# Секретная должность агента Рейли

Александр Владимирович Быков

Действие книги происходит в Вологде весной-летом 1918 года. Город в эти месяцы начисто утратил привычный провинциальный облик. На улицах можно было встретить послов ведущих мировых держав. Здесь находились в ссылке Великие князья Романовы. Под крышами дипломатических учреждений действовали тайные агенты, один из которых, знаменитый «Король шпионов» Сидней Рейли. Россия стояла на пороге гражданской войны и интервенции.

## Предисловие

В последние зимние дни 1918 года в Петрограде случился невиданный дипломатический казус. Посольства стран Антанты, прежде имевшие единую позицию по всем вопросам в отношении России, разделились на две неравные группы.

Большинство дипломатов во главе с представителями Великобритании и Франции поспешили уехать из Советской России, опасаясь захвата немцами столицы и возможного плена. По их общему мнению, что-либо делать в стране было совершенно невозможно.

Однако вернуться на родину им помешала Гражданская война в Финляндии. Только англичане смогли перебраться в нейтральную Швецию и оттуда попасть в пределы Соединенного королевства. Остальные посольства, потеряв около месяца, вынуждены были вернуться в Россию.

Другая группа дипломатов во главе со старшиной дипкопуса американским послом Дэвидом Френсисом решила остаться по месту первоначальной аккредитации, но избрала местом пребывания город Вологду.

Это событие первоначально вызвало недоумение и иронию у Советского правительства, которое, перебравшись в марте 1918 года в Москву, ставшую новой столицей Советского государства, полагало, что дипломаты последуют за ним. Однако в Москве продолжили работу только консульские учреждения, торговые и военные миссии, несколько общественных организаций типа Американского Красного Креста.

Посольства американское, бразильское, китайское, японское и сиамское начали работу в Вологде. В апреле 1918 года к ним присоединились французы, итальянцы, сербы, бельгийцы, возвратившиеся из Финляндии. Летом в Вологду прибыла и английская миссия во главе с поверенным в делах Великобритании Френсисом Линдлеем.

Дипломаты стран Антанты снова оказались вместе. Разногласия были преодолены, и в ходе дискуссий дипломаты определились с позицией по России. Они поддержат оппозицию, которая выступит против правительства Ленина, вплоть до военного вмешательства на стороне противников большевизма, ктобы они ни были.

Пребывание дипломатического корпуса в Вологде, которую посол Френсис с гордостью называл «дипломатической столицей России» к началу лета 1918 года превратилось в огромную проблему для Советского государства. Политические события вокруг Вологды сплелись в огромный запутанный узел, который надо было разрубить.

В Вологде в это время с разными целями побывали известные политические фигуры, такие как Борис Савинков и Карл Радек. Здесь томились в ссылке бывшие великие князья Романовы, действовала Советская ревизия под руководством большевика Михаила Кедрова.

Вологду избрал местом своего пребывания и знаменитый британский агент Сидней Рейли, который выполнял секретные задания под крышей британского вице-консульства, где под именем Джона Гиллеспи значился в должности секретаря. Это обеспечивало ему дипломатическую неприкосновенность и возможность свободного передвижения по стране.

Рейли не сразу входит в когорту главных персонажей романа. Его роль усиливается с каждым новым сюжетным поворотом, и к концу произведения становится ясно, что деятельность агента британской разведки в событиях тех месяцев трудно переоценить.

Книга наполнена не только политическими сюжетами. Дипломаты – тоже живые люди. Автор постарался описать максимально реалистично быт того времени, использовав многие доступные источники.

Читатель побывает на дипломатических чаепитиях, узнает истории из вологодской общественной жизни весны-лета 1918 года, будет следить за судьбой тех русских людей, кто оказался так или иначе связан с посольствами в Вологде. Это многогранная и весьма интересная тема, и она не заканчивается в финале этого романа. Автор предполагает посвятить ей еще несколько литературных сюжетов. Поэтому, как говорили в начале прошлого века, продолжение будет…

> Ваш Автор, Александр Быков

## Глава 1

Город Вологда просыпался рано. Первыми нарушали тишину утра дворники. Они убирали грязь и нарочито громко переговаривались друг с другом, словно выражая презрение к остальным еще спящим гражданам. Затем по улицам начинали грохотать извозчики, успевая по утренним заказам. После семи часов пешеходная часть наполнялась прохожими в основном из числа работников наемных специальностей.

Торговля в рядах и на рынке начиналась еще затемно. Приезжали крестьяне из окологородья. Они обеспечивали продуктовое изобилие города. Сделав выручку, часто отдав весь товар оптом, они тут же тратили деньги на мануфактуру, всякие городские штучки и довольные, с гостинцами, спешили домой.

Были в городе и другие торговцы. Они, наоборот, сначала везли в деревню разнообразный городской товар и меняли его на продукты, и потом эти продукты в городе выкладывали на продажу. У таких цены выше раза в два против обычных, но зато всегда можно заказать нужный товар. Торговля – их работа.

Власть называла их спекулянтами и время от времени преследовала. Народ прозвал торговцев «мешочниками». Они брали штурмом поезда, ехали во все концы страны. Казалось, что «мешочник» всегда в пути, и в его мешке-«сидоре» есть что-то на обмен или продажу.

При всей внешней неблаговидности этих торгашей, они вполне успешно решали вопрос со снабжением и города, и деревни товарами повседневного спроса. Мешочники были мастера мелочной торговли: предлагают, заманивают купить – не откажешься, торгуются так, что поневоле уступишь.

Интеллигентная публика, хозяева торговых площадей и прочее начальство появлялись на улицах города в последнюю очередь. В девять открывались конторы и учреждения.

Продавцы газет, получив в типографиях тираж утренних изданий, спешили доставить его по адресам подписчиков и продать всем желающим на улице.

– Срочное сообщение, только в «Вольном голосе Севера», – кричал бойкий мальчишка разносчик, – тревожные новости о чехословаках! Японская интервенция во Владивостоке! Бельгийский посол покинул Вологду!

– Интервью американского посла Френсиса, – перебивал его другой продавец газет, – Америка протягивает России руку помощи! Еврейская община собирает средства на помощь евреям-беженцам! Поражение красных финнов! Генерал Маннергейм захватил всю территорию южной Финляндии!

– Мальчик, сколько стоит газета с новостями про Финляндию? – скромно одетая девушка лет семнадцати посмотрела на продавца газет.

– Рубль, пожалуйста.

– Спасибо, но мне дорого.

– Ну как знаете, осталось всего десять номеров. Горячие новости! Финская красная гвардия отошла в советскую Карелию! Эскадра союзников обороняет Мурманское побережье от немцев! Спешите купить, свежие новости! Только в нашей газете!

Девушка шла на базар. Вчера вечером она закончила плести ажурную кружевную окантовку для батистового платка и сегодня мечтала продать изделие, чтобы купить хлеба и картошки. Кружева еще в детстве ее научила плести няня, которая была родом из Вологды. Когда-то девушке кружевоплетение казалось забавой, и изящный воротник или манжеты для гимназического платья собственного изготовления были милым аксессуаром в девичьем гардеробе.

Ее отец служил в армии, имел чин генерала. Семья кочевала по городам, жила в казенных квартирах. Потом отец вышел на пенсию и поселился в столице.

В феврале 1917 года случилась революция, и дочь генерала, не закончив курс в Смольном институте, как и другие, вынуждена была оставить учебу. Потом был ужасный Октябрьский переворот, когда власть захватили большевики, и ее отца лишили пенсии. Жить стало не на что.

Семья генерала, согласно декрету новой власти, должна была убирать снег с улиц. Им грозили уплотнением, подселением в квартиру других жильцов. Говорили и о выселении из казенного жилья, которое теперь стало общенародной коммунальной собственностью.

Неожиданно им повезло. Нашелся квартирант, молодой офицер-фронтовик, который внес в жизнь девушки не только надежду на лучшее, но и неведомое ей ранее чувство, которое называется любовь. Она не сразу поняла, как дорог ей этот подпоручик, сначала воспринимала его как любезного собеседника, потом как друга и, только когда он уехал по делам в Финляндию и не вернулся, поняла, что значил для нее этот молодой человек.

Она не знала, что с ним могло случиться. В Финляндии шла война. До Петрограда доходили слухи о больших человеческих жертвах с обеих сторон. Он обещал вернуться через неделю. Прошло больше месяца, но никаких известий.

Жизнь в Петрограде стала просто невыносимой, на грани голодной смерти. Однажды мать девушки получила письмо от бывшей няни, которая звала их пересидеть тяжелые времена в Вологде. Няня сообщала, что для них есть жилье, в городе относительно спокойно и неплохо с продуктами.

Родители девушки подумали и решили, что надо принять заманчивое предложение. Тем более, что выселение из квартиры стало близкой реальностью. Какой-то бывший сослуживец генерала тоже уехал с семьей в Вологду и, по слухам, устроился неплохо. Он поступил на работу в статистический комитет, снял квартиру и как ценный специалист получил право на дополнительный паек.

Дочь не смела сказать отцу о своих чувствах. Он никогда бы не понял ее. По мнению генерала партия для единственной дочери могла быть только из высшего общества, как минимум с дворянским титулом. А тут наполовину штатский, офицерик-разночинец после краткосрочных курсов. Хорошо хоть обстрелян в боях и имеет награду, это безусловный плюс, но все равно, на роль генеральского зятя не подходит.

Мать девушки обо всем догадывалась, видела как страдает дочь, как не хочет она уезжать. Но что можно сделать, если от человека долгое время никаких известий, и оставаться на прежнем месте больше нет возможности.

Когда в конце концов им вручили бумагу из домового комитета с требованием уплотниться, оставив на троих одну комнату, семья генерала стала собирать вещи, чтобы покинуть Петроград.

Сборы были недолгими. Взяли то, что было возможно унести в руках. Потом был вокзал, поездка в заплеванном вагоне, в котором не прибирались со времен февральской революции, и через два дня генерал с женой и дочерью оказалась в Вологде.

Няня предоставила бывшим хозяевам две комнаты на первом этаже небольшого деревянного дома. Про такие строения в Вологде говорят: «на три окошка». Но семья генерала была рада и этому. Дочь быстро вспомнила, как надо плести кружева. Няня «благословила» ей пяльца[1] для плетения, дала сколки[2].

Кружева в городе даже самой тонкой и изящной работы стоили дешево. Предложение существенно превышало спрос. Плести умела большая половина женского населения Вологды, а покупали кружевные вещи только приезжие. Каждый день, в первой половине, дочь генерала выходила на базар со своим рукоделием и пыталась что-то продать. Иногда ей везло, изделие находило покупателя, и она с новой силой начинала плести очередную красивую вещицу, все-таки заработок.

Звали дочь генерала Елизавета Мизенер.


Газета с новостями из Финляндии никак не выходила у нее из головы. А вдруг там что-то найдется и о ее любимом подпоручике Иване Петровиче Смыслове?

Не может же так оказаться, что человек пропал безо всякого известия! Наверняка он воюет, и может быть о нем будет какое-то сообщение в газетах? Она очень хотела побыстрее продать этот платок с кружевной каймой, купить газету и обязательно прочесть новости из Финляндии. Вдруг там будет что-то важное.

Лиза встала в кружевном ряду. Здесь товар предлагали «с рук», прилавков не было. Кружева держали на согнутой в локте руке, перекинув через неё несколько изделий. У кого была всего одна вещь, демонстрировали ее на пальцах рук. Главное в этом деле – убедить покупателя приобрести абсолютно бесполезную красивую безделушку. Охотников до кружев было немного, и продать что-нибудь считалось огромной удачей.

Слуга американского посла Филип Джордан пребывал в благостном настроении уже второй месяц. Еще бы, после стольких мытарств с переездом и походным бытом в вагоне, он наконец-то стал полноправным управляющим. В Вологде в его распоряжении большой даже по петроградским меркам дом в два этажа, пятнадцать комнат с мебелью и всем необходимым для жизни. Под его началом повар из местных и женщина, которая убирает помещения.

За всем хозяйством надо следить и указывать, что и когда делать. По мнению чернокожего слуги кроме него, Филипа, никто толком сообразить по хозяйству не мог.

Продуктами Джордан тоже занимался сам, не доверяя это важное дело никому. Не довольствуясь употреблением американских консервов, он лично ходил на рынок и покупал для посольства разносолы. После Петрограда Вологда радовала Филипа не только ассортиментом продукции, но и ценами.

Базарный быт здесь выглядел куда более спокойным, чем в бывшей столице: ни реквизиций тебе нет, ни облав. Большевики – в основном солдаты, на рынке ведут себя как покупатели, а не как бандиты.

Филип ходил по рядам почти ежедневно. Он уже заприметил, что в Вологде много необычного товара. Особенно поразили Джордана местные кружева. Кажется, как же трудно сплести такое тонкое и ажурное изделие, но здесь плетут все, от маленьких девочек до старушек, и стоит это совершенно ничтожные по сравнению с работой деньги.

«Местные женщины – не коммерсанты, – думал Филип, – в Америке одно такое изделие прокормило бы в течение месяца целую семью, а здесь его продают по стоимости поденной работы, они совершенно не знают цену своего труда. Ах если бы не война, – думал предприимчивый негр, – я обязательно бы закупил партию этого кружева и с большой выгодой продал бы потом в Америке».

В кружевных рядах он заметил юную девушку, явно не простолюдинку. Она держала в руках носовой платок с кружевной окантовкой удивительно изящной работы.

– Сколько стоит? – спросил Филип по-русски.

– Семь рублей, пожалуйста, – ответила девушка.

– Do you speak Enlish? – перешел на английский Филип.

– Je ne parle pas anglais[3], – ответила ему собеседница на хорошем французском языке.

– Est-il possible?[4] – так же по-французски спросил Филип. Поскольку на этом все его познания в языке Наполеона заканчивались, он снова перешел на ломаный русский, которому обучился на улицах Петрограда.

– Чья будешь?

– Мизенер, Елизавета, – ответила собеседница, – дочь отставного генерала.

– Зачем торгуешь? Это дело не генеральское! – строго спросил Филип.

– Голодаем, батюшку пенсии лишили, продаем рукоделие, на хлеб собираем.

Филип помрачнел, ему было непонятно, как это можно, заслуженного генерала, проливавшего кровь за отечество, под старость оставить без пенсии?

– Где живешь?

– На квартире в частном доме, за дрова тоже надо платить.

– Вы беженцы?

– Да, из Петрограда, спасаемся от большевиков. Сюда много дворян приехало из столиц, в Вологде спокойно, не грабят, не стреляют.

– Но тут тоже большевики?

– Эти не злые. Я даже говорила с одним, – ответила девушка, и он сказал, что у него в деревне невеста тоже плетет кружева.

– Я куплю у тебя этот платок, – деловито сказал Джордан.

Он полез к кошелек, достал оттуда красную десятирублевку еще царского образца, они по-прежнему были в обращении, протянул девушке.

– Вот держи, сдачи не надо.

– Спасибо, – генеральская дочка зарделась от нахлынувших чувств, – кого мне благодарить?

– Благодарить надо посла Соединенных Штатов, я его мажордом, приобрел этот платок для подарка.

– Спасибо огромное, – девушка искренне благодарила необычного покупателя, – Вы очень, очень помогли.

– Приходи к нам в посольство на Дворянскую улицу в здание бывшего клуба, – сказал Филип, – может быть найдется для тебя какая-нибудь работа.

– Буду очень благодарна, обязательно приду, у нас очень стесненные обстоятельства, мы квартируем по соседству, буквально в трех домах дальше по той же улице.

– Договорились!

Филип весело подмигнул девушке и пошел дальше. У него впереди было еще великое множество неотложных дел.


Получив деньги от щедрого покупателя Лиза бросилась искать газетчика, чтобы купить номер со статьей про Финляндию. Увы, деньги оказались потрачены напрасно, в газете ничего не было ни об Иване Смыслове, ни о русских в Финляндии вообще.


После обеда слуга показал послу купленный платок. Френсис причмокнул от удовольствия:

– Какая прекрасная работа, наверное, ты за неё заплатил кучу денег? Когда в 1904 году я был директором Всемирной Луизианской выставки, там были павильоны с кружевами из Бельгии и Франции, и я могу сказать компетентно, что это очень качественное изделие, и оно должно стоить приличных денег.

– Ну что, Вы, губернатор, я сторговал это платок по дешёвке, за него просили тридцать рублей или три доллара. А я купил всего лишь за доллар, русскими деньгами, конечно. – Джордан врал, не краснея, но ведь это же во благо, вот он какой ловкий коммерсант!

– Ты бизнесмен, Филип, – довольно сказал Френсис, – надеюсь, ты не обидел своей ценой мастерицу.

– Что Вы, губернатор, – она осталась очень довольна. Более того, я пригласил её в посольство на работу, нам может потребоваться женская прислуга, а она очень нуждается.

– Скоро ты будешь от моего имени подписывать депеши, – полушутя проворчал Френсис.

– Я свое место знаю, – не растерялся Филип, – домашнее хозяйство на моем попечении, и нанимать работников тоже мое дело, я лучше понимаю, кто нам нужен. Но если Вы хотите это делать сами, то – пожалуйста, – Джордан сложил руки на груди, изобразив большую обиду.

– Ладно тебе, – миролюбиво сказал посол, – я и так работаю по шестнадцать часов. А секретари еще дольше, и чужих забот нам не надо.

– Вот и я о том же, – Филип опустил руки, – я вам докладываю, что к обеду, который Вы назначили на пятницу, продукты закуплены. Осталось приготовить закуски. Для этого собственно я и позвал эту девушку, пусть подработает и поест досыта, она и её семья голодают.

– Добрый ты, негр, Филип, добрый и преданный, потому я и не сержусь на тебя за самоуправство, – заметил посол.

– Я плохого не сделаю, губернатор, можете не сомневаться.


На следующий день дочь генерала Мизенера пришла в посольство. Она несмело стояла в передней и ждала, когда появится её наниматель.

Мимо проходил третий секретарь и переводчик посольства Норман Армор.

– Здравствуйте, барышня! Чем могу быть полезен?

– Я жду одного господина, он такой смуглый, ходит в шубе и котелке.

– А, это Филип, чем же он прельстил Вас, этот дикий мавр?

– Он обещал мне работу. Мы очень нуждаемся.

– Это он может, – сказал Армор, – Работа у него всегда есть. Желаю успеха в вашем начинании.

В эту минуту в дом вошел Джордан. Увидел девушку, разговаривающую с секретарем посольства, слуга напустил на себя важность.

– Вы пришли, Елизавета?

– Да, господин мажордом.

– Мажордом? – Армор чуть не согнулся от смеха, – Что-то я не припомню приказа о новом назначении, видимо он прошел мимо меня, но это форменное безобразие.

Он весело посмотрел на слугу, ожидая, что тот скажет в ответ.

Филип сделал ему «страшные глаза», секретарь решил исправить положение.

– Должно быть, документ был оформлен через личного секретаря Джонсона, он всегда забывает поставить в известность о внутренних перестановках. Ну что, не буду Вам мешать, господин мажордом, – ехидно сказал Армор.

Филип повел дочь генерала на кухню, там у печи готовил обед русский повар.

– Василий, ты просил помощь, вот тебе девушка. Завтра у нас званый обед, надо, чтобы все было «хай класс».

– Непременно, господин Джордан, всё сделаем, как надо. Как тебя зовут, красавица? Снимай пальто, будешь помогать.

– Лиза, – ответила дочь генерала.

– Что ж ты, Лиза на кухню вырядилась в хорошем платье?

– Я не знала, господин Джордан мне не сказал, что надо делать.

Василий подал девушке холщовый лоскут.

– На, подвяжись, и начинай чистить овощи. Умеешь чистить? Что-то я на тебя глядючи думаю, что ты раньше нигде не служила и ничего делать не разумеешь.

– Не служила, это правда, – согласилась дочь генерала, – но я справлюсь, я умею. Она повязала лоскут вместо передника, взяла нож и принялась за работу.

– Ты сама-то откуда, – не унимался повар, – на твои руки посмотреть, так сразу видно, ими не рабатывала, наверняка из дамочек будешь, из дворян.

– Теперь все титулы отменены, и это не имеет значения.

– Ну, знаешь ли, если бы я был дворянином, – Василий мечтательно закатил глаза, – для меня бы это всегда имело значение.

– Мы с вами разные люди.

Разговор прервался, едва начавшись. Повар занялся обедом, а Лиза продолжила упражняться в чистке кожуры.


Норман Армор на лестнице встретил Филипа Джордана. Шутка про мажордома так ему понравилась, что он решил снова посмеяться над слугой.

– Скажите, господин мажордом, – в голосе секретаря было столько елея, что Джордан сразу нахохлился, – где это вы нашли столь очаровательную служанку?

– На рынке, она продавала вещи. Голодают они, вот я и пожалел. Между прочим, – Филип сделал многозначительную паузу, – она – дочь генерала.

– Что!? – Армор чуть не скатился с крутой лестницы, – Что ты несешь?

– Я говорю правду, большевики лишили её отца пенсии, и они остались без средств, вот я и взял её на кухню, пусть подработает и хорошенько поест.

– Ты взял дочь русского генерала в прислуги? Ты понимаешь, что делаешь, башка пустая! Это дочь ге-не-ра-ла! – произнес он по слогам, – генерала, а не повара. Немедленно веди меня к ней.

– Да тут она, на кухне.

Армор скатился вниз по лестнице, открыл дверь на кухню, с высоты ступеней увидел, что внизу девушка из общества, как простая кухарка шинкует овощи.

– Медемуазель, – с пафосом сказал он по французски, – произошло недоразумение, – наш слуга все неправильно понял, Вы не должны работать на кухне, немедленно снимите с себя все эти лохмотья, и я прошу Вас подняться в бельэтаж, я буду Вас ждать.

– Что это он, о чем? – спросил Василий, – ты понимаешь?

– Понимаю, – ответила Лиза, – он просит меня переодеться и немедленно подняться кверху.

– Ха-ха, ловок, – повеселел повар, – быстро присмотрел девчонку. А я-то думаю, откуда такая служанка взялась, ручки белые и языки иностранные понимает. Не иначе, благородная. Крепко вас, дворян, революция прижала, раз соглашаетесь на кухне работать, как простые.

– Позвольте, я пойду, ждут, неудобно, – сказала Лиза.

Она поднялась по лестнице на второй этаж дома. Армор ожидал на диване в рекреации.

– Еще раз, ради Бога, простите нашего слугу, он не понимает, что делает, негры, они как дети.

– Ну что Вы, он очень мне помог. Сначала купил платочек, потом пригласил на работу.

– Но Вы не должны быть на кухне. Ваше место в парадном зале. Вы, как я понял, дочь русского генерала и по статусу можете присутствовать на приемах в посольстве. Завтра мы даем обед в честь вологодского градоначальника, будут важные персоны, я приглашаю вас украсить собою наше скромное преимущественно мужское общество.

– Спасибо, господин дипломат.

– Называйте меня Норман. Норман Армор. Я третий секретарь посольства и уполномочен пригласить Вас с родителями на завтрашний обед.

– Папа болеют, – с ударением на последнем слоге – па сказала Лиза, – мама без него не пойдет.

– Значит, Вы придете одна, и я буду на этом вечере вашим галантным кавалером.

– Merci beaucoup[5], но меня могут не отпустить.

– Никаких «но», вот Вам официальное приглашение.

Армор взял карточку и вписал имя гостьи: «Медемуазель Мизенер».

– Откуда Вы узнали мою фамилию?

– Филип сказал, этот проказник на самом деле большой пройдоха, он вызнал про Вас всё, что нужно.

– Но это я сама ему рассказала.

– Вот и прекрасно. Считайте, что в этот миг сам Господь Вас услышал и послал на помощь своего доброго чумазого ангела, – Армор расхохотался. – Мы Вас ждем завтра в 5 часов пополудни, после фуршета будут танцы, оденьтесь по этому случаю.

– Но у меня нет ничего нового.

– Это не беда, Вы же сегодня работали и можете смело требовать расчет. Вот, – Армор протянул Лизе четвертную купюру, сумму, равную оплате за неделю работы. – Получите, пожалуйста, и прошу Вас, потратьте деньги на всякие женские пустячки: духи, помаду или что там еще? Я хочу, чтобы завтра Вы произвели на всех неизгладимое впечатление, не забывайте, что на завтрашний вечер – вы моя дама!

– Спасибо, я постараюсь.

Дочь отставного генерала ушла. Армор долго не мог прийти в себя от возбуждения.

«Какие же среди этих русских бывают красавицы, в Штатах за такой девушкой, будь она хоть дочь генерала конфедератов, увивались бы лучшие кавалеры. На счастье, завтра на весь вечер она – моя подопечная».

## Глава 2

На следующий день в Вологде только и говорили, что о грядущем обеде в американском посольстве. Подобного напряжения не было в местном обществе со времен приездов в Вологду в XIX веке царствующих особ.

К назначенному времени к зданию бывшего клуба одна за другой подъезжали пролетки. Гости, волнуясь по причине важности момента, заходили в дом. У входа их встречал Филип Джордан, одетый по случаю события во фрак. Он широко улыбался и говорил всем по-русски: «Здрассте».

Посол Френсис так же в парадном сюртуке встречал гостей и приглашал в залы на первом этаже. Там уже были накрыты столы.

Кроме американских дипломатов на обеде присутствовали представители других посольств. Бразилец Вианна Кельш как и прежде в Петрограде, взял на себя роль всеобщего любимца. Серб Мирослав Сполайкович, наоборот, надел маску скорби, отождествляя себя с бедами, которые обрушились на сербский народ после 1914 года. Итальянец маркиз де ла Торетта оживленно беседовал с советником посольства Франции Жаном Дульсе. Самого посла Нуланса не было. Его преследовал «дипломатический кашель».[6] Попросту говоря, он не мог видеть этот триумф американской политики и предпочел сказаться больным.


Обед открыл своей речью Полномочный посол Соединенных Штатов. Он говорил о политическом моменте, о том, что президент Вильсон всегда считал и продолжает считать Россию союзницей, и сделает всё, чтобы помочь русским людям в этот тяжелый для них момент. Потом он перешел к любезностям в отношении вологодских властей и заявил, что очень польщен той учтивостью, которую демонстрируют в отношении посольства муниципальные власти. Приглашенные переглянулись, каждый из них принял похвалу на свой счет: городской голова Александров демонстративно поклонился, председатель губисполкома Элиава гордо оглядел присутствующих.

Здесь нет той жестокости, как в столицах, бывшей и нынешней, – продолжал Френсис, – город удивительно спокоен, и я получаю большое удовольствие от пребывания в Вологде. Здание клуба, любезно предоставленное нам, как нельзя лучше подходит для нужд посольства, и я могу с уверенностью сказать, что мэр Нью-Йорка не смог бы сделать для нас большего.

Все встали и начали дружно аплодировать оратору. Филип Джордан, услышав, как посол ловко использовал его каламбур насчет мэра Нью-Йорка, адресованный в письме миссис Френсис, широко улыбнулся.

Потом с ответными речами выступали по очереди все вологодские начальники. Впечатление было такое, что между РСФСР и Северо-Американскими Соединенными Штатами уже давно заключен договор о дружбе и сотрудничестве.

Спустя годы за эти минуты взаимных любезностей местных большевиков будут обвинять в оппортунизме, а Френсиса – в налаживании контактов с врагом.

– Говорят, что Вологда очень старый город, – спросил посол городского голову Александрова, – сколько же ему лет на самом деле?

– Вологда впервые упоминается в 1147 году ей более семисот пятидесяти лет.

– Подождите, – нахмурился Френсис, – Вы хотите сказать, что люди здесь жили более чем за триста пятьдесят лет до открытия Колумбом Америки?

– Именно так, господин посол, это же Старый свет, Европа.

Френсис замолчал, ему – выходцу со среднего Запада с детства внушали, что все, что было до 1492 года, когда Колумб впервые увидел берега американского континента – это доисторический период, а здесь оказывается уже существовали города.

– Какая древняя область! – воскликнул он, – Почему же сейчас здесь глухая провинция? Что случилось?

– Петр Первый открыл новый путь в Европу, и все города севера лишились преимуществ торгового пути.

– О, я это понимаю, я живу в Сент-Луисе, который также в центре речного пути и поэтому является крупным торговым городом.

Френсис был потрясен этим историческим экскурсом и потом много и с удовольствием писал о нем в письмах, и даже посвятил этому целый абзац в мемуарах.

После официальной части обеда гости перешли в другой зал, где за бокалом «Кентукки Бурбона» и покером продолжили проводить вечер.


Лиза Мизенер долго колебалась, прежде чем принять предложение секретаря американского посольства Нормана Армора. Она считала, что с ее стороны будет верхом легкомыслия присутствовать одной без родителей на столь серьезном мероприятии. Мать едва уговорила ее идти на званый прием. Последним аргументом «за» было то, что часть дипломатов недавно вернулась из Финляндии.

«Может быть, кто-то из них встречал Ивана Петровича?» – с надеждой подумала девушка, – «Об этом надо обязательно спросить.»

Ночь перед визитом прошла в бесконечных примерках платья, в котором мадемуазель должна была покорить публику. На деньги, подаренные Армором была закуплена целая коробка аксессуаров. Не обошлось и без кружевных мотивов. Бывшая няня и мать Лизы постарались на славу. Платье девушки и вправду получилось нарядным, хотя и слегка старомодным. Но кто на это сейчас, в 1918 году будет обращать внимание?

Лиза появилась в здании посольства за полчаса до начала.

– Опаздывать на такие мероприятия – дурной тон, – сказала няня, – лучше прийти заранее.

Армор ждал девушку на лестнице. Увидев Лизу, он приветственно помахал платком и сбежал вниз. Американец выглядел весьма галантным кавалером, такого общения у дочери генерала не было с того времени, как закрылся Смольный институт. На какие-то минуты она почувствовала себя счастливой.

После официальной части начались танцы. Старшее поколение поднялось на второй этаж, чтобы составить партию в любимый послом Френсисом покер. Вологодские официальные лица один за другим откланялись.

Большевику Элиаве было неудобно оставаться в обществе империалистов и недобитых буржуев. Александров, напротив, чувствовал себя в своей тарелке, и только какое-то срочное дело, заставило его покинуть гостеприимный дом на Дворянской.

После танцев под фортепиано Армор спросил, не музицирует ли мадемуазель? Лиза отвечала, что играет на фортепиано и поет.

Публика захлопала в ладоши.

– Просим, просим!

Она села за инструмент и спела русский романс «Не уходи, побудь со мной». Он очень подходил к ее настроению. Зал взорвался аплодисментами.

– У Вас великолепный голос, скажите, какое это сопрано? – спросил кто-то из слушателей.

– Лирическое, – отвечала Лиза, – мой учитель музыки господин Зубов еще в 1914 году в Екатеринославе настаивал, что надо серьезно заниматься музыкой и обязательно поступать в консерваторию. Но как можно учиться в такой обстановке?

– Действительно, – пробормотал Армор, он был явно огорчен.

– Скажите, Вы упомянули фамилию Зубов, – спросил Лизу среднего возраста человек с усами, – насколько я понимаю, речь идет о Михаиле Юльевиче Зубове.

– Да, какое-то время он преподавал мне фортепиано.

– Тогда разрешите представиться, – собеседник щелкнул каблуками, – Петр Юльевич Зубов, присяжным поверенный, родной брат вашего учителя музыки.

– Как тесен мир, – от неожиданности всплеснула руками девушка, – кстати, Вы с ним похожи, только у Михаила Юльевича усы не такие.

– Что поделать, у каждого свои особенности, – улыбнулся Петр Зубов, – а знаете ли Вы, кто написал замечательный романс, который Вы только что исполняли? Я имею ввиду: «Не уходи».

– Не знаю, – ответила Лиза, – у нас была пластинка, там значилось, что это цыганский романс, а пела его знаменитая певица Анастасия Вяльцева, мне до нее далеко.

– Ну что вы, отнюдь, Ваше исполнение тоже очень мило. Но я хотел Вам сказать не об этом. Композитор – автор этого романса Николай Зубов – мой дядя.

– Неужели? – удивилась мадемуазель Мизенер, – значит, на пластинке написана неправда?

– Жулики-с, – поморщился Петр Зубов, – это сделано, чтобы не платить гонорар автору.

– Какая низость, – согласилась Лиза. – А исполнителю тоже надо платить автору?

– Ну что вы, не беспокойтесь, дяди давно нет в живых, и мы даже не знаем, что с ним случилось.

– На самом деле? – спросил кто-то из гостей.

– Увы, – Петр Юльевич пафосно развел руками, – нет никаких следов. После того, как Анастасия Дмитриевна Вяльцева фактически отвергла его, связав свою жизнь с полковником Бискупским, жизнь для композитора потеряла всякий смысл. Он больше не мог сочинять музыку, вероятно, не видел смысла и в телесном существовании.

У нас в семье есть легенда, будто ранним апрельским утром 1908 года Николай Владимирович Зубов вышел из дома, увидел, что на Неве начался ледоход, запрыгнул на большую льдину и отправился на ней в море. Больше его никто не видел.

– Это же грех великий, самоубийство! – воскликнула Лиза.

– Отнюдь, – философски заметил Петр Зубов, – он просто ушел от людей, отдав себя во власть стихии.

– Страхи какие, – снова всплеснула руками дочь генерала. Ей подумалось, что там, в Финляндии, ее возлюбленный Иван Смыслов в отчаянии мог совершить нечто подобное.


В это время в зал с бокалом вошел посол Френсис.

– Какой чудесный голос, кто эта прекрасная певица? – спросил он Армора, – Мы с коллегами наслаждались ее пением и восхищены силой и красотой голоса.

Лиза встала со стула, сделала книксен.

– Это госпожа Мизенер, дочь русского генерала, – отрекомендовал девушку Армор, – она здесь по моему приглашению.

– Как ты нашел этот цветок?

– Это все Филип, я лишь переставил цветок в роскошную вазу.

– Вы будете приходить к нам еще, дитя?

– Если позволите, – Лиза снова сделала книксен.

– Разумеется, – расплылся в улыбке посол.

– Госпожа Мизенер не только великолепно поет, она отлично знает французский и русский языки и могла бы помогать нам, – предложил Армор.

– Французский? Превосходно, я как раз планировал подтянуть свой французский, – весело сказал посол, – а то мой коллега господин Нуланс постоянно меня упрекает в незнании языка дипломатии. Он наивно полагает, что дипломатия все еще говорит на языке галлов, в то время как сейчас в моду входит совсем другой.

Френсис сделал тонкий намек на современные тенденции в мировой политике, все увеличивающееся влияние Соединенных Штатов и довольный обвел всех присутствующих взглядом.

Публика молчала. Присутствующие были еще не готовы признать за Северной Америкой нового мирового лидера.

– Впрочем, это не мешает нам для будущей мирной жизни получить несколько уроков французского, – примирительно закончил реплику американский посол, – Решено, я приглашаю Вас, мадемуазель, стать моим репетитором по французскому языку.

Секретари Армор и Джонсон загадочно переглянулись. Филип посмотрел на девушку, расплылся в улыбке и весело подмигнул.

Посол тем временем развернулся и пошел прочь. По нему было видно, что он очень доволен и намеревается всерьез заняться изучением французского языка.

– Вот видите, как хорошо получилось. Теперь Вы сможете бывать в посольстве регулярно, и мы будем иметь возможность с Вами поговорить, – сказал девушке Норман Армор.

– Спасибо большое, – ответила Лиза, – у меня к Вам есть еще одна просьба, если конечно это возможно.

– Разумеется, мисс, говорите, – третий секретарь чуть не покраснел от волнения.

– Я бы хотела спросить кое о чем людей, которые только что приехали из Финляндии.

– Это устроить проще простого, – улыбнулся Армор, кого вы предпочитаете, сербского посланника или, например, секретаря французского посольства, моего коллегу?

– Лучше секретаря посольства, – ответила Лиза, – у меня личный вопрос и к посланнику обращаться неудобно.

Армор отошел и через минуту вернулся в компании графа де Робиена.

– Мадемуазель Мизенер, разрешите представить, мой коллега граф Луи де Робиен.

Француз чуть наклонил голову в любезном приветствии.

– У вас прекрасный голос, мадемуазель!

– Спасибо, вы очень добры, – ответила дочь генерала и, выдержав паузу, продолжила, – Скажите, граф, если это удобно, в начале марта в Финляндию выехал мой хороший друг Иван Петрович Смыслов, больше мы о нем ничего не знаем. Может быть, вы слышали такую фамилию или даже знакомы с ним?

– Увы, мадемуазель, ничем Вас порадовать не могу. Такой человек мне не известен, по крайней мере, под этой фамилией. Если бы Вы имели его визит-портрет, то, возможно, я смог бы вам помочь, а так, к сожалению, нет.

Ах, если бы у нее оказалась фотографическая карточка Смыслова, граф в тот же момент узнал бы в ней «французского коммерсанта», с которым они делили трудные времена в городках Южной Финляндии. Этот «коммерсант», как и многие штатские остался там в надежде перебраться в Швецию после окончания финской войны.

Но фотокарточки Смыслова Лиза не имела, так же как и он не имел ее фотографии. Их отношения зимой 1918 года только начинались, они определились в чувствах уже во время разлуки и просто не успели до отъезда обменяться фотопортретами.

– Очень жаль, граф, – тихо сказала дочь генерала.

– Это ваш жених? – спросил де Робиен.

– Да, – почти прошептала Лиза.

– Ну тогда я обещаю, что если о нем будет известно, я вам сообщу.

– Спасибо, – благодарно наклонила голову дочь генерала.

Граф откланялся.

– Я должна идти домой, родители беспокоятся, – сказала Лиза, обернувшись к Армору, – Я хочу их обрадовать насчет уроков французского.


Вскоре бывшее здание клуба приказчиков в Вологде стало именоваться не иначе как американское посольство. Сюда ежедневно человеческим ручейком потянулись разного рода просители. Их принимали и многим оказывали помощь.

Слава об американских дипломатах, которые помогают обычным людям разнеслась по городу с быстротой телеграфного сообщения. Никогда еще Френсис не чувствовал себя в России так уверенно, никогда у него не было такой великолепной прессы, такого уважения и почета, как в Вологде.

Между тем в городе сменилось руководство. Председателем Губисполкома вместо грузина Элиавы, который стал губернским комиссаром по продовольствию, был назначен депутат Учредительного Собрания от партии большевиков, участник его единственного заседания Михаил Кузьмич Ветошкин.

В глазах населения он был законно-избранным представителем власти, опиравшимся на волю народа. Когда надо, большевики умело использовали депутатов Учредительного собрания в качестве легитимных политиков.

Ветошкин не внес особенных изменений во внутреннюю политику губернии. Продолжилось сотрудничество со старой исполнительной властью, по-прежнему выходили в свет небольшевистские газеты. К посольствам, обосновавшимся в Вологде, так же как и раньше, власти проявляли максимум уважения. По этому поводу от Наркомата иностранных дел имелось распоряжение.

Для соблюдения правил гостеприимства местным властям приходилось идти на жертвы.

19 апреля по решению президиума Вологодского исполкома для нужд французского посольства было передано здание учительского института, располагавшееся в доме известного коммерсанта Раскина на Дворянской улице, через дом от американского посольства.

Формулировка о причинах закрытия педагогического заведения была проста и по-революционному категорична: «В связи с тем, что среди студентов учительского института нет ни одного представителя рабочего класса и крестьянства, такого рода учителя Советской власти не нужны».

Французский посол Нуланс, коротавший вместе со штатом дни на вологодском вокзале, торжествовал: он наконец-то получит долгожданное помещение и может открыть в нем посольский офис.

Однако переезд все затягивался, и в новое здание французское посольство смогло перебраться только в середине мая.

Одиссея жизни в вагонах, на которую обрек себя и своих сотрудников Жозеф Нуланс, растянулась на два с половиной месяца. Ничего, кроме репутационных потерь для посольства, она не принесла.

Но зато внимательный граф де Робиен подробно описал город и особенно вологодский вокзал, отправив с оказией свой очерк в одну из французских газет. Редакция не смогла пройти мимо такого материала и опубликовала его без подписи автора, чтобы не компрометировать французского аристократа, оказавшегося в сложной служебной ситуации:


«Посол Франции, министры посольств Италии, Сербии, Бельгии, собиравшиеся присоединиться к американцам, после приключения в Финляндии за неимением возможности разместиться в городе, остались в поезде на вокзале.

Их пребывание оказалось не слишком комфортным: ночью недоставало тишины – во время сна начинался концерт локомотивов, которых в Вологде целый парк.

По русской традиции при маневрировании машины свистели. Каждое движение сопровождалось разной по силе сиреной, на которую откликались близко или издалека сирены других паровозов.

В течение всей ночи то и дело слышались трагические крики убиваемых животных, отчаянные мольбы и крики радости, глупые песенки, которые звучали нелепо и настойчиво, как наваждение.

На заре вороны начинали драться на крыше вагона и отбивать такт клювом и лапами так, что разгоняли последний сон.

Когда наступал день, на вокзале начиналось движение. Странный вокзал! Вокруг сотни поездов с эмигрантами. Австрийские и немецкие военнопленные скучились вокруг поезда с дипломатами, чтобы послушать, как старая шарманка накручивает монотонный припев.

Чаще всего здесь находятся русские крестьяне, рабочие и солдаты. Они с удовольствием путешествуют в «теплушках».

Союзным миссиям доставляло удовольствие отчитываться о работе этих забавных поездов. Пассажиры прибывали с раннего утра, нагруженные сумками и котомками, из которых торчали вперемешку одежда, одеяла, еда, и каждый благоговейно нес незаменимый аксессуар русского путешественника – кипятильник, с которым на вокзале можно сделать «kipiatok», кипящую воду для приготовления чая.

Люди забирались с грехом пополам в теплушку и, когда она оказывалась полной, желающие путешествовать, стоящие на платформе вели с уже разместившимися товарищами длинные переговоры в плаксивом тоне на русском языке, по окончании которых им удавалось протолкнуть кого-нибудь в дверь и влезть самим.

Чтобы нанести визит главам миссий, нужно было пролезть под составом, взобраться на тележку вагона, шлепая по глубокой грязи русской весны. И посреди этого шумного и грязного вокзала, окруженные смрадной толпой, расположившись в вагоне-ресторане, целые канцелярии и секретари печатали, шифровали и дешифровывали депеши.

В этих передвижных канцеляриях более, чем в Москве и Петрограде, может быть, и решится судьба России.»


Европа из этой и ряда других статей, появившихся в прессе, узнала о существовании Вологды, которую американский посол сделал «дипломатической столицей России». Европейцы ужасались условиям, в которых работали их дипломаты, не понимая, что в каждой публикации была изрядная доля преувеличения.

Статьи в прессе между тем формировали у западного человека образ России, как места, где нет и быть не может цивилизации. Публика быстро забыла, что еще совсем недавно восхищалась блестящим Петербургом, храбрыми русскими солдатами и говорила о русских, как о полноправных союзниках по Антанте. Теперь все было в прошлом, той России более не существовало.

## Глава 3

3 апреля 1918 года дежурный по железнодорожному вокзалу, едва не отправивший месяц назад дипломатический поезд в Сибирь, был снова на смене. За последнее время он повидал на вокзале всякого и уже ничему не удивлялся. На его дежурстве прибыли в Вологду дипломаты стран Антанты, при нем американский полковник телеграфировал самому Ленину и получил от него быстрый ответ.

Привычно ударив в колокол три раза, дежурный отправил на восток очередной состав, битком набитый разномастной публикой. Состав прибыл из Петрограда и направлялся на Урал.

После отхода поезда первоначально многолюдный перрон быстро опустел. Посреди него дежурный заметил группу лиц: шестерых мужчин и даму с двумя малолетними детьми. Они стояли в явной нерешительности. Никто не встретил приезжих и, судя по всему, они не знали, куда следовать дальше.

Дежурный подошел поближе, вгляделся и замер: среди приезжих он увидел Великого князя Николая Михайловича Романова.

Не узнать этого великана было невозможно. Его портреты до революции печатали в журналах, о нем ходили самые разные слухи: шептались, что он при царе возглавлял великокняжескую оппозицию и даже помогал деньгами борцам с самодержавием. Великий князь имел репутацию скрытого республиканца, карбонария, говорили о его связях с масонами.

Сейчас этот человек в шинели без погон в растерянности стоял на перроне вологодского вокзала. Если бы он приехал сюда раньше, ну хоть бы до февральской революции, на перроне бы вытянулось во фрунт все губернское начальство, оркестр играл марши, и здание вокзала было бы украшено национальными флагами. Теперь он никому не нужен, этот осколок самодержавия, бывший Великий князь.

Дежурный по вокзалу не мог отказать себе в удовольствии показать власть. Он к подошел к стоящим на перроне, приложил руку к козырьку и осведомился:

– Николай Михайлович, гражданин Романов, если не ошибаюсь? Какими судьбами в нашем городе?

Великий князь вздрогнул, Он не ожидал, что будет узнан.

– Вот, прибыл с визитом, – неловко пошутил он, – Не соблаговолите ли сказать, где в этом городе находится лучшая гостиница?

– Боюсь, что там нет мест, – ответил дежурный, – для вас нет мест и не будет, – добавил он с издевкой, – Попрошу покинуть перрон и не создавать толпу.

Группа взяла чемоданы и побрела к выходу. Взрослые шли понуро, только дети бойко бегали вокруг матери, затеяв игру в пятнашки, им было весело в этой необычной обстановке.

– Ваше Высочество, Николай Михайлович, успел, слава богу, – из-за саней выскочил пожилой мужчина, – прошу Вас сюда, сейчас поедем устраиваться.

– Здравствуйте, Григорьев! – бывший Великий князь вежливо наклонил голову. Было видно, что он искренне рад встрече. – Вот, позвольте представить, мой кузен Великий князь Дмитрий Константинович, его племянница Татьяна Константиновна, княгиня Багратион-Мухранская с детьми, генерал Брюмер, слуги.

– Мое почтение, Ваши императорские Высочества, Ваше Высокопревосходительство, здравствуйте, господа хорошие.

Вологжанин Григорьев не ожидал увидеть одновременно столько высочайших особ. С Великим князем Николаем Михайловичем он был знаком, участвовал как-то раз в высочайшей утиной охоте, чем очень гордился. О Великом князе Дмитрии только слышал, больше знал о его брате Константине Константиновиче, чьи стихи, подписанные скромными инициалами «К.Р.» читала вся Россия. А вот про Татьяну Константиновну Багратион-Мухранскую, дочь «К.Р.», неоднократно читал в газетах и журналах.

Её муж, бравый грузинский князь, геройски погиб в бою в 1915 году. Татьяна Константиновна, как и многие из дворянской среды, всю войну помогала ухаживать за ранеными.

Потом случилась революция, и вся большая семья Романовых без исключения оказалась вне закона. Конечно, это относилось только к лицам, имевшим право наследовать трон. Татьяна Константиновна это право променяла на брак с храбрым грузинским князем, род которого не был царствующим, следовательно, брак считался неравным и великая княгиня утратила титул и, пусть и призрачное, но право на трон.

В связи с этим большевикам до нее не было никакого дела. Они прекрасно понимали, кто из Романовых опасен в плане престолонаследия, а кто нет.

В Вологду Татьяна Константиновна добровольно приехала вместе с дядей Дмитрием и детьми Теймуразом и Наташей. Она искренне считала, что Дмитрий Константинович, имевший плохое зрение, без нее пропадет, и поэтому окружила его трогательной заботой и каждодневным вниманием.

Оба Великих князя оказались в Вологде в ссылке, согласно постановлению Совета комиссаров Петроградской трудовой коммуны, в котором предписывалось всем бывшим Великим князьям, князьям императорской крови отправиться в ссылку в одну из трех северных губерний. Так Николай Михайлович и Дмитрий Константинович оказались в Вологде.

– Не волнуйтесь, Ваше Высочество, с жильем мы что-нибудь придумаем, всех разместим, в тесноте, но не в обиде, – сказал Григорьев Николаю Михайловичу.

Великого князя он поселил в одном из двух домов, принадлежавших его супруге. Дом стоял на набережной в глубине квартала, окруженный деревьями. Для знатного гостя и «свиты» были выделены две комнаты с отдельным входом на втором этаже здания. В квартире имелся даже балкон с видом на реку Вологду.

Конечно с Петербургскими дворцами это ни в какое сравнение не шло, но Николай Михайлович был все равно доволен квартирой.

Дмитрий Константинович с племянницей и детьми нашли приют в самом центре города у своих знакомых.

Вологжане, несмотря на революцию, с удовольствием приютили у себя членов еще недавно царствовавшего дома. Вряд ли они имели какую-то корысть, скорее всего, хотели искренне помочь попавшим в беду Романовым.


Через два дня тогдашний председатель Вологодского Совета Элиава, принял бывших Великих князей, пришедших на регистрацию в канцелярию новой власти. Взглянув на Романовых и выполнив необходимую процедуру, он остался совершенно безучастен к самому факту нахождения в городе ближайших родственников свергнутого царя. Еще бы, сейчас в Вологде творились дела поважнее, в городе насчитывалось в общей сложности одиннадцать иностранных посольств и миссий, причем не каких-нибудь, бывших, а настоящих, действующих дипломатических учреждений.

Ежедневно он должен был докладывать о них в Москву в правительство. В кабинетах близких к власти ходили слухи, что сюда в Вологду для ведения переговоров с представителями Антанты могут прибыть сами руководители Советского государства.

«Не дай бог!» – думал Элиава.


К середине апреля высочайшие ссыльные понемногу определились с бытом. Продукты они закупали на различных пригородных рынках по свободным, то есть спекулянтским ценам. Карточного довольствия им в силу происхождения не полагалось. Всё свободное время Николай Михайлович проводил за чтением книг и газет. Он не мог быть вне политической ситуации и живо интересовался происходящим.


– Ваше Высочество, к Вам гости, – слуга ссыльного Великого князя загадочно улыбался.

На пороге стоял высокий выбритый наголо господин с роскошными усами.

– Георгий, брат, как и ты тоже здесь?!

Удивлению Николая Михайловича не было предела. Они обнялись.

– Я полагал, что ты уже в Швейцарии, ты же давно уехал из России, как же получилось, что я вижу тебя в Вологде?

– Мне катастрофически не везет, – отвечал Георгий Михайлович, – В самый последний момент какая-нибудь нелепость губит все планы.

Бывший Великий князь сел на стул.

– Представляешь, я выехал в Финляндию летом 1917 года, сначала жил загородом на даче, потом, с наступлением холодов, перебрался в столицу, где снял номер в гостинице. В январе «красные» финны захватили Гельсингфорс. Я хотел уехать морем, на корабле в Швецию, но Аландские острова оккупировали немцы, и путь к нейтралам оказался отрезан. Потом началась эта ужасная финская гражданская война, и я оказался в «красной» части страны.

В начале марта приехали представители посольств Антанты, и я хотел вместе с ними прорваться через линию фронта к «белым». Договорился с английским генералом Пулем, и он обещал мне место в группе дипломатов. Но опять случилось нечто непредвиденное. Их поверенный, невозможный человек по фамилии Линдлей, и слушать не захотел обо мне. Какой негодяй!

Вся моя семья в Англии, моя жена, мои дочери, английский король так добр к ним, но этот Линдлей, – Георгий Михайлович покрылся испариной, – этот чванливый тип отказал мне в получении британского паспорта. Генерал Пуль вынужден был извиниться, и я снова остался при своих бедах.

Большевики отступали, начались облавы, аресты. Я имел два паспорта: официальный, по которому меня приняли бы в любой стране, где нет большевистского правительства, и подложный на имя Иванова. Этот паспорт я обычно предъявлял при обысках. Меня много раз проверяли, и никогда паспорт не вызывал сомнений. Я продолжал жить в гостинице в Гельсингфорсе и, поскольку «красные» со дня на день должны были оставить столицу, ждал, когда в город войдут войска генерала Маннергейма.

Третьего апреля очередной большевистский патруль поднял меня за полночь.

– Третьего? – оживился Николай Михайлович, – В это день мы прибыли в Вологду.

– Не перебивай, дай рассказать, это важно, – нахмурился младший брат. – Револьвер уперся мне в голову, а штык в грудь. Я, признаюсь, испытал шок. Они искали оружие, не нашли, стали проверять документы. Я спросонья протянул не тот паспорт, достал, который был ближе, поскольку думал, что генерал Маннергейм в ближайшие дни возьмет столицу Финляндии, и подложный паспорт больше не потребуется. Проверял русский, большевик из бывших студентов, он, видимо, рассмотрел фамилию, все понял и арестовал меня. Я возмущался: это произвол, я ничего не совершал, у меня есть разрешение на выезд, но ничего не помогло.

Они погрузили меня в вагон и отправили в Петроград. Представляешь, какие неприятности! А ведь именно в тот день я как раз думал переезжать из гостиницы, уже нашли комнату у одной доброй женщины, но простую, без удобств. Я поехал в гостиницу переночевать последний раз, принял ванну, поужинал в ресторане, думал, всё, с утра на новую квартиру, и, надо же, такая беда, был арестован.

– По моему, это череда глупостей, – сказал брату Николай Михайлович, – С лета была тысяча возможностей уехать в Англию, если бы ты, конечно, хотел.

– Так ничего же не угрожало до последних дней, – возразил ему младший брат, – В той же гостинице этажом выше жил Великий князь Кирилл Владимирович, его тоже проверяли много раз, и ничего.

– Я слышал на вокзале, что 14 апреля большевики оставили Гельсингфорс, – вступил в разговор генерал Брюмер.

– Я не дождался меньшее двух недель, – с грустью вздохнул Георгий Михайлович, – Все-таки позвольте мне продолжить?

– Извините Ваше Императорское Высочество, – учтиво сказал Брюмер.

– В Петрограде я был отпущен из-под стражи, так как вины никакой за мной не было, и жил на квартире у своего секретаря, пока не был вызван к председателю Петроградской ЧК Моисею Урицкому.

– Чем угрожал тебе этот сын Израиля? – спросил старший брат.

– Напрасно ты так, – обиделся Георгий Михайлович, – он хотя и продержал меня в приемной не менее получаса, но извинился и говорил учтиво.

– Я был у него трижды, – возмущенно заметил Николай Михайлович, но никакой учтивости не видел.

– Он попросил меня быть свидетелем на уголовном процессе.

– Что? – оба присутствующих, Великий князь и генерал, застыли от удивления.

– За время отсутствия мой дворец оказался разграблен, подозревали слуг, и Урицкий просил меня, как бывшего владельца национализированного имущества, опознать вещи.

– Это возмутительно, – в один голос заявили собеседники, – Надеемся, что он получил отказ?

– Суда еще не было, – ответил Георгий Михайлович, – Урицкий обещал меня вызвать. Он сказал, что вынужден отправить всех Романовых из Петрограда, так как опасается, что город захватят немцы.

– С немцами у них подписан мир, Петроград и так фактически в их власти. Германцы не берут город только по одной причине, чтобы не кормить кучу голодных, – заявил генерал Брюмер.

– Согласен с Вами, – кивнул Николай Михайлович.

– Так вот, Урицкий предъявил мне декрет, согласно которому я должен покинуть Петроград и переселиться в Вологодскую губернию. В списках я нашел тебя и Митю, и Его императорское Высочество Павла Александровича. Обрадовался, что буду не один. В Вологде у меня бывшие сослуживцы, они помогли с жильем, дали твой адрес.

– Ты устроился?

– Да. Сначала я квартировал пару дней у одного доброго человека, и буквально неделю назад снял комнату в доме купца Попова на Дворянской улице.

– О, на Дворянской. – протянул Брюмер.

– Там сейчас живет весьма знаменитая публика, располагается посольство Соединенных Штатов, говорят, что готовится к переезду посольство Франции, ждут окончания учебного года, – дополнил Николай Михайлович, – Я видел в городе секретаря посольства графа де Робиена, – он мне рассказал новости, и я даже пригласил французов посетить моё скромное жилище.

– А британское посольство здесь есть? – напрягся Георгий Михайлович.

Ему очень не хотелось снова встречаться с поверенным в делах Линдлеем. Он толком не знал, удалось ли англичанам перебраться на сторону белых.

– Да, какие-то англичане есть, но не те, что были в Финляндии. Робиен рассказывал мне, как Линдлей бросил союзные миссии в Таммерфорсе на произвол судьбы и перебежал к белым.

– Это вполне в его характере, – усмехнулся Георгий Михайлович, – Я бы хотел вызвать Линдлея на дуэль. Жаль, что он в Лондоне, а не в Вологде, я бы не промахнулся.

– Как знать, брат, может быть тебе еще предстоит с ним встреча по приезду в туманный Альбион к семье.

– Я очень на это надеюсь, – вздохнул Георгий Михайлович, – но из Вологды до Англии на тысячу с лишним верст дальше, чем из Гельсингфорса. Кстати, а где остановился Великий князь Павел?

– Насколько я знаю, – ответил за патрона генерал Брюмер, – его нет в Вологде.

– Эта его новая жена, графиня Гогенфельзен выхлопотала ему больничный режим, и он остался в Петрограде, – раздраженно заметил Николай Михайлович.

– Во-первых, брат, Великий князь Павел за свой брак, совершенный вопреки высочайшей воле, прощен государем, его вторая жена признана при дворе и получила титул княгини Палей. Твои эскапады относительно нее напрасны. Она – любящая жена и мать его детей. Вполне логично, что она будет заботиться о своем муже, тем более, что его здоровье и на самом деле расшатано. Я слышал, что у него в желудке находили раковые язвы. Это серьезный повод, чтобы остаться в Питере.

– Все равно я считаю ее выскочкой и разведенкой, – не согласился Николай Михайлович, – такие, как она разрушают единство правящего дома.

– Теперь уж это все равно, – с тоской заметил Георгий Михайлович.

– Теперь – да, но не тогда. Великому князю надо быть разборчивее с женщинами, в семью не должны входить кто попало. Кровь царской семьи священна, и всякие примеси просто недопустимы.

– Старый холостяк, ты опять сел на любимого конька, – засмеялся Георгий Михайлович, – оставим это, в конце концов Великий князь Павел был вдовец, и его сердце оказалось свободно для любви.

Михайлович старший только махнул рукой.


Вернувшись к себе, бывший Великий князь Георгий принял ванну и, уединившись в своей комнате, стал писать письмо дочери в Лондон:

«Здравствуй, прелесть моя собственная, Ксения!»

Любящий отец задумался: какая она теперь, его дочь. Последний раз он видел ее в июле 1914 года незадолго до начала Великой войны, ей тогда было почти одиннадцать лет, маленькая девочка с кудряшками.

В то лето Ксении оказался противопоказан жаркий климат Крыма, и она с матерью и старшей сестрой отправилась на курорт в Англию. Потом началась война, и семья Великого князя осталась за границей. Георгий Михайлович регулярно получал от супруги письма. Были там и трогательные фотографии всех трех его женщин: жены и дочерей. Иногда писали и сами дочери.

Он видел, как девочки растут, становятся настоящими красавицами, особенно младшая, Ксения. В августе 1918 года ей исполнится пятнадцать лет. Как жаль, что он не сможет сделать ей подарок, но обязательно поздравит в письме, ведь она – его главная любовь в это ужасное время.

Ксения была очень похожа на отца. С каждой новой присланной с оказией фотокарточкой он все больше понимал: в этом мире у него кроме дочерей ничего больше не осталось.

С началом войны отдалившись от семьи, Георгий Михайлович всего себя отдал служению Родине. Он в качестве генерал-инспектора болтался по фронтам, писал царю честные доклады о скверном состоянии дел, предупреждал о необходимости формирования нового правительства, облеченного доверием народа. Письма эти ложились под сукно. Николай Второй с недоверием относился к «Михайловичам», особенно к «ужасному дяде» Николаю, которого считал опасным либералом.

В 1917 году, находясь в Финляндии, он мог легко уехать в нейтральную Швецию. Мечтал ли Великий князь Георгий воссоединиться с семьей? Конечно! Но почему же тогда не сделал этого? Кто теперь знает?!

Возможно, его отношения с женой Марией Георгиевной были далеки от трогательной взаимности, которую супруги демонстрировали на людях и во время съемки парадных портретов. Злые языки говорили, что в Лондоне Великая княгиня имела непозволительно тесные контакты с одним из офицеров свиты. Слухи, слухи. Может быть, он верил им и старался оттянуть момент встречи и неминуемого объяснения. В итоге, время было потеряно, роковая случайность вызвала арест и ссылку в Вологду.

«Я переехал на новую квартиру, и теперь у меня чудная комната, электрическое освещение, прекрасная ванна и WC», – сообщал великий князь дочери. – Просто возмутительно, что со всеми нами проделывают: нас обратили в каких-то ссыльных, которых безо всяких причин перегоняют с одного места на другое. Меня сослали в Вологду безо всякой вины, только за то, что я Романов и не революционер. Я присягал перед крестом и Св. Евангелием и умру, верный моей присяге. Они всех нас мучают за то, что мы любим Россию.»

Он был наивен в своих упреках, находился в плену иллюзий и не понимал, что ссылка в Вологду означала для него и остальных ссыльных Романовых начало пути на эшафот.

## Глава 4

Посол Франции был весьма удивлен, когда третий секретарь посольства граф де Робиен доложил ему, что видел в городе бывшего Великого князя Николая Михайловича. Жозеф Нуланс был убежденным республиканцем, но игнорировать общество Николая Михайловича не мог.

Великий князь был действительным членом Французского Института, одной из самых уважаемых научных организаций Третьей республики, личным другом многих влиятельных людей во Франции, большим поклонником и исследователем жизни Наполеона Бонапарта. Его трудами восхищались ученые мужи в Париже, его французский мог быть признан безукоризненным.

Дамы в салонах французской столицы при упоминании имени Великого князя томно закатывали глаза и шептали «charmant»[7] Даже половые и лакеи узнавали этого русского по его огромному росту, внушительному телосложению и великосветским привычкам.

Один из слуг, глядя на великолепного Николая Михайловича, выпившего как-то на вечеринке целый ящик шампанского и при этом не захмелевшего, сказал своему господину, что теперь понимает, почему князя Николая называют Великим, ну как Наполеона или Александра Македонского. Эта история широко разошлась по салонам Парижа, превратившись в светский анекдот.

Конечно, не посетить такого человека Нуланс не мог, и в один из дней на последней декаде апреля они с графом де Робиеном отправились по известному адресу.

На реке был ледоход, и французы не смогли перебраться на противоположный берег, хотя отлично видели дом в глубине двора, где квартировал Великий князь. Нуланс сделал на память фото этого места и разочарованный пошел назад.

Через несколько дней, когда лед прошел и вода начала спадать, они снова предприняли попытку посетить Великого князя, на сей раз отдав предпочтение обходному пути через Новый мост, находившийся в квартале ниже по течению реки.

Николай Михайлович принял господ дипломатов в домашнем халате. Он сидел в кресле за столом, накрытым простенькой скатертью в маленькой комнатке в окружении книг и газет. Они поздоровались, как старые добрые знакомые. Разговор, конечно же, шел по-французски и граф де Робиен еще раз отдал должное образованности Великого князя.

– Большевики всем надоели, это видно даже из газет, – проявил политическую осведомленность Николай Михайлович, – и уже сейчас надо думать о том, кто займет трон.

– Какие Ваши прогнозы? – спросил Нуланс, – За кем пойдут русские люди, кого следует поддержать нам и нашим правительствам?

Николай Михайлович крякнул и неожиданно для гостей категорично заявил:

– Из всех нынешних возможных претендентов на престол, находящихся в России, я решительно никого достойного не вижу.

– А Великий князь Михаил Александрович?

– Он отрекся от престола в 1917 году и потерял все шансы на царский титул.

– Великий князь Кирилл Владимирович относится к ближайшим претендентам в очереди на престол.

– Ха-ха-ха, он же весной прошлого года ходил на демонстрации с красной лентой и присягнул Временному правительству. Ни один уважающий себя человек не пойдет за Кириллом.

– Может быть, Великий князь Павел? – вступил в разговор де Робиен. – Я был у него в Царском Селе до отъезда в Вологду, он высказывает вполне здравые суждения о будущем России.

– Павел не знает России, он много лет здесь не жил и смотрит на мир глазами своей морганатической жены, как там её теперь? Княгиня Палей. Вот уж баба, так баба!

Николай Михайлович, который, как было известно всем, не любил супругу Великого князя Павла Александровича, разошелся не на шутку.

– Она себе вообразила, что ровня нам, и даже сейчас, когда на Романовых свалились все возможные неприятности, она умудряется извлекать из этого политические плюсы. Она гордится, что её сына Владимира Палей наравне с прочими Романовыми сослали на Урал!

– Я знаю этого молодого человека, он очень приличный юноша, талантливый поэт, между прочим, – заступился за семью Великого князя Павла граф де Робиен, – Я разговаривал с ним в Царском селе в тот самый приезд к Великому князю.

– И что теперь? Владимир Павлович Палей будет наследником российского престола? Это возмутительно и не требует дальнейшего обсуждения. Если так, то почему бы не пригласить на престол например Сандро Лейхтенбергского[8]. В нем тоже течет толика царской крови. К тому же он волочился за дочкой британского посла Бьюкенена. Ай, браво, такой царь понравился бы англичанам! Я говорю вам со всей ответственностью: нет среди Романовых никого, кто бы смог сейчас возглавить борьбу против большевиков, увы, Романовы как династия кончились.

Французы подавленно молчали, пораженные откровенностью бывшего Великого князя. Особенно расстроился монархист де Робиен. Он понимал, что такая огромная крестьянская малообразованная страна, как Россия, нуждается в царе, и он все равно будет, но какой? «Красный царь» Ленин или «белый царь» из старой династии?

Еще недавно Антанта подержала бы любую кандидатуру, лишь бы претендент заявил об отмене Брестского мира и продолжении войны с Германией. Теперь ситуация изменилась.

Троцкий создает Красную Армию. Французская военная миссия ему помогает и ждет, когда красные начнут военные действия против Германии. Поэтому для поддержки кого-либо против большевиков одного желания продолжить войну мало. Необходимо нечто большее, например, идея возрождения великорусской государственности, но пока на этот счет одни разговоры.

Робиен любил это русское словечко и много раз повторял его в своем дневнике. За разговорами проходили недели, а дело, ради которого они вернулись в Россию, не двигалось.

Дипломаты раскланялись с Великим князем и поспешили домой на вокзал.

– Скажите, граф, – спросил Нуланс третьего секретаря посольства, – какое у вас сложилось впечатление от этой встречи?

– Странное впечатление, я очень уважаю Великого князя Николая, но не могу принять его политических воззрений. Сегодня всем монархистам надо сплотиться вокруг единого кандидата на престола, вместо этого, они ниспровергают друг друга. Всё это напоминает мне времена Великой французской революции: недалек тот день, когда заработает красная гильотина, и посыплются тысячи голов казненных, и это будут лучшие из лучших. Потом казнят самих палачей, потом придет русский Наполеон, и Европа ужаснется от мысли, что она сама это допустила.

– Бросьте свои монархические переживания, граф. Из всего услышанного мы должны сделать вывод, что искать оппозицию большевикам следует не в среде монархистов. Они разобщены, лишены идеи и не способны к сопротивлению. Надо обратиться к кадетам, социалистам-революционерам правого толка. Всем тем, кто был избран в Учредительное собрание, разогнанное большевиками. Эти люди еще не были у власти, у них нет политического опыта, но нет и негативного к себе отношения. Крестьянство, насколько я знаю, активно поддерживает социалистов-революционеров, в городах много сторонников у кадетов. Вот здесь и надо искать людей, способных переломить хребет большевистской гидре.

– Осмелюсь спросить, господин посол, зачем же тогда наша военная миссия так усердно помогает становлению Красной армии, которая, несомненно, будет защищать власть Советов?

Нуланс молчал, он не знал ответа на этот вопрос. Французские офицеры, увлеченные военным строительством Красной армии безусловно многое сделали для повышения её боеспособности. Сейчас получается, что они добровольно помогают вероятному противнику. Если Красная армия выступит против немцев, то их работа будет ненапрасной. Если этого не произойдет, и новая армия станет надежной опорой большевистского режима, справиться с ней будет значительно труднее.


По возвращении домой на вокзале французские дипломаты стали свидетелями забастовки. Железнодорожники задержали состав с зерном, следующий в Финляндию в расположение немецких войск в счет репараций по Брестскому договору. Они не желали отдавать хлеб немцам. Власть проявила настойчивость и разогнала толпу оружейными выстрелами. Поезд удалось отправить по назначению. Но рабочие железной дороги остались недовольны.

– Вот она, движущая сила контрреволюции, – сказал Нуланс де Робиену. Мы будем поддерживать всех, кто недоволен властью большевиков.

– Какие будут указания насчет военной миссии? Граф де Люберсак, один из наших офицеров на службе большевиков, будучи проездом в Вологде, сообщил, что Красная армия уже кое-где ведет бои против немцев. Сопротивление им будет нарастать. Он вместе с капитаном Садулем уверен в правильности этой политики. Впрочем, – де Робиен сделал паузу, – граф хитер и имеет репутацию известного лжеца. Я бы ему не доверял. Вспоминаю, как в ноябре прошлого года он докладывал о том, что на фронте благополучно, а в это время там всё уже рушилось, – заметил секретарь посольства.

– Да, да, припоминаю этот случай, и опять в центре событий капитан Жак Садуль, – недовольно сказал Нуланс, – я же просил как-то нейтрализовать его влияние.

– Как? Мы здесь, а он в Москве со всеми связями и знакомствами. Пока большевики будут обещать войну с немцами, позиции Садуля и ему подобных неуязвимы.

– Порой мне кажется, что мы рубим сук, на котором сами же сидим, – недовольно пробурчал посол Нуланс.

Его политическая идея, и, самое главное, – закулисная борьба с набирающей влияние Америкой только начинали реализовываться. Он должен был сосредоточится на главном. В конце концов, что могут сделать несколько французских офицеров с этой толпой бывших военных, которые уже никогда не станут полноценной дисциплинированной армией. Разложение не имеет обратного хода. В этом он ежедневно убеждался, наблюдая русских солдат здесь, на Вологодском вокзале.


Апрель 1918 года в новой столице Российской Советской республики Москве выдался на редкость насыщенным на события. Завершился переезд из Петрограда Советского правительства, была ликвидирована боевая анархистская организация «Черная Гвардия». В страну прибыл посол Германии граф Мирбах.

Это означало начало признания власти большевиков в государствах союзных и зависимых от немцев. Произошло и еще множество разных, менее видных со стороны, но также важных для страны событий.

В суматохе первых недель после переезда, большевистское руководство как-то не сразу осознало отсутствие в столице дипломатического корпуса стран Антанты. Рядом были только консульские работники и лояльные большевизму иностранцы, с которыми, как тогда казалось большевикам, и нужно выстраивать отношения.

Британец Локкарт, американец Роббинс, француз Садуль всем видом показывали, что дело именно так и обстоит, что вопрос о замене официальных представителей в принципе решен.

Французский посол Нуланс не смог выехать из России, теперь он сломлен и вынужден идти в фарватере политики американцев.

Американец Френсис добровольно обрек себя на политическую изоляцию в Вологде, официальных английских дипломатов в стране нет. Остальные представители европейских стран в масштабах мировой политики – не в счет. Остаются только они, пока неофициальные лица, но это вопрос времени.

Нарком иностранных дел Чичерин как-то сказал Роббинсу:

Было бы желательно, чтобы полковник имел какой-то дипломатический чин, консула, например, тогда контакты между нами имели бы официальный характер.

С этого момента Роббинс только об этом и думал. Конечно, он уже давно мечтал заменить на дипломатическом посту посла Френсиса и размышлял о его скорой отставке, для чего информировал Вашингтон о недальновидной политике посольства, необходимости скорейшего фактического признания Правительства Ленина и установления с ним коммерческих отношений.

– Затем, – настаивал Роббинс, – придет время и официальному вручению верительных грамот.

Нечто подобное говорил и писал в Лондон Локкарт. Он уже видел себя первым официальным послом Соединенного королевства в Советской России.

Садуль больше увлекался строительством вооруженных сил Советского государства и на дипломатические лавры не претендовал. Но среди этой тройки, только он по-настоящему разделял идеалы коммунизма.

Локкарт, ратовавший в донесениях за признание правительства Ленина, руководствовался только прагматическими целями – стать первым Британским послом в Советской России. Большевики для него были удобными помощниками в достижении заветной мечты. Локарт, как и Роббинс, был всего лишь карьеристом, желавшим использовать подходящий момент.

Эти трое теперь уже в Москве снова собирались вместе и вели долгие разговоры о России. Основная мысль, которую отстаивал Садуль – укрепление Красной армии, возобновление военных действий с Германией и после первых побед требование признания Советского правительства.

Самым неприятным обстоятельством в этом проекте была неуступчивая позиция американского посла Френсиса. Садуль в отсутствие своего прямого начальника посла Нуланса еще в марте ездил к нему в Вологду и пытался уговорить миссурийца пересмотреть свое отношение к большевикам в случае возобновления ими военных действий против немцев. Его визит успеха не имел. Роббинс посещал Вологду с завидной регулярностью без каких-либо признаков изменения в официальной позиции Вашингтона. Френсис попросту начал отмахиваться от предложений главы Американского Красного Креста.

– Раймонд, – как-то сказал ему Садуль, – великий француз Вольтер сказал: если бы бога не было, его следовало бы выдумать.

– Это Вы о чем? – не понял Роббинс.

– Почему бы Вам де факто не стать официальным представителем Соединенных штатов, по крайней мере, в глазах большевиков?

– Как?

– Ну не знаю, – ответил Садуль, – вариантов может быть много, – например, как бы невзначай назначить себя на должность. Консул полковник Роббинс. Звучит! Или генеральный консул, а в идеале, конечно, посол Соединенных Штатов Роббинс. Это вообще звучит превосходно, – захохотал Садуль.

– Времена сейчас тревожные, с кем-то из официальных лиц может что-то случиться, и должность станет вакантна. Кому предложат завидный пост? Тому, кто рядом, а это Вы, Роббинс. Подумайте над этим, – усмехнувшись предложил Локкарт.

– Это дурно пахнет, – возразил полковник.

– Отнюдь, – сказал Локкарт, – это запах победы, но он всегда замешан на крови.

– Я подумаю, – ответил Роббинс.


18 апреля Глава Американского Красного креста по пути из Москвы заглянул на денек в Вологду и оставил для дипломатов ящик американских мясных консервов. Для посла у него был особенный пакет – бутылка любимого Френсисом «Кентукки Бурбона». Затем Роббинс отправился в Мурманск, оттуда прибыл в Петроград.

25 апреля в редакции газеты «Новая жизнь», вытянув ноги на стуле и закурив великолепную кубинскую сигару, бывший золотоискатель рассказал корреспонденту, что он, консул Соединенных Штатов полковник Раймонд Роббинс, недавно посетил в Москве наркомат иностранных дел, имел беседу с наркомом товарищем Чичериным. Он заверил, что Америка в связи с японской интервенцией на Дальнем Востоке никаких агрессивных действий против России предпринимать не намерена и, более того, решительно осуждает японцев за вторжение.

Это была сущая правда, вот только консульского чина у полковника не было и давать такого рода интервью его никто не уполномачивал.

О реакции правительства Соединенных Штатов по поводу японской интервенции он случайно узнал в Вологде в посольстве. Визит к Чичерину полковник, разумеется, придумал, хотя кто Роббинса упрекнет, он бывал в наркомате иностранных дел много раз, в том числе и в кабинете Чичерина. Кто знает, о чем они говорили с главой наркомата!

В следующем номере петроградская газета продолжила интриговать читателей, достоверными сведениями о ближайшей отставке послов Френсиса и Нуланса, замене их представителями трудящихся и скором приезде в Россию американской рабочей миссии.

Роббинс к тому времени уже вернулся в Москву.

В Вологде в руководстве Дипломатического корпуса уже давно заметили, что несколько соотечественников фрондируют против интересов стран союзниц и, конечно, были недовольны происходящим.

Сложность ситуации заключалась в том, что формально Роббинс не подчинялся послу Соединенных Штатов, являясь руководителем общественной организации. Локкарт тоже формально руководил коммерческой миссией, а французские офицеры, помогавшие в строительстве Красной армии, выполняли приказ, отданный еще во время февральского наступления немцев. Тогда это могло хоть как-то задержать противника.

После возвращения в Россию посол Франции Нуланс потратил немало времени и сил на восстановление былого авторитета среди сотрудников военной миссии, оставшихся в России, и только благодаря ее начальнику Лаверню, получившему недавно генеральский чин, восстановил свое право отдавать приказы.

Сообщение между Москвой, где находились основные силы французской военной миссии, и Вологдой, где на вокзале проживало руководство посольства, стало регулярным. Один из офицеров военной миссии написал в те дни, что генерал Лавернь ездил к послу в Вологду решать судьбу России.

Одновременно с восстановлением политического влияния Нуланс нашел в себе одну удивительную черту. Оказывается, ему хватило каких-то девяти месяцев пребывания в России, чтобы возненавидеть все русское. Он не верил, когда ему рассказывали о героизме русских солдат на Западном фронте, сражавшихся против немцев во Франции. Нуланса раздражало все, что так или иначе именовалось русским.

Однажды он зло отчитал французского офицера, заночевавшего в пустующем купе дипломатического вагона в компании русского солдата, сопровождавшего его по делам службы. Офицеру пришлось глупо оправдываться.

Во всех неудачах посол Франции винил большевизм и страстно желал уничтожения этого зла до последнего большевика. Никто не верил, что прежде толерантный и вежливый дипломат, имеющий большой международный опыт, превратился в озлобленного зверя, которого с трудом сдерживали ближайшее окружение и мадам Нуланс.

Чего не хватало этому человеку? Самую малость: потоков крови, в которой он страстно желал утопить свое чувство унижения от пребывания в Финляндии. То, что виной неуспеха этого предприятия были финские красные, Нуланса не смущало: все они из одного теста. Задолго до того, как представители стран Антанты выработают консолидированную позицию относительно Советской власти, он уже решил для себя: Нуланс объявляет этой власти войну, ни о чем с ней не договаривается и ведет себя так, будто такой власти не существует вообще.

Большевики, разумеется, знали о недружественной позиции посла Франции и даже объявили его персоной нон-грата. Однако Нуланс это проигнорировал, а депортировать насильно посла Франции большевики не решились.

Американец Френсис так же раздражал Нуланса, и он хотел скорейшей его замены. В этом случае он становился дуайеном дипкорпуса и формально мог говорить от имени всех союзных стран и даже некоторых нейтральных, чьи интересы были близки к французским.

Но Френсис, обосновавшийся в Вологде в уютном особняке на Дворянской улице, совсем не помышлял о быстрой отставке. Оставалось надеяться на случай, и однажды он чуть было не представился.

## Глава 5

19 апреля 1918 года посол Френсис вовремя не вышел к утреннему чаю. Чаепития в посольстве были коллективными. Сотрудники, проживавшие по разным адресам, сходились на службу в посольский офис на Дворянскую и начинали свой день с дружеского чая. Это укрепляло взаимоотношения в небольшом коллективе и благоприятно сказывалось на рабочей обстановке.

В посольстве работали допоздна, поэтому ланч и ужин так же были общие, разумеется, за исключением званых обедов, куда приглашались посторонние лица.

Френсис, аккуратист и педант, в одном из писем госсекретарю Лансингу сообщил, что сотрудники посольства и он лично постоянно нарушают закон о восьмичасовом рабочем дне, более того, работают без дополнительной оплаты своего труда. Лансинг шутку оценил, чем еще больше увеличил рвение персонала к работе.

В тот день служащие как обычно сидели за столом в большой комнате на первом этаже с видом во двор. Ждали посла, вели непринужденный разговор. Как всегда солировал поверенный в делах Соединенных Штатов Бразилии Вианна Кельш. К завтраку у него была припасена очередная история из своего дипломатического опыта.

– Я вам говорю, – обращался он к собравшимся, – основной закон дипломатической службы – никогда не проявляйте инициативу, инициатива наказуема. Вот я, – Вианна делал паузу, – на заре своей службы в Лондоне по собственной инициативе составил блестящий доклад о торговле бразильским кофе с Англией. И что? Никто не оценил работу. Скажу более, меня перевели с понижением на Балканы в забытую богом Болгарию. Кто-нибудь из вас бывал там до Балканских войн?[9] Нет. Вот поэтому вы и не знаете, какая страшная дыра, эти балканские страны.

– Хорошо, что это не слышит господин Сполайкович, посланник Сербии, он бы Вас проучил за такие слова, – сказал глава военной миссии полковник Рагглз.

– Я могу повторить все сказанное и при нём, – не унимался бразилец, – он вообще не имеет права мне о чем-то говорить, из-за него мы все оказались здесь. Из-за него произошла вся эта русская революция.

– Поясните? – в один голос изумились собравшиеся.

– Охотно. Напомните мне, что случилось в 1914 году в Боснии?

– Вы имеете ввиду убийство австрийского наследника Франца Фердинанда в Сараево?

– Вот именно! Убил наследника сербский боевик, типичное криминальное преступление, но сербы возвели это в ранг национального события.

– У каждой страны свои герои, в Бразилии тоже, наверное, какие-то есть.

– При чем здесь Бразилия, когда я говорю о Балканах, я там служил и лучше вас знаю, что и как. Так вот, что делает господин Сполайкович после австрийского ультиматума? Он бежит в русское министерство иностранных дел к министру Сазонову, падает перед ним на колени и вопит: «Спасите младу Сербию!». Сазонов его успокаивает и обещает поддержку, сербы отклоняют австрийский ультиматум, начинается война, затем революция и вот мы здесь, кстати, вместе со Сполайковичем. Сербии больше нет, Российской империи тоже, я думаю, что это не последние изменения на карте мира, война еще не окончена.

– Вы, конечно, очень упрощаете ситуацию, Вианна, – ответил бразильцу полковник Рагглз, глава американской военной миссии, сопровождавшей посольство, – но какое-то здравое зерно в Ваших рассуждениях, конечно, имеется. Великие страны оказались заложниками очередного балканского конфликта.

– Здравствуйте, господа, я пришла на урок, – в комнате появилась Лиза, дочь отставного русского генерала Мизенера, – у нас сегодня занятия по французскому с господином послом, он просил меня быть с утра.

– Доброе утро, мадемуазель, – обрадовалась гостье мужская половина общества, – Присаживайтесь, позавтракайте с нами.

– Спасибо, я сыта.

– Никаких спасибо, – Армор принял у девушки пальто, усадил её за стол и принялся потчевать. Он хорошо помнил их первую встречу, знал, что семья девушки голодает, и решил, что будет угощать ее при каждом удобном случае.

– Спасибо, господин Армор. Я правда уже кушала, но если Вы так просите, то я выпью чаю.

Русская горничная, недавно нанятая Филипом, принесла девушке завтрак и чай. По виду прислуги было понятно, что она считает генеральскую дочку дармоедкой и прихлебателем. Та поёжилась под недружественным взглядом служанки. Подумать только, ведь она вполне могла оказаться на ее месте и, если бы не господин Армор, так бы и случилось.

– Где же господин посол? Однако уже время, – встревожился Рагглз, – В одиннадцать у нас назначена встреча, а он еще не завтракал. Где Филип, почему его тоже нет?

В это время в комнате появилась голова Джордана. Слуга выглядел перепуганным и был очень взволнован.

– Господин губернатор заболел, какое несчастье, ему так плохо.

Завтрак мгновенно закончился, все устремились к лестнице на второй этаж дома, чтобы узнать, что случилось с послом.

– Нельзя. Сюда нельзя. Джордан перекрыл собою ступеньки, ведущие в бельэтаж, губернатор еще не одет.

– В чем дело, Филип?

– Он болен, ему плохо: температура, озноб, его тошнит, он только что сходил кровью. Я не знаю, что происходит, это похоже на отравление, но мы едим только проверенную еду. Вчера были консервы из новой партии из запасов Красного Креста, тех, что прислал полковник Роббинс.

– Может быть что-то с рынка?

– Исключено, все только отварное и только после моей пробы. Господи, ему плохо, надо же что-то делать.

Секретари Армор и Джонсон переглянулись.

– Я буду телефонировать мэру города, – сказал Армор, – должен же здесь быть доктор. Вы, Джонсон, идите в канцелярию и сообщите сотрудникам, что повода для паники нет. Филип пусть останется у постели, послу нужен постоянный уход.

Городской голова Алексей Авксентьевич Александров оказался на месте. Он, выслушав секретаря посольства, недолго думая, заявил Армору:

– Не надо паники. В Вологде есть прекрасные доктора и среди них несомненно лучший – старший врач губернской земской больницы Сергей Федорович Горталов. Я немедленно свяжусь с больницей, и, полагаю, доктор скоро приедет.

– Вы снова нам очень помогли, – искренне сказал Армор.

– Пустяки, – ответил Александров, – главное сейчас – помочь господину послу.


Через полчаса после звонка в больницу, доктор Горталов был уже в посольстве. Френсис лежал полуоткрыв глаза и всем видом показывал, что дела у него, как никогда, плохи. Доктор измерил пульс, провел первичный осмотр.

– Что скажете? – оба секретаря и слуга-негр замерли в ожидании.

– Скажу, что дело очень серьезно. Налицо инфекция, которая поразила желудок больного. Сейчас он пытается сопротивляться болезни, отсюда рвота, понос и прочие прелести заболевания. Было бы хуже, если бы организм не мог бороться с инфекцией. Я много лет работаю в больнице и видел немало пациентов преклонного возраста, но чтобы человек после шестидесяти лет имел такое здоровье – это просто удивительно. Наверное, посол еще интересуется дамами?

Это был запретный вопрос. В посольстве все, разумеется, знали, что после отъезда из России супруги посла мисисс Джейн Френсис, к нему стала часто заходить одна петербургская дама по имени Матильда де Крамм. Они познакомились на корабле в 1916 году, когда Френсис только отправлялся в Петроград для принятия высокой дипломатической должности.

Мадам подолгу засиживалась в гостиной посла и, хотя Френсис официально объявил, что между ними только деловые отношения, и она дает ему уроки французского, этому мало кто верил. Матильда просилась уехать с посольством в Вологду, но получила отказ. Об этой связи знал даже госсекретарь Соединенных Штатов Лансинг, но по каким-то причинам смотрел на знакомство посла сквозь пальцы.

Здесь в Вологде Френсис завел себе новое увлечение. Красивая девушка Лиза, конечно, повторяла с Френсисом основы французской грамматики, но причина её появления в посольстве была разумеется иной. Посол скучал без общения с женским обществом. Именно поэтому, услышав, что Френсис приглашает новую учительницу французского, его ближайшие сотрудники многозначительно переглянулись.

Впрочем, вся мужская половина дипломатического учреждения питала к мадемуазель Мизенер самые теплые чувства, и её никто ни в чем не упрекал. Упрекать было не в чем, пара уроков, во время которых Френсис любезничал с девушкой, как студент с гимназисткой. Ничего более. Посол всегда гордился, что он семьянин и воспитал шестерых сыновей. Он регулярно писал письма каждому из них и отдельно некоторым невесткам.

«Our big father»[10], – говорил про посла Филип, имея ввиду, конечно, что для всей большой семьи Френсисов, их чад, домочадцев и прислуги Дэвид Роуленд Френсис всегда был отцом семейства. В этом сердце хватало места для общения и с посторонними дамами. Впрочем, за эти маленькие слабости посла никто не осуждал.

Доктору Горталову на вопрос не ответили, да он и не настаивал. Врач продиктовал перечень необходимых медикаментов, и слуга Филип незамедлительно отправился за ними в аптеку.

– Скажите, доктор, – Армор на правах русскоговорящего сотрудника пытался вызвать Горталова на откровенность, – у нас есть шансы на положительный результат?

– Только в том случае, если все здесь будут неукоснительно выполнять мои рекомендации. Первое – это голодание. Второе – гигиена, и третье – режим. Сейчас господину послу плохо, и это состояние может продолжаться несколько дней, но организм сохранил внутренние силы и способен бороться. Наша задача помочь ему в этом деле. Поэтому из питания я разрешаю ему только яйца всмятку, две штуки в день, утром и вечером, и много, много воды, это поможет преодолеть интоксикацию организма.

Френсис застонал и начал ерзать, всем видом показывая необходимость опорожнится. Клозет в доме находился довольно далеко от спальни, и туда приходилось бежать в одних подштанниках через весь бельэтаж.

– Пусть слуга всегда будет рядом с послом, – напутствовал доктор, прощаясь с секретарями, – мне нужно телефонировать каждые три часа, как обстоят дела. Ежедневно после обеда я буду проведывать больного. Всего наилучшего, поправляйтесь, господин посол!

Френсис в ответ слабо улыбнулся и сделал попытку привстать на кровати.

– Нет, нет, никаких лишний движений, Вам надо беречь силы, – Горталов сделал запрещающий знак рукой.


Доктор ушел. Филип принес все то, что можно было достать в местных аптеках, и окружил посла заботой и вниманием. Сотрудники как-то сразу поняли, как много замыкалось на этом неторопливом с виду джентльмене. Некому стало диктовать письма и донесения, посылать с поручениями. Никто не мог принять решение по поступающей отовсюду корреспонденции. Дни, которые раньше пролетали незаметно, теперь тянулись и казались такими долгими.

Френсис менялся на глазах. Еще вчера это был среднего роста плотный мужчина. При росте в пять с половиной футов[11], он весил более двухсот двадцати фунтов[12].

За время болезни живот посла сначала уменьшился вдвое, потом еще, и наконец, на восьмой день почти совершенно исчез. Щеки у больного опали, и он неожиданно для всех стал похож на моложавого пожилого джентльмена.

Ежедневно Френсис ел прописанные доктором яйца всмятку. Филип разыскал для этого в гардеробе посла серебряную подставку в виде вазона, на тулове которого была гравирована надпись «D. R. Francis», подарок от какого-то банка. Яйцо удобно помещалось в подставке, скорлупу в верхней части удаляли, и можно было не спеша серебряной ложечкой лакомиться содержимым.

– Этот доктор морит меня голодом, – заворчал Френсис, чуть только почувствовал себя лучше.

– Может быть Вам сделать гоголь-моголь или сварить маисовую кашу? У нас в запасе есть настоящая американская кукуруза, – спросил Армор.

– Да, да, – слабым голосом поддакивал Френсис, – каша это хорошо, и еще бы сухарик с молоком.

– Ни за что, – ответил неотступно следивший за больным принципиальный слуга, – Это совершенно невозможно, поскольку нарушает предписания доктора и мои собственные установки.

Ему никто не возразил. Френсис только вздохнул.


Доктор Горталов ежедневно бывал у постели больного: проверял пульс, смотрел язык, слушал работу сердца и с удивлением замечал, что пациент поправляется даже быстрее, чем более молодые мужчины в подобной ситуации.

– Скажите, доктор, – Френсис приподнялся с постели, – могу ли я теперь так же как и раньше бегать, прыгать и делать все остальное… ну Вы понимаете?

Армор, как мог, перевел. Доктор, казалось, не понял, о чем это спрашивает человек, еще пять дней назад стоявший одной ногой в могиле. Армор, которому был ясен эротический подтекст вопроса, спросил то же самое по-русски, напрямую. Горталов расхохотался:

– Нет, ну что Вы, о старости говорить пока преждевременно, Вы можете бегать и прыгать как и раньше, только, – доктор сделал паузу, – не так часто.

Армор перевел, Френсис остался доволен. Ему уже не терпелось возобновить занятия французским с мадемуазель Мизенер, но для этого он должен был чувствовать себя как до болезни.


– Господин посол, пришел фотограф, сотрудники просят Вас выйти на улицу для того, чтобы сделать на память фото о нашем посольстве в Вологде. Все уже готовы, ждут только Вас.

– Филип, подай мои брюки.

– Но, губернатор, Вы еще не вполне здоровы, и свежий воздух может Вам навредить.

– Не выдумывай, – это будет фото для истории, кстати, и ты тоже можешь встать вместе со всеми, как полноправный дипломат.

– Правда? Ну тогда я согласен, только найду шляпу и повяжу галстук.

– Смотрите, господа, – сказал Френсис секретарям, указав на брюки, которые оказались теперь ему безнадежно велики, – Здесь, джентльмены, – посол показал указательным пальцем на место, где раньше у него был живот, – должен быть еще один Френсис, – он сделал паузу, чтобы почувствовать настроение окружающих, потом продолжил, – но он испарился!

Все дружно посмеялись над отличной шуткой.

Прибежал Филип, разодетый в костюм-тройку и новые штиблеты. Дипломаты вышли перед зданием посольства, встали у палисада на мостках, развернули звездно-полосатый флаг, и фотограф по фамилии Гончарук, один из самых известных вологодских мастеров, сделал исторический кадр.

По какой-то причине никто из американцев так и не сохранил эту фотографию, которая, тем не менее, существует и надежно хранится вместе с негативом в Вологде в архиве спецслужбы, куда попала вместе с делом Гончарука. В свое время мы расскажем и эту историю.


К началу мая Френсис окончательно поправился. Он начал гулять и вскоре заявил, что чувствует себя так же бодро, как и раньше.

Доктор Горталов был доволен. Он по-прежнему ежедневно приходил в посольство, но теперь они с Френсисом подолгу о чем-то говорили. Армор был свидетелем и переводчиком этих диалогов, жаль, что он не оставил потомкам своих воспоминаний.

– Мои милый доктор! – в голосе Френсиса звучали нотки благодарности, – Я чувствую себя совершенно здоровым. Разрешите произвести оплату за лечение, назовите сумму.

– Я право слово смущен, – отвечал Горталов, – для меня было делом чести оказать помощь союзной России державе, вылечив её полномочного представителя. Я полагаю, что это нечто большее, чем обычная медицинская практика.

– Соединенные Штаты будут Вам благодарны вдвойне, – пошутил Френсис. – И все же, любая работа должна быть оплачена, в нашей стране это краеугольный камень деловых отношений.

– Как Вам будет угодно, – поклонился доктор, – я ни на чем не настаиваю. С моей стороны это дружественный шаг, поверьте, практики в нынешних условиях у меня предостаточно.

На следующий день Френсис отправил личного секретаря Джонсона в больницу, и тот передал доктору через приемный покой конверт, в котором находилось пятьсот рублей одной купюрой с изображением императора Петра Первого – сумма, равная месячному окладу председателя губисполкома, и благодарственное письмо с заверениями в сердечной дружбе.

– Какой все-таки упрямый человек, – улыбнулся Горталов, – Я же сказал ему, что оплаты никакой не нужно. Ну ладно, сохраню эту купюру как сувенир.


1 мая 1918 года[13] случился двойной праздник: русская Пасха и одновременно День международной солидарности трудящихся. Отмечали все – кто что хотел.

Френсис с утренней почтой получил пакет от доктора Горталова. Там был парадный портрет Сергея Федоровича в мундире, при орденах. Широкое русское лицо, открытый взгляд, кудрявая голова, борода лопатой. На обороте надпись: «Господину послу Северо-Американских Соединенных Штатов» и автограф. В пакете также лежала книжка, юбилейный сборник в честь 25-летия врачебной деятельности С. Ф. Горталова.

На следующий день Френсис ответил благодарственным письмом в адрес доктора, обещал хранить его фотопортрет, как высокоценный сувенир, и в ответ подарить свое фото, как только появится солнечный свет, необходимый для того, чтобы заснять посла за работой в своем кабинете.

Оба они сдержали слово. Френсис сохранил фото Горталова в своем архиве в Сент-Луисе, доктор оставил на память пятьсот рублевый кредитный билет, который, впрочем, из-за инфляции очень быстро обесценился, и благодарственное письмо. Он не мог предположить, что эти сувениры в последствии станут вещественными доказательствами в его уголовном деле.

– Послушайте, Джонсон, – Норман Армор давно хотел начать это разговор, – все-таки, как Вы думаете, отчего приключилась вся эта болезнь?

– Я могу только предполагать, – отвечал личный секретарь, – Губернатор – чистюля, и заболеть от отсутствия гигиены он не мог.

– Может быть, это был тиф?

– Не знаю, доктор все время говорил о желудочной болезни и интоксикации организма.

– Вы полагаете, что возможно отравление?

– Полагаю? Да я уверен в этом, но никаких доказательств нет.

– Позвольте, но откуда тогда эта уверенность?

– Накануне болезни мы получили посылку от Красного Креста с консервами и другими продуктами.

– Так ели все!

– Да, но среди прочего полковник прислал любимый напиток господина посла, бутылку «Кентукки Бурбона». Он всегда говорил, что бурбон для него, как лекарство, и никого не угощал, видимо, из соображений мудрой экономии.

– Значит, он употребил эту бутылку один?

– Да, вечером, маленькими стопками за чтением бумаг, так сказать, для релаксации.

– Теперь мне всё ясно, – нахмурился Армор.

– Но у нас нет никаких доказательств этому, вот если бы еще кто-то заболел после употребления спиртного.

– Что гадать, полковник давно переступил грань дозволенного. Мы обязаны как-то уведомить посла, что возможно болезнь была спровоцирована.

– Я подумаю, как это можно сделать, – сказал Армор, – В любом случае, этот разговор большая государственная тайна.

– А разве мы о чем-то говорили, кроме того, что на березах проклюнулись первые листья?

– Разумеется, и погода сейчас в Вологде стоит просто превосходная.

Джентльмены дружно расхохотались и поздравили друг друга с удачным исходом болезни. Ни тот ни другой не видели на должности посла выскочку-полковника из службы Красного креста. Оба секретаря не сомневались, что он как-то причастен к болезни посла Френсиса.

## Глава 6

В конце апреля 1918 года окружение американского посла, страдавшего тяжелой болезнью, тщательно берегло его от негативной информации. Но как только ему стало лучше, Френсис потребовал докладывать обо всем происходящем.

О скандальном интервью Главы Американского Красного Креста, где тот именовал себя консулом Соединенных Штатов, он узнал из письма Мэддина Саммерса, генерального консула в Москве, чьи должностные обязанности были бесцеремонно попраны Роббинсом:

«Я постоянно сталкиваюсь с вопросом: Вы или полковник Робинс являетесь официальным представителем нашей страны. Я ни на минуту не могу согласиться, чтобы совершенно неофициальное лицо приняло на себя функции, которые Правительство считает принадлежащими моему учреждению».

– Каков фрукт! – сокрушался посол, – Конечно, Чичерину выгодно считать Роббинса официальным представителем Соединенных Штатов и постараться во всех делах игнорировать посольство, как будто его нет в России. Но это недальновидный ход.

Френсис хоть и сидел в провинции, но отлично контролировал ситуацию. В Вологду в особняк на улице Дворянской разными способами стекались потоки всевозможной информации. Наиболее важные сообщения привозили курьеры и специальные агенты. Для них в посольстве на втором этаже была выделена комната. Там курьер отдыхал, потом через черный ход выходил в сад, тропами пробирался на Желвунцовскую улицу и прямой дорогой направлялся к вокзалу, чтобы ближайшим поездом отбыть в направлении Москвы или Петрограда.

Сотрудники посольства трудились над шифровкой и дешифровкой почти сутками, информация день ото дня становилась все более важной. По всему было видно, в стране начинается гражданское противостояние. Масла в огонь подливал и Чехословацкий корпус, соединения которого, растянутые по пути в Сибирь, стали проявлять свои политические симпатии к антибольшевистским элементам и поддерживать их.

Френсис искренне не понимал, зачем Роббинс лезет не в свое дело, ведь это наверняка кончится для него плохо. Зачем называть себя консулом? В Москве есть генеральный консул, и это его прерогатива, – давать подобные комментарии прессе.

Полковнику сообщили, что в посольстве им недовольны и тогда он решил расставить все точки над «i».

30 апреля Френсису пришло письмо, отправленное три дня назад из Москвы. Роббинс, как ни в чем не бывало справлялся, есть ли необходимость для посольства в его услугах в Москве в связи с тем, что он планирует уезжать в Америку. Разумеется, он никуда не собирался, просто полковнику хотелось узнать реакцию первых лиц на его последние демарши.

Ответ посла не заставил себя ждать. «В Ваших услугах в Москве надобности нет» – писал Френсис.

Роббинс понял, что блеф не удался.

– Они хотят разбираться с большевиками без меня, не выйдет! – кричал он Локкарту, – Я напишу ему обо всём.

Полковник присел за стол, и вскоре на листе бумаги появились неприятные для Френсиса строчки: «Британцы с каждым днем все теснее сотрудничают с большевистским правительством, и благодаря этому становятся на первое место в их благосклонности».

– Я пошлю это телеграммой, – интригующе сказал Роббинс Локкарту, – пусть думают, что инициатива ускользает у них из рук.

– Мне лестно, что Вы так высоко оцениваете мои скромные усилия, – улыбнулся англичанин, – Кстати, полковник, по-моему, Вы должны извиниться перед господином Саммерсом по поводу того, что выполнили за него важную часть работы. Я слышал, что он очень обижен.

– Разумеется, – мрачно ответил Роббинс и в знак примирения я пошлю ему бутылочку великолепного «Кентукки Бурбона».

– Смотрите, полковник, напиток должен быть превосходного качества. Вот господин Френсис по нашим данным съел что-то не то и до того захворал, что чуть не отдал богу душу. – подмигнул Роббинсу Локкарт.

– Я лично прослежу, чтобы продукт был самой лучшей пробы, – ухмыльнулся Роббинс.

В этот момент Локкарт в отражении лампы увидел горбатый «индейский нос» полковника, и ему показалось, что «великий вождь» готовит для врагов отравленные ядом кураре стрелы.

– Кстати, как там наш дристун в Вологде, говорят, он почти поправился?

– Я должен послать ему телеграмму с сообщением, что мой отъезд из Москвы по ряду соображений откладывается, и я смогу навестить его в Вологде – подмигнул Локкарту Роббинс.

Друзья пожали руки и отправились по своим делам.


В канун русской Пасхи Генеральный консул Соединенных Штатов в Москве Мэддин Саммерс получил от полковника Роббинса в знак примирения бутылку превосходного американского виски. Подарок был передан с посыльным, и отказаться от него консулу не представилось возможным.

В тот же вечер после употребления виски Саммерсу стало плохо. Он промучился около суток и умер.

Врачи констатировали апоплексический удар. Молодой, ему не было еще пятидесяти лет, американский консул в одночасье ушел из жизни. Его организм отказался бороться с болезнью, как будто оцепенел.

Френсису принесли телеграмму о неожиданной кончине генерального консула уже 5, мая и он, несмотря на праздник и выходные дни, немедленно выехал в Москву.

Похороны были пышными, пришло множество народа. Оказалось, что скромный в общении консул, женатый на русской аристократке, был любим и уважаем в московском обществе.

Френсис на похоронах выступил с речью, где отметил большой вклад покойного в развитие русско-американских отношений и высоко отозвался о его личных качествах.

Роббинса на похоронах не было. В этот день он уехал в Вологду и был крайне удивлен тем, что не застал посла на месте.

– Как, разве Вы не знаете о безвременной кончине Саммерса? – спросил полковника Норман Армор.

– Впервые слышу, – соврал Роббинс, – жаль. Очень жаль, мне было приятно с ним работать. Такая быстрая и нелепая смерть. Доктора определили причину?

– По сведениям из медицинских кругов у него был инсульт, но причина его неизвестна.

– Все это нервные болезни, переутомление, нельзя было так много работать и принимать близко к сердцу события последнего времени.

Роббинс раскланялся с секретарем посольства и, приказав прицепить вагон к ближайшему составу на Москву, вскоре отбыл назад.


В тот же день после похорон посол Френсис собрал совещание из числа иностранных граждан, представителей стран Антанты. Пришли все. От французов присутствовали генерал Лавернь и капитан Садуль, от итальянцев генерал Ромеи, от англичан прибыл Локкарт. Он впервые увидел дуайена дипломатического корпуса, которого представлял только по рассказам Роббинса.

– В этот тяжелый час, господа, – сказал Френсис, – мы должны ответить себе на вопрос, существует ли в России сила, способная противостоять большевизму.

– В Вологде такой силы точно нет, – съязвил итальянский генерал, он открыто критиковал Френсиса за отъезд из столицы.

– Я говорю о больших городах, – невозмутимо продолжил американский посол.

– Недовольных новой властью много, – осторожно заметил Локкарт, – но какой толк? Эти люди не пользуются доверием в обществе, за ними никто не стоит.

– Откуда Вы знаете? – возразил Френсис, – По моим данным в городе действует несколько законспирированных организаций: «Союз защиты Родины и свободы», «Союз Возрождения России» и другие.

– Это монархисты и эсеры. О первых не стоит и говорить, это кучка людей, сохранивших вопреки реальности верность ушедшему самодержавию. Вторые, несмотря на массовость организации, разделены. Левые эсеры – союзники большевиков, правые – противники, но у них сейчас нет должной поддержки даже в деревне. Большевики перехватили инициативу по аграрному вопросу, – снова заметил Локкарт, – Сегодня важнее не поиски недовольных, а налаживание контакта с правительством большевиков.

– Я тоже так считаю, – поддержал коллегу Садуль.

Генералы дипломатично промолчали.

– Мне ясна ваша позиция, господа, – подвел итог совещанию Френсис. Я обдумаю ваше предложение.

– Какого черта! – возмущенно сказал он личному секретарю Джонсону, когда гости ушли, – Неужели в этом городе не осталось настоящих русских патриотов.

– Они есть, губернатор, – тихо сказал Джонсон, – но они не хотят приходить в консульство из соображений безопасности и просят Вас встретиться с ними где-то в другом месте.

– Пожалуй, в этом есть свой резон, – заметил Френсис, – я готов к этим встречам.


Весь следующий день американский посол провел на частной квартире княгини Горчаковой, где принимал множество гостей. Все они клялись в верности идеалам Антанты и были готовы бороться с Советами.

Чем больше Френсис разговаривал с представителями оппозиции, тем больше осознавал, что между этими людьми, дружно ненавидевшими большевизм, кроме общей ненависти ничего общего больше нет.

Одни из гостей были монархистами, другие отстаивали идеалы Февральской революции, были приверженцами Керенского, мечтавшими о его триумфальном возвращении, а третьи мечтали вернуть власть Учредительному собранию. Найти общий язык друг с другом эти люди не могли ни при каких обстоятельствах.

– Как вы думаете, Джонсон, – это и есть реальная политическая сила против большевиков?

– Думаю, нет, губернатор, – настоящие оппозиционеры сейчас на Дону, в Крыму и на Украине. Из тех господ, что мы сегодня видели, наиболее боеспособны представители «Союза возрождения России». Но они по существу – социалисты.

– А Локкарт? Как Вам показался этот молодой англичанин?

– По-моему это заносчивый выскочка, – сказал Джонсон.

– Бьюсь об заклад, он о нас остался не лучшего мнения. Сейчас мы взяли курс на борьбу с большевиками, – поправляя пенсне, рассуждал Френсис, – Для этого однозначно нужна союзная интервенция, с помощью которой лояльные Антанте русские сбросят ярмо большевизма. Я уже телеграфировал Лансингу об этом.

– О да, господин посол, Ваша фраза из этой шифровки, гласящая, что «время для союзной интервенции пришло» наверняка войдет в анналы истории.

– Мы все войдем в анналы, ибо то, что сегодня творится в России потом назовут не иначе как «великим повреждением умов». Остаться в здравом уме при этом сборище сумасшедших очень непросто. Вот Роббинс, он приехал в Россию вполне адекватным человеком и теперь спустя полгода превратился в жупел большевизма. Он одержим своей идеей, и самое лучшее – это немедленно отправить его в Америку, там здоровый воздух отрезвит его и вернет обществу как гражданина.

– Господин посол, мне сказали, что смерть Саммерса могла быть спровоцирована неким посторонним веществом.

– Что вы имеете ввиду?

– Яд, – господин посол, – возможно Саммерс был отравлен.

– Для этого нужны доказательства.

– Доказательств нет, но есть предположения, мы с Армором обсуждали визиты полковника в Вологду, Вашу внезапную болезнь, неожиданный инсульт Саммерса. Все это могут быть звенья одной цепи.

– По моему, Вы, Джонсон, идете «по холодному следу», я не верю в злодейство Роббинса. Он эгоист, циник и наглец, но вряд ли убийца.

– Да, у нас нет на этот счет никаких доказательств.


Каждый день после кончины Саммерса Роббинс отправлял в Вашингтон каблограммы[14], где настаивал на изменении политики относительно Советской власти. В посланиях настойчиво проходила идея о том, что лучше его никто с этой задачей не справится, но для этого ему, Роббинсу, нужны соответствующие полномочия и главное, официальный статус.

9 мая 1918 года Роббинс получил телеграмму от госсекретаря Лансинга:

«При всех обстоятельствах я считаю необходимым, чтобы Вы вернулись для консультаций».

Он не знал, радоваться или нет. Вдруг это сигнал об утрате доверия и завуалированный отзыв? А может наоборот, его вызывают, чтобы подготовить триумфальное возвращение в Советскую Россию в качестве полномочного посла?

Роббинс рассказал о своих сомнениях Чичерину. Тот передал разговор Ленину, и председатель Совнаркома решил сыграть на опережение.

14 мая полковник отправился в дорогу. На следующий день он появился в Вологде и встретился на вокзале с послом Френсисом.

Они какое время стояли друг напротив друга, близкие соратники по работе и лютые враги по отношению к политической ситуации.

Роббинс старался выглядеть беззаботным: он говорил, что счастлив наконец-то отбыть на родину. Френсис хвалил его за службу в интересах Соединенных Штатов.

Оба так и не сказали главного. Роббинс не спросил посла о причинах вызова «на консультации». Френсис не сказал полковнику, что он уже давно и настойчиво добивался его отзыва из России.

Вагон Красного Креста подцепили к составу, следующему в восточном направлении.

– Будьте осторожны, полковник, – напутствовал Роббинса Френсис, в Сибири восстание чехословацкого корпуса, эти части подчиняются французским офицерам и лояльны Антанте. Не стоит щеголять перед ними бумагами с подписями Ленина и Троцкого.

– Не беспокойтесь за меня, господин посол, – отвечал уже бывший глава Красного Креста, – я справлюсь, – Вы уже имели честь убедиться, что для Роббинса нет неприступных высот.

– Желаю Вам всего хорошего.


Поезд удалялся от станции. Роббинс стоял у окна и прощался с Вологдой, с упрямым стариком послом, которого не берут ни болезни, ни политические интриги.

В портфеле у него находились очень важные бумаги – план экономического сотрудничества между Советским правительством и Соединенными Штатами, подписанный Лениным.

Роббинс думал, что этот документ произведет огромное впечатление на президента Вильсона и подтвердит его политическую дальновидность. Он верил, что снова вернется в Россию в ранге полномочного посла или специального представителя с самими широкими полномочиями.

Спустя время Роббинс благополучно прибыл в Америку, где мечтал получить аудиенцию у президента, но у того не нашлось времени поговорить с бывшим главой Красного Креста. Его принял Госсекретарь Лансинг, выслушал, взял для изучения ленинский план сотрудничества и обещал связаться с полковником по этому вопросу.

Роббинс ждал и надеялся, но напрасно. Он желал снова говорить с Лансингом, но люди из федеральной службы объяснили полковнику, что этого делать не надо, лучше сидеть тихо и молчать о своих делах в Советской России. Иначе могут быть неприятности.

Вскоре огромным сто тысячным тиражом вышли в свет документы Сиссона, опубликованные по личной инициативе президента Вильсона. Америка больше не сомневалась, что Ленин и его правительство – ставленники Германии, следовательно, не могут проводить суверенную политику, а значит, иметь с ними дело нельзя.

Роббинс все понял и замолчал.

Спустя два года, когда ситуация вокруг России перестала быть такой острой, он начал диктовать свои воспоминания журналисту Уильяму Харту, и тот на основе этих сведений написал книжку: «Собственная история Раймонда Роббинса».

Полковник помнил о предупреждении парней из федеральной службы и поэтому ничего такого, что бы взорвало американское общество бумаге не доверил. Нет в книге ничего и о конфликте с послом Френсисом, стоившем полковнику карьеры. Зато там много общих фраз и заклинаний против интервенции, проповедь за развитие коммерческих отношений с большевистской Россией.

«Бороться с большевизмом надо путями сотрудничества, это необходимо, чтобы мир остался свободным. Выбирайте сотрудничество с Россией!» Так закончил свою книгу полковник Роббинс.


История XX века показала в чем был прав, а в чем нет, этот заокеанский авантюрист. Его оппоненты тоже могли сказать многое, но промолчали, отделавшись несколькими дежурными фразами насчет одиозности фигуры полковника. В любом случае, его собственная история, несмотря на то, что Роббинс прожил еще долгие годы, так и закончилась весной 1918 года на вокзале Вологды, в тот момент, когда он перестал быть исторической личностью, от решений которой зависела судьба миллионов людей.


Оправившись после первого шока, связанного с публикацией документов о сотрудничестве большевиков с Германией, заинтересованные лица стали задавать вопросы. В документах, исходящих от германского Генерального Штаба и адресованных в Швецию и Швейцарию, были проставлены даты по Юлианскому календарю, принятому в России. В Германии уже несколько столетий жили по Григорианскому календарю и разница в 13 дней очень бросалась в глаза скептикам.

Правительство, уловив угрозу, поручило нескольким специалистам сделать экспертизу документов. Некоторые эксперты сразу отказались, другие согласились, и в конце концов правительство получило документ, утверждающий, что большинство документов из этого комплекса – подлинные. Те, что были поставлены под сомнение, по мнению экспертов большого значения не имели. Впоследствии один из специалистов, подписавших экспертизу, намекал, что сделал это под сильным давлением политиков.

В итоге подлинники документов Сиссона оказались в секретном сейфе президента Вильсона, где пролежали до 1952 года.

Но на этом их история не закончилась. Знаменитый американский историк Джордж Кеннан, авторитет которого до сих пор давлеет над историками, изучив весь комплекс материалов, пришел к выводу, что это фальшивки.

Признать хотя бы часть документов подлинными в кругу американистов считается дурным тоном. Межу тем, Кеннан не проводил анализ на подлинность документов посредством элементарной криминалистической экспертизы. Бумаги Сиссона, не достаточно исследовались и как исторический источник.

Историки конца XX в. завершили эту работу, считая весь комплекс бумаг Сиссона подделкой работы талантливого журналиста Фердинанда Антония Оссендовского. Он изготовил более полутора сотен различных документов на эту тему.

Вопрос был практически закрыт, но неожиданно выяснились неприятные для критиков бумаг Сиссона детали. Подписи известных большевиков на документах оказались подлинными. Пометка «НГ» на важном документе о сотрудничестве большевиков с немцами это не просто литеры – инициалы секретаря Ленина Николая Горбунова, которому был расписан документ для работы. И, наконец, лейтенант Бауэр из «Нахрихтен бюро», с именем которого связаны некоторые самые скандальные документы комплекса, действительно существовал, прекрасно знал русский, так как до войны жил в Петербурге и даже участвовал в переговорах в Брест-Литовске.

Так, может быть, американские специалисты из первой комиссии были правы, и среди бумаг Сиссона есть подлинники?

Этот вопрос пока не имеет ответа.

Документы выполнили свое предназначение. Немецкая финансовая помощь большевикам, как теперь многократно установлено, действительно имела место, и вне зависимости от политической конъюнктуры следует признать, что с апреля по ноябрь 1917 года партия большевиков и ее лидер фактически выполняли работу по развалу страны, приближая победу Германии, т. е. по существу являлись агентами влияния.

## Глава 7

Бывший Великий князь Георгий Михайлович вскоре после Пасхи отправился в гости к брату Николаю в Заречье. Он хотел узнать, зачем к тому приходил посол Франции, и есть ли какие-то новости о грядущем освобождении их из ссылки.

Он был убежден, что поскольку вины перед новой властью за ними нет, то вскоре Романовым будет разрешено уехать заграницу. Дипломаты нейтральных держав уже хлопотали об этом. Во всяком случае, бывший Великий князь в это верил.

Ему казалось, что нейтральная Швейцария будет тем местом, где он постепенно отойдет душой от кошмара русской революции и вернется к нормальной жизни.

Георгий Михайлович подошел к перевозу напротив Софийского собора.

– Ваше Императорское Высочество, – услышал он громкий крик лодочника, – пожалуйте сюда!

Романов подошел к причалу и запрыгнул в небольшую лодку. Горожан, не желающих следовать в обход по Новому мосту перевозили в Заречье на весельной тяге.

Перевозчик наддал на весла, и лодка поспешила к противоположному берегу. Путь был нелегкий, течение сносило судно вниз, и грести приходилось под углом вверх по течению. Но капитан лодки был человек с опытом и очень скоро вышел на заданный курс. Левый берег реки стал неуклонно приближаться.

– Ваше Императорское Высочество, а когда же у нас будет хозяин? – спросил лодочник.

– Ты о чем? – не понял бывший Великий князь.

– Я о царе, хозяине земли русской.

– Не знаю, – пожал плечами Романов, – наверное когда-то будет.

– А скоро ли большевиков свергнут?

– Спроси чего полегче.

– Скорее бы, народ с ними изнемог вконец!

Лодка уткнулась в берег, Георгий Михайлович выбрался наружу, протянул лодочнику рубль.

– Премного благодарен, Ваше Императорское Высочество.

«Бред какой-то, – подумал Романов, – в стране диктатура пролетариата, а они думают о возвращении царя-батюшки. Чего же тогда старого не берегли?»

Георгий Михайлович вспомнил, как лютовали в Петрограде народные массы в февральские дни прошлого года, с восторгом принимая весть о свержении самодержавия. С того времени он полностью переменил свое мнение о русском народе.

Вот и дом, где квартирует брат, надо подняться по лестнице на второй этаж.

Николай Михайлович увидел гостя с балкона, где пил чай и помахал рукой. Младший брат поднялся в квартиру, поздоровался с адьютантом – генералом Брюмером и прошел на балкон к брату.

– Садись, будешь пить чай, мне привезли недавно пару фунтов из Питера, первоклассный чай, из британской Индии.

– Не откажусь, – благодарно ответил Георгий Михайлович.

– Хочу спросить, как тебе живется в Вологде, по слухам квартирка у тебя будет получше моего скромного жилища.

– Ну это как посмотреть. Конечно, мне повезло с хозяином, купцом Поповым, но во всем остальном я бы сказал, совсем нет, – ответил младший Михайлович.

– Что же еще?

– Жена его купчиха Попова – дама ужасно беспокойная, она все время шумит и кричит на своего сынишку, которому лет семь не больше. Домой она возвращается поздно ночью и так гремит, что будит меня. А сегодня ночью часа в четыре кто-то из ее знакомых стал звонить в телефон и меня разбудил, телефон как раз за моей стенкой. Я очень рассердился.

– Брат, ты просто не в духе, – улыбнулся Николай Михайлович, – расстраиваться из-за телефона – право слово, не надо.

– Если бы! Она весь день звонит по телефону и кричит так, что слышно по всему дому. Она вообще все время суетится, уходит, возвращается, а через пять минут опять исчезает.

– Это же ее дом, – невозмутимо ответил Николай Михайлович, – как хочет, так и живет.

– Да я понимаю, но возмущение переполняет меня. Вчера вечером, возвращаясь от Мити[15], я ее встретил расфуфыренной, и она так душится, что вся улица пахнет, когда проходит мимо. Пирамидальная дура, одно слово.

– Мастер ты прозвища придумывать, – засмеялся Николай Михайлович, – хорошо, что нас никто не слышит, а то подумали бы черт те что!

– Кто бы подумал?

– Люди!

– Какие еще люди? Я теперь жителей России называю зулусами, потому что они совсем одичали и действуют, как дикари. Народ совершенно обалдел и сам не знает, что ему делать.

– Да, народные массы опустились настолько, что для того, чтобы прийти в себя, им потребуются месяцы и годы, – согласился Николай Михайлович.

– У русских теперь нет ничего в мозгах кроме водки, которую они впитывали поколениями и таким образом атрофировались. Если когда-нибудь американцы придут сюда, я не удивлюсь, если они будут продавать жителей, как прежде продавали негров, – с досадой бросил Георгий Михайлович.

– Прекрати хулить, – осадил его старший брат, – Россия большая, люди в ней живут разные и далеко не все зулусы и пьяницы. Скоро поднимется знамя народной войны за освобождение от большевизма, и ты увидишь, сколько верных сынов еще осталось у России-матушки.

– Не верю я ни во что это, единственно что хочу – уехать поскорее заграницу и обнять своих милых девочек.

– Без свержения большевиков это вряд ли удастся, – скептически заметил Николай Михайлович, – так что вариантов у нас немного. Надо поддерживать любого, кто против Ленина и компании.

– Ты прав, я погорячился, люди разные. Я, когда гуляю по улицам и сижу на бульваре, вижу, что тут вообще простой народ очень красивый, все они большого роста, дети такие славные, и смотрят они так хорошо, прямо в глаза. Чисто русские люди.

– Ну вот, а ты говоришь! Нельзя так огульно про весь народ. Я по себе знаю, в людях можно ошибиться, но в народе – нельзя.

Там силища! Смотри, – он обвел вокруг себя рукой, – Вот общество, где мы вращаемся – это мелкие собственники, бывшие предводители дворянства губернии и уездов, коннозаводчики, отставные чиновники министерств, гимназические преподаватели, хранители музея и т. п.

Все правые, робкие и апатичные, истинные представители русского ничево. Они даже не отдают себе точного отчета в огромности бедствий своей Родины, надеясь на поворот, разумеется, чудодейственный… Скрытно все они принадлежат к тайным комитетам и ассоциациям, так называемым контрреволюционным, и ожидают благоприятного момента, когда можно будет действовать. Но у них нет ни оружия, ни денег. Каково?

А другие: врачи, фармацевты, учителя, часовщики и т. п. рассыпаны по максималистским советам, строят из себя санкюлотов, не будучи таковыми, и думают только о том, чтобы округлить свое состояние… Таков состав вологодской публики… У меня превосходные отношения со всеми, поскольку они вежливы и гостеприимны, и те и другие.

Николай Михайлович перевел дух.

– Но это далеко не вся Россия, всего лишь одно из многих провинциальных болот, местные ничего сделать не в состоянии без активных лидеров. И как только лидер появится, мы не узнаем это общество, можешь мне поверить.

– Я не надеюсь на русских, – покачал головой Георгий Михайлович, – помочь нам могут только иностранцы, например нейтралы, вот почему я так страстно хочу перебраться в нейтральную Швейцарию.

– Думаешь, немцы предоставят тебе специальный вагон для проезда, как Ленину?

– Твои шутки плоски и неуместны, – рассердился младший брат.

– Ну, а если бы вдруг завтра тебе предложили что-то подобное, неужели бы ты, русский генерал, согласился на помощь врага?

Георгий Михайлович молчал. Честь для него была превыше всего и даже превыше желания увидеть своих любимых девочек Нину и Ксению. Так и не узнав, зачем к его брату приходил посол Франции, он обиженно раскланялся и тем же путем на лодке отбыл назад.

Вместо лодочника за веслами была его жена.

– Как прикажите Вас называть, – спросила она бывшего Великого князя.

– Называйте меня просто Георгий Михайлович, – ответил он.

Вечером, когда чувства и эмоции снова стали переполнять его душу, бывший Великий князь принялся сочинять дочери очередное письмо:

«Душка, прелесть моя собственная Ксения. Храни Тебя Господь, прелестная дочурка моя. Очень нежно и от всей души обнимаю тебя, мою родную, милую, собственную птичку, и очень люблю.

Вчера мы с Митей были в церкви женской гимназии. В ней тепло и совсем свободно, воспитанниц нет, они почему-то распущены. Только несколько маленьких девочек довольно хорошо пели. Под конец обедни две девочки принесли мне и Мите пару маленьких просвирок. Это было очень трогательно, и я немедленно всю просвирку съел. Как же мне напомнили эти девочки вас, мои милые дочери! Я мечтаю вернуться к вам, мне помогают, и уже скоро тот час, когда я смогу обнять вас, мои дорогие».

Закончив письмо, Георгий Михайлович перечитал его, поставил подпись «Твой папа». Потом подумал и добавил: «который и сам с усам».


На следующий день он пошел в дом бывшего предводителя уездного дворянства Николая Михайловича Дружинина, находившийся от его жилья буквально в пяти минутах ходьбы и вежливо постучал в двери. В доме квартировало британское вице-консульство, и бывший Великий князь через англичан отправлял письма семье в Лондон.

Двери открыла горничная, румяная черноволосая деваха по имени Калисфера. Несмотря на революцию, она продолжала служить у Дружинина и ни о какой смене работы не помышляла.

– Здравствуйте, – приветствовал ее Георгий Михайлович, – господин вице-консул Бо принимает? Доложите, что к нему Георгий Михайлович Романов.

– Горничная, махнув подолом, убежала, оставив бывшего Великого князя скучать в передней. Вскоре она вернулась и доложила.

– Господин вице-консул Вас ждет в гостиной.

Девушка с любопытством взглянула на посетителя. Вице-консул только что сказал ей, что это не простой гость, а дядя самого императора Николая Второго.

Георгий Михайлович прошел в гостиную, поздоровался за руку с невысоким блондином с голубыми, почти бесцветными глазами.

– Я бы хотел передать в Лондон письмо для моей семьи.

– Конечно, – вице-консул расплылся в улыбке, – отправим с первым же курьером, а у нас для вас тоже хорошая новость.

– Какая же? – застыл в нетерпении Романов.

– Калиса, – крикнул англичанин горничной, – принеси со стола из моего кабинета коричневую папку.

Служанка поспешила наверх и вскоре спустилась с папкой, в которой лежала пачка перетянутых жгутом писем, адресованных Великому князю.

– В Лондоне Вас помнят и любят, – сказал вице-консул, всем видом показывая, что не смеет задерживать счастливого получателя такого количества важной корреспонденции.

Георгий Михайлович поспешил домой, закрылся в комнате и, не обращая внимания на телефонные звонки купчихе Поповой, принялся разбирать полученную почту.

На следующий день он с увлечением рассказывал Дмитрию Константиновичу, Мите, о полученных письмах:

– Один господин привез из Петрограда двадцать два письма от Мама, одиннадцать от Нины и двенадцать от Ксении. Вот радость! Я не знал, как Господа Бога благодарить… Я их читал три часа подряд весь вечер… Милые письма Ксении такие сердечные: они как всегда согрели мою наболевшую душеньку… После прочтения писем я так сладко спал всю ночь, как будто я уже приехал в Англию…

Холостяк Дмитрий Константинович не был так сентиментален, он вообще недолюбливал женщин и в свое время предпочел женитьбу службе в кавалерийском полку. Он по-братски любил кузена Георгия и очень сочувствовал его желаниям поскорее увидеть дочерей.

Когда младшего из Михайловичей не было рядом, ссыльные Романовы весьма настороженно отмечали, что желание побыстрее воссоединиться с семьей превратилось у великого князя Георгия в навязчивую идею.

Старший Михайлович сетовал по этому поводу: «Бедный мальчик в жалком состоянии нервов, и я всеми силами удерживаю его от безрассудства». Младший брат – «мальчик» в возрасте пятидесяти четырех лет, действительно временами вел себя, как ребенок.

Он зачем-то написал дочери о своей поношенной одежде, опустившись в письме до площадной лексики. Что хотел показать этим Георгий Михайлович? Наверное, чтобы его просто пожалели:

«Мои платья все больше изнашиваются, и, когда я приеду к вам, то буду уже в рваных штанах и пиджаках; а новых заказывать здесь не хочу, т. к. простой пиджак со штанами стоит от восьмисот до тысячи рублей для меня слишком дорого.

В сером костюме в штанах на заду пришлось вставить большую заплатку из другой материи, хе, хе, хе, но это ничего – они в Вологде думают, что это новая мода – ходить с заплатой на жопе (pardon). Рубашки у меня тоже все рваные, но зато все чистые и хорошо выглажены. Чулки все заштопанные, и иногда большой палец гуляет голым. Но это все ничего, в отставной Россеюшке я могу и рваным погулять. Ведь мои же земляки меня обобрали!»

В далеком от Вологды Лондоне адресаты писем великого князя Георгия не верили своим глазам. Их муж и отец изменился до неузнаваемости. Супруга подозревала, что муж заболел психическим расстройством. Они молились о его здоровье и не понимали, что главная причина недуга – смертельная тоска, сжимавшая сердце Великого князя. Он предчувствовал, что уже никогда не увидит своих девочек и в каждом письме исповедовался перед ними.


В начале мая 1918 года подпоручик Смыслов, о котором так тосковала дочь генерала Мизенера, после возвращения из Финляндии, где он под видом «французского коммерсанта» наблюдал, как иностранные посольства пытаются покинуть бывшую российскую провинцию, ожидал стоящего дела. Он уже отчаялся найти свою возлюбленную. В Петрограде ее не было, куда уехала семья отставного генерала, можно было только гадать.

Что оставалось подпоручику? Посвятить себя борьбе, покрыть славою или погибнуть во имя величия России.

В один из дней он был приглашен на конспиративную квартиру к руководителю антибольшевистской организации доктору Ковалевскому.

– Здравствуйте, Иван Петрович. Мне кто-то говорил, что вы хотели познакомиться и пожать руку капитану второго ранга Георгию Ермолаевичу Чаплину.

– Да, капитан Кроми много рассказывал об этом человеке, наверное, он сообщил о моем желании, ведь я сказал это в порыве чувств, узнав о том, что господин Чаплин являет собой образец для каждого русского патриота.

– Возможно, вы правы, – улыбнулся Ковалевский, – сегодня ваш день, подпоручик, у нас в гостях сам Георгий Ермолаевич Чаплин, и я рад немедленно Вас ему представить.

Ковалевский подвел Смыслова к коренастому мужчине с широким лицом и маленькими глазами.

– Знакомьтесь, кавторанг Чаплин. Подпоручик Смыслов, георгиевский кавалер, участник покушения на Ленина в январе этого года.

– Плохо стреляете, подпоручик, – вместо приветствия сказал Чаплин, – я бы на Вашем месте не промахнулся.

– Не сомневаюсь, – парировал Иван Петрович, – как только Вы окажитесь на моем месте, колесо истории сделает поворот и сбросит большевистскую свору с русской телеги.

– Да Вы грубиян, – весело заметил Чаплин, – я сам такой, палец в рот не клади, откушу. Кстати, капитан Кроми мне кое-что рассказывал о вас.

– Надеюсь, только хорошее?

– Безусловно, и именно поэтому вы сегодня в этом зале.

– Мне хотят сделать предложение? – осведомился Смыслов.

– Да, вас хотят отправить в командировку.

– На Дон, в действующую армию? – спросил Смыслов.

– Почти, – улыбнулся Чаплин, – в Вологду.

– Куда? – от неожиданности Смыслов чуть не поперхнулся.

– В Вологде сейчас весьма интересно. Вы, надеюсь, в курсе, что там расположились посольства стран Антанты и активно портят кровь комиссарам.

– Да, я знаю об этом, – сказал Смыслов.

Он подумал: «Кто больше него осведомлен о железнодорожных приключениях дипломатов? Ну, разве что Кроми, к которому стекаются донесения из разных уголков страны».

– Так вот, – продолжил Чаплин, – в Вологду высланы три Великих князя Романовых и мы, я имею ввиду монархическое подполье, должны спасти их из рук большевиков. В Питере это сделать сложно, а в Вологде легко. У меня есть план, и я предлагаю Вам, Смыслов, принять участие в этом благородном деле.

– Я польщен, господин кавтроранг, – почти пролепетал Иван Петрович, – можете располагать мною на ваше усмотрение.

– Вот и прекрасно, завтра же Вы выезжаете в Вологду, инструкции получите на вокзале перед отходом поезда.


Через два дня молодой человек в штатском сошел с поезда на вологодском вокзале. Смыслов не был в Вологде почти шесть лет.

Он не узнал город. Первое, что бросалось в глаза – страшная суета на вокзале. Все куда-то ехали, брали штурмом поезда. Служащие вокзала валились с ног, пытаясь навести порядок. Отряды красногвардейцев тоже старались следить за порядком. Но огромная масса народа, которая перемещалась во всех направлениях, не желала подчиняться революционному правопорядку. Поэтому суматоха не прекращалась ни на один день.

На вокзале Смыслов увидел старых знакомых – французских дипломатов. Сначала ему попалась на глаза племянница посла мадемуазель Фесса, которая знала Смыслова под вымышленным именем французского коммерсанта, составлявшего компанию большой группе граждан Третьей республики, желавших выехать из Финляндии в нейтральную Швецию. Потом он увидел секретаря посольства графа де Робиена и поспешил отвернуться, чтобы тот не узнал его. Объяснить свое местонахождение в Вологде французскому коммерсанту было бы сложно.

Посольские служащие куда-то торопились, грузили вещи на подводы.

– Уезжают господа? – спросил Смыслов железнодорожного служащего.

– Какое там, переезжают в город. Было у нас одно посольство – американское, теперь станет два. Да всяких других представителей с разных стран, почитай, около десятка.

– Они что, решили здесь задержаться? – деланно удивился подпоручик.

– А кто их знает, могут и задержаться, у нас приказ – дипломатам препятствий не чинить.

– В Питере говорят, что к вам в Вологду сослали кое-кого из Романовых? – прикинувшись простаком спросил Смыслов.

– Правду говорят, я своими глазами их видел, – подтвердил дежурный. Много сейчас в Вологде всякой контры. А вы с какой целью интересуетесь, товарищ? – дежурный вдруг прищурил глаза.

– Да вот думаю, зря они тут, надобно их всех в Сибири заточить, отправить на прииски, и пусть золотишко моют на благо трудового народа.

– Правильно понимаешь, братишка!

Дежурный похлопал Смыслова по плечу и поспешил отправлять очередной состав.

«Ну здравствуй, город юности моей, – подумал Иван Петрович, – Я вернулся сюда не ради старых воспоминаний, а во имя благородного дела. Надеюсь, все случится, как и задумано кавторангом Чаплиным».

## Глава 8

В мае 1918 года британский представитель Роберт Брюс Локкарт, недавно переехавший в Москву, оказался в самом водовороте событий. Он участвовал в первомайской демонстрации, наблюдал за триумфом революции, когда на улицы Москвы вышли десятки тысяч граждан России с красными флагами.

Вожди большевиков, выступая с трибун, звали к новым завоеваниям социализма. Троцкий вдохновленно сообщал собравшимся на площадях:

«У революции есть начало, но нет конца, она перманентна, происходит постоянно, захватывая страну за страной. Победив в России, революция перекинется на страны старой Европы, потом на штаты передовой Америки, потом придет на помощь отсталым народам Востока и, в конце концов, во всем мире установится единый пролетарский порядок, исчезнут причины для империалистических войн, и наступит вечный мир».

Толпы людей, чья жизнь последние годы прошла на войне или была связана с ней, дружно аплодировали оратору. Действительно, что может быть лучше царства свободы и вечного мира! По окончании митингов собравшиеся дружно, в тысячи голосов пели «Интернационал»: «В царство свободы дорогу грудью проложим себе».

С точки зрения православного человека, все это действо выглядело кощунством. Кощунство первомайской ситуации было в том, что новый праздник пришелся на середину страстной недели, когда все православные христиане изнуряли себя последними днями поста и готовились встретить праздник Воскресения Христова. Устраивать митинги в такие дни – верх богохульства.

Локкарт слушал ораторов на площадях и не верил своим ушам.

«Они хотят распространить революцию на весь мир, но то, что хорошо в качестве социального эксперимента в России – совсем неприемлемо в Англии. Неужели он ошибся относительно большевиков, полагая, что их активность закончится по мере укрепления диктатуры пролетариата в России и никогда не выйдет за границы бывшей империи?»

Локкарт активно помогал в деле укрепления обороноспособности Советской власти. Троцкий при помощи союзных офицеров за считанные недели добился неплохих результатов в деле создания новой армии. Сейчас он просит помощи военных миссий стран Антанты для спасения Черноморского флота. Он еще в марте одобрил союзников в Мурманске, куда пришла эскадра военных кораблей Антанты, призванная защищать Северный морской путь от немецких подводных лодок и десантов. Он согласился на размещение союзных военных складов в Архангельске и использование их в интересах стран Согласия. Это красноречиво говорило в пользу того, что контакты с лидерами большевиков возможны и очень желательны. Локкарт полагал, что эти факты ставят точку во всех сомнениях насчет принадлежности Троцкого к когорте немецких агентов.

В то же время он все яснее понимал, что никакого Восточного фронта против Германии большевики открывать не намерены. Им нужна военная передышка для укрепления своей власти, и они будут рады использовать каждый день вожделенного мира для воплощения своей программы. Всё это означало, что его работа последних месяцев, ради которой он пошел на осложнение отношений со многими влиятельными людьми, была напрасна. После возвращения в Британию Линдлея Локкарт почувствовал, что к его донесениям уже не относятся так же восторженно, как раньше. Он понял, политику в отношении большевиков надо менять.

Группировка сторонников признания Советского правительства в мае практически развалилась. Роббинс уехал в Америку, Садуль не разделял сомнений Локкарта и был полностью под влиянием теории Троцкого о перманентной революции. У него оставался только один выход: примкнуть к той группе дипломатов, которая находилась в Вологде.

Для Локкарта это означало личное поражение, и смириться с его неизбежностью он не мог. Он опоздал. Сначала Нуланс, а потом и Френсис сменили курс в отношении большевиков с нейтрально-выжидательного, на конфронтационный, и оба ратовали за начало интервенции.

Он, Локкарт, тоже мечтал стать движущей силой интервенции, но уже не в защиту от немцев, как он предлагал раньше, имея в виду наличие в Мурманске военных кораблей, а против большевиков.

Он встречался с Френсисом после похорон генерального консула Саммерса, но разговор не получился. Американец всем видом показывал, что не доверяет молодым выскочкам и относится к их предложениям с известной долей скепсиса.

Радовала Роберта Брюса Локкарта одна только Мура Бенкендорф. Воистину само провидение послало ему эту женщину. С тех пор, как она приехала к нему в Москву, они все свободное время проводили вместе. Мария Игнатьевна привлекала его не только как женщина. Локкарту льстило, что рядом с ним находится высокообразованная особа, с которой можно на равных обсуждать самые трудные вопросы. При этом она никогда не перечила англичанину и всегда, видимо помня его помощь в трудные дни февраля 1918 года, выполняла все, даже самые щекотливые поручения.

Он спросил её, есть ли необходимость в контакте с посольствами в Вологде. Она ответила, что не видит в этом особого смысла, ибо в Вологде сидит дипломатический рудимент, а ему, Локкарту, надо двигаться вперед к своей цели.

Он сказал ей, что без этих старцев вопрос об организации интервенции не решить. «Значит, надо сделать так, – предложила Мура, – чтобы Френсис и Нуланс согласились с его, Локкарта доводами. Надо подготовиться и ехать в Вологду с конкретным планом действий».

Локкарту не хотелось совершать вояж в дипломатическую столицу, так теперь называли в определенных кругах эту большую северную деревню. Поездка будет похожа на прошение, а просить Локкарт никого ни о чем не желал.

Кроме этих неприятных мыслей на его голову свалилась еще одна проблема. Вчера ему позвонили из Кремля, сообщили, что какой-то англичанин просит аудиенцию у председателя Совнаркома товарища Ленина. Фамилия его Рейли. Из приёмной интересовались, известно ли что-то Локкарту об этом господине.

– Ровным счетом ничего, – отвечал он.

– Господин Рейли остановился в гостинице «Метрополь». Вы можете связаться с ним и позвонить нам о целесообразности этой встречи.

– Разумеется, – ответил Локкарт.

Он был чрезвычайно раздражен этим звонком: какой то Рейли из ниоткуда вот так запросто хочет прийти на прием к Ленину и, минуя его, Брюса Локкарта, о чем-то говорить с вождем большевиков! По собственной инициативе это сделать невозможно. Рейли явно имеет какое-то секретное поручение, и Локкарт должен узнать о нём первым. Это значит, что он должен сам проявить инициативу и разыскать незнакомца, благо это несложно, зная номер в гостинице, где остановился англичанин.

Через несколько часов они встретились и, расположившись на веранде в гостинице, составили разговор.

– Вы, наверное, знаете, – начал Локкарт, – сейчас в Москве и в России все контакты с большевистским правительством должны проходить только через меня, как представителя Великобритании.

– Неофициального представителя, – поправил Локкарта собеседник, среднего роста брюнет лет сорока пяти с глубоко посаженными глазами, зализанной прической с идеальным пробором, безусый, с нагловатым взглядом темных глаз и решительным выражением лица, – я вполне осведомлен о Ваших полномочиях.

– Что привело Вас в Россию?

– Я выполняю особое поручение одной влиятельной службы.

– О чем?

– Я собираю информацию по заданным направлениям.

– И я тоже собираю информацию, – удивленно сказал Локкарт, – Вы хотите это делать помимо меня?

– Отнюдь, – заявил Рейли, – я имею полномочия на контакт с Вами. Прежде всего меня интересует ситуация с союзными дипломатами, которые затерялись где-то на просторах России.

– Они все вместе собрались в Вологде, это примерно 350 миль к северу от Москвы.

– Мне интересны их планы.

– Представьте себе, и мне тоже! – удивился Локкарт.

– Я имею полномочия присоединиться к Дипломатическому корпусу в Вологде и работать там под прикрытием.

– Каким образом? – искренне воскликнул неофициальный представитель.

– Прикрытие должны мне обеспечить Вы, Локкарт. Нам известно, что в еще в марте в Вологду была направлена консульская группа. Я должен быть в её составе.

– Вы хорошо осведомлены, – Локкарт покачал головой, – в Вологде действительно есть английский джентльмен, который занимается отправкой наших граждан по Мурманской железной дороге под защиту британского флага. Это совсем еще молодой дипломат в скромной должности вице-консула. Я не думаю, что он будет Вам чем-то полезен, лично мне от него никакой важной информации не поступает, хотя поручение такое ему дано.

# Примечания

1

Подставка под валик, на котором плетут кружева.

2

Технический рисунок орнамента, наколотый на картоне.

3

Я не говорю по-английски.

4

Да неужели? – фр.

5

Большое спасибо-фр.

6

Мнимая болезнь – одна из распространенных в дипломатическом обиходе причин не появляться там, где не хочется, по каким-то причинам.

7

Очаровательный, обворожительный, прелестный. – фр.

8

Князь Александр Георгиевич Романовский, 7-й герцог Лейхтенбергский 1881–1942, член Российского Императорского Дома с титулом «Его Императорское Высочество».

9

Имеются ввиду события 1912-13 гг.

10

Глава семейства – англ.

11

Английский фут – 0.3 м.

12

Около 120 кг.

13

По старому стилю, от которого еще не отвыкла значительная часть населения, было только 18 апреля.

14

Телеграмма, переданная по кабелю.

15

Великого Князя Дмитрия Константиновича.