом 1918 года, в отличие от Мурманска, где местный совет целиком подчинился влиянию союзников, прибывших с эскадрой военных кораблей для противодействия немецкому влиянию в Баренцевом море, сохранял видимость устойчивости Советской власти. Её представлял в городе губисполком.

Советская власть опиралась на местных большевиков и нескольких командированных товарищей во главе с заместителем председателя губисполкома Павлином Федоровичем Виноградовым. Этот на вид тщедушный очкарик, присланный из Петрограда для организации поставок продовольствия, фактически руководил губернией. Без него губисполком, где работало много бывших чиновников, перешедших на службу к новой власти, превратился бы в подобие дореволюционной канцелярии, действующей медленно и с оглядкой «наверх».

Дела шли из рук вон плохо. Местное население не желало понимать нужды революции и делиться запасами. Павлин Федорович настойчиво просил центр о помощи.

Кроме всего прочего, в губернии не хватало наличности, хотя огромные суммы в благородном металле и царских кредитных билетах были припрятаны населением. Дошло до того, что не стало хватать денег даже для текущих выплат. Власть обратилась в центр, и там какая-то умная голова подсказала выход.

В начале июня жители города были изрядно удивлены появлением особенных денег – чеков, выпущенных от имени Архангельского отделения Госбанка. Чеки должны были покончить с острой нехваткой наличности в губернии.

По изображению на четвертном билете[3] представителей морской фауны новые платежные средства получили в народе название «моржовки». Жителям льстило, что теперь у них есть собственные знаки оплаты.

«Этак недалеко и до отдельной республики, – шутили весельчаки, – вот тогда и заживем. Скоро навигация, придут суда со всего мира, привезут товары, не пропадем».

Горожане ежегодно с нетерпением ждали, когда вскроется ото льдов «горло» Белого моря и начнется коммерческая навигация. Город не мог существовать без торговли, ведь многие продукты питания приходилось завозить на север извне.

Скудность сельского хозяйства с лихвой окупалась лесными и рыбными богатствами. Иностранцам всегда было, что купить на Архангельском рынке. Торговля давала Поморью жизнь. Так от века к веку и существовал это удаленный северный край, пока в России не случилась революция.

В начале июня 1918 года к местным большевикам прибыла долгожданная поддержка в лице Советской ревизии комиссара Михаила Кедрова. Кедровские интернационалисты, а в ревизии были в основном латыши и евреи, уже основательно напугали Вологду, где закрыли все коммерческие банки, небольшевистские газеты и разогнали городскую Думу.

Большего они сделать не могли. В городе находился дипломатический корпус стран Антанты. Большевики опасались международного скандала. Следующим не очереди у ревизии был Архангельск.

За полтора месяца пребывания в городе комиссар Кедров, любивший, чтобы его называли наркомом, навел на граждан такой ужас, что жители Архангельска, стараясь не попадаться на глаза представителям ревизии, несмотря на погожие дни летних месяцев, больше сидели по домам и напряженно выжидали, что будет дальше.

После прибытия в Архангельск Советской ревизии в городе было раскрыто несколько заговоров против власти большевиков. Кедров расправился с участниками по-революционному беспощадно. Граждане впервые почувствовали, что такое диктатура пролетариата и большинство всем сердцем невзлюбило новую власть.

Недовольных было столько, что немногочисленные большевики Архангельска и сочувствовавшая им голытьба из Соломбалы, оказались в меньшинстве. Многие, в том числе флотские и даже рабочие, на которых особенно рассчитывала Советская власть, предпочитали выжидать, чья возьмет.

Надежда на перемены пришла в город в начале июля вместе а английской адмиральской шхуной «Сальватор», на которой британский адмирал Кемп доставил из Мурманска, где по договору с Советской властью базировалась английская эскадра, поверенного в делах Великобритании в России Линдлея.

Архангельск остро нуждался в продовольствии. На рейде стоял британский пароход «Экберт» с запасами всевозможной снеди, и члены местного Совета требовали разрешения на разгрузку парохода.

Линдлей, которому доложили, что в городе задержаны несколько сотен английских подданных, потребовал немедленно выдать им разрешение на отъезд.

– Еще чего? – Решительно и даже грубо прервал его Павлин Виноградов. – Эти люди останутся здесь до тех пор, пока британские суда не покинут Мурманск.

– Вы хотите сказать, что они заложники? – Возмутился поверенный в делах. – Надеюсь, вам известно, что британские военно-морские силы охраняют север России от возможного вторжения немцев и действуют на основании разрешения товарища Троцкого.

– Я прекрасно знаю это, – пошел на попятную Виноградов, – но разрешение на выезд может быть дано только после того, как в наше распоряжение поступит груз с «Экберта». Это на какое-то время снимет проблему нехватки продовольствия.

– Не может быть и речи ни о каких подобных условиях, – ответил Линдлей. – Завтра я уезжаю в Москву и там буду докладывать о вашем самоуправстве на самом высоком уровне. Надеюсь, господин Чичерин[4] или кто-то из его замов сумеют вам объяснить, что такое соблюдение международных договоров.

Виноградов замолчал.

На другой день Линдлей действительно уехал в сторону Вологды и Москвы. Вопрос с продовольствием так и остался не решенным.

Вскоре английские продукты попали в руки коммерсантов и появились на черном рынке. Виноградов, мечтавший об отправке очередной партии продовольствия в Петроград, был в ярости. Для него, человека идейного, население края с его тягой к торговле, в том числе с заграницей, всегда было чуждым элементом.

– Мелкобуржуазная сволота, – процедил он, – питерские рабочие голодают, а они спекулируют продовольствием.

Он видел себя здесь только в качестве лица, исполняющего решения Петроградского Совета. Опускаться до уровня решения местных проблем Павлин Федорович не желал.

В конце июля по городу пронесся слух: из Вологды прибыл дипломатический корпус стран Антанты. Дипломаты ожидали на левом берегу Двины, имея намерение остаться на несколько дней в Архангельске. Местная власть, исполнявшая директиву из Москвы, была категорически против. Совет настаивал, что дипломаты должны уехать, и чем быстрее, тем лучше.

Ходили упорные слухи, что в любой момент может случиться вооруженный переворот и начаться союзная интервенция. Полным ходом шла переброска в глубину территории важных грузов с причалов порта Бакарица. Дипломаты появились совершенно некстати.

Положение осложнялось и тем, что в городе практически отсутствовали первые лица. Кедров уехал для доклада и консультаций в Москву. Павлин Виноградов с отрядом красноармейцев отбыл на юг в Шенкурск, подавлять восстание крестьян, протестовавших против мобилизации. Большая часть военного руководства губернии, в том числе бывший царский генерал Самойло, зачем-то были отозваны в Вологду. В Архангельске не осталось никого, кто бы мог в случае опасности возглавить оборону города. Нет, конечно, такие люди были, адмирал Викорст, например, но, как показали последующие события, большинство бывших кадровых офицеров, формально служивших новой власти, сами оказались участниками заговора.

К великому разочарованию горожан уже на следующий день дипломаты со штатом посольств отправились на пароходах по Белому морю в сторону Кандалакши.

Власти, как могли, пытались сохранять уверенность в своих силах, но слухи о том, что со дня на день может возникнуть заговор против красных, упорно держали в напряжении советские учреждения.

Очевидное и давно ожидаемое событие случилось в ночь с 1 на 2 августа.

Группа офицеров во главе с капитаном второго ранга Георгием Ермолаевичем Чаплиным, полтора месяца жившим в Архангельске с британским паспортом на имя Томсона, подняла восстание и захватила власть в городе.

Спустя несколько часов в Белое море вошла эскадра союзников. Для большинства жителей Архангельска прибытие союзников стало настоящим праздником.

Казалось, весь город, желая увидеть это событие, вышел на набережную. Среди публики были девочка тринадцати лет по имени Женя Шольц и ее тетя Маргарита, выпускница гимназии, высокая артистичная девушка, которую за красоту в патриотических постановках всегда ангажировали на роль символа России. Девочки смеялись от радости и хлопали в ладоши.

Через много лет в эмиграции миссис Евгения Фрезер, в девичестве Шольц, опишет в мемуарах свои впечатления тех дней:

«Весь день на набережной толпились люди. Они стояли на пристани, сидели на камнях у воды и на парапете. С балкона нашего дома открывался прекрасный вид на реку, и мы с друзьями ждали появления первого корабля.

– Вижу мачту! – Закричал какой-то сорванец, забравшийся на телеграфный столб. Публика замерла, и вскоре вдали действительно показались корабли. Они медленно шли в кильватерном строю на фоне заката. Реяли флаги: русские, английские, французские, американские.

По набережной неслось: «Наши пришли! Ура!». Люди на кораблях тоже что-то кричали и махали руками. Старушка, стоявшая рядом, прослезилась и, перекрестившись, повторила: «Слава тебе, Господи!». Город ликовал несколько дней».

На кораблях союзников прибыл небольшой международный воинский контингент, всего несколько сотен штыков, ничтожно мало для защиты огромной территории, оставленной большевиками.

На площади маршировали французы, ветераны сражений на Западном фронте, которые прибыли в уверенности, что будут охранять склады с имуществом Антанты от возможного посягательства немцев и большевиков. После подписания сепаратного мирного договора в Бресте, никто в армиях стран Антанты не сомневался, большевики – союзники Германии, а, следовательно, враги Антанты – «Сердечного Согласия». Французы прислали сюда и два батальона колониальных войск.

Великобритания отправила на Север России наибольший воинский контингент. Кроме собственно английских отрядов в состав контингента входили королевские шотландские стрелки, щеголявшие по городу в галифе и юбках-килтах, канадская артиллерия, австралийская пехота.

Почти все британское офицеры имели боевой опыт, но они воевали в основном на юге. К особенностям военных действий на арктическом севере никто из них готов не был.

Впрочем, наступления и не планировалось. Союзники пришли в Архангельск, чтобы помочь лояльным Антанте силам сформировать русскую армию, которая сама решит исход этой войны.

В числе участников высадки были и американцы с крейсера «Олимпия», бравые морские волки. Основные силы, которые правительство Соединенных Штатов отправило в Северную Россию были еще в пути.

Большевики бежали из Архангельска, не оказав сколько-нибудь существенного сопротивления. У них все было готово к быстрой эвакуации. Но, как водится в таких случаях, немало полезного так и осталось в городе, доставшись заговорщикам.

У организатора заговора Чаплина и прибывших на кораблях союзников сил, чтобы организовать преследование красных и на плечах отступающих продвинутся до Вологды, было совершенно недостаточно.

Об этом очень мечтали дипломаты Антанты, которые были не только в курсе дел, но и выступали организаторами этой дружеской интервенции. Они полагали, что только слухи о высадке лучших армий в мире заставят большевиков бросить все и бежать прочь. В Вологде американская военная миссия заплатила за аренду дома, где они располагались до приезда на Север, сразу на год вперед. Рассчитывали вернуться после отъезда в июле 1918.

Дипломаты мечтали сплотить всех недовольных большевиками и на широкой платформе создать правительство, выражающее интересы большинства жителей России. Внутрипартийные противоречия в расчет не принимались. Главное было одно – сокрушить ненавистный союзникам большевизм.

Но этим занимались теоретики, практики в военной форме на другой же день после высадки войск поспешили занять позиции как можно дальше от Архангельска. Сформировав какое-то подобие линии фронта, стали ждать подкреплений для продвижения вглубь территории в сторону Вологды.

После переворота 2 августа Архангельск преобразился буквально за пару дней. На улицах появилась нарядно одетая публика, магазины торопились продать ставшие актуальными предметы роскоши, повсюду были видны военные мундиры императорской армии.

Теперь замечания делали уже тем офицерам, кто всё еще не сподобился вернуть обратно на китель погоны и прицепить на фуражку кокарду. Впрочем, обязательным возвращение старых знаков отличия не было, и многие офицеры по-прежнему пребывали без погон. Как говорится, это было делом совести.

Ежедневно на площади играл оркестр, а в ресторанах снова подавали блюда из дореволюционного меню. Откуда, спрашивается, все это взялось в полуголодном городе, еще недавно задавленном большевистской властью?

7 августа в Архангельск вернулись члены дипломатического корпуса. Они прибыли из Мурманска и Кандалакши на судах в сопровождении внушительного военного эскорта.

На пристани состоялось очередное чествование, теперь уже не военных, а дипломатических представителей. Слово для приветствия дали Николаю Васильевичу Чайковскому. Он был представлен союзникам как глава Верховного управления Северной областью.

Все случилось именно так, как и планировалось еще в июле. Совершив военный переворот, капитан второго ранга Чаплин передал власть на освобожденной территории гражданскому правительству, оставшись командиром немногочисленного отряда русских добровольцев, куда записалось в первые дни после переворота около пятисот человек, в основном патриотически настроенная молодежь.

Большинство находившихся в это время в Архангельске офицеров, более двух тысяч, не спешило встать под знамена белого движения и союзников. Они не хотели воевать. Гораздо проще было прожигать жизнь в ночных заведениях и ругать на чем свет стоит большевиков и союзников. Первых за то, что уничтожили Россию, вторых – за само присутствие на Севере.

Слово интервенция в русском языке имеет четко выраженный негативный оттенок. Разумеется, первоначально союзники не знали про такой расклад и долго не могли понять, почему эти русские вечно всем недовольны.

Услышав фамилию новоиспеченного главы правительства французский посол Нуланс удивился:

– Чайковский? Он не родственник великому композитору?

– Нет, – шепнул ему в ответ третий секретарь посольства граф де Робиен, – просто однофамилец.

– А похож, и борода такая же!

– Совсем не похож, композитор был совершенно другой, я видел фотографическую карточку, ничего общего.

По случаю прибытия дипломатов Антанты на площади был организован митинг.

– В этот торжественный день, – начал свою речь Чайковский, – мы приветствуем дипломатический корпус стран союзниц на освобожденной от большевиков русской земле.

Площадь накрыло громом оваций.

– Наша цель – воссоздание единой всероссийской государственной власти на основе воли народа, выраженной на выборах в Учредительное собрание.

Мы за восстановление единой и неделимой России в составе с отторгнутыми у неё силой областями и территориями. Мы за восстановление попранных свобод, завоеванных революцией, за власть Учредительного собрания, земства и городских выборных дум.

В этой работе Верховное управление Северной области надеется на помощь правительств народов Англии, Америки, Франции. С их поддержкой мы рассчитываем победить голод и финансовые затруднения, обеспечить установление прочного правопорядка и охрану интересов труда.

Публика снова начала аплодировать. Чайковский завершил выступление, сделал шаг в сторону и остался у трибуны. С противоположного конца площадки к трибуне прошел дуайен дипломатического корпуса американец Дэвид Френсис. Они были знакомы давно, общались еще в бытность посольства в Петрограде и Вологде. Джентльмены не виделись чуть более месяца, но Чайковский сразу же обратил внимание: посол нездоров, он сильно похудел, выглядел очень уставшим и утомленным.

– Господа, – начал свою речь Френсис, – президент Соединенных Штатов Вудро Вильсон в доктрине внешнеполитической деятельности нашей страны определил в числе важных задач помощь дружественному Америке русскому народу, и поэтому мы здесь.

Чайковский, большую часть жизни проживший за границей и великолепно владевший английским, перевел. Площадь разразилась овациями.

– Мы будем помогать свободному русскому демократическому правительству всеми силами и на этом примере покажем все величие демократической идеи. Пользуясь случаем, хочу сказать, что силы Германии сломлены, мир будет заключен в ближайшие три месяца, и это станет нашей общей победой, победой стран Антанты и русских демократических сил, оставшихся верными союзному долгу.

Митинг закончился, войска союзников прошли торжественным маршем, некоторые роты сразу же были отправлены на фронт.

Командование союзников понимало, что необходимо закрепиться на рубежах как можно дальше от Архангельска и занять оборону. Территория освобожденной Северной области превосходила границы средне-европейского государства, а под ружьем объединенных антибольшевистских сил в середине августа 1918 года было едва ли больше трех тысяч штыков.

Горячие головы хоть и мечтали о быстром продвижении на юг, захвате Вологды, Ярославля и открытой дороге на Москву, но сил союзникам хватило только на локальные стычки с большевиками, как правило, силами одной-двух рот и создание линии обороны на расстоянии от 200 до 300 верст от Архангельска.

Глава 2

«Победа – это важно, но не любой ценой! – Сказал в кругу подчиненных британский генерал Фредерик Пуль, сразу же по прибытии в Архангельск назначенный Главнокомандующим воинскими частями. – Мы должны использовать фактор внезапности и отсутствие у противника регулярных войск, чтобы закрепиться на занятых позициях. После этого необходимо дождаться подкрепления и уж потом думать о наступлении».

Отогнав большевиков на максимальное расстояние от Архангельска, необходимо было подумать об обороне. Сил для дальнейшего наступления не было. Сил не было и для защиты уже отвоеванных у большевиков территорий, и генерал пережил немало неприятных минут, доказывая представителям дипломатического корпуса, что ворваться на плечах противника в Вологду, отстоящую от Архангельска почти на семьсот с лишним миль, имея под ружьем разномастное, далеко не первоклассное войско в количестве всего двух тысяч штыков – это совершенное безумие.

Взять людей было негде. Запись в Славяно-Британский Легион, которая началась сразу же после захвата города, сначала шла активно, но к концу августа почти прекратилась. Население, даже те, кто имел звания и чины, не спешило встать под союзные знамена. Это крайне раздражало британского генерала.

Главнокомандующий русскими добровольцами капитан второго ранга Чаплин имел с Пулем долгие беседы, пытался сказать ему, что русские долго запрягают, но быстро ездят, что большевики озлобили против себя население в тех местах, где уже побывали, что там надо набирать призывников для новой русской армии, которая покроет себя славой побед над большевиками. Англичанин слушал, вежливо улыбался и не верил.

Он всю жизнь прослужил в британских колониях и точно знал, что никакие вспомогательные части, а белогвардейцев он считал именно такими, не в состоянии обеспечить успех кампании. Британцев под его началом было явно недостаточно, французы тоже не внушали генералу доверия, как и другие национальные отряды.

Выход ему виделся один. Суровая дисциплина на подконтрольной территории. Подчинение гражданской администрации военному командованию, ограничение свободы прессы, митингов и демонстраций, полное единение вокруг главнокомандующего.

Чаплин разделял взгляды Пуля, но постоянно говорил:

– Дайте срок, господин генерал, и я создам боеспособную русскую армию. Первые победы заставят людей поверить белой идее и принять нашу сторону. Я имею в виду тех, кто сейчас выжидает. Таких очень много, особенно в Архангельске.

Пуль согласно кивал головой. Офицеры отлично понимали друг друга, ведь языкового барьера между ними не было.

На следующий день после помпезной встречи представителей дипкорпуса в новоиспеченном правительстве, названном Верховным Управлением Северной области, начались будни ежедневной работы, которая в отличие от красивых митинговых лозунгов выглядела совершенно по-иному.

Вместе с Чайковским в Архангельск прибыла когорта депутатов Всероссийского Учредительного собрания, получивших к удивлению местных жителей, ничего не знавших о новых политиках, министерские портфели в Верховном Управлении. Всех как активных сотрудников рекомендовал лично председатель Николай Васильевич Чайковский.

Своими главными помощниками он видел троих. Прежде всего, Сергея Семеновича Маслова, эсера, известного деятеля кооперативного движения, которого знал по совместной работе в исполкоме съезда крестьянских депутатов.

Молодой эсер Яков Дедусенко, нравился Чайковскому энергией и решимостью браться за любые самые сложные задачи.

Еще один министр нового правительства Михаил Лихач представлял военное крыло, так как воевал на фронтах Первой Мировой и после Февральской революции работал в советах солдатских депутатов.

Все трое членов правительства были вологжанами. Наплыв представителей соседней губернии в правительство Северной области для уроженцев Архангельска выглядел по меньшей мере странно.

Особняком в этом сообществе представителей Вологды стоял кадет Петр Юльевич Зубов, бывший присяжный поверенный, также оказавшийся в июле 1918 года в Архангельске.

Он был значительно старше остальных вологжан-министров, но в правительстве довольствовался скромной должностью секретаря. Она стала возможной благодаря знакомству с дипломатами в бытность представителей Антанты в Вологде, где Зубов бывал на посольских приемах.

Петр Юльевич имел весьма умеренные политические взгляды. Помощник вологодского городского головы еще весной на приеме в посольстве понравился американцу Френсису, и тот спустя время сделал ему протекцию для будущей политической карьеры.

Впрочем, Зубов не был карьеристом, свою новую должность он воспринял спокойно, как нечто само собой разумеющееся, как очередное место службы.

Вскоре он сблизился с Чайковским и стал не только его секретарем, но и хорошим товарищем. На различие в партийной принадлежности никто из них внимания не обращал.

Вологодские эсеры, вошедшие в правительство Северной области принадлежали к поколению тридцатилетних, имели благодаря революции большие амбиции и страстно желали послужить новому демократическому государству.

В правительстве они заняли важные посты. Маслов возглавил Военный отдел, Дедусенко занялся продовольственным вопросом, Лихач вопросами труда и заработной платы.

Выбор политического лидера для нового правительства так же был очевиден. Никто из местных выдвиженцев и приезжих депутатов Учредительного собрания не имел такой известности и политического авторитета, как Чайковский.

Несмотря на солидный возраст Николай Васильевич сохранил свойственную юности тягу к решительным действиям и святую уверенность в собственной правоте. Он не был чужд тщеславия и как-то раз в кругу близких заявил:

«Такое имя, как мое, известное всякому образованному и читающему человеку из прошлого, чрезвычайно важно для внушения доверия к новой формации…»

Собеседники согласно кивали, ведь Николай Васильевич был близок со многими легендарными революционерами: Софьей Перовской, Андреем Желябовым, Петром Кропоткиным.

В свое время Чайковский руководил народническим кружком, членов которого назвали «чайковцами», а сам кружок за чистоту помыслов «рыцарским орденом». Но в итоге, лидер разошелся со своими единомышленниками, раскритиковал идею хождения в народ и вообще уверовал в богочеловека.

Оказавшись в Соединенных Штатах, в Канзасе, Чайковский два года строил общество будущего. Но община, на которую так надеялся Николай Васильевич, развалилась, и он уехал в Европу, где долгие годы провел в эмиграции. Видимо, американский эпизод его биографии пришелся по душе послу Френсису.

В 1917 году уже в революционном Петрограде бывший эмигрант развил бурную политическую деятельность. Он возлагал огромные надежды на Учредительное собрание, куда прошел от Вятской губернии.

Увы, большевики быстро справились с народными избранниками, разогнав Верховный орган власти. Собрание превратилось в «учредиловку» – повод для насмешек.

Однако в провинции авторитет депутатов Учредительного Собрания был еще велик, и Архангельск безропотно принял чужаков в качестве представителей органов власти.

– Господин посол, – слуга американца, чернокожий Филип Джордан, встал у открытой двери кабинета, – к Вам господин Чайковский.

Николай Васильевич прошел в комнату, протянул Френсису руку.

– Я обращаюсь к Вам, как к дуайену дипломатического корпуса, прошу вмешаться и прекратить произвол, которые творят военные власти.

– Что случилось?

– Много что случилось! По какому праву они подвергают цензуре демократические газеты? Почему они вмешиваются в дела управления и говорят, что я ничего без их согласия не могу предпринять? Это произвол и беззаконие!

– Успокойтесь, дорогой Николай Васильевич. Давайте выпьем чаю и все обсудим, – Френсис, имевший к Чайковскому большое расположение, не хотел огорчать гостя. Ему уже доложили, что британский генерал Фредерик Пуль, назначенный главнокомандующим союзными силами, по существу присвоил себе функции генерал-губернатора Северной области и пытается поставить любую деятельность русских властей под свой личный контроль.

Френсис не разделял точку зрения британского генерала, он был видным членом демократической партии США и верил в народовластие.

Филип принес чайник и две кружки, одну большую с блюдцем для гостя, другую маленькую кофейную для посла.

– Почему Вы не пьете чай?

– Я в последнее время ограничиваю себя в приеме жидкости, трудности с испусканием. Понимаете ли, такой деликатный вопрос.

– Что говорят врачи?

– Врачи говорят, что нужна операция, они опорожняют меня дважды в сутки, но это не может продолжаться бесконечно.

– Я обратил внимание, Вы сильно похудели.

– Это с весны, я серьезно болел в Вологде, подозревали отравление трупным ядом, и вот теперь снова чувствую себя неважно. Но это не имеет отношения к делу, я готов работать столько, сколько нужно. Я сегодня же поговорю с поверенным в делах Великобритании Линдлеем, надеюсь, он найдет решение и обуздает своего генерала.

– Еще важный вопрос, – продолжил Чайковский. – Правительство крайне нуждается в деньгах, большевики вывезли все запасы Госбанка – более сорока миллионов рублей. Последние четыре миллиона украл этот негодяй, ротмистр Берс со своими головорезами.

Мы намерены были судить их за хищение, но генерал Пуль взял преступников под свою опеку. Он говорит, что они герои, деньги эти – их боевой трофей! Генерал считает, и это совершенно возмутительно, что согласно праву, завоеванный город отдается победителям на три дня, и поэтому поступок Берса неподсуден.

Я не понимаю, о каком завоеванном городе идет речь? Я вообще не понимаю роли генерала Пуля в создавшейся обстановке! У нас демократическая форма правления, свободное государство, а не очередная британская колония. Я протестую!

– Я задам и этот вопрос господину Линдлею, он постарается помочь в его решении.

Чайковский, довольный поддержкой посольства Америки, вернулся к своим делам. Смысл работы на Севере он видел не столько в практическом налаживании управления краем, сколько в развитии демократии.

Над зданием канцелярии дипломатического корпуса, расположившейся в бывшей резиденции губернатора, развевались три союзных флага. Американский штандарт по какой-то причине оказался за главного, посредине. Видимо, авторитет американского посла как старшины дипломатического корпуса сделал свое дело.

В офисе с видом на Двину посол Френсис принял английского представителя Линдлея. Вопросы, которые недавно задавал ему Чайковский, были в точности доведены до британского дипломата.

– Я неоднократно разговаривал с генералом Пулем, – выслушав Френсиса, сказал Линдлей, – и целиком поддерживаю Вашу позицию. Если мы действительно хотим установления в области демократической власти, то мы должны её всеми силами поддерживать, если нет, то нам, дипломатам, надо срочно уезжать отсюда.

Генерал Пуль опьянен успехом предприятия и не понимает очевидных вещей. Он считает Архангельск очередной позицией в завоёванной стране и в связи с этим каждый вопрос, касающийся жизни города, военным и, следовательно, относящимся к его, генерала, компетенции. Мне рассказывали, что он публично называет Чайковского старым дураком, который может быть вышвырнут в любой момент.

– Неужели так сказал? – Изумился Френсис.

– Вот именно. Я хорошо знаю Пуля, он мягкий и добрый человек, слишком мягкий, чтобы управлять войсками в таком месте, как Северная область.

– Поясните, – не понял Френсис.

– Считаю, что генерал Пуль находится под влиянием кого-то из своего окружения и не принимает собственных решений.

– Вы подозреваете господина Чаплина? – Спросил американец, которому так же сообщали о дружбе двух военачальников.

Чаплин, как руководитель восстания, пользовался у союзников авторитетом. Под его началом собирались те, кто искренне хотел принять участие в борьбе с большевиками. К сожалению, таких людей было немного. Русские вооруженные силы насчитывали в августе 1918 года около 500 человек, большая часть их, наспех собранная в отряды под командованием офицеров, сразу же отбыла на юг губернии вместе с союзными ротами и батальонами для несения службы в районах соприкосновения с большевистскими силами.

Союзное командование очень ценило русских добровольцев, не только как хорошо мотивированную на борьбу с большевиками силу, но и как буфер между населением и иностранцами. Белые отряды демонстрировали крестьянам, что союзные силы – это не вражеская оккупация, а помощь в освобождении родины от большевиков.

– Я немного знаю господина Чаплина, – ответил американцу Линдлей. – Я представляю его по письмам капитана Кроми, он дает Чаплину великолепную характеристику. Но реальные дела этого капитана, к сожалению, показывают совершенно другую картину.

Чаплин – сторонник монархии и, разумеется, против демократического правительства. Он крайне недоволен тем, что среди руководства областью преобладают социалисты. Он будет отрицать способность эсеров к созидательной деятельности и ставить палки в колеса любым начинаниям этой власти, не понимая, что этим он только ослабляет общее дело.

– Русские все таковы, – продолжил Френсис, – особенно это касается интеллигенции, здесь пять человек представляют минимум три оппозиционных партии и два тайных общества, которые испытывают неприязнь друг к другу большую, чем к большевикам. Я беседовал с многими оппозиционерами. Последний раз во время моей поездки в Петроград в июне, – Френсис задумался.

– Они ненавидят большевизм, но ничего не хотят сделать, чтобы против него объединиться! То же самое и здесь.

– Генерала Пуля настраивают против Чайковского в его собственном штабе, – сказал Линдлей. – Он же воевал с бурами в Южной Африке и поэтому не примет никакие местные правительства, кроме британского оккупационного. Для него они все – сепаратисты. Но я доложу об этой ситуации в Лондон, поскольку тоже считаю, что Пуль превысил свои полномочия. Он не политик, всего лишь армейский генерал, который должен воевать до победы и не мешать нам в становлении свободной России.

– Второй вопрос, финансовый, – начал Френсис, – для восстановления свободной торговли нужны средства, которые могут быть получены путем налогов на торговые операции, но этого мало, необходимо финансировать общие расходы по управлению. Какие-то средства, около пяти миллионов в рублях, взаймы, конечно, передал русскому правительству наш французский коллега месье Нуланс. Представляете, он потерял их во время переезда из Вологды и очень обрадовался, когда деньги нашлись в одном из чемоданов, все это время путешествовавших без охраны. Пять миллионов – это капля в море, расходы предстоят огромные. Чайковский уже подготовил к выпуску ценные бумаги в виде пятипроцентных краткосрочных обязательств. Но я опасаюсь, что они не решат проблемы.

– Я в курсе всех финансовых дел правительства, – ответил Линдлей. – Мне сообщили, что на этих билетах будет изображение чайки, и в народе их уже назвали чайковками.

– Удивительный народ, русские, все-то им надо переиначить, мне показывали местные деньги – моржовки, на очереди чайковки, а что потом? – Улыбнулся Френсис.

– У нас есть проект финансовой реформы, – деловито сказал Линдлей, – думаю, она будет успешна. Русский рубль сейчас стоит не более 6 пенсов по курсу, следовательно, на фунт стерлингов приходится 40 рублей. Мы фиксируем этот курс и выпускаем под гарантии Британского казначейства специальные рубли, которые могут свободно обмениваться на русские рубли и фунты стерлингов. Эмитируя эти «северные рубли», мы получим деньги для оплаты массы необходимых нам товаров, которые лежат на складах в Архангельске. Вырученные в казну русские рубли могут быть аккумулированы и переправлены потом в другие области в качестве финансовой поддержки. Я уже подготовил проект выпуска новых денег и согласовал его с нашим Казначейством.

– Без нашего ведома и участия?

– Отнюдь, я же ввожу Вас в курс всех деталей операции, а вот французы пока пусть побудут в неведении. Господин Нуланс как бывший министр финансов начнет давать советы и только испортит дело.

– Он будет недоволен.

– Что поделать, это уже бизнес, а не политика, в бизнесе другие законы. Французским негоциантам никто не мешает также торговать на северные рубли. Это будет конвертируемая валюта. Здесь скопилась много необходимого нашим странам сырья, и дел хватит всем. Скоро из Лондона прибудет первая партия новых банкнот. Вместе с ней приедет мистер Харви, билль-брокер, он знает, как оздоровить финансовую ситуацию.

В кабинет вежливо постучал личный секретарь Джонсон.

– Господина посла ожидает доктор.

– Ах да, извините, мистер Линдлей, мне необходимо сделать процедуру.

– Разумеется. Я составил записку для правительства о роли генерала Пуля в последних событиях, надеюсь, ему дадут отпуск и заслуженную награду.

В другом крыле официальной резиденции дипкорпуса в канцелярии французского посольства тоже шла работа. Посол Нуланс беседовал с только что назначенным комендантом Архангельска французским полковником Донопом.

– Я полагаю, господин посол, что вышеизложенное мною позволяет утверждать, что гражданская власть в городе должна быть поставлена под строгий военный контроль. Без этого невозможно вести никакие боевые действия с противником. В городе полно большевистских агентов, газеты ежедневно публикуют массу всякого рода разоблачений, касающихся отношений власти и союзников. Устраиваются недопустимые в условиях военного времени дискуссии.

Соратники Чайковского никак не могут понять, что сейчас не время для внутрипартийных распрей, надо забыть внутренние разногласия и сосредоточиться на борьбе с врагом.

У нас нет четкой позиции по отношению к пленным и арестованным большевикам. Я не понимаю, что с ними надо делать: отпустить под подписку, перевербовать на свою сторону или содержать в концентрационном лагере? Ежедневно на этой почве возникают конфликты, в результате которых страдает дело.

– В свое время по причине внутренних конфликтов пало Временное правительство Керенского, – философски заметил Нуланс.

– Мы совершаем очередной виток по этой бесконечной спирали непонимания, – негромко произнес составлявший протокол встречи третий секретарь посольства граф де Робиен.

– Я полагаю, что правильнее было бы всё-таки опираться на правительство, – раздумывая, заявил Нуланс, – это выбор народа, и этот выбор сделан. Необходимо, чтобы население поняло, Чайковский представляет власть, какую бы ни было, но она лучше, чем власть Кедрова, и подчинилось ему.

– Я дополню, господин посол, – граф де Робиен встал из-за стола, – важно, чтобы произошло гражданское примирение и сословия вернулись к своим исконным занятиям.

– Боюсь, сделать это теперь будет очень сложно, – заявил Доноп, – ежедневно в некоторых газетах проводится социалистическая агитация, печатаются лозунги, ненавистные для большинства населения области.

Зачем здесь нам читать о том, что пролетарии всех стран должны соединится в борьбе с капиталом и в ней обрести свое право? Неужели нам не хватило прошлого года с аналогичными лозунгами? Статьи социалистической направленности подписывает сам председатель правительства. Их читает весь город, и такому правительству, извините, плюют в след.

– Эта неразбериха льет воду на мельницу правых, – сказал Нуланс, – господин Чаплин и те, кто его поддерживает, также использует прессу в своих целях, и эти газеты пользуются поддержкой британского командования.

– Как результат, после ничтожно малого промежутка времени мы здесь в Архангельске имеем ситуацию Петрограда лета прошлого года. Остается ждать местного Корнилова, – усмехнулся де Робиен.

– Я понимаю, о ком Вы думаете, господин граф, – криво усмехнулся Доноп.

– Попробуйте отвлечь население от политики, – сказал Нуланс, – показывайте людям полезные фильмы о промышленности развитых стран, о новейших достижениях сельского хозяйства, пусть они думают об этом.

– Фильмы привезли, но на первом же показе вышел казус, – сказал Доноп, – на экране почти полминуты маячила немецкая сеялка с надписью: сделано в Ландау. Публика фильм освистала, и её понять можно, нельзя понять французскую цензуру, которая пропустила фильм с рекламой немецкой промышленности.

– Безобразие!

– Я уже не говорю о том, что в деревнях ведется социалистическая пропаганда против мобилизации и союзников. Об этом есть надежные данные.

– Неужели это тоже Чайковский?

– Разумеется нет, он даже не знает об этом, он не вмешивается в военные дела. Но там есть Лихач, который имеет большой опыт подрывной работы в войсках. С другой стороны, распоряжения гражданского правительства союзные офицеры выполнять не спешат. В лучшем случае советуются с Чаплиным.

– Опять этот Чаплин! Не слишком ли много разговоров о человеке, за которым не стоит никаких политических сил? Монархическая идея мертва, царь расстрелян большевиками.

– Только что мы получили ужасное известие из Екатеринбурга, что его семья скорее всего разделила участь императора. Большевики скрывают это, но найдены доказательства. На пепелище обнаружены личные вещи царицы и детей. Эти язычники сожгли их тела.

– Какой кошмар! – Воскликнул граф де Робиен. – Население еще не знает об этом факте свирепого вандализма. А когда узнает, ужаснется! Царя и семью обязательно объявят святыми невинно убиенными мучениками. Забудется, кем он был на самом деле, останется только символ невинной жертвы… Символы, как известно, идеальны, у них нет пороков, и вот тогда у таких лидеров, как Чаплин, появится шанс реставрировать монархию.

– Не думаю, – покачал головой Доноп, – самодержавие в России изжило себя, и делать ставку на людей, подобных капитану Чаплину, при всем моем к нему уважении как к боевому офицеру – совершеннейшее безумие.

– Франция – страна с устоявшимися либеральными традициями, – рассуждал Нуланс, – к тому же у нас Третья республика, и ей без малого полвека. Мы должны и будем поддерживать либеральную республиканскую власть, какой бы слабой на первых порах она не казалась. Полагаю, что американцы думают то же самое. Что касается англичан, то, как известно, они у нас лучшие в мире политики. Надеюсь, у господина Линдлея хватит сил обуздать собственных военных, которые, как мы знаем, друзья Чаплина.

– Получается, что наших больше, – сказал Доноп.

– Семеро одного не боятся, как говорят русские, – съязвил де Робиен.

– Демократия сильна множеством мнений, в борьбе которых и рождается истина. Будущее покажет, кто был прав в нашем споре, – закончил беседу Нуланс.

Глава 3

Главнокомандующий русскими вооруженными силами Северной России капитан второго ранга Георгий Ермолаевич Чаплин в очередной раз прибыл в расположение британского штаба к генералу Пулю. Британский военачальник приветствовал его широкой дружелюбной улыбкой.

На улице, несмотря на август, в тот день было холодно, с моря дул ветер, и листья берез сигнализировали желтизной о скором приходе осени.

– Странные люди вы, русские, – сказал Чаплину генерал Пуль, – у вас все в полной гармонии с северной природой.

– Поясните, господин генерал.

– Очень просто. Дует северный ветер, всё живое мёрзнет и прячется по углам. Ветер меняется, выглядывает солнце, и сразу же природа преображается и расцветает. Так же и люди.

– Вы правы, генерал, но только отчасти, – ответил Чаплин, – в июле стояла жара, но город был подобен домашней мыши: преобладал ночной образ жизни, главный цвет серый. А теперь – повсюду буйство красок, и это несмотря на то, что погода портится и теплые дни вряд ли вернутся до следующего года.

– Над городом реют союзные флаги, именно они создают атмосферу праздника! – С достоинством сказал Пуль.

– Разумеется, и они тоже. Кстати, надо что-то делать с красными флагами. Чайковский подписал распоряжение, в котором говориться, что красный флаг является национальным символом революции. Как же теперь на фронте различить, кто где, если обе стороны идут с красными флагами?

– Я этого так не оставлю! – Недовольно заметил Пуль. – Красные флаги теперь только символ большевизма и на этом основании должны быть изъяты.

– Так дайте распоряжение коменданту города полковнику Донопу, пусть уберет отовсюду красную заразу, чтобы ничто больше не напоминало о большевиках.

– Это своевременный ход. К сожалению, красный флаг до сих пор воспринимается некоторыми людьми как символ революции, хотя от той революции, я имею в виду февраль 1917 года, уже ничего не осталось.

Чаплин в задумчивости посмотрел в окно.

– Что касается меня, то я как монархист, против любого красного флага. Но предупреждаю, в городе очень много сторонников Учредительного собрания, для которых красное полотнище – символ искупительной жертвы революции, и они будут недовольны исчезновением его с улиц города.

– Архангельск находится под управлением британской армии и ничем не отличается от любого другого города на оккупированной территории, – недовольно фыркнул Пуль, повторяя в который раз своей излюбленный тезис.

– Это опасные мысли, господин генерал, тем более, что британские силы прибыли сюда по приглашению Верховного управления Северной области.

– Господин капитан, о чем Вы говорите? Без нас этот переворот был бы обречен на провал, без союзников Северная область будет раздавлена большевиками в считанные дни, и Вы как главнокомандующий русскими войсками, имеющий в подчинении меньше тысячи не совсем надежных солдат, должны это понимать, как никто.

– Я всё понимаю, и в самое ближайшее время приложу максимальные усилия для того, чтобы союзники убедились в растущей мощи белой армии. Она будет крепнуть по мере наших успехов и освобождения новых территорий. Я ли не говорил Вам, господин генерал, что на штыках объединенной армии мы принесем освобождение сначала городам севера вплоть до Вологды, а потом, глядишь, двинемся и далее, на Москву и Петроград.

– Хорошо мечтать за чашкой чая. Ни у Вас, ни у меня нет войск. Всё, что можно было сделать в этой ситуации, мы сделали, большевики отошли от Архангельска на приличное расстояние. Образовано какое-то подобие фронта, если, конечно, войсковые части уровня взвода и роты, удерживающие целые направления, можно назвать фронтом.

– Когда прибудет обещанное пополнение, мы двинемся дальше. Я очень надеюсь на американские полки. Это серьезное подспорье. К сожалению, лето на Севере короткое, и наверняка грядущее наступление придется отложить до зимней кампании.

Господа офицеры еще долго обсуждали перспективы военного сотрудничества. В ходе разговора они в который раз пришли к единодушному мнению, что командование Северной областью должно быть сосредоточено в руках военных. Гражданское правительство не понимает специфики военного времени и будет только мешать.

С этой мыслью Чаплин отправился на заседание правительства, где планировал выступить с речью в пользу ограничений, которые накладывает военное время на гражданские власти в любой стране мире. Об этом его просил генерал Пуль. Британец испытывал большие неудобства в отношениях с гражданскими властями.

– Я отвечаю за все, что происходит вокруг, – говорил он Чаплину, – и не потерплю, если какое-то неизвестно откуда взявшееся правительство во главе с куртуазным старикашкой будет стоять на пути.

Чаплин был согласен, но что толку, если дипломатический корпус в полном составе поддерживает это правительство!

На успех демарша во время заседания надежды тоже не было. Поддержать Георгия Ермолаевича мог столько кадет Старцев, всецело обязанный Чаплину тем, что оказался членом кабинета министров.

Конфликт с Чайковским у Чаплина и Старцева произошел еще в начале месяца на первом же заседании правительства.

– Господа, – начал тогда свою программную речь Чайковский, – прежде всего, надлежит определиться, кто по праву может входить в демократическое правительство, а кто – нет. В конституции, которую я имею честь готовить для утверждения, сказано, что членами любого белого правительства могут быть только депутаты Всероссийского Учредительного собрания.

– Позвольте, – возразил Старцев, – по какому праву? Я не знаю никакой конституции с этим положением.

– А Вам и не надо, – улыбнулся Чайковский, – для вас и господина капитана второго ранга Чаплина сделано исключение, Вы кооптированы в правительство Северной области с правом совещательного голоса.

– Что еще за новости? Если у нас нет равных прав с другими членами кабинета, мы немедленно подаем в отставку, – мрачно сказал Чаплин, – я снимаю с себя всякую ответственность за последствия. И, если группа каких-либо монархистов в один прекрасный день расстреляет всех членов правительства, то в этом они будут виноваты лично.

– Не горячитесь, Георгий Ермолаевич. К чему такие крайности? Мы только что освободили Север от большевиков, надо уметь не ссорится, а работать на благо общего дела, – примирительно сказал Чайковский.

– Хорошо, – кивнул Чаплин, – ради общего дела я готов работать даже с социалистами.

– Прекратите эти оскорбительные фразы, – крикнул Яков Дедусенко, – здесь Вам не казарма.

Его интеллигентное продолговатое лицо с косой челкой перекосила гримаса гнева.

– Где были Вы, когда мы с коллегой Масловым защищали депутатов в зале заседаний Учредительного собрания?

– Я был в Петрограде и с удовольствием смотрел на то, как большевики разгоняли всю эту говорильню. Вы испугались окрика одного малограмотного матроса и разбежались, как крысы по палубе. Стыдно должно быть! Я человек дела, господин кооператор, был на войне, отмечен наградами, а Вы в это время торговали по завышенным ценам мануфактурой и продуктами. Такие, как Вы, и спровоцировали волнения в феврале семнадцатого, сорвав поставки хлеба в столицу.

– Да! – Взвизгнул Дедусенко. – Мы совершили февральскую революцию во имя всех граждан России, и только мы имеем право формировать правительство!

– Господин Чаплин, – поднялся в кресле Михаил Лихач, – воевали не один Вы, мы знаем Ваш боевой путь и уважаем Ваши заслуги, но, поверьте, Вы – это еще не вся Россия.

Чаплин был унижен. Он сел за стол с угрюмым видом и стал что-то черкать карандашом на листе бумаги.

Чайковский, как ни в чем не бывало продолжил:

– Господа! Буквально вчера мне сообщили радостную новость. В ближайшее время ожидается приезд в Архангельск Александра Федоровича Керенского!

Эсеры зааплодировали.

– Если этот негодяй появится здесь, – не вставая с места, заметил Чаплин, – то я…

В зале все стихло. Угроза была нешуточной.

– Я арестую его и отдам под суд как дезертира с фронта.

Эсеры возмущенно зашумели.

– Это еще не все, – продолжил Чаплин, – вашу несуществующую конституцию я знать не знаю. Делегаты учредилки ничуть не лучше других, и работать мы будем на равных. Керенский же пусть радуется, что пойдет под суд, а не прямо к оврагу на ближайшей станции.

– Это переходит все границы! – Снова закричал Дедусенко. – Керенский – лидер демократических сил, мы уважаем его!

– А мы – нет! – Крикнул с места Старцев.

Чайковскому стоило больших усилий успокоить членов правительства.

С тех пор отношения Чаплина с министрами-социалистами начали стремительно портиться. Выступить на очередном заседании в защиту политики военных властей ему не дали.

– Позор! – Вскочил и заорал Дедусенко.

Лихач топал ногами.

– Прекратите это безобразие! Архангельск – это вам не Кейптаун, а мы не правительство буров, чтобы с нами так поступать! – Повторял Маслов, обращаясь к Чайковскому.

– Поймите же, – пытался объяснить Чаплин, – то, что творится в газетах, напоминает сборище голодных псов, рвущих на части упавшую в бессилии лошадь. Только ведь эта лошадь – наша страна. Да, она не может сейчас встать, но она жива, и ей требуется передышка, чтобы собраться с силами. Союзники дают нам эту передышку. Они сражаются на фронте с большевиками, несут потери. Вы представляете, французу, просидевшему 28 месяцев в окопах на Западном фронте, контуженному, отравленному ипритом, обещали тихую службу по охране складов. Вместо этого он оказался на передовой с очень хитрым и коварным противником.

– Что с того? Солдат должен с честью умереть за Родину! – С вызовом крикнул Лихач.

– За Родину – да! Но Франция слишком далеко от двинских заливов и болот Железнодорожного фронта. Здесь он защищает свободу и ваше правительство. И когда до него доходят слухи, что творится в Архангельске, где в газетах прославляют революцию, нелестно отзываются о наших союзниках, в голове у него вертится только одна мысль. И это бунт. Нас спасает от бунта только высокая дисциплина солдат стран Антанты и понимание, что сражаясь с большевиками, они сражаются против немцев.

– Где же ваши хваленые войска? – Крикнул Дедусенко. – Почему они до сих пор не опрокинут большевиков?

– Вы дурак, – огрызнулся Чаплин, – и прекрасно знаете ответ на этот вопрос. Но я повторюсь. Вместо того, чтобы в газетах писать о борьбе против большевиков, вы занимаетесь склоками. Начитавшись ваших газет, человек не только не станет служить в армии, он возненавидит правительство, которое мы все здесь представляем.

Чаплин встал, щелкнул каблуками и демонстративно покинул заседание кабинета министров. Старцев, собрав бумаги, поспешил следом.

– Не будем отвлекаться на частности, – заметил председатель, – переходим к следующему вопросу. С господином Чаплиным все предельно ясно. При первой же возможности нужно найти ему замену. Такой человек не может командовать вооруженными силами области. Кстати, какой у него воинский чин в переводе на армейские?

– Подполковник! – Сказал Дедусенко.

– Вот видите. Всего лишь подполковник, у него нет опыта командования даже полком, не то, что вооруженными силами целого края. Что там у нас с военным резервом, есть ли в городе старшие офицеры?

– Разумеется, есть, – ответил Лихач, так как вопрос был по его ведомству, – три генерала, больше десятка полных полковников и тысячи офицеров младшего и среднего звена. Многие состоят в партии социалистов-революционеров и готовы предложить свои услуги правительству.

– Почему же мы медлим? Сколько можно терпеть этого негодяя Чаплина?

– Докладываю, – невозмутимо сказал Лихач, – переговоры со старшими офицерами ведутся, но позиции Чаплина сильны поддержкой англичан. Мы не можем выступить против генерала Пуля.

– Отчего же? – Возмутился Чайковский. – Я уже говорил дуайену дипкорпуса о безобразном поведении этого генерала. Он обещал помочь и принять меры. Полагаю, он свое слово сдержит. Как вы смотрите, например, на кандидатуру генерала Самарина в качестве главнокомандующего?

– Не думаю, – покачал головой Лихач. – Самарин выскочка, был адъютантом для поручений у Керенского в звании капитана, потом вдруг получил генеральский чин. Никто не знает, каким образом. Он фронта не видел, опыта работы в войсках не имеет. Я против.

– В таком случае потрудитесь подыскать подходящую кандидатуру, выбор есть. С Чаплиным и его дружком Старцевым мы работать не собираемся.

Не понимая особенности момента, получившие на блюдечке власть эсеры принялись проводить в жизнь в Архангельске свои партийные установки. Рупором социалистов стала кооперативная газета «Возрождение Севера», где члены правительства и лично председатель Чайковский публиковали свои статьи.

На страницах издания появились революционные лозунги, направленные на продолжение революции, как будто власть была не в руках социалистов, а выражала интересы монархически настроенных кругов.

Не прошло и трех недель с прихода к власти правительства Чайковского, как в городе начала формироваться оппозиция.

Большевики, оставив агентуру среди моряков и рабочих Соломбалы, накапливали силы, агитировали против новой власти: «Мы вернемся и сбросим весь этот демократический сброд в море, а те, кто его поддерживал, пойдут под суд».

Правые, опираясь на офицерство, чиновников и купцов, открыто критиковали правительство и отказывались выполнять приказания министров-социалистов, так они называли членов Верховного Управления.

Офицеры, которые принимали непосредственное участие в перевороте, были потрясены тем, что привели к власти левые силы.

Напряжение быстро перешло в конфликт. Обе стороны не желали уступать, и на страницах газет разворачивались самые настоящие словесные баталии.

– «Пролетарии всех стран, объединяйтесь», «В борьбе обретешь ты право свое», – какая мерзость, – негодовал Чаплин, – чем все это отличается от диктатуры большевиков?

Герой и организатор переворота второго августа быстро понял, что стал жертвой обмана. Его, монархиста, изначально смущала принадлежность подавляющего большинства членов кабинета к партии социалистов-революционеров. Но в июле 1918 года эсеры выступили против большевиков, следовательно, за белое движение, и он добровольно уступил власть пришлому гражданскому правительству, как на этом настаивали дипломаты Антанты. Чаплин не имел выбора и других союзников.

Власть на Севере оказалась подарена эсерам.

Капитан второго ранга, совершенно не знакомый с особенностями внутрипартийной работы, понятия не имел о том, что для политиков прежде всего важны интересы своей партии, и только потом – всё остальное.

Разноголосица мнений в молодом государственном образовании, которым стала Северная область очень скоро привела к серьезному политическому кризису. В противостоянии столкнулись военные с их стремлением укротить на период боевых действий всяческие свободы, и представители демократических сил, которые искренне полагали, что свобода мнений – есть главное завоевание февральской революции и поступиться этим принципом нельзя ни при каких обстоятельствах.

В поисках поддержки Чаплин оправился в редакции правых газет. Там к своему удивлению встретил Евгения Петровича Семенова, журналиста из Петрограда, редактировавшего ранее популярное издание «Вечернее время». Кроме политического кредо Семенова, выступавшего после переворота второго августа с крайне правых позиций, о нем ничего в Архангельске не знали. Семенов перебрался в город на Северной Двине еще летом. От Чаплина, с которым он познакомился в Петрограде весной 1918 года, Семенов был в курсе о планах союзников и терпеливо дожидался переворота.

Местные жители не могли знать и о других делах Семенова. Весной 1918 года он вместе с приятелем, тоже журналистом, Антоном Оссендовским провел сделку с американцами, продав им за большую сумму документы о сотрудничестве большевиков с немцами в годы мировой войны. Их купил американский журналист Эдгар Сиссон. В историю эти бумаги и вошли под его именем. Семенов скромно остался в стороне.

Узнав еще некоторые факты из его биографии, жители были бы немало удивлены. Бывший народник Соломон Коган, в юности заподозренный в предательстве и сотрудничестве с полицией, постепенно превратился в журналиста самых правых взглядов. В Европе, где он проживал долгие годы, его читали под фамилиями Княжнин, Несвой и Семенов. Последний псевдоним в итоге оказался основным в его журналистской карьере. К фамилии он придумал себе и подходящее имя и отчество.

Среди друзей Евгения Петровича были известные литераторы, такие как Анатоль Франс. Но жизнь в Европе была скучна для авантюрного характера Семенова-Когана, и он вернулся в Россию. После революции, когда к власти пришли те, с кем он долгие годы жил в эмиграции, Семенов стал человеком крайне правых взглядов. Он разоблачал немецких шпионов, в том числе Ленина и Троцкого, сочувствовал донскому белоказачьему движению.

Вокруг издания, которое он редактировал в Архангельске, формировались недовольные социалистическим правительством. В газете публиковались статьи и заметки с нападками на Чайковского и социалистов, членов правительства. Эсеры отвечали на нападки в своих партийных газетах. Более того, нападали сами.

Все это читали горожане, удивлению которых не было предела. Баталия в прессе разгоралась по нарастающей.

Не удивительно, что Чаплин нашел в лице Семенова соратника. Но хлесткие филиппики на страницах газет были интересны только скучающей публике. Правительство Чайковского продолжало работать как ни в чем не бывало, активно огрызаясь с полос левых печатных изданий. Они были уверены в поддержке дипломатов Антанты и лично дуайена дипломатического корпуса американца Френсиса.

Архангельск проводил лето шумными гуляньями и военными парадами союзников. Северный фронт оформился, сражения локального характера превратились в привычные будни войны. С обеих сторон появились первые жертвы.

Большевики благоразумно отошли из районов, где не имели поддержки населения, и начали формировать свою армию, поставив целью освобождение Севера от интервентов и белогвардейцев. То, что белое движение поддерживает подавляющее большинство населения области, большевиков совершенно не беспокоило. Принципы диктатуры пролетариата требовали без жалости уничтожать всех, кто был против Советской власти.

Чаплин, мечтавший о быстром создании белой армии столкнулся с массовым саботажем населения призывного возраста. Даже те, кто окончил военные училища и давал присягу на верность, не желали брать в руки оружие.

В самом Архангельске без дела слонялись тысячи бывших офицеров. Идти на фронт они не желали, хотя большевиков ненавидели от всего сердца. Их душа постоянно требовала праздника, поэтому каждый день бывших военных видели в злачных заведениях, кинотеатрах и в обществе дам.

До переворота и приезда на Север Советской ревизии Кедрова большевики проводили здесь умеренную политику, террор не устраивали, и поэтому у населения сохранилась иллюзия, что они не хуже любой другой власти. Многие, кого не коснулась тогда мечем диктатура пролетариата, рассчитывали переждать военное время, не примыкая к противоборствующим сторонам, и уже потом постараться найти общий язык с победителями.

Чаплин презирал такой сорт людей, но их было слишком много против одного капитана второго ранга и его немногочисленных сподвижников. Разочарование во власти привело Георгия Ермолаевича к идее очередного заговора, и он потихоньку стал обдумывать планы по его воплощению в жизнь.

Легко завоеванной властью оказалось весьма сложно управлять. Дипломаты с их либеральными принципами мешали военным навести порядок и установить необходимую для успешных боевых действий дисциплину. Архангельск, как и Петроград годом ранее, с первых же недель прихода к власти правительства Чайковского погрузился в пучину взаимных претензий. И только слабость большевиков на северном направлении и наличие небольшого контингента союзных войск в качестве демонстрации силы позволили Северной области в августе 1918 года состояться как форме политической власти.

Глава 4

В июле 1918 года, когда о возможном перевороте заговорщики в Архангельске еще только мечтали, в Шенкурском уезде на южной границе губернии стала накаляться политическая обстановка.

Молодежь, недовольная объявленной мобилизацией в Красную армию, взбунтовалась и саботировала призыв. Миром договориться не удалось, и стороны перешли к активным действиям. Восставшие арестовали троих комиссаров, прибывших из Архангельска для проведения мобилизации, решительно отказались выполнять приказы Советской власти и фактически захватили город.

Местные большевики и члены исполкома укрылись в здании казармы и открыли огонь по призывникам. После четырех дней противостояния, когда у осажденных подходили к концу вода и продукты, и, самое главное, не осталось надежды на помощь из Архангельска, после длительных переговоров они сдались восставшим. Каждому повстанцы обещали личную неприкосновенность. Большинство до выяснения обстоятельств было отправлено в тюрьму, член Губисполкома Ревекка Пластинина вывезена из города во избежание расправы. Местные жители не жаловали пришлую еврейку и угрожали поквитаться с ней.

Крестьяне победили, но что делать со своей победой – не знали. Большинство считало, раз призыв сорван, то это уже успех, и можно расходиться по домам.

Между тем, большевики в Архангельске заподозрили, что в Шенкурске творится неладное, и заместитель председателя губисполкома Павлин Виногадов во главе отряда немедленно выступил на подавление мятежа.

Руководство восставшими, где было несколько офицеров-фронтовиков, решило принять бой. Деревенское воинство, напротив, удовлетворенное срывом мобилизации, прихватив оружие, отправилось по домам. Они не понимали, что завоеванное надо уметь защитить. Прапорщик Максим Ракитин, уроженец Верхнепаденьгской волости, оказавшийся в руководстве восставшими, напрасно убеждал крестьян встретить карательный отряд из Архангельска и дать бой. Крестьяне, не желая конфликтовать с губернской властью, не поддержали того, кого еще неделю назад просили возглавить восстание против ненавистного призыва.

К моменту прибытия в Шенкурск отряда Виноградова большинство восставших уже разошлись по деревням. Оставшись без войск, предводители восстания вынуждены были отойти в леса. Арестованные самостоятельно покинули тюрьму. Наделенному обширными полномочиями командиру советского отряда Виноградову оставалось только начать следствие.

Еще через день из Архангельска пришли тревожные сведения. Город захвачен белыми. Союзная эскадра движется к городу и уже прошла горло Белого моря… Большевики отступают в южные районы губернии.

Виноградов был готов к такому повороту событий. О возможной интервенции говорили давно. Из Бакарицы вверх по реке с начала навигации 1918 года большевики вывозили ценные грузы. Но их было так много, что отправить удалось только малую часть. Остальное досталось белым.

По совести говоря, грузы эти были иностранной помощью русской императорской армии и по факту принадлежали Антанте. Но комиссар Кедров, отдавший приказ о перевозке наиболее ценного, только отмахнулся: «Все это давно оплачено русской кровью на фронтах империалистической войны».

После оставления Архангельска красными в изменившейся обстановке расследование обстоятельств восстания уходило на второй план. Необходимо было в кратчайшие сроки остановить наступление белых.

Виноградов, наводивший порядки в южных волостях уезда, срочно вернулся в Шенкурск, собрал освобожденных членов исполкома и учинил им разнос.

– Как допустили? – Орал он на местных активистов. – Жалеете кулачье и контру, проявляете мягкотелость! Надо за малейшее неповиновение ставить к стенке!

– Так как же можно, к стенке? – Не понимали члены исполкома. – Крестьяне-то все наши, шенкурята. Не разъяснили им насчет мобилизации толком, промашка вышла. К тому же лето, сенокос, а тут мобилизация. Тоже понять можно.

– Правильно говорите, товарищ Виноградов, надо расстреливать контру, и чем чаще, тем скорее они поймут, что Советская власть с ними церемониться не намерена.

Виноградов оглянулся.

В дверях стояла высокая женщина, явно не крестьянского происхождения. Ее темные волосы были небрежно собраны в пучок на затылке, когда-то ухоженные пряди давно не видели расчески. Карие глаза с вызовом смотрели на окружающих, сжатые губы придавали ее миловидному лицу решительный вид. Женщина выглядела устало: помятая блузка и юбка, темные круги под глазами. Осанка и взгляд, наоборот, говорили об огромной силе воли и несгибаемом характере дамы.

Члены исполкома зашумели:

– Товарищ Ревекка, слава богу, вы живы! Мы очень за вас волновались!

Не обращая внимания на членов исполкома, женщина сразу же обратилась к Виноградову:

– Не узнали, Павлин Федорович? Я Пластинина Ревекка Акибовна, член губисполкома. Может быть, вы помните мое выступление на июльском съезде советов? Мне тогда аплодировали. Я рассказывала, как в уезде собирали чрезвычайный налог. Пока не посадили богатеев под арест, дело не сдвинулось. Зато в итоге удалось собрать сорок тысяч рублей.

В июле мы с мужем поехали в Шенкурск для продолжения работы. Вскоре его отозвали обратно в Архангельск по срочному делу. Я осталась в Шенкурске с десятилетним сыном. А тут бунт. Я как член местного исполкома не могла остаться в стороне. Когда бунтовщики обложили казармы, была в числе оборонявшихся и первая начала стрелять. Это остановило негодяев от штурма.

– Действительно так? – Спросил Виноградов.

Собравшиеся нестройно закивали.

– Она и стреляла, напрасно человека убила, молодой был ешшо парнишко, жить бы да жить, зачем он пошел в казармы, не ясно. В итоге сгинул парняга зазря.

– Отставить контрреволюционные разговоры! – Рявкнул Виноградов. – Товарищ Пластинина, объявляю вам благодарность!

Павлин Федорович был доволен. Крестьяне уже не представляли из себя организованной силы. Нужно было выявить зачинщиков и примерно наказать их, чтобы другим было неповадно.

– Кто стоит во главе мятежа, известно?

– Ракитин Максим Николаевич, учитель.

– Его что, тоже призывали?

– Да, он же военный, прапорщик, воевал против германца, в прошлом годе вернулся с фронта.

– Значит, во главе бунта офицерье? – Сняв очки и прищурив глаза, спросил Виноградов.

– Так точно, вместе с Ракитиным прибыли офицеры, они местные, Родимов Тимофей – сын попа, откуда другие взялись, не знаю. Были и эсеры, эти агитировали против Советской власти.

– Где сейчас главари бандитов?

– Неизвестно, но скорее всего где-то рядом, сидят по деревням и заимкам. У нас нет возможности их задержать.

– Тем не менее, мы будем проводить следствие. Необходимо найти и наказать виновных! – Виноградов рубанул ладонью по столу.

– Считаю важным срочно арестовать бандитов Лопатина и Малахова, которые несут ответственность за издевательства надо мною, – сказала Ревекка. – Оказавшись после осады казармы в тюрьме, я стала требовать немедленно отправить меня в Архангельск, как члена Губисполкома, и, когда главарь бандитов Ракитин отказал, объявила голодовку. Они не нашли ничего лучшего, как отправить меня на всеобщее поругание в верхние волости, чтобы вволю поизмываться, а затем казнить. Они разлучили меня с сыном, и я до сих пор не знаю, где он и что.

– Все в порядке, Ревекка Акибовна, – поспешил сообщить кто-то из местных, – мальчик у хороших людей, он ждет вас.

– Малахов – жестокий отвратительный тип, помощник Ракитина, – продолжила Пластинина, – когда меня увозили, он заткнул мне рот бумагой и бросил в повозку, сверху положил мешок на меня и сел сам. Я чуть не задохнулась.

– Не стоит преувеличивать, – возразил Пластининой кто-то из членов исполкома, – вам дали гарантию безопасности и вывезли из города от греха подальше. Вы же знаете, как местные вас жалуют. И мешком прикрыли, чтобы ненароком кто не увидел, и кляп для той же цели, чтобы вы не кричали.

– Почему же такое отношение к товарищу Ревекке? – Спросил Виноградов.

– По причине национальности. Люди темные, не любят евреев, предрассудки.

– Но она же женщина?

– Это никого не остановит, и если бы узнали, что это она призывника застрелила, не сносить бы товарищу Пластининой головы. Здесь края глухие, советская власть не может защитить даже своих агитаторов.

– Советская власть все может, – подвел итог Виноградов, – завтра во всех газетах должно быть помещено мое объявление.

Он достал из кармана лист бумаги и прочел:

– Товарищи крестьяне! Я послан к вам не за тем, чтобы наказывать, как это говорят провокаторы из контрреволюционного лагеря, а затем, чтобы покарать руководителей восстания мобилизованных, эту подлую свору из господ. Виноградов замолчал, в тексте не было указано ни одной фамилии.

– Ракитиных, их несколько братьев, – услужливо подсказала Ревекка Пластинина.

– Ракитиных и других негодяев, расхитивших народные деньги, продовольствие, пытавшихся уничтожить советскую власть в уезде, – продолжил Виноградов, написав карандашом фамилию руководителя бунта.

– Главари восстания бежали, а введенные ими в заблуждение солдаты, подлежащие мобилизации, разошлись по домам и продолжили свой мирный труд. Репрессии их не коснутся. Исполкому следует напрячь все силы для спасения революции, – закончил Виноградов, – виновные в саботаже и нерадивые будут арестованы и преданы суду трибунала.

– Как же вам удалось спастись? – Спросил Пластинину после заседания Павлин Виноградов.

– Просто повезло. Малахов хотел доставить меня в село Благовещенское, где у них много сочувствующих. Там бы меня точно казнили. В отчаянии я сделала вид, что выронила сумочку, и, когда Малахов соскочил с повозки, чтобы поднять её, крикнула вознице именем Губисполкома, чтобы гнал назад. Рядом работали в поле крестьяне. Я начала звать на помощь. Малахов стрелять не посмел. Так я очутилась на свободе, сразу же поспешив в Шенкурск, и успела на совещание. Вы простите мой внешний вид, сейчас не до того, надо спасать революцию.

– Конечно, согласился Павлин Федорович, – сейчас нет времени на личное благополучие.

На следующий день листовки с текстом Виноградова были отпечатаны и распространены по уезду. Крестьяне прочитали и успокоились: «Раз обещают, значит, не тронут».

Виноградову не нужны были волнения в тылу. Он собирался на войну с белогвардейцами и интервентами.

От товарища Кедрова была получена телеграмма: собрать силы, на судах спуститься вниз по реке Ваге до Северной Двины и встать заслоном на пути белых. Путь на Котлас для белых в первой половине августа был практически свободен.

Оставив шенкурские дела на заместителя, Павлин Виноградов на пароходе в сопровождении отряда красных выдвинулся к устью реки Ваги.

Руководитель восстания шенкурских призывников молодой учитель, двадцати пяти лет от роду, в прошлом прапорщик царской армии Максим Ракитин с товарищами сидел на берегу Ваги и смотрел на воду. Настроение у него было хуже некуда. Зачем, спрашивается, поверил крестьянам и выступил ходатаем за отмену призыва, чего добился? Они разбрелись по домам, а он теперь преступник, разыскивается властями. Еще недавно Ракитин, как человек грамотный и надежный, был избран делегатом от Шенкурского уезда. Он ездил в Архангельск, участвовал в работе губернского съезда Советов. Кстати, видел там Пластинину, которую тоже избрали делегатом от города. Она его запомнила. Они, как представители одного уезда, даже о чем-то поговорили.

– Максим, успокойся, пересидим, все перемелется. Вернешься домой к своей Наташе, обвенчаетесь и заживете, – сказал ему Тимофей Родимов. – Бог нам поможет.

– Э, нет, новая власть, пожалуй, не даст нам покоя, – вступил в разговор еще один из компании, Малахов, – Ты знаешь, что мне сказала эта авантюристка Ревекка, когда держали ее взаперти?

– Умоляла о чем нибудь?

– Нет, говорила, что пролетарская месть обязательно настигнет меня, где бы я ни был, и весь наш род будет изничтожен.

– Зря мы не пустили ее в распыл? – С сожалением отметил кто-то из компании заговорщиков.

– Нельзя, я слово дал сохранить жизнь и личную неприкосновенность, – ответил Ракитин.

– Ребята, как узнали, что эта жидовка у тебя в чулане сидит, хотели ее оттуда забрать, потешиться и на штыки поднять. Но из уважения к тебе не стали, – ответил ему Малахов.

– Тоже мне уважение, – Ракитин поморщился, – не велика храбрость пленную бабу пошамать, и концы в воду. Если я в чем-то слово дал, я его держу.

– А вот коснись её, отпустила бы тебя Ревекка, попади ты к красным в лапы?

– Не знаю, вряд ли. Но я – это другое дело. Обещал – вопрос чести, надо выполнять. На фронте за этим строго следили, у нас в полку один поручик обманул было своих солдат и в первой же атаке сгинул от пули.

– Бежал?

– Да. В атаку впереди всех.

– Что, думаешь, свои случайно?

– Не случайно, а пред-на-ме-рен-но, – Максим Ракитин произнес это слово медленно, по слогам, подчеркивая важность сказанного. – Мужик нынче злой пошел, чуть что не по нему – пуля тебе в лоб.

– Так это, Максим. Ты ведь и сам-то из мужиков, чего себя против мира ставишь?

– Я из мужиков, это верно, но теперь – другое дело. Землю пахать вряд ли стану, зря что ли на учителя учился. Вот кончится война, прогоним красных и заживем, детей нарожаем. Всем образование дам, иначе нельзя, темнота мужицкая – худшее из зол. Кабы не послушали темные мужики провокаторов, не было бы в прошлом году революций ни той, ни другой. Кому хуже сделали? Сами себе. Говорят, Советская власть народная, – Ракитин выплюнул травинку, которую жевал. – Где там народная? Народ под ружье ставит не против немца или турка, со своим братом родным воевать.

– Дай закурить?

Ракитин достал кисет с табаком.

– Бумажки нет ли какой?

Максим порылся в карманах и достал листок.

– Вот, на, прикуривай.

– А что это?

– Листовка наша, только бесполезна она теперь, коли все решили разойтись по домам.

– Так что пишут?

– Не читал?

– Давай. Ты же учитель, вот и поучи нас.

Ракитин развернул листовку, прочел:

«Власть, назвавшая себя рабочей и крестьянской, нагло обманула народ. Вместо хлеба, мира и воли она дала измученному народу голод, братоубийственную бойню и вконец растоптала все свободы. В довершение всех насилий эта власть объявила новую мобилизацию и послала карательные отряды для борьбы с непокорными им волостями и уездами.

Один из таких карательных отрядов явился в наш Шенкурский уезд. Угрозами, насилием и арестами главари этого отряда стремились выслужиться перед начальством и заставить уезд мобилизоваться неведомо во имя чего и для борьбы с каким врагом.

– Сам составил? – Спросил Максима кто-то из собеседников.

– Кто же еще?

– Складно.

– Ну хватит, пора ее пускать в дело, давай Максимушко, я сделаю самокрутки.

Товарищ Ракитина разрезал бумагу на полосы, посыпал табаку и свернул «козью ножку». Дружно закурили, воздух вокруг наполнился дымом.

– Хорошо тут, – вздохнул один из компании, он был постарше других, – но пора и честь знать. Вы как хотите, Максим Николаевич, а я пойду до дому, скоро жатва.

– Иди, Степан, я никого не держу. Потом, когда возьмут тебя за гузно, поздно кричать будет.

– Не замай, – махнул рукой Степан, – авось как-нибудь приспособимся.

Он собрал вещички, закинул за плечи ружье и не спеша пошел вдоль берега.

С Ракитиным осталось четверо друзей-товарищей.

На реке послышался гул колесного парохода.

– Тихо! Кажись, кто-то плывет.

Из-за поворота показался пароход. На палубе было полно народу. На флагштоке развивается красный флаг.

– Максим, смотри супостаты куда-то идут?

– Прячемся, не дай бог заметят, у них пулеметы, не уйти нам будет.

В этот момент с парохода раздался выстрел, потом еще два.

– Куда лупят? – Спросили Максима.

– Не знаю, может зверя увидали.

Через четверть часа пароход поравнялся с компанией Ракитина, притаившейся в прибрежных зарослях. На палубе было весело. Играла гармошка. Кто-то под ее звуки выделывал коленца. Люди шли на войну и хотели вдоволь повеселиться, может быть, это в последний раз. Комиссар Виноградов с партийцами и сочувствующими, покинув Шенкурск, следовал вниз по река Ваге, чтобы преградить путь на Котлас белым и союзникам, о продвижении которых ходили самые тревожные слухи.

Сам Виноградов был в капитанской рубке. Он то и дело оглядывал в бинокль берега, как будто искал кого-то.

Прошло еще минут пятнадцать, и судно с большевиками скрылось за поворотом.

– Пошли парни в лагерь, – скомандовал Ракитин. – Если меня не подвели глаза, то из Шенкурска ушла большая часть большевиков во главе с комиссарами, а, значит, в городе чужих осталось мало. Посмотрим, может быть, что-то еще выгорит. Эх, где наша не пропадала!

Группа товарищей отправилась вверх по реке и вскоре увидела лежащее на тропинке тело Степана. Он был убит выстрелом из винтовки.

– Так вот, значит, в кого стреляли большевики с корабля. Нашли себе дичь.

Ракитин снял фуражку.

– Степана надо похоронить здесь, он указал на полянку у кромки леса. И всем, кого увидим, рассказывать, как большевики убили человека, мирно шагавшего домой.

– Увидели винтовку и убили, – мрачно заметил Малахов. – И нам нельзя церемонится, всех, кто под красным флагом, крошить в капусту.

– Брат на брата, выходит, пошел, – заметил сын священника Родимова. – Что будет, одному Господу известно.

– Прекрати, Тимоша! Ты еще про Каина и Авеля вспомни. Если мы за свое будем стоять и победим, то наша правда наступит, а если нет – распнут нас большевики, утопят или камнями забьют.

– Что ты такое говоришь? – Удивился Родимов. – Может быть, все еще образуется?

– Значит так, ребята, – подумав, сказал Ракитин, – расходимся до срока, ждем вестей с севера, и, как будут сюда белые подступать, станем снова сходится. Тогда и решим, что будет.

Товарищи разошлись. Максим с братьями, не доверяя соседям, в родительский дом не показывался. Тимофей Родимов, наоборот, вернулся домой и вскоре был арестован, как организатор восстания против Советской власти. Донесли свои же, из родной деревни. Чего жалеть поповича, к тому же офицера?

Советская власть арестовала в Шенкурском уезде в начале августа 1918 года свыше трехсот человек. Все они принимали участие в июльском восстании призывников.

Шенкурская тюрьма была переполнена. В камерах сидело в два, а то и в три раза больше арестованных, чем было положено по царскому регламенту. Тимофей Родимов оказался в числе особо важных арестантов. Он обвинялся не просто в соучастии в бунте, а в том, что был несколько дней комендантом Шенкурска после того, как члены исполкома сдались и были отправлены в тюрьму.

На допросе Родимов запираться не стал, не было смысла. Все видели, как он разъезжал по городу в одной пролетке с Максимом Ракитиным, как тот представлял его в качестве военного коменданта.

– Только я на этом посту ничего не успел сделать, всего-то три дня был при должности, и то больше по просьбе Максима, чем по своей воле, – сообщил он следователю.

– Это учтет трибунал, так же как и ваше социальное происхождение и то, что вы препятствовали закрытию женского монастыря.

– Какое же это преступление? – Удивился Тимофей. – Весь уезд был против, не один я. Монашки молятся за грехи наши, незачем им докучать.

– Церковь отделена от государства, – ответил ему следователь, – и Советская власть лучше знает, что им позволено делать, а что нет. Если было такое постановление: закрыть монастырь, значит, надо исполнять. Все остальное есть бунт и контрреволюция.

После допроса Родимова как особо важного преступника перевезли из Шенкурска в Вельск. Там находился штаб красных, и не было никого, кто бы заступился за Тимофея. Перевод опасного преступника был своевременным.

12 августа шенкурский губисполком получил телеграмму от военного командования из Вельска об эвакуации из города. Максим Ракитин, узнав, что Советской власти в городе больше нет, вернулся в Шенкурск.

15 августа в окрестностях Шенкурска появились разведгруппы союзников, прибывшие по реке на моторном катере. Через пять дней в город без боя вошли белые. Вместе с ними прибыл Сергей Семенович Маслов, министр по военным делам в правительстве Северной области. Он и назначил Максима Ракитина комендантом.

Вскоре в город подтянулись отряды британской армии в лице шотландских стрелков, а позднее в сентябре и американские солдаты.

В горячке наступления передовые отряды белых и союзников продвинулись к югу, взяли несколько деревень на полпути к Вельску, но удержать плацдарм малыми силами не смогли. Пришлось отойти назад. В конце концов оборона закрепилась в тридцати верстах к югу за городом в районе деревни Усть-Паденьга. Наступать далее в планы союзников не входило. Шенкурский выступ очень нервировал офицеров британского штаба, которые ожидали фланговый удар с двух сторон. Но большевики пока себя не проявляли. Укрепления в Усть-Паденьге позволяли контролировать дорогу на Шенкурск относительно небольшому по численности отряду. Взять эти позиции можно было только превосходящими силами.

Союзники стали готовится к обороне. Вельск так и остался на стороне красных.

Большевики переоборудовали под тюрьму недавно закрытую в Вельске церковь, предварительно выбросив изнутри все служебные предметы. Родимов сидел в одиночной камере в бывшем приделе. Со стен на него взирали святые, можно было молиться, и это придавало Тимофею душевные силы.

О чем он думал тогда, жалел ли себя или смирился? Сын священника, как и столетия назад первые христиане, воспринял свои мучения как страдания за веру, и это помогало переносить тяготы тюремного содержания. Большевики почему-то не тронули медный образок, родительское благословение, и Тимофей, сжимая его в руке, ежедневно шептал молитвы, надеясь на помощь свыше. А надежды на спасение у него было мало.

24 августа 1918 года, Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией при штабе командующего Беломорского фронта признала Тимофея Родимова виновным в подготовке и активом участии в белогвардейском восстании в городе Шенкурске и приговорила к смертной казни через расстрел.

«Вот и все, – опустил голову осужденный, – приму смерть во имя Христа, аки мученик за правое дело».

Вечером того же дня за ним пришли трое: председатель Вельской ЧК и солдаты-конвоиры. Связали за спиной руки и повели на улицу.

– Не бойся, паря, на допрос ведем, – осклабился один из солдат.

– На допросы так не водят, – ответил ему Родимов, – если связали, значит, близко конец.

– Умный какой, – второй конвоир толкнул Тимофея прикладом, – поживее, нам к ужину надо вернуться.

– Будете расстреливать? – Прямо спросил Родимов.

– Нет, паря, – ответил конвойный, – это белые нас расстреливают, а мы не станем.

Родимов не почувствовал в ответе подвоха и даже как-то успокоился. Может, и вправду отошлют куда нибудь, в Вологду, например.

Выйдя на берег Ваги конвоиры накинули на шею Тимофею веревку, задушили и столкнули с обрыва.

– Вот еще, на контру патроны тратить, – ухмыльнулся один из конвойных.

– Вся правда, – ответил другой.

Убедившись, что тело ушло ко дну, отправились конвойные назад.

Тимоше Родимову было всего 25 лет.

Спустя месяц труп всплыл ниже по течению, и, когда тело вытащили из воды, стало понятно, что человек задушен.

О страшной находке стало известно властям. Возбудили дело. Нашли, что конвойные не выполнили приказ о расстреле. Но дело быстро закрыли: какая разница, как казнить недруга. Задушили, туда ему и дорога!

Опознали Родимова по образку и одежде, за месяц в воде от лица ничего не осталось. Убиенного зарыли в землю в общей могиле, как и других казненных.

Когда Максим Ракитин узнал о гибели друга Тимофея Родимова, он поклялся мстить. Еще в июле противоборствующие стороны, не желая проливать кровь, стремились договориться. В августе пришло ожесточение, и началась братоубийственная гражданская война. Красные и белые из идеологических противников превратились в соперников на поле боя.

Глава 5

Павлин Виноградов покинул Шенкурск на пароходе 3 августа. Его путь лежал к устью реки Ваги и дальше на Север. Он хотел лично увидеть, до каких пределов продвинулись белые и где есть возможность организовать оборону, чтобы не допустить падения Котласа. Для безопасности на борт он взял несколько заложников из числа состоятельных граждан города. Остальным пригрозил расправой в случае неповиновения.

Ревекка Пластинина решительно желала ехать с ним, для нее, преклонявшейся перед сильной личностью, Виноградов был героем.

Но шенкурские товарищи были категорически против жидовки и несогласно мотали головами. Пластининой с ее выходками им хватило еще в конце июля.

– К сожалению, я не могу вас взять с собой, – уловив общее настроение, сказал Виноградов, – война, тем более на воде, дело не женское. К тому же у вас есть муж, и он вряд ли согласится.

– Причем здесь муж? Я сама решаю, что делать и как, – Пластинина сдвинула брови, – так вы берете меня, товарищ Павлин?

– К сожалению нет, не могу, не имею возможностей, кроме того, несознательные матросы считают, что женщина на корабле – это плохая примета, – попробовал отшутится Виноградов.

– Хорошо, – недобро сверкнула глазами Ревекка Акибовна, – как знаете. Тогда я поеду в Вологду, а там посмотрим, может быть, направлюсь в Москву к товарищу Ленину.

– Сказала тоже, к Ленину, – загудели шенкурские, – жди, гадай, примет он тебя или нет.

– Примет, – решительно сказала Пластинина, – обязательно примет.

– Брешет баба. После того, как побывала в плену у Ракитина, совсем рехнулась, – решили шенкурские большевики.

– Так вы берете меня с собой? – Почти угрожающе снова спросила Виноградова Ревекка.

– Это невозможно, – ответил Павлин Федорович.

– Ну, как знаете, – Пластинина, повернувшись, пошла прочь.

Обожание моментально сменилось ненавистью. Так могут поступать только неуравновешенные, склонные к истерике натуры. Ревекка Акибовна как раз была из той когорты. В глубине души она затаила на Виноградова злобу, хотя на людях всегда говорила об их товарищеских отношениях.

Тем же днем Пластинина уехала на станцию Коноша, где вскоре и произошла её судьбоносная встреча с комиссаром Кедровым. Рассказав ему о делах в Шенкурске, она расположила командира Советской ревизии к себе. С тех пор начались их неслужебные отношения, о которых знали все вокруг, включая мужа. Но клятва свободной любви была для него священна, и супруг смотрел на проделки жены со спартанским спокойствием.

Оказавшись в вагоне Кедрова, она отправилась с ним в Москву и попала на прием к председателю Совнаркома. Там выяснилось, что Пластинину хорошо знает сам товарищ Ленин по годам эмиграции в Швейцарии. После этого авторитет Ревекки Акибовны в глазах комиссара Кедрова поднялся на неслыханную высоту. Он сделал ее своей правой рукой, и уже в августе 1918 года Вологда, где расположился штаб сначала Советской ревизии, потом Завесы, узнала о существовании истерички и садистки Ревекки, в руки которой лучше не попадать.

5 августа, оказавшись на Двине, Павлин Виноградов узнал от местных жителей, что белые продвигаются вверх по реке без всякого сопротивления. Впереди у них был Двинской Березник, потом Устье Ваги, а оттуда через два-три дня они вполне могли достичь Котласа. Необходимо было срочно собрать все имеющиеся силы в единый кулак.

– Что будем делать с заложниками? – Спросил его кто-то из окружения. – Освобождать?

– С какой стати?

– Так все, добрались до Двины, нападения со стороны шенкурских бунтовщиков можно не бояться, они сюда не пойдут, дальше своих деревень их воевать не заставишь.

– Зря кормить эту сволочь действительно нечего, – подумав, сказал Виноградов. – Поэтому, – он сделал паузу, – приказываю расстрелять.

– За что? – Ахнули шенкурята.

– Для определения вины нам не нужно никаких доказательств, кроме происхождения, – усмехнулся Виноградов, – знаете, кто это сказал?

Окружение снова замотало головами.

– Ленин! – Многозначительно закончил фразу Павлин. – Немедленно исполнять! – Рявкнул он, сорвавшись на крик.

Шестерых шенкурских заложников расстреляли на пустынном двинском острове, тела спихнули прикладами в воду, чтобы не возиться с могилами.

На людей Виноградов производил двоякое впечатление: по виду разночинец, в Архангельске он ходил в костюме, при галстуке и шляпе, всегда в круглых, как у студента, очках. У него были слегка оттопыренные уши и пухлые губы, никакого намека на мужественность. На Двине он переоделся в длинную солдатскую шинель без знаков различия. Но каждый красноармеец, включая самые буйные головы из числа матросов-балтийцев знал, кто это такой, и боялся.

За неброской внешностью у Виноградова скрывался яростный характер идейного противника самодержавия и буржуазного строя, революционера, готового за идею идти на любые жертвы, не щадя и себя самого.

Еще мальчишкой он принял участие в событиях революции 1905 года, потом вступил в социал-демократическую партию большевиков, проникся ненавистью к самодержавию. Когда пришло время служить в армии, Павлин пустился в бега, поэтому попал в солдаты только в 1913 году, когда его призыв уже закончил свою военную службу.

Виноградов категорически не желал служить отечеству, отказался присягать царю и в итоге попал в дисциплинарный батальон. Там он занимался антиправительственной агитацией, оказался под судом и был приговорен к восьми годам тюрьмы. Сначала Павлин Федорович Виноградов, так написано на обложке его уголовного дела, находился в полутемных казематах Петропавловской крепости, затем был отправлен в Сибирь. Февральская революция освободила его из застенков. На память о годах заточения осталось плохое зрение и необходимость всегда носить очки.

Прошедший «тюремные университеты» Виноградов знал, как заставить людей подчиняться приказу и, оказавшись в роли командира Двинского фронта, сразу же принялся железной рукой наводить порядок среди подчиненных, всеми силами старясь поднять боевой дух и дисциплину.

Он сумел организовать дело так, что в кратчайшие сроки разрозненные отряды революционной гвардии и моряков-балтийцев не только превратились в сдерживающую силу, но и перешли в наступление. Отряды Виноградова встали на пути союзников и заставили их отказаться от планов захвата Котласа осенью 1918 года.

Вскоре к красным подошло подкрепление, и район боевых действий между Двинским Березником, деревнями в нижнем течении Ваги и местностью Тулгас, превратился в важный Двинской или, как его называли белые, Речной фронт.

– Товарищ Павлин, как это вы все успеваете: и восстание кулацкое подавили, и оборону по Двине организовали? – Спросил Виноградова один из представителей Архангельского исполкома, почти в полном составе сбежавшего в Котлас.

– Я безумно устал, – вдруг сказал ему «железный Павлин», протирая очки, – я не сплю уже две недели, крайне измотан, но замены нет, и я должен сдержать удар белых. Советская власть в опасности, и я не могу иначе, не имею права.

– Да, да, – согласились присутствующие, – положение тяжелое.

В течение нескольких дней Виноградов вооружал суда и уже 10 августа силами трех кораблей появился в районе Двинского Березника. Оставленный им в устье Ваги отряд не оказал сопротивления, и Березник 8 августа без боя был занят отрядом французов и русских белогвардейцев. Однако дальше белым продвинуться не удалось. Пароход «Заря» с экипажем из 12 человек был отправлен в разведку, обстрелян красными, получил повреждения и вынужденно выбросился на берег. Экипаж покинул судно и отправился назад в Березник, сообщив, что впереди красные войска, которые оказывают серьезное сопротивление.

В первые же дни солдаты из отрядов Виноградова устроили на Двине и в низовьях Ваги настоящий террор: палили по всем, у кого видели оружие. В деревне Шидрово они убили священника, которого командир заподозрил в симпатиях к белым. С каждым днем, хмелея от вседозволенности, он вел себя все более жестоко и развязно.

Крестьяне боялись власть, которую представлял Виноградов, и тщедушный на вид очкарик в грязной шинели чувствовал себя вершителем судеб. Он был счастлив, поскольку видел, что дело революции зависит в том числе и от его действий, поэтому вел себя решительно и часто безрассудно.

Несомненно, у него был талант организатора и пропагандиста. Но рядом не было никого, кто бы мог обуздать пьянеющего от крови бывшего рабочего. Борьба за благо народа прямо на глазах превращалась в борьбу с самим народом. Он думал о том, что эти темные, угрюмые двинские крестьяне есть враги советской власти, и тех, кто не подчинится, надо уничтожать. Уклад крестьянской жизни, религиозность, почитания традиций он отрицал, считая это дикостью и пережитками прошлого.

«Все, кто не верит в революцию и не поддерживает ее, – говорил Виноградов, – должны быть подвергнуты самой жестокой расправе. Крестьянская среда по сути своей мелкобуржуазна, а, значит, классово чужда рабочим. На смену всем этим хозяйчикам-единоличникам должны прийти сельские пролетарии, которые понимают нужды рабочего класса, только тогда деревня заживет по-новому».

В ночь с 10 на 11 августа Виноградов с группой моряков на пароходах «Могучий» и «Богатырь» под покровом темноты скрытно, остановив машины, подошел к Двинскому Березнику. Белые их не ждали. У пристани были пришвартованы корабли союзников. Горели судовые огни, лучше мишени не придумать. Павлин дал приказ открыть огонь.

На вооружении у него кроме пулеметов были скорострельные малокалиберные пушки Маклина, попросту «макленки». По берегу ударили из всех стволов. В пламени загоревшегося строения Виноградов ясно увидел, что на пристани паника.

– Огонь, – крикнул он, хотя кричать надобности не было, вокруг и так все стреляли. Быстрое течение снесло пароходы большевиков ниже пристани. Виноградов приказал запустить машины, подняться вверх и снова открыть огонь.

Но на берегу, преодолев панику первых минут, уже приготовились к новой атаке. Застрочил пулемет, осыпая большевиков пулями.

– Полный вперед, – закричал Виноградов, стараясь поскорее уйти из зоны обстрела.

Маневр удался. Выше по течению пароходы ждала разведка с трофеем. Судно «Заря», оснащенное тремя пулеметами и брошенное командой в связи с повреждениями, досталось большевикам без боя.

От радости Виноградов бросился обниматься с бойцами. Это была хоть и маленькая, но победа. Хотя, почему же маленькая, обстрел пристани был удачен, возник пожар, захвачено судно с вооружением. Нет, это большая победа над врагом!

Суда вышли из боя, поднялись выше по реке на стоянку, и Виноградов отправил Кедрову телеграмму, где сообщил об успешном обстреле Двинского Березника и захвате ценного трофея.

На войне донесения играют особую роль. При передаче информации по восходящей, события иногда изменяются до неузнаваемости, исчезают одни детали, появляются другие. Так случилось и на этот раз.

Командир только что организованного Северо-Восточного участка «Завесы» Кедров, получив от Виноградова донесение, порадовал Ленина телеграммой:

«Наш отряд судов под командой товарища председателя Архангельского губисполкома Павлина Виноградова в ночь с 10 на 11 августа встретился с превосходящими силами противника в устье Ваги и нанес противнику поражение. Из пяти неприятельских судов судно «Заря» взято нами в плен со всеми припасами, грузами и четырьмя пулеметами».

В телеграмме Кедрова откуда-то появились новые детали. Судового сражения, как такового, не было, «Зарю» красные захватили случайно, судно стояло без охранения, большевиков не ждали, ну и пулеметов было три, а не четыре. Но все это мелочи, ведь победителей не судят.

На следующий день Ленин наложил на телеграмму Кедрова резолюцию: «В печать. Крупная победа над англичанами и белогвардейской сволочью».

Так незначительное по масштабам боевое столкновение выросло до размеров крупной победы.

Правда, удержать лавры победителя Виноградову не удалось. В новом донесении он сообщил, что на следующую ночь повторил набег на Березник. Но теперь к рейду большевиков белые были готовы. С берега ответили сильным пулеметным огнем, пришлось отойти.

Вскоре к большевикам прибыло подкрепление: личный состав и трехдюймовые пушки, боекомплект к которым почему-то отсутствовал. Тем не менее, Виноградов снова решил выйти в рейд. На сей раз его встретили пароходы белогвардейцев и при поддержке гидросамолета, взлетевшего прямо с реки, и обратили в бегство.

Посылая очередное донесение в Вологду в штаб «Завесы» Павлин Федорович оправдывался перед Кедровым:

«Считаю, что я не проиграл сражение у Березника, хотя и отступил на сорок верст вверх по Двине».

На самом деле сражение оказалось проигранным, ведь сорок верст вверх по реке – это серьезное отступление. Виноградов оставил противнику не пустынные берега, а важное в военном отношении устье реки Ваги, открыв белым дорогу на Шенкурск. Через неделю центр уезда оказался в руках союзников.

Город приветствовал освободителей. Из лесов вышли шенкурята, бунтовавшие против мобилизации во главе с Максимом Ракитиным.

– Эх, – узнав о падении Шенкурска, бросил Виноградов, – Надо было всю местную буржуазию в первый же день из пулеметов положить, чтоб другим неповадно было радоваться.

– Слышите? – Обратился он к окружению. – Никакой жалости к белогвардейской сволочи и пособникам капитала, пленных не брать, сочувствующих Антанте выявлять и расстреливать. Кто там жалел заложников-буржуев, выйти вперед! Никто не вышел.

– То-то же, – удовлетворенно заметил Виноградов.

На следующий день были арестованы несколько зажиточных мужиков и учитель. Их обвинили в помощи белогвардейцам и в назидание другим расстреляли.

Крестьяне угрюмо молчали. Они впервые видели, как свой брат рабочий, такой же русский, немало не сомневаясь, лишает жизни мирного землепашца только за то, что тот недоволен произволом властей и политикой продразверстки.

Говоря о том, что теперь все принадлежит народу, красные без стеснения забирали у крестьян не только излишки, но даже семенной фонд, ссылаясь на временные трудности и утверждая, что весной советская власть с семенами обязательно поможет, надо будет только написать заявление.

Крестьяне не верили. До них доходили слухи, что там, на стороне белых, никаких реквизиций нет, за продукты и фураж населению платят деньги. Целые волости были на грани бунта, кое-кто уходил в партизаны и на «ту» сторону. Для всеобщего восстания в верховьях Двины необходима была самая малость – грамотно спланированная агитация. Но этим белые пренебрегли, и большинство сочувствующих союзникам крестьян продолжало ждать, когда придут «спасители». Крестьянство с берегов Двины в деревнях, что выше по течению деревеньки под названием Сельцо, так никогда и не увидело интервентов. Война приняла локальный характер.

В историческом архиве сохранился журнал боевых действий красных на Северном фронте за август – начало сентября 1918 года. Там нет ни слова о потере Шенкурска, сухо и коротко об оставлении красными 5 сентября станции Обозерской. Нет ничего и о «крупной победе» Павлина Виноградова 10–11 августа на Двине. Зато помещено сообщение от 12 августа, из которого следует, что союзники на аэропланах патрулировали небо в районе деревни Сельцо, выше по течению Двины более чем на сорок верст, и Павлин Виноградов был уже там.

«12 августа над деревней Селецкая летали два гидро-аэроплана противника, появление которых вызвало у Вятского отряда и моряков панику, и они начали отходить. Но благодаря личному присутствию Виноградова части были успокоены и возвращены на прежние места», – сообщал журнал боевых действий.

Картина вырисовывалась не совсем героическая: Виноградов, напав на белых ночью, получил отпор, отступил и укрылся в Сельце.

Три парохода союзников в сопровождении аэропланов на следующий день 12 августа подошли к Сельцу и дали бой силам красных, едва не обратив в бегство Павлиново войско.

Получается, что не было никаких трехдневных боев у Березника, была ночная атака, и в ответ – наступление белых на Сельцо, едва не кончившееся развалом фронта.

Хорошее же воинство прислали Павлину Федоровичу!

Кедров был недоволен Виноградовым. Дела на Двинском фронте шли плохо, рапортовать об успешной обороне не получалось. Москва пока не требовала от командующего Завесой бодрых докладов о победах над империалистами и их белогвардейскими прихвостнями, но категорически была недовольна отступлением войск.

Мобилизация, которую проводили большевики, шла с трудом. Прибывавшие на фронт части были ненадежны. Одно дело сидеть в казармах на казенных харчах, другое – оказаться на фронте и погибнуть за идеалы революции. Была опасность, что недавно сформированные части перейдут на сторону белых и интервентов. Такие случаи уже встречались.

Во время мятежа в Архангельске половина тех, кто числился на службе в Красной армии, оказались в числе заговорщиков. Особенно чувствительно было, когда на сторону противника переходили целыми подразделениями. Кедров вспомнил о Беломорском конном отряде под командованием Андрея Берса. На первый взгляд – бравые ребята, гордость революции.

«Они прибыли в Архангельск перед самым переворотом, когда же успели разложиться? – Думал Кедров. – Видимо, изначально ждали удобного случая, чтобы изменить».

Революционный командир Берс, гордившийся своими левыми революционными взглядами, в одночасье стал ротмистром белой армии. Кедров не понимал: как же так, вчерашние соратники становятся врагами? Военспецы из штаба в Архангельске тоже оказались предателями и перешли на сторону белых. Верить нельзя было никому.

Мысли одна тяжелее другой охватывали командующего «Завесой» и, когда становилось совсем невмоготу, он звал к себе Ревекку Пластинину. В те вечера в Вологде было тихо, на кладбище за железнодорожным вокзалом никого не расстреливали, обыски и аресты не проводились, нарком отдыхал.

Утром следующего дня кошмар возобновлялся, и Вологда, не в силах противостоять силе Кедрова и его свирепой подруге, покорно склонила голову. Сопротивляться было некому. Одни заговорщики были расстреляны, другие арестованы и дожидались своей очереди в заключении, третьи бежали в Архангельск, к интервентам.

– Миша, зачем ты возишься с этим грубияном Виноградовым? Он не справляется с фронтом, отзови его и назначь на это место толкового командира, – Ревекка Акибовна выжидательно глянула на любовника.

– Где мне взять толкового? Толковые к белым бегут. Военспецам веры нет: вчера он с тобой на совещании обсуждал оперативные планы, а сегодня узнаём, что он же поставлял информацию белым или сбежал сам. Павлин идейный, он не сбежит.

– Мне он не нравится.

– Мне тоже, – Кедров улыбнулся и обнял Ревекку, – но что с того? Пока он на Двине, я могу быть спокоен, фронт будет сохранен. Понимаешь, слабые стороны товарища Павлина – рискованная наступательная тактика. Она соответствует его смелой, мятежной натуре, но вовсе не отвечает моменту. Основная задача сейчас заключается в обороне, а не в наступлении, в защите Котласа, а не в освобождении Архангельска. Это не только мое мнение. Это мнение товарища Троцкого.

– Переоценивать фактор личной храбрости Виноградова не стоит, – заметила Пластинина, – он идет напролом, рискует не только своей жизнью, но и теми ничтожными силами, которые составляют единственный боевой фонд во всем районе. Если бы он не убыл из Шенкурска, город бы мы удержали.

– Вернем твой Шенкурск, – ухмыльнулся Кедров, – нам бы только зимы дождаться. Позиция белых уязвима, ударим так, что покатятся до самого Архангельска. Виноградов правильно сделал, что ушел на Двину. Без преувеличения могу сказать: Павлин спас положение. Не было бы его и, возможно, бои велись бы уже за Котласом в районе Вятки. Поражение привело бы к оставлению Котласа и еще большей беде.

– Ты говоришь о нем, как о близком друге, а между тем, этот человек меня оскорбил.

– Чем же, голубушка? – Кедров игриво протянул руки к Пластининой.

– Он не доверяет мне, не взял с собой на Двину, сказал, что баба на корабле – не к добру. Во-первых, я ему не баба, а член Губисполкома, а во-вторых, это просто грубое мужицкое хамство.

– Хорошо, хорошо, – полушутя сказал Кедров, – мы его заменим и очень скоро, как только будет кем.

Он хитрил, заменить Павлина Федоровича возможности не было.

Ревекка после разговора выглядела довольной. Никто не смеет её унижать, тем более какой-то Виноградов.

Глава 6

Набережная реки Двины в августе 1918 года оказалась местом встреч не только для жителей Архангельска. Некоторые вологжане, как только в Вологде поползли слухи о том, что союзники на Севере намереваются покончить с большевиками, поспешили привести сюда свои капиталы для продолжения коммерции. Те, кто не успел осуществить это предприятие, остались без денег. Кедров приказал закрыть в Вологде все коммерческие банки и национализировать вклады. То же самое было сделано и в Архангельске, но на руках у предприимчивой части населения остались миллионы в рублях, иностранной валюте и золоте.

Когда в Архангельск пришли союзники, эти деньги снова заработали. Открылись магазины, лесные биржи, воскресла сфера разнообразных услуг. Всем нашлось дело.

Переехать из Вологды к Белому морю – дело пустячное, особенно, если позволяют средства, и многие вологодские коммерсанты рано или поздно любыми путями стремились оказаться в Архангельске. Большинству это удалось, ведь, если коммерсант не следовал на поезде или пароходе, где дороги после августовских событий были перекрыты или тщательно контролировались, вероятность задержки в пути была невысока. Другое дело, что путешествие по проселочным дорогам Севера было начисто лишено комфорта, но зато в конце пути счастливчиков ждал гостеприимный Архангельск.

Придя в себя от волнений переезда, бывшие вологжане спешили на набережную, чтобы осуществить знаменитый архангельский променад и к огромному удивлению находили там коллег по коммерческим делам и просто вологодских знакомых, которые тоже в тайне от всех перебрались в Архангельск. Любезностям и разговорам не было конца. Вологжане поздравляли друг друга с тем, что вырвались из «большевистского рая».

Выпускница вологодской гимназии, дочь почетного гражданина города Дмитрия Степанова Августа в июле 1918 года была отправлена отцом в Архангельск к знакомым. Она хотела продолжить учебу, подав документы в Учительский институт. Аналогичное учебное заведение в Вологде большевики закрыли еще весной, и в здании расположилось французское посольство. Потом посольства стран Антанты уехали на Север. Вскоре произошел переворот, и Августа оказалась отрезана от семьи.

Впрочем, девушку это совсем не беспокоило. В Архангельске было так интересно! Весь последний месяц лета здесь регулярно устраивались военные парады, на набережной играли оркестры, и люди, как в старое время, фланировали по улицам, надев лучшие наряды, и беспечно смеялись, стараясь забыть ужасы революционного времени.

В городе было много иностранных военных. Англичане прислали на Север подразделения с разных концов своей огромной империи: от Канады до Австралии.

Девушка первый раз в жизни увидела подразделение королевских шотландцев в галифе и юбках-килтах. Французские стрелки в лихо сдвинутых на бок беретах были галантны с дамами. Англичане, наоборот, выглядели сурово, ведь война – это смысл существования Британской империи, государства, где никогда не заходит солнце.

Но больше всего бывшей гимназистке понравились американцы. В начале августа, когда войска союзников еще только появились в Архангельске, американцы были представлены моряками с корабля «Олимпия». Это были простые парни с открытыми улыбками, прибывшие на Север, чтобы помочь русским в борьбе с боло. Так они называли большевиков, которых представляли настоящими исчадиями ада. Пропаганда внушала заокеанским солдатам, что большевики заключили мир с германцами, против которых воюет Антанта, и готовы предоставить немцам северные порты для высадки десантов. Они разграбили военное имущество союзников на складах в Бакарице и готовятся часть его передать немецким войскам для борьбы на Западном фронте.

Однажды под вечер Августу напугал гудок клаксона. Она обернулась и увидела автомобиль, медленно пробирающийся по дороге. За рулем военный в иностранной форме, рядом еще один.

– Sorry, where can we get water for the car?[5]

Августа растерялась, в Вологде в гимназии не изучали английский.

– Барышня, – с сильным акцентом крикнул другой военный, – Нам нужна вода, машина не может без воды. Мотор взорвется. Бамс!

И он для наглядности взмахнул руками.

– Вода рядом, в реке.

– У нас нет емкости, как это по-русски, ведра. Надо ведро, чтобы залить воды в радиатор.

Густя не поняла, что такое радиатор, но с готовностью согласилась помочь. Дом, где она жила, был рядом. Она сбегала на кухню, взяла ведро и принесла военным.

Шофер радостно улыбнулся и поспешил к реке за водой. Второй, говоривший по-русски, остался у машины.

– Разрешите представиться, сержант Понятовски.

– Августа Степанова, – произнесла девушка.

– Очень рад, как поживаете?

– Спасибо, хорошо.

В это время шофер вернулся к автомобилю с полным ведром воды, залил ее под капот и, довольный, что-то сказал сержанту.

– Мой коллега говорит, что неполадки устранены, и мы можем ехать дальше. Он благодарит вас, Августа.

Шофер весело подмигнул девушке и неожиданно протянул ей руку.

– My name is Smith, Sergeant Мах Smith![6]

Густя снова представилась по имени и неуверенно пожала мужчине протянутую ладонь. Она никогда раньше не здоровалась за руку. Это не полагалось по этикету. Теперь, когда прежние времена вернулись, тоже не полагается. Но, видимо, иностранцы этого не знают.

Сержант Смит начал что-то увлеченно рассказывать и все время улыбался новой знакомой.

Густя вопросительно взглянула на переводчика Понятовски.

– Мой друг говорит, что вы ему очень понравились. Он только что прибыл в Россию и никогда не говорил с русскими барышнями. Вы – первая. По-моему, он в вас влюбился.

– Скажете тоже, – зарделась Августа.

– К сожалению, нам пора, – произнес Понятовски, – спасибо за помощь и приятные минуты разговора.

– Где вы научились говорить по-русски? – Зачем-то спросила Густя.

– У меня русская бабушка из Виленской губернии, она эмигрировала в Америку еще в середине прошлого века.

– Так вы русский?

– Отчасти, но у нас это не имеет значения, я американец и служу Соединенным Штатам.

Машина дала газу, и военные поехали дальше по своим делам.

Августа в большом волнении присела на скамейку.

«Неужели я стала взрослой и уже нравлюсь мужчинам? Ах, как это волнительно!»

Она вспомнила, что на выпускном этой весной впервые в жизни танцевала кадриль с настоящим кавалером, и не с кем-нибудь, а с иностранным дипломатом. Дирижер танцев Петька Варакин потом говорил ей, что дипломат, французский граф, не против продолжить знакомство. Но разве это возможно? Категорически нет, ведь она порядочная девушка и дочь известного в городе человека.

Впрочем, никакого продолжения и не последовало. Дипломаты вскоре уехали из города. Кстати, говорили, что теперь кое-кто из них в Архангельске, помогает новой власти. Интересно, а тот граф тоже здесь?

Мысли у девушки совершенно перепутались. Американский сержант, французский граф. Папенька наверняка бы не одобрил эти знакомства.

Августа встала со скамьи и решительно пошла домой.

Капитан второго ранга Чаплин после недельного раздумья решил действовать и решительно покончить с социалистами во главе белого дела. Компания единомышленников собралась на квартире Старцева.

Георгий Ермолаевич, театрально расхаживая поднял указательный палец кверху и вслух процитировал из «Тараса Бульбы» Гоголя: «Я тебя породил, я тебя и убью!».

– Каким образом? – Удивились присутствующие.

– Кто знает, где сейчас ротмистр Берс? – Неожиданно спросил он адъютанта.

– В тюрьме, господин капитан второго ранга.

– На каком основании? Он же герой августовского восстания?

– Арестован за хищение государственных средств и пьяный дебош со смертельным исходом.

– Давно?

– Недели две как.

– А точнее?

– Если точнее, то еще четвертого августа.

– Почему я не в курсе?

– Вы были заняты встречей союзников и формированием отрядов новой армии.

– И все-таки, в чем там дело, почему боевого офицера держат под арестом?

– История, каких много, – ответил адъютант. – В ночь на четвертое августа, как раз было воскресенье, ребята из Беломорского конного полка под командованием Берса гуляли в одном из ресторанов. Шумели, стреляли в воздух. По распоряжению господина министра Маслова был выслан отряд для разгона дебоширов и задержания ротмистра. Его обвинили в краже народных денег – четырех миллионов рублей.

– Все та же история, пустяки. Какая к черту кража! Деньги они захватили у противника при бегстве последнего. По закону военного времени – это их приз, – сказал кто-то из присутствующих.

– Я не оправдываю его за реквизицию денег в ночь переворота, но под арест – это слишком, – заметил Чаплин.

– Но господин Чайковский заявил, что это была единственная наличность в городе, активы Государственного банка.

– Ложь, активы Госбанка большевики вывезли в первую очередь, и там было гораздо больше денег, порядка шестидесяти миллионов рублей. Мне это известно доподлинно. Кроме того, разного рода ценных бумаг почти на триста миллионов. По сравнению с этими суммами трофей Берса – сущий пустяк.

Чаплин махнул рукой, как будто отмахивался от назойливой мухи. Адъютант между тем невозмутимо продолжил:

– Так вот, когда отряд прибыл, чтобы задержать господина Берса, его кунаки из отряда «Дикой дивизии» устроили пальбу прямо в центре города и ранили двоих. Ответным огнем был убит один офицер.

– Кто таков?

– Из Беломорского отряда, фамилия Абациев.

– Воин Аллаха?

– Нет, православного вероисповедания, осетин. Похоронен с воинскими почестями, остальные раненые живы. Ротмистр Берс, кстати, вернул в казну часть суммы, более полумиллиона, свою долю.

– Даже так? Почему же он не на свободе?

– Маслов считает его опасным заговорщиком и приказал готовить показательный процесс, дабы другим было неповадно.

– Превосходно! – Чаплин встал. – У меня каждый человек на вес золота, а тут гражданские собираются устраивать судилище над офицером. Это возмутительно! Мы немедленно отправляемся в гости к генералу Пулю и будем требовать, чтобы англичане повлияли на этих социалистов. Берс и его люди нужны мне на полях будущих сражений за освобождение России.

На следующий день после звонка Чайковскому британского генерала Фредерика Пуля и долгой беседы на английском, ротмистр Берс был освобожден из тюрьмы и восстановлен в должности командира отряда.

Маслов, отвечавший в правительстве за военные вопросы, был в ярости.

– Ну что же поделать, Сергей Семенович, – отечески успокаивал его Чайковский, – я же не мог отказать в такой малости генералу Пулю, мы часто обращаемся к нему с разными вопросами и находим понимание, он вправе рассчитывать на ответную благодарность.

– Этим мы наносим вред общему делу. Преступник должен понести наказание, Берс не только вор и жулик, он поощряет попойки и кутеж в среде подчиненных ему лиц. И если он на свободе, то должен в ближайшее время отправиться на фронт. Я даю ему сутки на сборы.

Но прошла неделя, а ротмистр Берс все еще находился в Архангельске и регулярно устраивал вечеринки для сослуживцев, отмечая свое освобождение.

– Откуда у него столько денег? – Шептались в компаниях ресторанных гуляк. – Конечно, пятьсот тысяч от четырех миллионов – сущий пустяк, почти не убыло, вот и глумятся.

– Помилуйте, – он вернул все до копеечки, – вступилась за ротмистра какая-то молодая дама, сидящая в компании, – деньги у него есть, это правда. Наследство.

– От кого? От нищего менгрельского князя?

– Ну что вы! Андрей Александрович, хоть и носит папаху и черкеску, но человек русский.

– Не верится что-то.

– Ей богу! – Дама перекрестилась. – А деньги у него от гонораров родственника, он был великий писатель.

– Кто же это? Неужели Лесков или Салтыков-Щедрин.

– Выше берите, это Лев Николаевич Толстой.

– Да вы что? Никогда не поверю!

– Жена писателя, Софья Андреевна была урожденная Берс. Андрей Александрович ее родной племянник.

– Действительно, я припоминаю эту фамилию. Бедный Лев Николаевич, с какой семейкой связался!

– Не лезьте не в свое дело. Благодаря Софье Андреевне русская литература получила великого писателя. Неизвестно, что было бы, женись граф Толстой на ком-то другом.

– Не понимаю, из такой известной семьи и ворует казенные деньги?

– Вам же сказали, это недоразумение, он все вернул.

– Знаем мы эти сказки. Впрочем, господа, не будем о грустном, волею Всевышнего и союзников мы сегодня на островке свободы, именуемом Северная область, где нет большевиков и это прекрасно. Ура, господа!

Председатель Верховного управления Северной областью Николай Васильевич Чайковский работал у себя в кабинете, когда к нему постучал секретарь правительства Петр Юльевич Зубов.

– Николай Васильевич, к вам рвется на прием господин Дедусенко.

– Товарищ Дедусенко, – поправил секретаря Чайковский, – не забывайте, что мы с ним члены одной партии. Просите!

Яков Дедусенко почти влетел в кабинет Чайковского.

– Прошу оставить нас наедине, – повелительно сказал он Зубову, – информация особо секретная.

Тот пожал плечами и вышел в приемную.

– Николай Васильевич! У меня самые точные сведения о том, что Чаплин готовит новый переворот.

– Против кого на сей раз? Неужели против союзников?

– Напрасно смеетесь, у меня сведения из самого надежного источника, Чаплин готовит свержение правительства и установление военной диктатуры с собой во главе.

– Что за чепуха?

– Нисколько не чепуха, сущая правда, вы знаете, на что он способен, и я знаю. За ним сотни офицеров, все вооружены.

– За нами народ, он не посмеет, – убежденно ответил Чайковский, – кроме того, мы под защитой войск Антанты.

– Генерал Пуль, полагаю, – торопливо сказал Дедусенко, – в этой же компании, и если не участник, то заинтересованный наблюдатель точно.

– Дипломатический корпус не позволит никакого безобразия, я говорил с Френсисом, он всецело на стороне народной власти и нашего правительства.

Чайковский не верил в возможность политического переворота, гораздо больше его занимал финансовый вопрос.

Денег нет! С таким неутешительным фактом столкнулось демократическое правительство Северной области еще в начале августа 1918 года. Большевики успели вывезти всю банковскую наличность из Архангельского филиала Госбанка – несколько десятков миллионов рублей. Организация власти требовала оплаты многочисленных расходов и выплаты заработной платы служащим и рабочим предприятий. Четыре миллиона, присвоенные в ночь переворота ротмистром Берсом, конечно, могли оттянуть финансовый кризис на несколько недель, но вернуть их назад в казну в полном объеме оказалось невозможно. За исключением той части, которую добровольно возвратил ротмистр Берс, остальные три с половиной миллиона бесследно растворились в карманах отважных горцев.

Для ликвидации финансовой проблемы требовалось всеобъемлющее решение. На совещании у Чайковского было предложено обратиться к купечеству, которое имело весьма значительные запасы рублевой наличности. Для этого Чайковский лично собрал представителей торговых кругов и предъявил им свою программу.

– Господа, – голос председателя правительства по случаю важности момента звучал по-особенному, – Верховное управление Северной области приняло решение обратиться к Вам, как к спасителям Отечества. Вы современные Кузьмы Минины, готовые ради блага Отечества пожертвовать капиталами.

Присутствующие заволновались.

– Но мы не собираемся проводить реквизиции, мы не большевики, мы просто просим купечество ссудить правительство наличными деньгами на полгода под пять процентов прибыли.

Представители торгового капитала с облегчением вздохнули.

– Эти деньги пойдут на оплату текущих расходов и вернутся к вам через покупку товаров, заключенные контракты и прочие рычаги торговли.

Я полагаю, торговые и промышленные круги также заинтересованы в оживлении экономической жизни в области и поддержат начинания Правительства.

– Какие деньги правительство планирует пускать в оборот, – спросили Чайковского, – николаевские, керенки или только моржовки?

Председатель правительства был не готов к такому вопросу и замялся. Ему на помощь пришел секретарь Петр Зубов.

– Господа, мы примем все виды денег, находящиеся в обороте в России и, разумеется, валюту по текущему курсу. Что касается банкнот, выпущенных Архангельским отделение госбанка в первой половине года, когда у власти были большевики. Как вы их назвали – моржовки? Так вот, моржовки тоже будем принимать наравне с прочими банкнотами. Советские знаки нового образца, если таковые появятся в ближайшее время, как вражеская валюта приниматься не будут.

– Курс николаевских рублей выше, чем остальных! Как вы будете это учитывать?

– Мы будем принимать все виды денег по единому курсу, не стоит устраивать торгов, банкноты – это кредитный инструмент, и ценность любых из них зависит от политической и экономической стабильности.

Купечество, довольное тем, что николаевские деньги будут уравнены с остальными выпусками, снова одобрительно загудело. У каждого из них были в запасе мешки керенок и моржовок, но за пределами России в банках даже соседней Скандинавии принимали только царские рубли, а «моржовки» вообще дальше Архангельска сбыть было трудно. Присутствовавшие разошлись в полном согласии.

Граф де Робиен и советник посольства Дульсе вместе зашли в кабинет французского посла.

– Господин Нуланс, Вы видели эти местные портянки? Я имею в виду краткосрочные обязательства правительства Чайковского, – спросил третий секретарь посольства.

– Да, я в курсе, а почему Вы так отзываетесь о них?

– Я ни на секунду не сомневаюсь, что реальная ценность этих бумажек совершенно ничтожна, и через полгода власти откажутся от их обмена или заставят принимать население в качестве денежных знаков по низкому курсу. Наш контингент несет расходы, и мы также нуждаемся в наличности, которой катастрофически не хватает.

– Луи слишком эмоционален, – вступил в разговор советник Дульсе, – он хотел сказать, что мы не можем обменять рубли на эти обязательства. Если Чайковский хочет получить от Франции некоторую помощь, то он должен дать гарантии возврата сумм через полгода в валюте по сегодняшнему рублевому курсу. Только на этих условиях мы можем дать этому правительству какие-либо финансовые средства.

– Хорошо. Вы, граф, отправляйте телеграмму в министерство финансов с разрешением на проведение операции под гарантии местного правительства и обязательные поставки сырья, в котором очень нуждается промышленность нашей милой родины.

Сделка состоялась, и в сентябре правительство Чайковского получило от французского посла еще пятнадцать миллионов рублей наличных денег в царских банкнотах в дополнение к тем пяти миллионам, что были даны Нулансом правительству Северной области в первые дни после переворота. Оказывается, все это время деньги без всякой охраны находились в багаже посольства и путешествовали с ним из Петрограда в Финляндию, потом в Вологду и Архангельск. Нуланс даже переживал по поводу наличности, когда его служащие не смогли сказать, где упакованные миллионы. Когда же деньги нашлись, он облегченно вздохнул.

– Скажите, советник, – скептически улыбнулся де Робиен, – меня снова не покидает мысль: когда мы голодали в Финляндии и питались галетами, а эти миллионы спокойно лежали в нашем багаже, нельзя было маленькую часть потратить на достойную жизнь сотрудников посольства?

– Это вопрос не ко мне. Я так же терпел неудобства, как и все. Думаю, ответ лежит в особенностях характера нашего посла, ведь эти траты пошли бы по разделу нецелевых, а этого он допустить никак бы не смог.

– Мой разум отказывается понимать столь утонченное отношение к чувству долга, но мы не в праве обсуждать нашего начальника и тем более осуждать его.

Через пару дней Дедусенко снова был в кабинете председателя правительства по финансовому вопросу.

– Позвольте задать вам вопрос относительно наших ценных бумаг, очередной выпуск которых мы подготовили к обращению, – поинтересовался Чайковский.

– Что вы хотите от меня услышать?

– Мне сказали, что заявленный уровень доходности мал в условиях сегодняшнего дня, и поэтому коммерсанты принимают билеты крайне неохотно.

– Что поделать, – развел руками Дедусенко, – других денег пока у нас нет.

– Это временно. Вам наверняка известно о финансовом проекте, предложенном поверенным в делах Великобритании Линдлеем? Он уверил господина Френсиса, что реформа поможет остановить финансовые неурядицы и стабилизировать рубль. Новые деньги будут выпущены под гарантию Британского Казначейства.

– Вы знаете, Николай Васильевич, я убежденный социалист и ко всему, что предлагают британские капиталисты, отношусь с недоверием. К проекту Линдлея тоже, хотя должен отметить, что он весьма разумный человек. Думаю, если этот проект будет реализован, мы скажем господину Линдлею большое спасибо, если нет – выразим свое разочарование. Кстати, о генерале Пуле, лучшем друге господ типа Чаплина. Я по-прежнему обращаю ваше внимание на то, что ходят упорные слухи о возможности заговора.

– Завидую вашей молодости и полемическому запалу, – сказал Чайковский. – Насчет Чаплина не извольте беспокоиться, генерал Пуль буквально вчера заверил меня, что без его ведома здесь ровным счетом ничего произойти не может.

– Надеюсь, что это действительно так!

Дедусенко удалился, усмехнувшись себе в усы. Генералу Пулю он не доверял.

– Что случилось, Николай Васильевич? – Спросил Зубов, как только молодой министр покинул кабинет председателя правительства.

– Ровным счетом ничего, – спокойно ответил Чайковский, – мне сообщили очередную сказку о новом перевороте Чаплина. Я как мог успокоил нашего коллегу. У нас есть определенные разногласия с господином Чаплиным, но он и Старцев – члены кабинета министров, не думаю, что они решатся на переворот.

– Вам лучше знать, – Зубов открыл папку с бумагами на подпись. – Соблаговолите ознакомиться и подписать.

Чайковский взял папку и снова уткнулся в бумаги. Он работал с полной отдачей, считал, что делает все от него зависящее для блага новой демократической России.

Глава 7

6 сентября 1918 года третий секретарь посольства Франции граф де Робиен с утра отправился в город для участия в параде по случаю прибытия северо-американских войск. Архангельск выглядел уже по-осеннему, кроны берез пожелтели, шел мелкий дождик. Навстречу французскому дипломату быстрым шагом передвигался поверенный в делах Великобритании Френсис Линдлей. Весь его вид говорил о крайней степени удивления и растерянности.

– Здравствуйте, граф. Вы на парад?

– Разумеется, а почему Вы спрашиваете, разве мы не будем стоять там вместе и приветствовать американских солдат?

– Нет, моей ноги на этом параде не будет, я протестую и должен немедленно принять меры.

– Против чего?

– Как, Вы не знаете?

– Совершенно не в курсе!

– Сегодня ночью правительство в главе с Чайковским арестовано и сейчас движется на корабле под конвоем в сторону Соловецких остров, где будет заключено в казематы.

– Ай, молодцы! – Неожиданно для Линдлея вскрикнул де Робиен. – И кто этот храбрый человек, взявший на себя выполнение столь благородного начинания?

– Вам что, смешно? Это же катастрофа! Кто арестовал правительство? Разумеется, Чаплин! Кто здесь еще способен на такой шаг! Я спросил Чаплина сегодня утром на площади, где члены правительства? Он нагло ответил мне, что этого правительства больше не существует, оно арестовано и выслано из Архангельска.

– Узнаю бравого офицера британского флота, капитана Томсона. Я с ним встречался еще в Вологде, и он мне очень понравился. Будь все русские таковы, с большевизмом давно было бы покончено.

– Вы что, одобряете переворот? – Изумленно спросил француза Линдлей.

– Применительно к банде Чайковского, одобряю без всяких возражений.

– Мне с Вами не о чем больше разговаривать, граф, – поверенный в делах Великобритании демонстративно приподнял шляпу и отправился прочь.

Парад по случаю прибытия американского контингента действительно оказался испорчен. На почетном месте не было никого из членов правительства Северной области. Все они, кроме двоих, оказались арестованы и отправлены на Соловки. Оставшиеся на свободе два министра-социалиста, в том числе и хитрец Дедусенко, скрывались где-то в рабочих кварталах Соломбалы. Он из осторожности не ночевал дома и, как оказалось, не напрасно. Оставшись на свободе, Дедусенко развернул бешеную агитацию против организатора переворота Чаплина и призывал начать всеобщую стачку.

Представителей дипломатического корпуса на параде тоже не оказалось. Узнав о происшествии с правительством Чайковского, дипломаты немедленно покинули площадь, именно в том момент рассерженный Линдлей и встретил третьего секретаря французского посольства.

Парад принимал главнокомандующий сухопутными силами союзников английский генерал Фредерик Пуль. Рядом с ним стоял при полной амуниции, сверкая миндалевидными глазами, ротмистр Берс. Благодаря заступничеству британского генерала, инцидент с присвоением бравым кавалеристом четырех миллионов рублей в ночь переворота оказался замят.

Чуть поодаль от них находился и герой очередного переворота – капитан второго ранга Георгий Ермолаевич Чаплин. Он несколько раз обменялся понимающим взглядом с генералом Пулем, который улыбался и не скрывал своего удовлетворения случившимся.

После парада Чаплина вызвали в канцелярию американского посла, где он был вынужден отвечать на вопросы дуайена дипкорпуса в присутствии всех без исключения глав миссий.

– Как это понимать, господин Чаплин? – Строго спросил офицера Френсис. – Извольте дать объяснения.

– Я принял решение арестовать правительство Чайковского, поскольку убедился в его никчемности и совершенном вреде этих министров-социалистов общему делу.

– Кто Вы такой? Как Вы смели! За Вами не стоит никакой политической силы!

– Ошибаетесь, господин посол, за мной вся великая Россия, которая вдоволь нахлебалась вашей демократии и желает вернуть порядок под управление достойных военных представителей, которые наведя его, передадут власть помазаннику божьему, государю императору.

– Нам известно, – вступил в разговор Линдлей, – что из Вашего окружения исходят слухи о том, что в Архангельске скрывается Великий князь Михаил Александрович, которого Вы готовите в новые русские императоры! Зачем Вам эта ложь? Великий князь Михаил убит большевиками. У нас имеются точные сведения.

– Русским людям нужна вера! Я даю им это чувство.

– Вы просто политический авантюрист! – Закричал Линдлей. – Вас надо немедленно арестовать!

– Президент Соединенных Штатов Вудро Вильсон считает, что все правительства, возникающие на освобожденных от большевиков территориях, должны быть сформированы на самой демократической основе, – сказал Френсис.

– Я на службе у Вильсона не состою, – огрызнулся Чаплин, – я русский офицер, находящийся на русской территории, и услышу только те пожелания президента Вильсона, которые будут соответствовать интересам России в борьбе с большевиками.

– Как Вы смеете так разговаривать? – Зашумел Френсис. – Реальная сила в наших руках, пехотный полк Соединенных Штатов только что прошел маршем по Архангельску, и Вы обязаны с этим считаться!

– Видел я это полк не далее как сегодня, – дерзко ответил Чаплин. – Во-первых, он в боевом отношении никуда не годен, эти парни не нюхали пороха и не знают, что значит воевать в России. Во-вторых, в моем распоряжении сила не меньше, и подготовлена она лучше, чем эти пехотинцы, пригодные разве что для охраны складов.

Чаплин бессовестно блефовал. 339-ый пехотный полк армии США и 310-ый инженерный полк насчитывали около пяти тысяч военнослужащих, в то время как у Чаплина была едва ли тысяча штыков, треть из которых – вчерашние студенты.

– Кто Вам позволил так себя вести с послами союзных держав? Вы всего-то капитан второго ранга!

Линдлей, обычно спокойный и рассудительный, был вне себя от гнева. Переворот он считал личным унижением. Ведь Чаплин опирался прежде всего на британского генерала Пуля и, следовательно, на вооруженные силы Соединенного королевства. Поверенный в делах Великобритании в России Линдлей фактически не контролировал ситуацию.

– Главнокомандующий русскими сухопутными силами к вашим услугам, – Чаплин галантно наклонил голову и щелкнул каблуками.

Во время этого разговора французская сторона сохраняла нейтралитет. Нуланс не спорил с аргументами коллег по дипломатическому корпусу, но и не нападал на Чаплина.

– Господин Нуланс, скажите Вы ему, – обратился к французу Линдлей.

– Конечно, арест членов правительства из числа социалистов-революционеров, самого активного элемента российского общества, пагубно скажется на репутации демократического движения. Но мы в то же время должны помнить, что идет война, и главное слово все-таки принадлежит людям в погонах, а не в сюртуках. Я предлагаю всем остыть от взаимных упреков и начать переговоры по существу. Прежде всего, необходимо вернуть назад Чайковского с его правительством и назначить новый кабинет министров.

Все присутствующие одобрительно загудели.

– Я тоже поддерживаю идею о новом кабинете министров, – вдруг сказал Чаплин, он понял, что дипломаты настроены против него, и авторитета генерала Пуля для выхода из щекотливой ситуации будет явно недостаточно.

Представители посольств, не ожидавшие такого поворота событий, даже притихли. Чаплин, довольный произведенным эффектом, продолжил:

– В нем не должно быть вологодских варягов: Маслова, Дедусенки и прочих. Пусть едут на Урал и в Сибирь, как и хотели первоначально, здесь им делать нечего. Архангельская власть должна опираться на местных уважаемых граждан.

– Принимается, – после некоторого раздумья сказал Френсис, – но сначала надо вернуть в Архангельск Чайковского!

– Кто будет представлять власть до возвращения узников? – С иронией спросил Нуланс.

– Дипломатический корпус и я как его дуайен, – ответил Френсис.

На этом совещание закрыли.

Между тем в городе начались волнения. Рабочие, вдохновленные прокламациями скрывшегося от ареста министра Дедусенко, начали забастовку. В город потянулись делегации крестьянских союзов и земств с требованием вернуть правительство. С другой стороны снова оживились правые. В газете «Отечество» появились материалы с требованием отставки социалистического правительства Чайковского и назначения новых членов кабинета министров. Некоторые статьи были подписаны фамилией Семёнов. Вокруг издания собирались люди правых взглядов. Позиция капитана Чаплина «Отечеством» поддерживалась по всем пунктам, моментам.

Левые тоже не собирались молчать. Со страниц эсеровских изданий шел непрерывный поток обличения правых в предательстве дела революции. У обывателей, читавших архангелогородскую прессу, голова шла кругом.

В канцелярии американского посла раздался звонок.

– Господин Френсис, это Линдлей! Вы знаете, кто сегодня с утра водит в городе трамваи?

– Полагаю вагоновожатые, а что?

– Эти самые вожатые все до одного американские солдаты!

– Как?!

– Я не знаю как, но от имени нашего правительства решительно заявляю Вам, что это непозволительное занятие!

– Я разберусь, причем немедленно, – заявил Френсис.

Через час он выслушивал доклад американского офицера по поводу трамвайного инцидента:

– Утром забастовали рабочие депо, следом кондукторы и водители трамваев. Город остался без транспорта. Штаб главнокомандующего принял решение взять ситуацию под контроль и посадить за рычаги трамваев солдат, которые по своей гражданском специальности были механиками и вагоновожатыми.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Комитет Учредительного собрания

Вернуться

2

Произношение – англ.

Вернуться

3

25 рублей

Вернуться

4

Чичерин Г. В., глава наркомата иностранных дел.

Вернуться

5

Извините. Не подскажете, где набрать воду для автомобиля – анг.

Вернуться

6

Меня зовут Смит, сержант Макс Смит.

Вернуться