Несовершенная публичная сфера. История режимов публичности в России. Сборник статей

Тимур Атнашев[1] , Михаил Велижев[2] , Татьяна Вайзер
Двести лет опыта
От буржуазной публичной сферы к российским режимам публичности

Вопреки сложившимся представлениям, гласность и свободная полемика в публичной сфере в отечественной истории последних двух столетий встречаются чаще, чем публичная немота, репрессии или пропаганда[3]. Более того, гласность и публичность регулярно становились основой для серьезных реформ сверху, порождая большие надежды на перемены со стороны высшего руководства и образованной общественности. Так, оптимистические ожидания скорых плодов, которые принесут открытые дискуссии в 1860 году, когда метод стенографии был впервые использован в Петербургском университете для записи диспута о происхождении Руси между Михаилом Погодиным и Николаем Костомаровым (см. статью Стивена Ловелла в настоящем сборнике), в определенном смысле напоминают настроения 1988 года, когда по решению генерального секретаря ЦК КПСС и части его соратников по Политбюро «очернение истории» перестало быть поводом для цензуры. Впрочем, важно подчеркнуть, что зачастую оптимистические ожидания от расширения сферы свободной полемики не оправдывались[4].

Гласность в обсуждении и принятии решений за более чем двести лет настойчивых попыток ее освоения социумом, по общему мнению, не стала частью политических институтов в современной России[5], а стенограммы, которые сначала казались технологией гласности и свободы, через шестьдесят лет использовались на допросах политических противников. Роспуск трех из четырех Государственных дум в начале ХХ века, расстрел Верховного Совета России в 1993 году и известное апокрифическое высказывание спикера Государственной думы в середине 2000‐х годов о том, что «парламент не место для дискуссий», ставшее знаком заката конкурентной публичной политики и снижения значимости публичных дебатов[6], делают вопрос о практиках публичной сферы и делиберации в современной российской истории еще более острым. Мы хотели бы способствовать не просто возрождению этих прежде не сбывавшихся надежд (или смиренному согласию с тезисом о необходимости оставить всякую надежду), но процессу профессиональной и общественной рефлексии исторического опыта публичности.

Статьи сборника основаны на анализе сюжетов из прошлого и настоящего российской публичной сферы. В центре внимания исследований – работающие практики и режимы публичности за последние двести лет. Во введении мы хотим обсудить общие для сборника методологические вопросы изучения публичности, политической философии и историографии. Вопрос о переходе от формирования совместного символического опыта, публичных дебатов и мнений к работающим институтам политической власти задает горизонт, но не предмет настоящего исследования. Предметом являются режимы и эффекты публичности.

В первой части статьи мы сделаем краткий обзор классических философских текстов и подходов к исследованию публичной сферы. Мы хотим обратить особое внимание на близость нормативной политической философии с одной стороны и социально-исторических исследований с другой. Для этого мы, по необходимости избирательно, обратимся к классическим работам Иммануила Канта, Ханны Арендт; кроме того, специальный акцент будет сделан на трудах Юргена Хабермаса, а также его полемике с оппонентами и последователями, среди которых мы выделим работы Оскара Негта, Александра Клюге и Нэнси Фрейзер.

Во второй части мы хотим обсудить новую методологическую повестку, общую для исследований по отечественной истории и современности, включенных в сборник. Речь пойдет о классических подходах к изучению публичности и об их обогащении за счет интеграции с влиятельными методами изучения политических языков и дискурс-анализа. Сочетание двух перспектив поможет четче очертить смысловые контуры термина «режим публичности». Как представляется, локальные режимы публичности являются важной частью исторического и политического контекста, в котором мы можем лучше понимать как значение, так и значимость конкретных публичных высказываний.

Мы можем отметить как циклический характер, так и высокую частоту изменений и удивительное разнообразие режимов публичности в российской истории Нового и Новейшего времени, в том числе сосуществовавших в одну эпоху. В ряде исследований анализ резких изменений режима коммуникаций оказывается ключом для понимания статуса и значения классических политических текстов, созданных и опубликованных в двух разных режимах публичности. В целом мы возвращаемся к подходу раннего Хабермаса, когда комплексное историческое исследование давало основание для политико-философских аргументов.

Наконец, мы попробуем ответить на следующие вопросы. В какой мере отечественные социальные практики свидетельствуют о структурном несовершенстве российской публичной сферы? Какой вывод может сделать политический философ или политическое сообщество, исходя из анализа исторической неустойчивости практик публичного обсуждения в России? Наш главный полемический тезис связан с рефлексией исторического и современного опыта публичности в актуальной политической философии. Мы предлагаем три политических вывода, философскую обоснованность которых отечественным историческим опытом последних двухсот лет было бы важно признать:

1) необходимо делать ставку на делиберативные институты для решения максимально широкого круга вопросов и с подозрением относиться к ограничениям на их использование;

2) важно опираться на современные или проверенные опытом старые практики, а также взращивать, культивировать делиберативные институты, стимулировать развитие различных форм и масштабов обсуждений, в том числе в связи с принятием обязывающих управленческих решений;

3) лучше ограничивать использование делиберативных институтов тем периметром, внутри которого у политиков, элит и граждан уже есть навыки совместного принятия решений.

Одна из главных задач сборника заключается в том, чтобы показать заинтересованному читателю фундированность каждого из трех ответов. Предпочтение одной из трех стратегий в ущерб двум другим игнорирует значимую часть нашего исторического и современного опыта.

На первый взгляд, исторический анализ должен подвести нас к мысли, что делиберативные институты способны функционировать в России лишь при определенных условиях, обеспечение которых является излишне оптимистическим, а возможно, даже нереалистичным ожиданием. Впрочем, мы убеждены, что специфическая историософская логика – «в России всегда (или часто) было так, следовательно, это правильно и так будет всегда в будущем», – при которой прошлое в значительной мере предопределяет будущее, является порочной и в научном, и в общественном смысле. Так, даже неудачный опыт построения делиберативных институтов является позитивным – как любой политический опыт при условии его рефлексии и усвоения. Наша цель – интерпретировать «моменты гласности» в отечественной истории с учетом их локальных ограничений и показать, что они также были частью нашего политического прошлого. В этой перспективе прошлое мы рассматриваем не как единую и непротиворечивую матрицу для конструирования политического или идеологического дискурса в настоящем и будущем, но как репертуар практик и возможных политических решений, несводимых к одному знаменателю. Прошлое выступает здесь не источником легитимации какого-то конкретного политического решения или института, а триггером, провоцирующим рефлексию о принципиально разных способах построения национального политического нарратива и обсуждения решений в современном контексте. Впрочем, не будем лукавить: принципиальная ставка на практики делиберации является нашей собственной нормативной политической повесткой, обусловленной не только рефлексией над историческим опытом, но и (связанным с ним, но самостоятельным) политико-философским убеждением. Как кажется, именно сочетание этих двух принципов позволит нам предложить подход, внутри которого исторические исследования обретут смысл как политико-философские высказывания. В этом смысле несовершенство и динамизм публичной сферы становятся исторической нормой.

I. Современная политическая философия и историография публичности: вокруг Хабермаса

Наиболее влиятельные произведения о публичности были написаны на немецком и английском языках тремя германскими философами, жившими в разное время, – И. Кантом, Х. Арендт и Ю. Хабермасом. Предварительно выделив общее нормативное ядро политической философии публичности, мы затем покажем оригинальность и специфику основополагающей работы Хабермаса «Структурная трансформация публичной сферы» (1962)[7]. На этой основе мы сможем представить последующую полемику и направления эмпирических исследований, которые стимулировала эта книга, а также обрисовать дальнейшую интеллектуальную эволюцию Хабермаса, «самого влиятельного публичного интеллектуала Европы»[8], как теоретика публичной коммуникации. При этом мы вынужденно не включаем в обзор ряд работ ведущих исследователей публичности, которые оказали, с нашей точки зрения, меньшее влияние и в плане рецепции оказались менее плодотворными, чем реконструируемая нами линия, что, конечно, не лишает альтернативные подходы ценности[9].

Современный интерес к публичной сфере отражает фундаментальный аспект самоописания и нормативных представлений ведущих мыслителей послевоенных западных государств о политических режимах. Политическая философия Канта остается одним из канонических источников континентальной европейской традиции, для которой фундаментальными представляются несколько тезисов из текста «Ответ на вопрос: что такое просвещение?» (1784)[10]. Во-первых, каждый человек по природе способен к самостоятельным суждениям, не ссылаясь на авторитеты и традицию, что делает его ответственным за себя, а общество – способным к трансформации[11]; во-вторых, гласное обсуждение приводит разумных людей к согласию (пусть и не всех); в-третьих, любые законы должны приниматься в соответствии с таким согласием. Из тройного утверждения автономии разумного человека прямо следует и обратное: необходимость добровольно подчиняться законным приказаниям и правилам. Несколько раз ссылаясь на мудрость и уникальные качества абсолютного монарха (Фридриха Великого), на деле придерживавшегося последовательной политики веротерпимости и свободы слова, Кант проходит строго по границе между лестью подданного и самостоятельным суждением свободного гражданина:

Однако в своем образе мыслей глава государства, способствующий просвещению в делах религии, идет еще дальше; он понимает, что даже в отношении своего законодательства нет никакой опасности позволить подданным публично пользоваться своим разумом и открыто излагать свои мысли относительно лучшего составления законодательства и откровенно критиковать уже существующее законодательство; мы располагаем таким блистательным примером, и в этом отношении ни один монарх не превосходил того, кого мы почитаем в настоящее время[12].

Мыслитель комплиментарно пишет об абсолютном монархе (по семейной традиции считавшем себя главным слугой общего государственного интереса в Пруссии), который старался самостоятельно рассматривать и принимать буквально все законы и решения, никому не доверяя собственные полномочия[13]. Право свободно высказывать мнения и право принимать законы в Пруссии «эпохи Фридриха» были строго разделены, о чем упоминает и сам Кант. Более того, он добавляет, что уверенности монарху, готовому спокойно слушать критику, парадоксальным образом придает «хорошо дисциплинированная и многочисленная армия». Как же, по Канту, в абсолютистской Пруссии устранялся разрыв между властью одного принимать решения и критическим мнением образованных людей, явно лишенных такого права? За счет сослагательного наклонения, предполагавшего добровольное и добродетельное подчинение суверена разумному мнению общества без передачи юридических полномочий: «Критерий всего того, что принимается как закон для того или иного народа, заключается в вопросе: принял бы сам народ для себя такой закон»[14] (курсив наш. – Т. А., М. В., Т. В.).

Для нас здесь важна сама сложность перехода от свободной критики и дискуссии к законодательной деятельности или переход от гласного обсуждения к юридически обязывающему принятию политических решений. Одному добродетельному просвещенному человеку с небольшим негласным комитетом прийти к консенсусу кажется легче, чем множеству необразованных людей, которым нужно достичь согласия в гласном споре[15]. Великий философ считал, что, пока разум большинства становится совершеннолетним, добродетели и интеллекта великого монарха вполне достаточно, чтобы сделать законы Пруссии разумными без парламента. Между тем переход к совершеннолетию личного и коллективного ума совершается постепенно и требует многократных упражнений. Поскольку в течение пяти лет великий житель Кёнигсберга был подданным Елизаветы Петровны, мы можем утверждать, что эти тезисы в какой-то степени являются и частью российского интеллектуального наследия.

Во многом опираясь на философские постулаты Канта, Арендт и Хабермас в конце 1950‐х – начале 1960‐х годов указали на важность полемики и совместного рационального обсуждения политических вопросов как публичного действия, открытого всем участникам. Арендт исходно писала о public realm («публичное пространство»), Хабермас сделал центральным для политической философии понятие Öffentlichkeit («публичность, публичная сфера»), которое к тому времени уже прочно вошло в академический оборот в Германии и стало объектом описания более чем в сотне исследований в нескольких дисциплинарных полях. В течение последующих шестидесяти лет (а в англоязычной науке – с момента первого перевода книги в 1989 году) в академической литературе сформировалось устойчивое семантическое ядро из нескольких однокоренных и часто взаимозаменяемых словосочетаний: public sphere, public space, public realm, publicity, publicness, public opinion, а также связанных с ними понятий: republican, republic, critique, communication, communicative, deliberative, participatory, argumentative.

Главный тезис делиберативного поворота в политической философии ХХ века заключается в том, что в основе справедливого политического режима лежит участие граждан в свободном обсуждении конкретных решений и порядка в целом[16]. Арендт и Хабермас развивали классическую политическую философию, прежде всего античную республиканскую традицию и идеи Просвещения, и одновременно осмысляли новую реальность массовых политических коммуникаций первой половины ХХ века в Западной Европе и США. Контраст между нормами ушедшего «золотого века» (для Арендт это были Афины IV века до н. э., для Хабермаса – Великобритания, Франция, Германия в XVIII–XIX веках), предполагавшими равноправную речь и полемику, и новой практикой массовых политических режимов 1930–1960‐х годов, включая растущую роль пропаганды в тоталитарных и авторитарных режимах и коммерческой рекламы в культуре демократических стран, задал исходно критическую и отчасти пессимистическую перспективу описания исторического упадка публичной сферы в современных им обществах. Однако последующее развитие западных демократий, эволюция мысли и рецепция идей Арендт и Хабермаса скорее указывают на практический потенциал этой гуманистической идеологии. Обе версии философии общественного пространства, опиравшиеся на исторические образцы, располагали диалектическими ресурсами для того, чтобы частично опровергнуть пессимистическое суждение об упадке публичной сферы в XX веке и по-своему возобновить незавершенный проект и процесс Просвещения[17].

В рамках теорий публичной сферы речь идет об оригинальном осмыслении самоуправления и автономии как высшего политического принципа[18]. Согласно Дж. Талли, самоуправление интерпретируется как равноправное и рациональное обсуждение решений сообществом, в котором может принять участие каждый, кого они касаются. В процессе дебатирования аргументы имеют вес, независимый от статуса и места собеседника в иерархии[19]. Власть нового типа возникает и воссоздается в ходе рациональной и критической дискуссии, а не опирается на авторитет, харизму, сделку или угрозу насилия. В идеале каждый гражданин подчиняется только такому решению, в свободном обсуждении которого он принял участие совместно с другими членами социума. Для этого любому, кого затрагивает решение, должен быть обеспечен открытый доступ к участию в дискуссии. Коллективный суверенитет выражается не в сумме воль, не в фигуре вождя, не в манифестации предустановленного единодушия и даже не в выборе представителей, но через обсуждение и полемику, в которой формируется совместный проект.

Арендт в большей степени подчеркивает различия между позициями участников спора и важность ценностного плюрализма для публичного пространства. Публичная сфера Арендт предполагает открытое состязание равных граждан, чьи позиции принципиально несхожи друг с другом, а консенсус достигается путем свободного и непосредственного обсуждения face-to-face, которое становится жестом, поступком, «политической деятельностью par excellence»[20]: «Действие (поступок) единственная деятельность в vita activa, развертывающаяся без посредничества материи, материалов и вещей прямо между людьми. Основное отвечающее ему условие – это факт множественности, а именно то обстоятельство, что не один единственный человек, а многие люди живут на Земле и населяют мир»[21]. Человек как социальное существо, таким образом, по природе своей обречен на политическое бытие: «…не один единственный человек, а многие люди живут на Земле и населяют мир. Правда, во всех своих аспектах человеческая обусловленность имеет политическую сторону, однако обусловленность множественностью стоит к тому факту, что среди людей существует такая вещь, как политика, опять же в каком-то исключительном отношении; она не только conditio sine qua non, но и conditio per quam»[22]. Последнее обстоятельство принципиально, поскольку именно дискуссию разных по взглядам индивидов Арендт предлагала противопоставить эгалитаристским тенденциям современного ей массового общества.

Ранний Хабермас, отталкиваясь от идей Арендт, делает больший акцент на достижении согласия или консенсуса в отношении общего блага, впрочем, также признавая важность различий и центральную роль живого обмена аргументами[23]. Развивая доводы о самостоятельности суждения и значимости обсуждения, оба автора подчеркивали, что коллективная воля формируется только в ходе дебатов. В отличие от более осторожного Канта, Арендт и Хабермас утверждали, что личная безопасность, разумные законы, правовой порядок и даже молчаливое согласие граждан на определенный политический режим, как это было в абсолютистской Пруссии, недостаточны для политической свободы сообщества. Речь шла о стратегической полемике с либеральной и электоральной (плебисцитарной) моделями представительной демократии, которые в ХХ веке успешно претендовали на нормативную гегемонию в истолковании западного образа правления.

Следуя кантианской традиции, важно сделать следующий шаг, связывающий публичную сферу, делиберацию и право. Справедливые законы свободного общества могут быть основаны только на их открытом и рациональном обсуждении[24]. По результатам содержательной дискуссии граждане самостоятельно и вне принуждения принимают совместное решение. Дисциплины (общей веры в важность права и правил), просвещенного монарха, всеобщего голосования и даже честно посчитанной суммы исходных мнений недостаточно. Легитимность правовой нормы основана на полемической и совместной процедуре ее утверждения. Только рациональное совместное обсуждение гражданами и их представителями может быть источником права. Так созданный политический порядок полностью легитимен и делает граждан хозяевами своей судьбы, т. е. свободным сообществом или республикой. При этом Кант скорее подспудно ставит вопрос об условиях распространения специфических норм и практик рациональной дискуссии в республике ученых на общество в целом, используя метафору взросления. У Хабермаса же одним из самых важных оказывается вопрос о «материальных» и социальных условиях полноценного рационального обсуждения.

Таким образом, в текстах Канта, Арендт и Хабермаса, осмысляющих важность публичности как высшей нормы западной политической философии и практики, мы можем выделить несколько общих для этой линии аргументов:

• индивидуальная способность граждан к разумному суждению;

• разнообразие позиций и соревнование участников как ценность, а не помеха эффективному управлению;

• совместное обсуждение как процесс формирования, трансформации и интеграции политических предпочтений;

• открытость публичной коммуникации для всех граждан;

• публичное обсуждение как модель и источник права;

• важность определенной общности социальной позиции и культурного кода, необходимого для обсуждения;

• публичное дебатирование как основа легитимности современных демократических режимов (отчасти в противовес простому голосованию за своих представителей в органах власти).

Ниже мы подробнее рассмотрим эволюцию и рецепцию взглядов Хабермаса. Сотни работ самого известного представителя второго поколения Франкфуртской школы и тысячи исследований, посвященных обсуждению, критике, обоснованию и проверке его аргументов во многом определили развитие политической философии и историографии публичности в ХХ и XXI веках[25].

Для понимания смысла ранних работ Хабермаса важно помнить о специфическом политическом контексте ФРГ конца 1950‐х – начала 1960‐х годов, в котором молодой ученый стал заметной фигурой во многом благодаря острым публицистическим колонкам в прессе. Как известно, Хабермас не смог защитить свою докторскую диссертацию (Habilitation) в Институте социальных исследований во Франкфурте, где до этого работал научным ассистентом. Причиной стало сильное недовольство основателя Института Макса Хоркхаймера слишком радикальной марксистской повесткой молодого мыслителя. Хабермас был вынужден сменить научного руководителя, Теодора Адорно (директора Института и близкого соратника Хоркхаймера), и защитить диссертацию, опубликованную затем в качестве монографии «Структурная трансформация публичного пространства», под руководством другого видного социального философа и юриста Вольфганга Абендрота. Абендрот во время войны дезертировал и участвовал в движении антифашистского сопротивления в Греции на стороне коммунистов. После войны он стал активным сторонником неомарксистского истолкования немецкой конституции в духе радикального социального государства. Речь шла о революционной, но мирной политической программе последовательного ограничения рынка и постепенного обобществления экономики – сотрудники и рабочие должны были стать соуправляющими своих предприятий. Для наглядности мы хотели бы, несколько схематично, обозначить позицию молодого Хабермаса в современном ему политическом спектре по трем критериям: экономическая модель, политический режим, правовой режим.

Абендрот и его ученик Хабермас располагались почти на самом краю левого фланга немецкого политического спектра. По словам самого мыслителя, через пятьдесят лет сохранившего уважение и пиетет к придерживавшемуся радикальных взглядов учителю, речь шла о «безоговорочной солидарности с достижениями демократического правового государства, однако без отказа от радикальных реформистских целей, предусматривавших еще долгий путь вперед от достигнутого»[26]. В публичной полемике о конституции он противостоял влиятельным правым юристам, ученикам Карла Шмитта (в частности, Эрнсту Фотстофу), утверждавшим незыблемость и автономию рынка и понимавшим «социальный» характер конституции только как гарантию минимальных экономических прав граждан, а не как выражение намерения законодателя в будущем обобществить экономику[27]. Одновременно Хабермас противостоял как основателям Франкфуртской школы, отказавшимся от позитивной политической повестки в пользу общественной критики и личной эмансипации (отсутствие позитивных оснований для политической программы служило для многих левых активистов свидетельством тупика или сдачи позиций), так и прагматическому центризму СПД, которая искала кейнсианский третий путь между плановым социализмом и свободным рынком, потеряв установку на критику и социальную эмансипацию. Однако для международного коммунистического движения и советского социализма этот конституционный вариант марксизма был скорее правым, так как предполагал уважение правовых основ западных обществ и отказ от революционного слома в политической сфере и экономике, одного из ключевых положений советского марксизма. Согласно молодому Хабермасу, делиберация и публичность должны были создать мирную, демократическую, но по-своему революционную альтернативу политическому насилию и партийно-бюрократической монополии, ставшим основой советского режима СССР и новых социалистических государств в Восточной Европе и Азии[28].

В «Структурной трансформации» наиболее радикальная для ФРГ идея обобществления экономики выражена в завуалированной форме с помощью частого и особого использования понятия «социальный», ссылок на Абендрота и, наконец, более явно высказана в заключительной части книги. В качестве средства борьбы с деградацией официальной публичной сферы, ограниченной давлением монополистических корпораций и государственных бюрократий, Хабермас предлагал создавать публичные сферы и демократический режим внутри каждой организации – от политических партий до частных заводов и корпораций. Таким образом, сотрудники оказывались совладельцами и соуправляющими предприятий. Публичность и демократичность внутренних процессов должны были привести к мирному снятию капитализма, корпоративного государства и отчуждения человека от политических и экономических структур. Впрочем, предварительный политический эскиз будущего не был основным содержанием книги. Три главных тезиса, которые более подробно обосновал Хабермас, были связаны с вниманием к тому, что уже произошло в прошлом:

1) к эпохе формирования «буржуазной» публичной сферы;

2) к деградации публичности в эпоху массовой демократии и позднего капитализма;

3) к сохраняющейся до сих пор нормативной важности идеалов «буржуазной» публичной сферы после исчезновения ее социально-экономического базиса.

Во-первых, опираясь на сотни исторических исследований, Хабермас показывает, как в Англии, Франции и Германии Нового времени появились технические средства печати, новые культурные и социальные практики, экономический базис, а также идеология и политические институты, основанные на равноправном гласном обсуждении буржуазией общественно значимых вопросов в горизонте общего интереса. Выбором хорошо узнаваемого языка для объяснения исторического процесса в терминах капиталистического способа производства Хабермас четко сигнализирует, что его проект в тот момент находился в русле марксистской традиции. Впрочем, как мы уже отметили выше, по сути речь шла об очень значительной ее ревизии.

Образованные владельцы капитала, новая буржуазия и экономически активная аристократия в течение XVII–XVIII веков постепенно выстраивали сети коммуникаций, в которых происходил постоянный обмен новостями и аргументами. Массовый для этой публики опыт чтения и обсуждения литературы, а также выделение частного пространства внутри нуклеарной семьи служили своеобразной школой, где буржуа учились выносить самостоятельные критические суждения и ценить личную автономию как новый идеал полноценно развитого человека. Эта часть теории Хабермаса достаточно хорошо известна. Важно добавить, что буржуазная публика, состоявшая из товаропроизводителей и представителей свободных профессий, разделяла общий для каждого из участников обсуждений интерес: контроль за бюрократией и разумные правила для обеспечения функционирования товарных рынков. Дискуссия в этом смысле не являлась торговлей или переговорами одной стороны с другой, но действительно преследовала общий интерес[29].

Во-вторых, Хабермас демонстрирует, как с середины XIX и в ходе XX века по мере развития капитализма, технических средств связи и расширения политических прав сложились новые политические режимы, где содержательное обсуждение состоятельными и образованными гражданами уступило место массовым коммуникациям и новому давлению рынка с помощью индустрии рекламы, которая также использовала эффекты публичности. Более того, в английском языке первым значением слова publicity, которое было прямым аналогом немецкого Öffentlichkeit, во второй половине ХХ века становится уже не «публичность» или «публичное пространство», а «реклама». По мере расширения электоральных прав доступ к публичной сфере получили наемные работники, экономически зависимые от собственников и существенно менее образованные, чем представители буржуазии. При этом капитализм стал более монополизированным и бизнес овладел средствами массовой информации[30].

В-третьих, Хабермас утверждает: несмотря на то что экономические или на его языке «социальные» условия буржуазной публичной сферы и ее делиберативных практик уже исчезли в современных ему ФРГ или США, юридическая и философская теория западных демократий не может отказаться от идеала делиберативной демократии. Плебисцитарная демократия, PR или аккламационная публичность недостаточны для внутренней легитимации. Законная и политически легитимная власть отныне должна быть основана на осмысленном согласии и мирной возможности граждан оспорить, изменить сложившийся политический порядок и обеспечивающие его законы в ходе обсуждения. Этот ключевой тезис впоследствии он назовет «намерением, которое направляет мою работу в целом»[31].

В контексте влиятельной реконструкции республиканской традиции в Англии рубежа XVII–XVIII веков Дж. Г. А. Покока, проект немецкого философа с достаточными основаниями можно назвать неохаррингтонианским – продолжающим модель Дж. Харрингтона, в свою очередь опиравшегося на аналитику Н. Макиавелли[32]. Речь идет о своеобразной и потому хорошо узнаваемой «социологии свободы» – идентификации социальных или экономических условий в историческом прошлом, необходимых для поддержания республиканской добродетели, которая в этой перспективе считалась утерянной или находящейся под угрозой. В различных версиях такой республиканской модели основанием добродетели и свободы выступало ношение оружия и владение землей или собственным домом, а факторами коррупции или упадка добродетели – наемные войска, коммерция, личная экономическая зависимость или патронаж. У раннего Хабермаса мы находим почти все элементы описанной модели с одним значимым и парадоксальным отличием. Основой добродетели в предполагаемый «золотой век» оказывается независимость буржуазии, в оригинальных вариантах республиканизма считавшаяся как раз источником коррупции. При этом речь, видимо, идет в большей мере как о структурном сходстве, так и об отдаленном интеллектуальном родстве немецкого философа с английскими и американскими неохаррингтонианцами.

Насколько новыми были аргументы Хабермаса в немецком и европейском контексте 1960‐х годов и почему книга породила столь существенный отклик? Если утверждение об упадке вполне вписывалось и развивало ключевую тему первого поколения Франкфуртской школы об опасностях массового общества, технологического прогресса и монополистического капитализма для свободы и автономии людей, то два других тезиса вместе послужили источником для новой политической повестки. Концептуальный переход от идеала буржуазной публичности XVIII века к современным условиям оставался тогда слабо проработанным, но был задан новый вектор и общая тема политической эмансипации через гласные дебаты в будущем[33].

Хабермас скорее нащупывает, намечает новую позитивную повестку левой идеологии демократической критики[34], которая не совпадает с центристским поворотом послевоенной социал-демократии. Она позволяет найти перспективу, которая помогает избежать как террора и бюрократического вырождения революционного марксизма в СССР, так и критического пессимизма Адорно и Хоркхаймера[35]. Политическими плодами свежего саженца стала рецепция теории публичной сферы новыми левыми, феминистками и многими меньшинствами, а также успешная интеграция положений делиберативной политической философии в повестку социальных движений и систем государственного управления в США, Канаде и Западной Европе, включая партиципаторные практики и нормы Европейского cоюза. В начале XXI века на границе политической философии и политической науки возникли влиятельные модели делиберативной и партиципаторной демократии, которые продолжают активно развиваться и обсуждаться, в том числе с точки зрения нового дизайна современных политических институтов и их ограничений[36].

Сразу после публикации книга Хабермаса выдвинула автора в первый ряд политических мыслителей в ФРГ, получила разнообразные отклики и породила множество работ последователей и критиков. Одним из наиболее важных полемических текстов на немецком языке, который и по сей день сохраняет свою значимость, стала работа его учеников Оскара Негта и Александра Клюге «Публичная сфера и опыт. К анализу буржуазной и пролетарской публичной сферы» (1972)[37]. Авторы осознанно реабилитировали этот уже тогда несколько архаичный марксистский термин в названии книги, называя публичную сферу «пролетарской». Ключевое положение критики было связано с неоправданным представлением о единой гомогенной буржуазной публичной сфере, которое скрывает плюралистический и протестный потенциал альтернативных публик и публичных дискурсов. В «Структурной трансформации» речь шла о «плебейской» публичной сфере и ее неполноценном характере по сравнению с золотым периодом буржуазной публичности. Для Негта и Клюге пролетарская публичная сфера стала метафорой принципа контрпубличности и контрпубличных сфер, которые возникают внутри социально слабых, но массовых сообществ и помогают им добиваться признания.

Контрпублика спонтанна в своих действиях, ее интересы и социальный опыт не репрезентируют партии и политики в официальном дискурсе, а потому она вынуждена прибегать к неконвенциональным средствам общения: от забастовок и манифестаций до мемов и художественных провокаций в публичных местах. Делиберативный идеал содержательного обсуждения и обмена аргументами оказывается здесь тесным, хотя он и остается признаваемой, но слишком очевидно недостижимой нормой. В дальнейшем этот тип критики теории публичной сферы слева оказался основным и в международной рецепции книги. Идеал дискуссии в универсальном и открытом для всех сообществе образованных и независимых людей, обсуждающих общий интерес (а не частные интересы ущемленных или сильных), Негтом, Клюге, Н. Фрейзер, А. М. Янг, Ш. Бенхабиб и другими воспринимался как слишком далекий от реальной политической борьбы и повестки левых в последней четверти ХХ века. Другим важным дополнением Негта и Клюге стало указание на исключительную важность жизненного опыта (Erfahrung) различных групп, который в силу своей разнородности оказывался основным барьером для взаимопонимания. Дебаты между людьми, которые принципиально незнакомы с жизненным опытом друг друга, не могут быть рациональными.

Хабермас долго откладывал перевод работы на английский язык, готовясь доработать текст в ответ на критику. В результате он авторизовал перевод оригинальной версии книги, не внеся в него никаких изменений, только в 1989 году, когда он был уже достаточно хорошо известен в США, в частности по спору с Джоном Ролзом[38]. К тому моменту политическая философия Хабермаса существенно эволюционировала. При этом основной интерес ученого к делиберации и ее оптимальным условиям сохранил свою актуальность.

Хабермас постоянно участвует в общественных и академических дебатах с видными представителями самых разных дисциплин и идеологических течений (среди известных публичных дискуссий вызов Мартину Хайдеггеру, оставшийся без ответа, критика Руди Дучке в 1968 году, участие в Historikerstreit в связи с тезисами Эрнста Нольте, дебаты о социальной защищенности в Евросоюзе с Вольфгангом Штрэком, диалог с папой римским Бенедиктом XVI – Йозефом Ратцингером и др.; более академические дискуссии c Карлом Поппером, Хансом-Георгом Гадамером, Никласом Луманом, Джоном Ролзом и Жаком Деррида)[39]. Между тем философ почти отходит от исторической аргументации в сторону оригинального синтеза социальной теории, с помощью которого он активно обновляет и уточняет свою политическую философию в ответ на критику и поддержку[40]. В частности, Хабермас отдаляется от еще одного марксистского тезиса и признает, что элементы свободного рынка не могут быть эффективно устранены в обозримое время за счет других социальных или экономических механизмов (включая предлагавшееся им ранее обобществление предприятий на основе внутренней публичной сферы и самоуправления). При этом уже в работе «Познание и интерес» философ указывает на другую основу человеческой автономии и развития вне экономических и административных структур деятельности: коммуникативный разум и связанные с ним устремления и практики раскрывают природу человека[41].

В ряде последующих работ Хабермас рефлексирует понятие опыта Негта и Клюгге, опираясь на свое прочтение феноменологического представления о «жизненном мире», включающем личный опыт, культурные представления, нормы и традиции, семейный и дружеский круг и незаинтересованное общение[42]. Жизненный мир человека, формируемый благодаря постоянной обыденной коммуникации и взаимопониманию с другими людьми, может успешно противостоять отчуждающему давлению двух больших инструментальных «систем» – бюрократии и рынка[43].

В двух объемных томах фундаментальной «Теории коммуникативного действия»[44], его opus magnum, Хабермас на философском уровне преодолевает главное пессимистическое положение критической теории Франкфуртской школы о глобальном поражении современного общества перед технической мощью потребительского капитализма и бюрократии. Зрелый мыслитель формулирует собственную большую теорию социальной эволюции. Речь идет не о прогрессивной смене формаций или регрессе, а о нелинейном, но устойчивом прорастании новых форм общественных отношений, связанных с коммуникативным разумом[45]. Эта линия получает развитие в применении к области морали в работе «Моральное сознание и коммуникативное действие» (1983), где Хабермас развивает неокантианскую этику дискурса[46], способную решать моральные вопросы на основе формальных и универсальных правил коммуникации, которые возникают из «моральных интуиций повседневности» (в частности, интуиции «крайней ранимости личности» каждого человека) и на которые могло бы разумно согласиться большинство людей.

В другой влиятельной работе «Факты и ценности» (1992) Хабермас показывает, как система сообщающихся сосудов законодательной деятельности, демократических институтов, коммуникативного действия и жизненного мира создает плотину на пути потока механических воздействий на человеческие отношения со стороны рыночных и административных структур модерна. Эта метафора затем усиливается, когда Хабермас предполагает, что общество может не только ограничить механизацию людей, производимую «системами», но и канализировать встречный восходящий поток от человеческого общения к морали и закону[47].

Закон оказывается здесь выражением моральной общественной рефлексии и контроля за большими техническими системами. Хабермас продолжает линию Канта и немецкую юридическую традицию, предлагая актуализацию моральных и философских оснований права в современных условиях. В постконвенциональных и постметафизических обществах, где ссылка на авторитет Бога или традиции оказывается недостаточной и не позволяет снять разногласия и утвердить нормы, люди внутренне признают только такие установления, которые стали результатом правильно выстроенного равноправного общения. Публичность становится главным источником легитимного порядка. В конечном счете речь идет об интеграции жизненных миров людей и технических систем (рынок, бюрократия, технология, автоматизация) через живое и справедливое согласование норм закона. Общая интеллектуальная траектория в политических координатах привела философа от крайне левого, но антиленинского фланга к новой формулировке повестки для левого центра, которая была бы критической альтернативой центризму социал-демократии и государства всеобщего благосостояния. Талли показывает, что зрелый Хабермас мыслит свою нормативную модель как оптимальный смешанный режим, вбирающий в себя лучшие аспекты либеральной концепции в духе Б. Констана и вовлеченности граждан в общественные вопросы, свойственной античной республиканской традиции[48].

Критиков и последователей Хабермаса часто трудно отделить друг от друга. Это обстоятельство подтверждает как факт влияния его идей, так и общую способность выстраивать продуктивную полемику, в которой стороны систематически признают правоту противника. Общий критический и полемический тон полемики обычно сочетается с признанием оснований и использованием общего языка. По известной формуле, развитие происходит «вместе с Хабермасом против Хабермаса»[49]. Часть критических аргументов «против Хабермаса» буквально содержится в его работе 1962 года. Часть контраргументов оппонентов и последователей философа рассматриваются в дальнейших текстах и интегрированы в политическую теорию позднего Хабермаса. При этом мы можем условно выделить с одной стороны политических философов, включая мыслителей, представляющих различные течения марксизма, феминизма, теории демократии, республиканской традиции, ЛГБТ-сообществ и этнокультурных меньшинств, а с другой стороны – историков (и в меньшей мере политологов и социологов), исследующих как Великобританию, Францию и Германию, о которых писал Хабермас, так и другие европейские страны, США, Азию, а к настоящему моменту уже почти все регионы и страны мира.

Историографический дебют философа Хабермаса стал серьезным импульсом для развития историко-культурной и нормативной рефлексии о публичной сфере, но остался уникальным моментом в биографии мыслителя. Как мы отмечали выше, в ходе своей творческой эволюции Хабермас сдвинулся в сторону полемики с политическими философами и теоретиками демократии и философами права, тогда как «Структурная трансформация публичной сферы» оказалась программной для сотен исторических исследований, изучавших эпоху Просвещения[50], памфлеты, художественную словесность, прессу и тайные общества в Северной Америке XVIII–XIX веков[51], Латинской Америке «эпохи революций»[52], кофейни Исфагана в Иране Севефидов XVI–XVII веков[53] или первые газеты в Китае XIX века[54], и, наконец, для целого направления сравнительных исторических исследований[55]. Одновременно в применении к более современному контексту понятие публичной сферы стало инструментом критики, апологии и трансформации складывавшихся после Второй мировой войны режимов западной либеральной демократии. В последние тридцать лет рефлексия политических режимов в этих терминах активно идет и в развивающихся странах. Богатству и сложности трансатлантической ветви дискуссий мы во многом обязаны посреднической и просветительской роли больших конференций и серии работ американского социолога Крейга Калхуна[56].

Так, Нэнси Фрейзер во влиятельной статье «Переосмысляя публичную сферу: к критике реально существующей демократии»[57], подготовленной для сборника статей о Хабермасе под редакцией Калхуна, сформулировала ряд ключевых положений, во многом определивших уважительное и заинтересованное, но критическое восприятие идей Хабермаса феминистскими и левыми либеральными движениями в США и Западной Европе[58]. Мы хотим подробнее остановиться на аргументах Фрейзер. Признавая фундаментальную важность и необходимость категории публичной сферы Хабермаса для «критической социальной теории и демократической практики», она последовательно критикует как современные западные демократии, так и существенные положения Хабермаса за их неадекватность потребностям исключенных из публичной политики социальных групп. Для американского философа важно освободить публичность от модели единой, гомогенной, маскулиноцентричной буржуазной сферы якобы открытого и нейтрального обсуждения политических вопросов всеми гражданами, которая, по ее мнению, навязывает и исключает больше, чем предполагает Хабермас.

В части своих тезисов Фрейзер опирается на работы историков Джеффа Эли и Джоан Ландес[59], которые показали, что видимость открытости и всеобщего доступа к буржуазной публичной сфере «золотого века» скрывали вытеснение женщин, раньше игравших важную роль во французских салонах, а также формирование сетей закрытых клубов и ассоциаций в Англии, Франции и Германии, члены которых чувствовали себя привилегированным сословием и культивировали свое отличие от других слоев (distinction – отличие или различение по Бурдье)[60]. Как хорошо показывает Талли, Хабермас не утверждал обратного: он явно оговаривал исключение женщин, упоминал «плебейскую публичную сферу» и указывал на исключительную важность буржуазного ценза[61]. Здесь речь идет скорее об исследовательском интересе и выборе аналитического фокуса, сосредоточенного именно на буржуазной публичной сфере. Опираясь на доступную в то время историографию, Хабермас подчеркивал, что описывал структурно ограниченный феномен в нормативном ключе, включавшем и рефлексию Канта. Но, пожалуй, более серьезным для Фрейзер и других феминистских мыслителей оказывается то, что немецкий философ вовсе упускает из виду важное обстоятельство (впрочем, как отмечает Ами Аллен, в конце 1950‐х годов это упущение было всеобщим для историков)[62]: историография публичности совсем не замечала развития альтернативных контрпубличных сфер женщинами, которые пытались пробиться сквозь «стеклянный потолок» официальной мужской публичной сферы.

В частности, Мэри Райен прослеживает формирование параллельной сети женских ассоциаций, филантропических обществ, изданий и клубов, а также организацию протестов и демонстраций в Америке XIX века[63]. Историография, к которой обращался Хабермас, в этом отношении не просто неточна. Она как бы вновь исключает женщин из сферы публичности уже в реконструкции прошлого, сужая публичность до официальной и игнорируя успешные стратегии протеста и предъявления своей позиции представительницами женского движения. Развивая критику Эли и предположительно заимствуя понятие контрпублик у Негта и Клюге (без ссылки на этих авторов), Фрейзер видит здесь недооценку изначальной конкуренции и конфликтов между различными публиками и публичными сферами. Мужчины буржуа, обсуждавшие общественный интерес в области экономической политики, не только противостояли королевской власти, но и старательно ограничивали влияние женщин и сдерживали народное давление снизу. С точки зрения Эли, такое прочтение истории свидетельствует о том, что буржуазная публичная сфера была скорее новым типом господства, основанным на идеологической гегемонии (Грамши) нового класса и сконструированном согласии остальных.

Однако Фрейзер предлагает отойти от историографического дебата и выносит ценностное суждение по существу предлагаемой Хабермасом модели публичной сферы. Американский философ ставит под вопрос четыре центральных нормативных предположения Хабермаса, отражающих и дополняющих историческую модель ранней буржуазной публичной сферы, и заключает следующее:

1) невозможно вынести за скобки рационального обсуждения подлинное социальное неравенство;

2) в стратифицированных и в эгалитарных обществах коммуникация в рамках единой публичной сферы менее демократична, чем соревнование нескольких (контр)публичных сфер, основанных на культурных идентичностях или различии в статусах;

3) исключение «частных» и групповых интересов в пользу обсуждения «общего блага» лишает меньшинства права изменять границы частного и общественного, которые не являются объективно заданными и отражают соотношение сил предыдущего периода;

4) демократическое обсуждение не предполагает строгого разделения на гражданское общество, формирующее общественное мнение, и аппарат, принимающий решения, так как, например, парламент, ядро делиберативных режимов, сочетает в себе обе функции.

Фрейзер буквально переворачивает острие критики Хабермаса, осуждавшего продвижение частных интересов в общей дискуссии, подспудно вводя новое основание: не общий интерес частных лиц, а оспаривание и устранение неравенства между разными группами (по умолчанию – в пользу «субальтерных контрпублик») должны быть главным содержанием публичного обсуждения и демократической политики сегодня. По мысли Фрейзер, необходимо изменить нормативную установку Хабермаса для того, чтобы она могла служить потребностям «реально существующих» демократических обществ, в частности в современных ей США. Точнее говоря, потребностям достаточно большого количества групп интересов, в широком и не всегда точном смысле слова меньшинств, актуальной ставкой которых оказывается продвижение своих интересов внутри общей публичной сферы, как правило враждебной или неприспособленной для достижения этих целей. Фрейзер показывает, что даже в идеальный золотой период за театральным занавесом рациональности и открытости обсуждения скрывался групповой интерес мужской образованной буржуазии, исключающий и подчиняющий другие непредставленные группы.

Строго говоря, оригинальная интерпретация Хабермаса не противоречит этой критике, так как он утверждал, что именно внутри ранней буржуазной публичной сферы возник близкий к идеальному характер обсуждения. Дискуссия приближалась к делиберативному идеалу ровно в силу уникальных структурных социальных ограничений, обеспечивавших гомогенность интересов и социального статуса буржуазии, чему и посвящена бóльшая часть книги Хабермаса. Более того, в своем комментарии к полемическим эссе, собранным Калхуном по случаю перевода «Структурной трансформации публичной сферы» на английский язык, немецкий мыслитель еще раз подчеркивает, что даже этот ограниченный, но по духу универсалистский дискурс буржуазной публичной сферы сделал возможным будущую правовую эмансипацию и интеграцию в общественный диалог ранее исключенных групп, в том числе рабочего и феминистского движений[64]. Ключевой аргумент Хабермаса остается в силе: ранняя буржуазная публичная сфера однажды создала и осознала как норму идеальную модель, которая остается актуальной сегодня как инструмент самокритики и улучшения западных демократий. Впрочем, следующий шаг феминистской критики буржуазной публичной сферы более радикален и касается представлений об этой норме.

Фрейзер утверждает, что в силу отсутствия механизмов, способных гарантировать равный доступ, и по причине неустранимого конфликта интересов низшие, субальтерные группы могут и должны создавать собственные анклавы и использовать публичность для разработки локальных символических репертуаров, а также для протестного, провокационного и оспаривающего типа коммуникаций, а не только и не столько для рациональной дискуссии. Ранняя буржуазная публичная сфера по Хабермасу позволяла на равных обсуждать и находить оптимальные решения общезначимых вопросов. Публичная сфера «реально существующих демократий» – это арена противоборства очень разных (хотя уже не противоположных, как в марксизме) интересов и групп, которые находятся в конфликте, требуют перераспределения экономических ресурсов в свою пользу и борются за свой образ жизни и символическое признание. Условия для уважительного рационального обсуждения здесь заведомо не выполняются или объявляются проявлением господства конкретной группы, что диктует необходимость новой нормы дискурсивного поведения, уже не нацеленного на консенсус, но не принимающего прямое насилие и подавление. В данном случае Фрейзер критически обращается к одному из ключевых предположений и проблематичных утверждений в теории раннего Хабермаса[65].

Феминистская рецепция Хабермаса признает принципиальную важность публичной сферы и полемики как основы подлинно демократических сообществ и видит в ней ресурс для достижения политических и социальных целей движения. Но «идеализация» буржуазной маскулинной публичной сферы Нового времени, предполагающая ориентацию на рациональное обсуждение общего интереса, исключающая постановку «частных» вопросов, а также допускающая акцент на достижение консенсуса, оказывается не соответствующей политической повестке феминизма.

Мы могли бы назвать такую интерпретацию публичной сферы легитимацией мирного символического сопротивления в противовес поиску источников консенсуса у Хабермаса. Татьяна Вайзер систематически рассматривает этот тип аргументации, сформировавшийся в ответ раннему Хабермасу, как теории значимого диссенсуса[66], изучая работы Нэнси Фрейзер, Шанталь Муфф и Айрис Марион Янг[67]. В своей теории права как моральной сферы Хабермас по-своему интегрирует антагонистический плюрализм частных публичных сфер с центральной ролью либеральной публичной сферы, находящейся в сердце общественных коммуникаций и способствующей переводу общественного мнения в политические и административные решения[68]. Фрейзер в целом поддерживает идею медиирующей центральной инстанции подобного рода, но Муфф, Макинтайр, Бенхабиб и Янг ставят под вопрос и гносеологические основания предполагаемого универсального, рационального и культурно нейтрального способа приходить к согласию по вопросам общежития в современном гетерогенном мультикультурном контексте. Они подчеркивают принципиальную невозможность или манипулятивный характер любой якобы независимой площадки, стилистики и процедуры обсуждения, включая саму гегемоническую природу «рациональности», лежащей в основе проекта Хабермаса, с одной стороны, и онтологический статус различий, страстей и плюральности, с другой стороны. Янг, одна из критиков идеологии рационализма в публичной сфере, подчеркивает важность различных форм публичной коммуникации, включая ее эмоциональные и символические аспекты[69]. В этом смысле результат самой этой полемики на настоящий момент ближе к диссенсусу со взаимно проясненными философскими основаниями.

II. Режимы публичности, или Что дает словам вес

В нашем сборнике большинство авторов можно отнести к тому типу последователей-и-критиков Хабермаса, кто применяет и адаптирует «идеальную» буржуазную модель публичной сферы к различным историческим периодам и анализирует эмпирические кейсы на фоне этой нормативной модели (как поддерживающие ее или противоречащие ей). При этом нам кажется важным, следуя оригинальному ходу раннего Хабермаса, вернуться к переосмыслению политической философии публичности на основе и после анализа отечественного исторического материала. Мы хотим продолжить ревизию исследовательских инструментов истории публичности, а также возможности их интеграции с хорошо известными методами анализа общественных языков (идиом), дискурса и авторских высказываний. В сборнике представлены первые результаты взаимодействия двух методологических перспектив в изучении интеллектуальной истории России:

1) анализа публичной сферы и режимов публичности, понятых не в нормативном, но в историографическом смысле как условий политической значимости публичной речи (Хабермас);

2) анализа речевых актов мыслителей и политиков в контексте и исследование эволюции общественно-политических языков (Кв. Скиннер, Дж. Покок).

Что содержательно нового дает первая перспектива и сочетание этих двух дисциплинарных полей для исследований в жанре русской интеллектуальной истории? Основное преимущество подобной оптики связано с возможностью рассматривать как значения конкретных высказываний, реконструируемых в рамках аналитического подхода к языку и речи, так и эволюцию политической значимости (удельного веса) высказываний, которую легче осмыслить в рамках «континентальной» теории и философии публичности. Анализ политического контекста и конвенционального языка, на котором автор обращается к аудитории со своим сообщением, дает ответ на вопрос о его значении, смысле. Однако в одно время публичные высказывания имеют большой резонанс и могут превратить Генеральные штаты в Национальную ассамблею или гласность в свободу слова, а в другое время большинство полемических текстов и речей оставляет аудиторию равнодушной или сталкивается с цензурой и давлением властей, менее склонных к терпимости и менее уверенных в силе своей армии, чем Фридрих Великий. Стремясь понять политический вес или значимость конкретного высказывания, мы предлагаем анализировать социальную позицию автора и локальный режим публичности в конкретную эпоху и в заданном общественном пространстве.

Упрощенно мы можем представить следующую схему: а) господствующий подход к интеллектуальной истории, включая методы Кембриджской школы, ориентирован на понимание значений конкретных текстов в их языковом контексте; б) постмарксистская социальная история дискурса обращает внимание на структурные условия значимости публичных и/или частных высказываний и на изменения этих условий; в) мы предлагаем в исследовании конкретных кейсов совмещать две логики, что особенно важно для понимания динамических процессов, когда в исторически коротком времени меняются и значение, и значимость текстов и высказываний. В этих случаях, строго говоря, невозможно восстановить значение текста без анализа изменения значимости или статуса высказывания. При этом отдельные ключевые высказывания и тексты могут в свою очередь менять условия или воздействовать на условия значимости некоторых других или даже всех последующих высказываний.

Эта методологическая перспектива помогает историкам публичной культуры ответить на вопрос: при каких условиях слова и дебаты обретают политический вес и значимость, становятся социально-политическими орудиями и действиями, а когда слова и дебаты оказываются бессильны или неслышны для других сограждан? В терминах позднего Хабермаса это также и вопрос о том, при каких условиях речевые действия создают «коммуникативную власть». В каком случае они становятся инструментом властных отношений или репрезентации, а в каких действительно создают новую ткань коммуникативной власти? Когда публичная речь как жанр девальвируется и теряет значимость, способность «производить»? Какова социальная структура публичных коммуникаций, которая обеспечивает или ограничивает содержательную публичную дискуссию как способ ненасильственного достижения согласия (коммуникативного или аккламационного)? Разные версии и «пропорции» в интеграции двух подходов – анализ речевых актов и анализ режимов публичности – представлены в части статей сборника на материалах российской истории XVIII–XXI веков.

Во многом сходную перспективу, включающую проблематизацию публичной сферы и статуса политической речи, предложил Роже Шартье в полемике с Китом Майклом Бейкером о методике исследования истории Французской революции[70]. В революционный период речь становится политическим действием не только в силу ее универсальных антропологических характеристик, но и из‐за предшествующих или актуальных изменений социальной и материальной инфраструктуры, которая создает поле коммуникации и придает высказываниям значимость или вес[71]. Отечественный опыт содержит важное для континентальной традиции интеллектуальной и политической истории измерение, связанное с тем, что мы можем обозначить как меняющийся в Новое время статус публичного высказывания.

Во Франции, Германии и России публичная речь в Новое время становится политической. Великая французская революция и очерченный Райнхартом Козеллеком период Sattelzeit по-своему воплощают относительно недавние разрывы в политических и социальных институтах и модусах коммуникации во Франции и Германии. Эти два разных по содержанию и по длительности периода трансформации задали сходные базовые метафоры радикального обновления или смены эпох как рамки для научного исторического нарратива. Для понимания социально-политического и исторического контекста интеллектуальной истории в России ближе континентальная традиция с ее вниманием к качественным изменениям и разрывам в политической и интеллектуальной традиции и особенно новому модерному статусу публичной речи. Напротив, в Британии и США для исследователей раннего и позднего Нового времени речь идет не столько о появлении радикально нового, сколько о достаточно долгой эволюции или даже о восстановлении моделей добродетельного правления и обычаев недавнего или далекого прошлого.

Англоязычная традиция интеллектуальной истории исходит из презумпции, что режим коммуникации, в котором мыслители, политики и публицисты ведут полемику, по умолчанию задан и существенно не меняется во времени. Для Скиннера, Покока или Мартина ван Гелдерена интеллектуальная коммуникация между мыслителями, полемизирующими с помощью текстов, почти не зависит от наличия или отсутствия цензуры, появления печатного станка, степени публичности или места говорящего в политической иерархии. Внимание англоязычных исследователей в большей мере сосредоточено на интеллектуальных и языковых ходах и значении текстов, а не на изменениях значимости высказываний и анализе политико-экономических условий, в которых публичная речь меняет свою значимость или статус. В упомянутой выше полемике Бейкера и Шартье два исследователя почти идеально олицетворяют разные взгляды на один и тот же предмет (Французскую революцию). Британско-американский ученый утверждает приоритет чисто лингвистического определения политики как дискурса, перформативно постулирующего или опровергающего конкретные решения или авторитет других акторов. Французский историк указывает на фундаментальную важность меняющихся практик и социальных структур, в которые включены говорящие и их слушатели. Только при определенных социальных условиях дискурс становится эффективным политическим действием.

Здесь уместно вспомнить модель студенческого спора в Оксфорде или Кембридже (или схоластического спора, упоминаемого Хабермасом), где предположительно равные по статусу и уровню образования молодые аристократы разделяют общие представления о правилах ведения осмысленной интеллектуальной дискуссии, хорошо понимают выпады друг друга и стараются сделать оригинальный ход, который было бы трудно отразить оппоненту. Речь идет об умственном фехтовании с соблюдением правил и своеобразной хореографии. Скиннеровское абстрагирование от медийного контекста и социально-политических различий статусов участников в пользу чисто языковой и интеллектуальной игры в данном случае отчасти оправданно, а отчасти незаметно для себя воспроизводит социальную модель подготовки политической элиты в ведущих британских университетах[72]. В этой традиции перформативность и политическая эффективность речи приписываются ее антропологической природе, которая не требует социального медиума. Подобное отождествление речи и социального действия представляется нам эвристическим для изучения сложившихся традиций политической философии, но оно становится слишком сильным упрощением при переносе в отечественный контекст. Здесь понимание того, что сказано, важно дополнить пониманием того, в какой ситуации, кем и кому это говорится.

Взгляд раннего Хабермаса предполагает, что политико-экономическая динамика и социальная структура коммуникаций меняют характер действий, которые в принципе можно совершить с помощью публичной письменной или устной речи. Впрочем, в более поздних теоретических работах Хабермас интегрирует аналитическую перспективу Джона Остина и существенно меньший акцент делает на социально-экономические условия и задаваемые ими ограничения или возможности. Вопреки направлению эволюции немецкого философа, нам кажется важным восстановить исходный вопрос о связи социальных условий и перформативного характера речи конкретных авторов/акторов. Исследование публичной сферы и меняющихся режимов публичности дает возможные инструменты для дальнейших разысканий в этой области.

Мы заимствуем понятие «режим публичности» у американских специалистов по урбанистике и публичной сфере, для которых были важны вопросы ограничения реального и символического доступа к публичному городскому пространству[73]. В применении к российскому контексту оно помогает осмыслить пластичность исторической ткани, с которой мы имеем дело как исследователи. Как можно определить режимы публичности? Режимы публичности задают конвенции и правила публичных высказываний в различных жанрах, а также рамки возможных реакций на политическую речь, художественные или публицистические произведения. В зависимости от режима публичности реакция может представлять собой а) полемический ответ; б) цензуру, репрессии, санкции; либо, напротив, в) равнодушное или даже снисходительное отсутствие реакции на высказывание. Опираясь на исходную историческую реконструкцию Хабермаса и последующие критические исследования историков публичности, мы можем выделить несколько характеристик, которые вместе способны дать нам представление о национальных и локальных режимах публичности:

1) формальные и неформальные механизмы ограничения и предоставления доступа к публичной речи или демонстрации художественных высказываний на различных площадках и соответствующие ограничения;

2) иерархия (формальная или неформальная), неравная значимость высказываний разных акторов в зависимости от должности, статуса, сословия, образования, пола и т. п.;

3) механизмы цензуры, регламенты, уставы и сложившиеся конвенции и правила, регулирующие публичные высказывания (и, соответственно, санкции за их нарушение) в диапазоне от идеологического дискурса до художественных произведений;

4) практики, формы, жанры и материальная инфраструктура публичной коммуникации: трактаты, памфлеты, «толстые» журналы, газеты, открытые письма, выставочные залы, литературная и художественная критика, салонные разговоры, беседы на кухне или в кофейне, ток-шоу на телевидении, соцсети и т. п.;

5) организации или институты, обеспечивающие сферу полемики и принятия решений, обязательных для участников (клубы, парламенты, масонские ложи, суды, университеты и др.);

6) господствующие представления о допустимых источниках и способах производства нормативных утверждений и авторитетных публичных высказываний: эпистемология, ценности, канон в политической философии или в искусстве;

7) социально-экономические, юридические и политические основания для самостоятельности (зависимости) агентов, участвующих в публичной коммуникации.

По сути, в данном перечне мы разворачиваем в аналитический континуум и ценностно нейтрализуем те факторы и обстоятельства, которые у Хабермаса и ряда историков служили основаниями для нормативного истолкования или критики буржуазной и массмедийной публичной сферы как целостной системы. Почти в каждом исследовании сборника мы можем говорить о конкретном режиме публичности и об эффектах публичности, т. е. о механизмах влияния или воздействия одних акторов на других с помощью публичных высказываний. В ряде работ сборника мы также имеем дело непосредственно с дискуссиями, полемикой или с их имитацией.

Важной особенностью истории публичности в России оказывается резкость переходов и относительно частая смена режимов публичности, которые в критические периоды могут изменяться по несколько раз в течение пяти лет. Например, и степень свободы, и политическая значимость публичных высказываний в нашей стране ощутимо и нелинейно увеличивались и уменьшались в 1820‐е, 1860‐е, 1900‐е, 1920‐е, 1980‐е и 2010‐е годы[74]. Мы можем, в частности, проследить эти флуктуации на примере внедрения стенографии с 1860‐х по 1900‐е годы с целью публикации речей в судах, публичных лекториях, земствах и, наконец, в стенах Государственной думы (см. статью Стивена Ловелла в этом сборнике). Новая технология быстрой записи, позволявшая фиксировать и распространять любую устную речь, по-разному воздействовала на структуру коммуникаций в зависимости от регулярно менявшейся позиции трех императоров и других политических акторов в отношении гласности и публичности. Напротив, характер публичной сферы Хабермаса в исходной формулировке предполагал скорее долгосрочное и в целом последовательное изменение, связанное со сменой социальных формаций более высокого порядка (репрезентативная – феодализм, буржуазная – промышленный капитализм, массмедийная – поздний капитализм в марксистской версии и переход от властной иерархии к коммуникативному разуму в своей оригинальной теории эволюции)[75].

Стремясь осмыслить российскую историю публичных дебатов, мы можем анализировать как долгосрочные социальные структуры коммуникаций (Ю. Хабермас, Р. Шартье), так и резкие, стремительные изменения в формах политической активности (М. Добри[76]). Революционные трансформации режима публичности иногда ускоряются под воздействием высказываний малоизвестных и «слабых» акторов, как мы покажем это на примере знаменитого письма Нины Андреевой (см. статью Тимура Атнашева в этом сборнике). Полемический текст простой преподавательницы химии несколько раз за короткое время менял свою значимость в диапазоне от безвестного «письма в редакцию» до «манифеста антиперестроечных сил». При этом его содержание, по словам генерального секретаря ЦК КПСС, адресата письма и одного из главных протагонистов – участников драмы, не имело для него «никакого значения»; важным было отсутствие консолидированной оппозиции его курсу среди членов Политбюро. Именно в этих терминах М. С. Горбачев предъявил обвинение членам Политбюро. Необычная реакция советского реформатора и его соратников на этот кризис несколько раз меняла общественное восприятие уже напечатанного текста, а затем изменила и режим публичности в стране. От управляемой гласности СССР перешел к режиму лавинообразно нарастающей свободы слова.

Напротив, резкое изменение как социально-политического контекста, так и режима публичности в момент публикации по сравнению с контекстом, в котором текст был исходно создан, также может порождать мощные и непредсказуемые для участников эффекты публичности. Этот сдвиг между контекстом написания и контекстом публикации изменил значение и многократно усилил значимость высказывания, как это произошло с публикацией первого «Философического письма» П. Я. Чаадаева[77]. Высказывание на французском языке, выдержанное в риторике салонного остроумного разговора о политике и историософии, становится радикальным и скандальным политическим высказыванием после перевода на русский язык и публикации в подцензурном журнале.

Наш подход позволяет лучше увидеть множественность и различия режимов публичности, которые могут не только сменяться, но и сосуществовать внутри одного политического сообщества. Точная реконструкция правил коммуникаций в рамках придворного этикета и представлений о них Н. М. Карамзина позволяет увидеть, как текст записки «О древней и новой России» стал острой политической репликой вопреки намерениям ее автора (см. статью Михаила Велижева). Сам статус придворного историографа Александра I сигнализировал скорее о репрезентативном характере публичной сферы в этот период, хотя «общественное мнение» уже становится объектом раздражения или внимания высших сановников и двора. Действительно, в начале XIX века представление об общественном мнении уже было частью политической повестки при принятии решений высшей бюрократией, хотя, безусловно, и не определяло их (см. статью Виктории Фреде). Одновременно подготовка амбициозных либеральных реформ в начале правления императора Александра I намеренно осуществлялась Негласным комитетом в режиме максимальной секретности. Молодые избранные соратники монарха считали себя носителями уникальных нравственных качеств, которые позволяли им честно обсуждать и принимать проекты реформ, пренебрегая мнением публики, с их точки зрения слишком непросвещенной и своекорыстной. Напротив, лишившись привилегированного доступа к трону, бывшие члены комитета стали благосклонно ссылаться на критические суждения «общественного мнения» в отношении решений монарха и высшей бюрократии. Общественное (или «общее») мнение в этот период, очевидно, уже существует как понятие и как слабый фактор влияния, но проигрывает по значимости отношениям внутри императорского двора.

Казнь и ссылка декабристов становятся одним из катализаторов долгосрочных процессов формирования официальной и субнациональных публичных сфер в городах Сибири, вводя новые практики литературных вечеров, чтения книг и публицистической полемики (см. статью Александра Коробейникова). В 1840–1860‐е годы на этой почве возникает своеобразная «подпольная» публичная сфера, которая благодаря сибирским студентам затем оказывает влияние и на общественную жизнь в Петербурге. В самом начале ХХ века частичная либерализация политической сферы, при сохранении цензуры и большого количества подпольных движений, создала условия для частно-государственных инициатив, воздействовавших как на общественное мнение, так и на внешнюю политику Российской империи. Русско-галицкое общество, созданное представителями академического мира, чиновничества, духовенства и дворянства, на протяжении более десяти лет утверждало важность польско-украинской Галиции с центром во Львове как «исконно русской» земли (см. статью Джованни Савино). Русская национальная и панславистская общественная повестка следовала в кильватере официальной линии, но речь шла об относительно автономном проекте группы интеллектуалов, активно использовавших журнальную публицистику.

Советская история дает примеры разительного контраста и сосуществования принципиально разных типов публичной коммуникации в одном политическом режиме. Так, многочисленные письменные жалобы рабочих и репортажи рабкоров, ставшие частью целенаправленной управленческой модели гласного давления на руководство заводов и городские власти в индустриальных городах в 1920–1930‐е годы «снизу вверх» для исправления реальных проблем, сосуществуют с совершенно иначе устроенной центральной публичной сферой, основанной на односторонней пропаганде, цензуре и массовых репрессиях в модели «сверху вниз» (см. статью Константина Бугрова).

Понятие режима также подчеркивает рукотворный и даже манипулятивный характер ограничений и институтов публичной коммуникации, которые могут вводиться или отменяться теми, кто контролирует правила высказываний и доступ к конкретному форуму, включая как официальных лиц, так и относительно независимых игроков. Эта логика относится к приведенному выше примеру особого режима публичности в местных газетах в индустриальных городах (режим, заданный сверху, но использующий низовую критику и формирующий честную журналистику). Впрочем, ее можно использовать и при интерпретации процессов, приведших к возникновению относительно защищенных пространств художественного самовыражения в последние десятилетия существования Российской империи и в позднем СССР.

Конечно, применительно к позднему СССР и к предшествующим периодам русской истории мы не можем говорить о «буржуазной публичной сфере», которая предполагает содержательные и гласные дебаты граждан об общем для них интересе и приводит к политически значимому и консолидированному (по самым важным вопросам) общественному мнению. Для адекватного взгляда на советскую историю публичности в целом важен как анализ механизмов официальной пропаганды и контроля за любыми публичными высказываниями сверху в сочетании с «низовыми» стратегиями освоения дискурса или ухода в ритуал, так и настойчивое стремление самостоятельных акторов к творческому самовыражению и их намерение прямо и косвенно воздействовать друг на друга в «горизонтальной» плоскости, используя эффекты публичности.

Первая литературная премия в отечественной истории была учреждена частным лицом в период «Великих реформ» Александра II. Здесь гражданская инициатива предполагает автономное намерение организатора, выступающего как альтернативный центр влияния на общественное мнение по отношению к «толстым» журналам. Но парадоксальным образом для достижения этой цели он прибегает к помощи статусных членов Академии наук, придававших этой премии квазигосударственный характер (см. статью Кирилла Зубкова). Отмена государственной монополии на оперу в 1882 году создало новое пространство для острых художественно-публицистических высказываний и критики официальной идеологии. Оперы Н. А. Римского-Корсакова стали факторами радикализации общественной повестки страны при активной поддержке амбициозного частного мецената Саввы Мамонтова (см. статью Джона Нельсона).

В «застойном» СССР организаторы выставок альтернативной живописи поддерживали и по мере возможности расширяли особые пространства «частной публичности» или «неформальной публичной сферы» в квартирах, мастерских, домашних дискуссионных кружках, в научно-исследовательских институтах и в стенах многочисленных отделений официального и статусного Союза художников, на страницах журнала «Декоративное искусство» или в рамках 17‐й Молодежной выставки в ЦДХ (см. статью Марины Максимовой). Идеологи, исполнители и кураторы циркового искусства после нескольких существенных трансформаций в советский период приходят к созданию особой «цирковой публичной сферы» – и одновременно нового социально-поэтического языка романтизируемой коллективной повседневности (см. статью Анны Ганжи).

Как мы отмечали выше, для российской и советской истории характерно активное использование и накопление эффектов публичности, которые, впрочем, не становятся устойчивой основой для совместных решений и работающих политических институтов. В этом смысле другой важной задачей, которую мы лишь затрагиваем чуть ниже и оставляем для предстоящих исследований, будет осмысление этого непростого, но богатого российского опыта успехов и неудач институционализации сильной публики[78]. Как показывает общий исторический ход трансформаций публичной сферы в близких нам европейских и неевропейских странах, переход от слабой к сильной публике происходит после большого числа неудач, откатов и повторных попыток.

III. Об эффектах, циклах и институтах публичности

Опираясь на предшествующие исследования истории публичности в России[79] и работы, включенные в настоящий сборник, мы попробуем дать предварительный обзор механизмов, которые приводят к сворачиванию, потере влияния или запретам публичных обсуждений и основанных на них политических институтов, а также механизмов возрождения и усиления эффектов публичности.

Одна из наиболее значимых коллективных монографий, систематически осмысляющая проблематику публичной сферы в развитие линии Хабермаса в России, – «Публичная сфера: теория, методология, кейс стади» под редакцией Е. Ярской-Смирновой и П. Романова (Москва, 2013). Монография дает широкий теоретический обзор основных направлений в исследованиях публичной сферы (включая реферативные переводы Хабермаса и Джефа Вайнтрауба), показывает возможности изучения публичной сферы в динамике социальных институтов и практик, исследует идентичности и потенциалы социальных и политических групп в России, формулирует проблемы социального неравенства, инклюзии и репрезентации в российской публичной сфере, концептуализирует возможности политического действия. В монографии удачно соединяется исследовательская (аналитический инструментарий и методологии), академическая (пример программы учебного курса по социологии публичной сферы) и гражданско-просветительская программы. Составители сборника формулируют ключевой вопрос, каким образом россияне – посредством теоретической проблематизации и практического освоения публичной сферы – могли бы влиять на построение в России гражданского общества (формировать общественное мнение, разделять общие интересы, отстаивать свои права, проявлять навыки самоорганизации и принципы солидарности): «Как формируется в новой публичной сфере субъект высказывания, какие мотивы, механизмы и ресурсы требуются для социального действия, движимого принципами социальной инклюзии? Каким образом формируется гражданское самосознание, идентичность участника коммуникации, катализируются процессы гражданского участия по вопросам прав людей с инвалидностью, мигрантов и другим социально значимым вопросам?»[80]

Мы также хотим особо отметить один из ярких международных проектов, где удачно сочетается западный теоретический бэкграунд и эмпирический ландшафт современной российской публичности, – тематический спецвыпуск журнала The Public (Javnost’) «The Public Sphere in Russia between Authoritarianism and Liberation», посвященный современному (2010‐х годов) состоянию публичной сферы в России и составленный российскими авторами[81]. Спецвыпуск анализирует ряд кейсов и симптоматических диспозиций современной публичной сферы в России в колебаниях между авторитаризмом и либерализацией. В спецвыпуске ухвачены основные импульсы и тенденции в развитии российской публичности сегодня: сворачивание демократических процедур в условиях монополизации медиа; технологии манипуляции общественным мнением посредством опросов; механизмы формирования общественного консенсуса средствами медийной «просветительской» пропаганды; стратегии контроля публичных дискуссий, деполитизации общественного участия и нейтрализации политического действия. С одной стороны, авторы проекта исследуют то, как опросы общественного мнения и пропагандистские медийные проекты, замещая собой публичные дискуссии и референдумы, обеспечивают поддержку и легитимность действующему режиму и превращаются в инструмент установления гегемоний. С другой стороны, исследователи показывают, как низовые grassroots движения осваивают публичные пространства «вопреки» монополизации и косвенному «запрету» на публичность со стороны властей, позволяют проявиться недорепрезентированным сообществам и сигнализируют о наличии скрытых или по умолчанию нейтрализуемых, вытесненных из повестки политических конфликтов.

Этот уже достаточно богатый исторический корпус материалов и предложенная коллегами активная теоретическая проблематизация позволяют нам сделать два предварительных вывода. Во-первых, скорее предсказуемо, деградация в практиках публичного обсуждения происходила под давлением политического руководства, реагирующего на угрозы, или превентивно укрепляющего власть в стране, или повышающего контроль единоличного правителя над элитами и исполнительным аппаратом. В этом ряду можно указать на очень разные периоды: усиление цензуры и создание официальной идеологии в эпоху Николая I; сталинские клаки, запугивания и усиливавшиеся с конца 1920‐х годов массовые репрессии против партийной элиты; ужесточение идеологического контроля над официальной печатью, борьба с самиздатом и неформальными практиками в период «застоя»; растущие законодательные ограничения и давление на независимых журналистов и политиков, а также демонстративные точечные репрессии 2010‐х годов.

Во-вторых, делиберативные институты и общественная полемика часто исчезали или теряли значение иным образом – не только под воздействием политических лидеров, стремящихся обеспечить техническую монополию на публичную коммуникацию. Адаптация делиберативных практик в российской истории несколько раз а) становилась катализатором политических кризисов, потери власти инициаторами гласности и распада властных механизмов или б) оборачивалась эскалацией низового насилия в ситуации, когда высшее руководство в целом было заинтересовано в публичных дебатах или ослаблено по другим причинам. К этим явлениям можно отнести также очень разные периоды: неудавшееся восстание декабристов, рост терроризма и его поддержки со стороны общественного мнения при Александре II, слабость Временного правительства в 1917 году, сворачивание внутрипартийных дискуссий и фракций в конце 1920‐х годов, быстрое падение авторитета Съезда народных депутатов СССР в 1990–1991 годах и острый конфликт Верховного Совета РСФСР и президента Ельцина в 1993 году. В этих случаях возврат к политическому насилию или к монополизации публичной речи следовал за неудачей введения делиберативных механизмов. В ситуации деградации публичности делиберативные механизмы оказывались неспособными канализировать и сдержать уровень конфликтности между ключевыми игроками. Они не порождали столкновений, т. е. не были их причиной, но часто делали их более явными и острыми. Говоря проще, люди и политические элиты не обладали способностью договариваться о правилах или решать конфликты путем совместного обсуждения[82].

Сложность формирования культуры публичной дискуссии иллюстрирует оригинальный жанр публичности, который с середины 1960‐х годов переворачивает логику «открытых писем» в поддержку самых жутких официальных инициатив сталинского периода (см. статью Ольги Розенблюм). Коллективные и индивидуальные письма известных писателей, религиозных деятелей, представителей национальных меньшинств и политических диссидентов можно классифицировать в диапазоне от писем-просьб, убеждающих высокопоставленного адресата исправить ошибочное решение нижней инстанции в конкретном вопросе, до обличающих гражданских писем[83]. В условиях тотальной предварительной цензуры письма также позволяли смелым советским гражданам озвучивать свою позицию и создавать особую полупубличность, основанную на циркуляции документов в самиздате или в передачах зарубежных «радиоголосов». В наиболее значимых случаях, таких как «письмо 25-ти» против реабилитации Сталина в 1966 году, авторам удавалось оказать влияние как на политическое руководство, так и на более эфемерную, но по-своему реальную субстанцию общественного мнения в СССР. При этом Розенблюм подчеркивает, что с конца 1960‐х годов жанр «полуоткрытых» писем не предполагал содержательной полемики и спора, но скорее служил способом обозначить позицию.

Тезис А. Юрчака о «вненаходимости»[84] и выходе публичной речи за пределы ритуализированных смыслов точен как описание общей динамики публичности в позднесоветский период. В этом смысле прямой перенос идеально-типической модели буржуазной публичной сферы на советский опыт будет неадекватен (см. статью Маргариты Павловой). В частности, в этой перспективе мы можем анализировать ритуализированные формы дискуссий на основе протоколов сельских партсобраний, хотя, возможно, мы видим и более творческое использование этих форумов их участниками, которое можно описывать и в терминах режимов публичности (см. статью Татьяны Ворониной, Анны Соколовой). В ходе собраний участники обучались советскому официальному языку, скорее инкапсулировавшему реальные проблемы и запросы жителей. В свою очередь, сельские коммунисты постепенно осваивали технику содержательной коммуникации с райкомом, используя конвенции протоколов собраний, выходя за исходно заданный периметр.

Таким образом, политическая значимость публичных высказываний и дебатов регулярно оказывается ограниченной, с одной стороны, цензурой и репрессиями или пренебрежением держателей верховной власти к другим акторам и, с другой стороны, взаимным равнодушием, раздражением, неумением обсуждать, глухотой или агрессивностью индивидов, которые разочаровались в возможностях диалога как с властью, так и между собой. У граждан и подданных порой получается влиять друг на друга с помощью гласной речи и различных форм выражения позиций, но содержательная полемика оказывается слишком опасной или бесплодной. Для нас важно интегрировать две эти на первый взгляд противоположные перспективы. Следуя за движением Хабермаса от истории к политической теории, мы можем предложить предварительную динамическую схему трансформаций российской публичности, которая поможет поставить вопросы в жанре политической философии.

Угроза репрессий олицетворяет внешнее давление на публичную речь другого, а устойчивое разочарование, террор снизу или взаимное озлобление спорящих в режиме гласности указывает на структурные, культурные или социальные ограничения внутри самой ситуации открытой коммуникации, слабость навыков публичных дебатов, способных приводить к общим решениям и хотя бы к частичному согласию. Равнодушие к чужой речи, привычное разочарование в возможности договориться с предположительно нечестными (незначимыми, необразованными, злонамеренными, неразумными, нерукопожатными) партнерами или неумение вести дебаты и принимать совместные решения в группе – это структурные, социальные ограничения, которые нельзя устранить с помощью очередного закона или доброй воли нового руководства. Как отмечает О. Хархордин, такие ограничения преодолеваются и снимаются локальными микропрактиками и достаточно массовым обучением многих и каждого из нас[85].

К счастью, как мы видели, достаточно регулярно в отдельных социальных нишах в России формируются локальные режимы публичности, прямо не связанные с официальной публичной сферой. Внутри таких относительно защищенных от политического давления локальных режимов публичности постепенно возникает коммуникация с большой степенью автономии и свободы высказываний. Более того, руководители государства несколько раз добровольно или под внешним давлением делали серьезную ставку на содействие гласности и делиберативным механизмам, как правило одновременно встраивая существенные ограничения на их применение (Екатерина II, Александр I, Александр II, Николай II, В. И. Ленин, Н. С. Хрущев, М. С. Горбачев, Б. Н. Ельцин): в такие периоды происходила значительная либерализация режимов публичности или официальной публичной сферы страны в целом.

Парадоксальный и по-своему уникальный пример успешного сближения позиций очень разных участников – создание в 1981 году Клуба-81 в Ленинграде на базе неофициального культурного движения, которое более пяти лет добивалось признания государственными структурами и допуска в официальное публичное пространство. Как пишет М. Павлова, «в результате прямых переговоров КГБ, Союза писателей и „неофициалов“, обоюдно заинтересованных в организационном оформлении культурного движения, был образован Клуб-81». В дальнейшем творческая организация получила свободу в формировании программы своих литературных чтений, докладов, семинаров и дискуссий, а также в устройстве самого клуба, несмотря на противодействие органов власти. Одним из факторов успеха оказался сознательный выбор в пользу «творческой свободы» в сочетании с лозунгом «Долой политику!», характерным для независимого активизма в Ленинграде в целом. В 1985 году, когда будущий масштаб перестройки не был, вероятно, еще понятен и новому генеральному секретарю, Клуб-81 организовал эффективное точечное противодействие градостроительной политике в Ленинграде – сносу исторических зданий города – с помощью сбора подписей, писем в газеты и партийные органы, а также экскурсий-митингов и выставок-митингов. Этот успешный опыт самоорганизации, творчества и гражданского действия хорошо иллюстрирует сложность и неустойчивость стратегии удержания автономии в сочетании с отказом от «политического».

В кризисные периоды публичная речь в течение нескольких лет становилась свободной и на короткое время несколько раз приобретала политическую и символическую сверхзначимость (1917, 1989–1991), которая постепенно терялась после острой фазы кризиса. Статус и значимость снижаются как по «субъективной» воле акторов, консолидировавших власть и ограничивавших свободу коммуникаций в 1920‐е годы, так и в силу «объективной» слабости социальных практик обсуждения в 1990‐е годы. Публичная конфронтация мнений и позиций в каждой из этих форм не обеспечивает главного механизма, необходимого для кантовского соответствия «законов» и «мнений», – ненасильственной, содержательной интеграции намерений и жизненного опыта акторов в более приемлемые для участников решения и институты. Публичная коммуникация не всегда создает субстанцию власти достаточной социальной плотности и устойчивости для того, чтобы защитить себя и новый порядок: после фазы распада, следовавшей за максимальной свободой слова, господство воссоздается с помощью более жестоких или манипулятивных инструментов. В терминах Хабермаса системы колонизируют и вытесняют жизненный мир людей, основанный на обсуждении и согласии.

В этой связи мы хотели бы уточнить тезисы коллег, подготовивших сборник «„Синдром публичной немоты“», в основном посвященный современному состоянию публичной сферы в России, но также включающий три оригинальных исторических исследования. Предложенные в нашей книге кейсы, во-первых, подтверждают общий диагноз «синдрома публичной немоты» или «взаимной глухоты» в применении к недавнему прошлому. При этом, во-вторых, они открывают множество периодов и областей, в которых происходило и происходит медленное и нелинейное обучение навыкам публичной речи и слушания другого. Речь идет о газетах и рабкорах в промышленных городах сталинского СССР, о новой профессиональной журналистике, о низовых протестах и самоорганизации, о дебатах в формате видеоблогов или ток-шоу на центральном телевидении. Эта очень выборочная историческая ретроспектива указывает не только и, возможно, не столько на неспособность к публичной речи, дебатам или отсутствие делиберативных форм в России, сколько на неустойчивость властных институтов, основанных на делиберативных формах. Мы видим их регулярное возникновение, усложнение, даже расцвет и лишь затем – исчезновение.

В этом смысле полемические аргументы Дмитрия Калугина[86], по-своему развивающего тезисы Виктора Живова, Бориса Успенского и Ренаты Лахманн[87] об «антириторическом» характере домодерной русской культуры, связанном в частности с определенной линией православной религиозной традиции, ставят фундаментальный вопрос о культурных ресурсах для современных институтов публичности в России. Безусловное присутствие антириторической линии в русской культуре мы считаем важным не воспринимать «буквально» как общий диагноз, предопределяющий будущее и исчерпывающе характеризующий прошлое. Антириторические тропы, интерпретируемые Калугиным, отражают укорененность нормативных установок против дебатов и полемики, но одновременно сами свидетельствуют сразу о двух вещах: а) о распространенности практик дискуссий, автономных от тех, кто их столь настойчиво и часто критикует, и б) о вполне риторическом желании авторитетного автора (не)добрым словом, скорее чем запретом и наказанием, убедить читателя. Однако в любом случае ситуация значительно меняется с конца XVIII века, что следует и из цитируемых выше работ коллег, и из материалов нашего сборника.

В отечественной истории с начала XIX века мы можем выделить четыре разных фазы или скорее накладывающихся друг на друга состояния официальной публичной сферы и отдельных субальтерных пространств публичности. Для нас важно, что почти в каждый период сосуществует несколько на первый взгляд взаимоисключающих логик публичности. Поэтому речь, безусловно, идет о грубой и предварительной схеме, целью которой является поставить вопрос о разнообразии и нелинейной эволюции режимов публичности в русской истории, отойдя от представлений о монологизме или репрессивности как основной исторической доминанте:

1) Режим «Бурные дискуссии». Соответствует фазам расширения поля обсуждений общественно важных вопросов и вовлечения в публичные дебаты новых групп и акторов (например, 1905–1917, 1985–1989 годы).

2) Режим «Пропаганда и ограничения». Фазы ограничения публичных дебатов, активизации централизованной пропаганды, введения элементов цензуры и репрессий против критиков существующих институтов (1830‐е – 1855, 1930‐е, 2010‐е годы).

3) «Режим публичной немоты». Фазы снижения общественной значимости публичных дебатов, переход от полемики к монологам, глухота к чужой речи – при наличии анклавов свободы высказывания (например, 1975–1985, 2000‐е годы).

4) «Режим закипания». Фазы, сочетающие вынужденную либерализацию «сверху», активные публичные дискуссии и массовое недовольство или даже террор «снизу» (например, 1860–1881, 1905–1917, 1989–1993 годы).

В заключительной части сборника представлено несколько актуальных сюжетов, посвященных эволюции режимов публичности последних десяти лет. Каждое из исследований показывает как серьезные ограничения публичной сферы, так и реально действующие эффекты и стратегии публичности: спонтанное появление новых мемориальных форм выражения коллективного низового протеста, формирование альтернативной профессиональной журналистики, которая оказывается востребована аудиторией и взаимно укрепляется во взаимодействии с низовыми общественными движениями, и, наконец, неохотное, но прогрессивное освоение жанра публичных дебатов в официальных массмедиа и в социальных сетях.

Убийство известного политика Бориса Немцова в центре Москвы на Большом Москворецком мосту спровоцировало сильную общественную реакцию и неожиданно привело к появлению стихийного мемориала на месте гибели благодаря усилиям тысяч людей (см. статью Анны Соколовой). Значительное административное противодействие с использованием коммунальных служб и идейных противников оказалось слабее сильной низовой волны, символически «захватившей» публичное пространство. Мемориал поддерживается добровольцами более шести лет, что беспрецедентно долго для мест памяти такого рода в мировом контексте. Множество живых цветов, свечи, лампады и фотографии соединяют скорбь и протест, становясь низовым коллективным действием и неустранимым публичным высказыванием людей в ответ на насилие и травму.

Развитие в России новой профессиональной журналистики во второй половине 2010‐х годов выглядит скорее как неожиданный феномен, который можно частично объяснить гибридным характером политического режима и используемых способов регуляции массовых коммуникаций. В противовес медиаполитике «оглупления», к которой, следуя традиции Франкфуртской школы, Ольга Лазицки относит многие ведущие государственные и частные массмедиа, возникает принципиально другой тип современной журналистики и аудитория, которая заинтересована в ней. Случаи низовой мобилизации на защиту локальных интересов жителей нескольких регионов России (формально их можно отнести к жанру not in my back yard, но они показывают принципиально новую устойчивость и резилиентность локального коллективного протеста) за последние несколько лет продемонстрировали значимость новых профессиональных журналистов и новых медиа. Журналисты подробно и объективно освещают локальные протесты, которые намеренно искажаются или выпадают из поля зрения официальных СМИ, а широкая и заинтересованная аудитория профессиональной журналистики оказывается достаточно сильной, чтобы защищать журналистов в критических случаях.

Статья Татьяны Вайзер проливает свет на другой значимый сегмент современных общественно-политических медиакоммуникаций: политические ток-шоу на центральном российском телевидении, организованные как дебаты. Этот фундаментально противоречивый феномен требует особого внимания: с чем связано поддержание целой сетки полемических программ, где центральным жанром являются дискуссии, отсутствующие в обычной общественной жизни? Мы можем вспомнить, что религиозный катехизис был устроен как набор жизненных вопросов паствы и доктринально выверенных ответов, но при этом позднесоветская пропаганда не использовала дебаты как технологию убеждения. Вывод о преднамеренной имитации или даже дискредитации жанра в России 2010‐х годов, возможно, отчасти дает ответ о намерениях политических менеджеров и телепродюсеров. Впрочем, необходимо объяснить саму потребность в имитации предположительно отсутствующего в массовых практиках жанра. PR-технология, как правило, использует ожидания и язык, понятный аудитории. Так, в нарочито агонистических ток-шоу крик не слышащих друг друга гостей и лишение права голоса тех, кто олицетворяет оппозицию, могут служить как задачам инфотейнмента, так и «усмирению» потенциальных сомнений и вопросов зрителей, утверждая их в «правильной» точке зрения, навязчиво подсказываемой ведущим.

Как мы отмечали вслед за рядом отечественных исследователей, равнодушие одних граждан и представителей власти к публичной критике со стороны других граждан свидетельствует о достаточно характерном для современной России режиме публичности. До недавнего времени реакция на расследования и скандальные по сути обвинения в коррупции, которые сопровождают новейшую российскую историю с 1991 года, была минимальной, и в случае, когда реакция происходила, она оказывалась отложенной. Скажем, увольнение происходило не вслед за публикацией компрометирующих материалов расследований, а через несколько лет. В 2017 году один из богатейших россиян, Алишер Усманов, принял труднообъяснимое и, вероятно, самостоятельное решение ответить на обвинения Алексея Навального, которые затрагивали премьер-министра Дмитрия Медведева и его самого (см. заключительную статью Майкла Горэма). Необычным является как сам публичный ответ, так и его форма. Усманов разместил раздраженный и местами грубый полемический ролик в сети YouTube, где публикует свои популярные фильмы и оппозиционный политик.

При всех оговорках первые публичные дебаты или даже дуэль оппозиционного политика, находящегося под административно-уголовным давлением, и представителя высшей бизнес-элиты страны, возможно, открывают новую эпоху. На отдельные публичные обвинения, оказывается, «нельзя не отвечать» и их нельзя «не услышать»: соцсети и видеоплатформы постепенно становятся влиятельными медиа и устойчивой формой общественной коммуникации для новых поколений россиян, впрочем, пока почти не имеющей влияния на решения государственных институтов[88]. Анонсированные и в итоге несостоявшиеся видеодебаты представительницы МИД Марии Захаровой, в свое время поддержавшей жест Усманова, и Алексея Навального, а также состоявшаяся дискуссия Ксении Собчак и Любови Соболь свидетельствуют о востребованности этого жанра в 2020‐х годах.

В силу естественного искажения взгляда из настоящего и недавнего прошлого может показаться, что в России частные публичные высказывания и полемика обычно не слышны или столь слабы, что публика не обращает на них большого внимания. Но перспектива двухсот лет, когда можно говорить о модерных формах публичности, задает более сложную и интересную историческую траекторию, которую мы можем исследовать. Режимы публичности, предполагающие растущую автономию публичной речи и дебаты, занимают в хронологии нашей страны приблизительно столько же лет, сколько режимы публичности нисходящей фазы, когда дебаты сменяются равнодушием, или этапы, когда растет количество ограничений и репрессий, а публичный дискурс централизуется и монополизируется.

* * *

В заключение мы предлагаем четче различить два типа режимов публичности, отражающих и разные фазы зрелости, и различную «нагрузку» на практики обсуждения: а) институты, где принятие решений прямо основано на гласных дебатах, и б) институты и коммуникативные среды, где проявляются социально значимые эффекты публичности (включая «общественное мнение»), но с ограниченным или слабым влиянием на решения. В настоящей книге мы уделяем основное внимание второму типу, тогда как сборник «„Синдром публичной немоты“» в целом больше рассматривал кейсы первой категории, невольно смешивая два в одном. Мы бы хотели четче разделить эти две сущности. Нам кажется, что в России накоплен достаточно успешный и разнообразный опыт слабых публик, но переход к сильной публике остается еще не освоенным навыком высшего пилотажа как на уровне локальных практик, так и в национальном масштабе.

Различение двух типов публичности, позволяющее увидеть более сложную картину, содержательно следует за Фрейзер, разделявшей сильную и слабую публики. Сильная публика – это публика, имеющая не только право обсуждать, но и юридические и политические полномочия принимать решения, тогда как слабая публичная сфера всего лишь оказывает влияние на тех, кто реально принимает решения. Слабая же публика может только рассуждать и имеет лишь косвенное влияние на официальные резолюции. В случае отсутствия политических институтов, чувствительных к общественному мнению, или наличия групп, исключенных из общественной дискуссии, слабая публика легко теряет свое влияние. Для не представленных в официальной публичной сфере США социальных групп Фрейзер требовала не только права высказаться и вступить в полемику, но и возможности влияния на принятие решений.

Это различение может быть полезным для лучшего понимания циклической эволюции режимов публичности в России. Но для нас важно и то, что слабая публика, когда она возникает, уже создает определенную коммуникативную власть, пусть и слабую. Мы здесь видим скорее историческую эволюцию форм от слабых публик к сильным, в которой российский контекст лучше описывают именно возникающие слабые публики. Противоположностью тут будет собственно полное отсутствие способности к обсуждению или «молчание». В отличие от Фрейзер, намерением которой было содействовать превращению части слабых публик (прежде всего меньшинств) в сильные, наша историографическая задача заключается в том, чтобы найти адекватные способы описания и понимания разнообразия слабых имперских и советских публик и соответствующих режимов публичности как в политической сфере, так и в области культуры и художественного творчества.

Здесь мы можем говорить о большом разнообразии и почти постоянном воспроизводстве механизмов слабой публичной сферы в отдельных защищенных нишах и периодически в официальном публичном пространстве. Но три попытки – вынужденные или намеренные – создать действующие институты сильной публики в 1905–1912 и 1989–1993 годах, когда дебаты и публичное мнение были призваны буквально стать медиумом власти, окончились неудачей. Мы знаем, что в постреволюционной Англии, Франции и объединенной Германии формирование устойчивых парламентских институтов заняло в каждом случае существенно более 150–200 лет для перехода от первых сильных публик в устойчивый режим функционирования, что дает основания для осторожных и не слишком оптимистических прогнозов, если отсчитывать первую попытку от царской Думы 1905 года.

Обращаясь к прошлому, мы можем поставить новый исследовательский вопрос о критической фазе перехода от слабой к сильной публичной сфере. В каких обстоятельствах такой переход происходил и в какой мере последующая трансформация парламентских институтов может быть проанализирована с точки зрения сложившихся навыков ведения дебатов и существующей социальной инфраструктуры публичной сферы? В качестве черновой гипотезы для будущих исследований мы можем предварительно описать логику взлетов и падений режимов публичности в России с помощью парафраза циклов смены плохих и хороших политических режимов у Аристотеля и Полибия, унаследованных европейской традицией при посредничестве Макиавелли[89]. Для проверки этой гипотезы самым насущным представляется более внимательное изучение периодов активных публичных дебатов, особенно когда можно говорить об институтах сильной публичности (например, периоды созыва первых Дум и перестройки), которые не попали в основной фокус настоящего сборника. У циклов есть две исходные точки или причины роста влияния публичных коммуникаций и различных форм публичной полемики:

а) долгосрочные социальные (урбанизация, растущий уровень образования) или технологические изменения в формах медиа (журналы, стенография, магнитофоны, ксерокопирование, социальные сети и др.) подспудно усиливают значение публичной речи;

б) верховная власть намеренно использует расширение гласности для обоснования и обсуждения масштабных реформ и легитимации режима.

Начнем с первого случая. Когда политический вес публичных высказываний независимых акторов начинает расти, а публичные дебаты оживляются, держатели центральной политической власти часто прибегают к систематической или выборочной цензуре и разнообразным репрессиям – от давления на редакторов и штрафов до закрытия изданий и арестов. Эти целенаправленные репрессивные действия против рождающейся или усиливающейся коммуникативной власти (либо более слабых эффектов публичности) останавливают, блокируют формирование делиберативных практик. Лишая общественные структуры механизмов мягкой обратной связи и интеграции жизненного мира в политические и экономические системы, такие режимы ограниченной публичности формируют будущую волну террора и насилия снизу и одновременно создают стратегическую потребность в мобилизации ресурсов публичности для нового поколения лидеров, когда неадекватность решений и коммуникации приведет к масштабному кризису или застою.

Вторая исходная точка цикла – намеренная трансформация режима публичности держателями верховной власти – часто является конечной точкой первого цикла. С гласностью, уложенными комиссиями, дебатами, советами и парламентскими формами активно экспериментировали как верховные правители и государственные служащие, реализовавшие их политику, так и акторы среднего уровня, деятели культуры или амбициозные оппозиционные (в том числе подпольные) политики. В фазе максимального усиления институтов свободных обсуждений и их интеграции с политическими механизмами публичная речь внезапно становится громогласной и кажется почти всесильной, тогда как качество обсуждения реальных вызовов и возможностей в момент головокружения от публичности может снижаться. Властные институты под палящим огнем критики однажды теряют способность отвечать на нее и достаточно быстро утрачивают и политический авторитет. Благосклонное или хотя бы нейтральное общественное мнение служит легитимации режима. Но явная потеря легитимности, которая происходит в острой фазе бурных дебатов и критики, в течение двух-трех лет оборачивается эскалацией насилия сверху (репрессии, государственный террор) или снизу (терроризм, восстание, сецессия, рэкет и уличное насилие).

Формирование локальных и нишевых режимов публичности, основанных на успешной институционализации критики, дискуссий или других форм свободной рефлексии и интеграции жизненного мира (городские газеты, клубы, цирк, общественные союзы, художественные выставки), как правило, прекращается или замедляется под внешним воздействием больших циклов трансформации господствующего режима публичности в стране. Тогда как в официальной политической сфере гласность и дебаты регулярно становятся инструментом смены и реформы существующих институтов в России, но не основой новых работающих институтов. Гласность помогает сменить политический курс и обновить институты, но не помогает поддерживать их после смены. Мы рискнем предположить, что здесь как раз сказывается практическая слабость навыков публичных дебатов.

В силу пестроты исторической ткани и отсутствия готового аналитического аппарата авторы нашего сборника отказались от попыток наложения на историю режимов публичности готовой общей схемы развития в пользу углубленного рассмотрения отдельных кейсов. Полученная мозаичная картина противоречит не только механическим «прогрессистским» ожиданиям, но и представлению о перманентной и культурно (экономически, социально или как-то еще) обусловленной репрессивности российской истории. Отечественная история поражает не столько безнадежным однообразием монологической власти, сколько пестрой вереницей режимов, где чередуются самые разные формы свободной полемики, творческой свободы, автономии и экспериментов, пропаганды, жесткого контроля, унижения или изуверской жестокости и насилия в отношении как оппозиции, так и власти.

В свое время О. Хархордин сделал сильное утверждение о неспособности современных россиян создавать «интересные» для самих себя публичные институты и переходить от «дружеского общения» к публичному действию, дополнив его указанием на возможную положительную динамику этой (не)способности[90]. Коллективный анализ синдрома публичной немоты углубил эту исследовательскую и нормативную перспективу, которая, взятая сама по себе, рискует завести нас в тупик. Мы предлагаем сделать следующие два шага, расширяя общее пространство интеллектуального маневра. Первый шаг заключается в том, чтобы рассмотреть практики слабых публик и многообразие режимов публичности, что по-своему постарались сделать авторы настоящего сборника, приняв их несовершенство и при этом видя в них ценность. На втором шаге мы можем спросить, опираясь на исторические и современные исследования публичности: если к публичному дебату не было и нет способности, почему в последние несколько столетий руководители страны от Екатерины Великой до Михаила Горбачева готовы на свой риск и страх воссоздавать публичные институты? Если не получается обсуждать и о чем-либо договориться, почему каждые двадцать-тридцать лет делается новая ставка на гласность и дебаты? Очевидно, помимо факторов, сдерживающих институционализацию механизмов публичного обсуждения и гражданского участия, мы можем обратить внимание и на структурные, долгосрочные факторы (мы уверены, что хорошо известный механизм карго-культа может объяснить лишь часть этой реальности), которые так настойчиво стимулируют отечественных политических лидеров и наше общество забыть о неудачах и снова сделать оптимистическую ставку на бóльшую публичность политики и управления. Мы убеждены, что научная рефлексия неудач и успехов, образцами которой служат предшествующие коллективные работы коллег, – это оптимальный формат, в котором социогуманитарное знание может внести свой вклад в общее дело.

Таким образом, в исторической перспективе двухсот лет речь идет не столько об отсутствии или слабости, но скорее о многообразии, востребованности и неустойчивости институтов публичного обсуждения в России наряду с регулярными репрессиями и цензурой верховной власти, опасающейся конкуренции в символическом поле и способной подавить ее. При этом мы можем говорить о настойчивости в воссоздании этих форм как в масштабе официальной политической публичной сферы, так и в различных нишевых и локальных форматах. Циклическая смена нескольких узнаваемых фаз режимов публичности, возможно, приводит к долгосрочному и целенаправленному, хотя и очень неравномерному освоению различных форм публичных дебатов и делиберативных институтов.

Выходя за дисциплинарную ограду историографии, мы постарались сформулировать три разных (но не взаимоисключающих) вывода о возможной нормативной интерпретации опыта публичности в России в Новое и Новейшее время, которые можно с разной степенью убедительности сделать в зависимости от исходной идеологической позиции:

а) важно изучать, создавать условия, практиковать и культивировать более продуктивные и устойчивые формы рациональных публичных дебатов и связанных с ними институтов – по причине их относительной слабости (рефлексия фазы «публичной немоты»);

б) следует с критическим вниманием относиться к расширению сферы публичных дебатов и критики из‐за риска распада социальных и политических институтов (критическая рефлексия фазы «бурных дебатов» в 1917 или 1991 году)[91];

в) необходимо противодействовать репрессиям, ослабляющим институционализацию публичных дебатов (рефлексия фазы «репрессий»), и желательно широко внедрять делиберативные институты (нерефлексивное восприятие фазы «бурных дебатов»).

Мы призываем читателей внимательно прислушаться к каждой позиции. Общественно значимый исторический и современный опыт, требующий усвоения, находится не в одном из трех и не строго «между» тремя тезисами. Мы видим ценность и важное сообщение одновременно в каждом из трех положений. Плодотворное обсуждение различных позиций предполагает не усреднение исходных точек зрения, а нахождение нового языка и, в идеале, формирование нового сбалансированного взгляда на ситуацию. Мы хотим, чтобы настоящий сборник стал импульсом к интеграции различных перспектив и катализатором дальнейшего обсуждения политической теории и истории публичности в России в сравнительной перспективе.

Общественное мнение и публичность в царской России

Михаил Велижев
Политик поневоле?
Историограф, монарх и публичная сфера в России начала XIX века

Записка Н. М. Карамзина «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» заслужила репутацию одного из классических текстов русской политической философии, в котором разрабатывалась идеологическая повестка имперского консерватизма. Особенность текста заключается в двойной цели – прагматической и историко-философской. Карамзин оспаривал основные направления внутренней и внешней политики Александра I и его сотрудников, прежде всего М. М. Сперанского[92], причем основным легитимирующим критику инструментом выступала история. Карамзин опирался на собственные исследования, на выявленные им общие закономерности исторического развития России, на представления о провиденциальной природе самодержавной власти и ее структурообразующей функции в механизме государственного управления. С одной стороны, Карамзин интерпретировал конкретные исторические и политические сюжеты, с другой – задавал аналитическую макропарадигму, позволявшую оценить каждое отдельное царствование на предмет соответствия критериям национальной идентичности России («народного духа»), прежде всего воплощенной в истории. Именно это обстоятельство и предопределило популярность концепции Карамзина, изложенной затем и в «Истории государства Российского», у последующих идеологов (например, С. С. Уварова[93]). Впрочем, несмотря на высокий статус трактата «О древней и новой России» в русском политико-философском каноне, его история и прагматика до сих пор остаются не до конца проясненными и служат предметом активной научной дискуссии.

Рассуждая о трактате, следует безусловно принимать во внимание его сложную эдиционную судьбу: в сущности, мы ничего не знаем о том тексте, который был передан в 1811 году Александру I. Считается, что императорская копия утеряна, однако Карамзин прежде успел переписать документ (собственной ли рукой, как утверждал в одном из писем 1845 года к М. П. Погодину Н. Д. Иванчин-Писарев[94], или все же усилиями второй супруги – неясно), рукописная версия трактата сохранилась и в Твери у великой княгини Екатерины Павловны. В 1830‐е годы записка достигла Петербурга и стала затем активно расходиться в копиях[95]. Однако вопрос о том, когда именно создавались версии, к которым восходят современные публикации[96], как они соотносились с оригинальным текстом, остается открытым[97].

Записка «О древней и новой России» была создана Карамзиным за относительно короткий срок на рубеже 1810 и 1811 годов и первоначально адресовалась узкому придворному кругу великой княгини Екатерины Павловны, куда входил и великий князь Константин Павлович[98]. Карамзин часто бывал при тверском дворе, читал там свою историю и обсуждал ее с Екатериной Павловной и ее мужем герцогом Ольденбургским. Именно Екатерина и заказала историографу записку. В марте 1811 года в Тверь должен был приехать император Александр I, имевший намерение обсудить с сестрой целый спектр политических вопросов[99]. В Твери Александр познакомился с Карамзиным, а вечером накануне отъезда в Петербург слушал отрывки из его «Истории». Вслед за этим Екатерина передала брату карамзинскую записку, содержавшую резкую критику внутренней и внешней политики царя. Разделял ли Карамзин желание Екатерины Павловны познакомить императора с текстом трактата? Сам историограф после событий 1811 года нигде произошедшее не комментировал и о записке почти никому не рассказывал. Между тем с точки зрения языковой стратегии Карамзина-политика вопрос о его намерениях представляется ключевым.

КТО БЫЛ АДРЕСАТОМ ЗАПИСКИ «О ДРЕВНЕЙ И НОВОЙ РОССИИ»?

Существуют две полярные реконструкции авторских намерений Карамзина. Версия, согласно которой Карамзин создавал записку «О древней и новой России» с расчетом на непосредственное знакомство с текстом Александра I, была обоснована Ю. М. Лотманом[100] и Н. Я. Эйдельманом[101]. Лотман писал:

То, что главной мишенью Карамзина был не Сперанский, а Александр I, видно из той настойчивости, с которой историк касался самых больных мест репутации императора. ‹…› Самым безжалостным из нарисованных Карамзиным был образ Александра I. Под пером писателя вставал портрет «любезного монарха»… и одновременно человека, лишенного государственных способностей, преследуемого во всех начинаниях неудачами. Ни одно из любимых предприятий царя не было одобрено историком[102].

Лотман предложил два объяснения потенциально столь опасного для Карамзина поступка. Во-первых, своим выступлением историограф исполнял нравственный долг перед Россией: «…говорить, что собственное достоинство – долг перед Россией и человечеством, можно было потому, что оно выступало в системе Карамзина… основным противовесом власти бюрократии»[103]. Во-вторых, Карамзин действовал как историк: согласно его концепции, «историк – тот, кто заставляет современников при жизни выслушать, что скажет о них потомство»[104]. По мнению Лотмана, речь не идет об отчаянном поступке человека, лишенного всякой надежды быть услышанным. Напротив, Карамзиным руководил определенный расчет: он старался «завоевать доверие» «мнительного» императора выражением своей «полной личной независимости» – «прямоту мнений» Карамзин никогда не сопровождал никакими личными просьбами и, таким образом, снискал «уважение» Александра и «право никогда не кривить душой»[105]. Структурно жест Карамзина выглядел как республиканский (рискованная и во многом самоотверженная критика политических действий монарха, обращенная к самому царю), но содержательно фиксировал позицию «большего роялиста, чем сам король», упрекавшего самодержца в излишней склонности к реформаторству[106].

Вторая точка зрения, согласно которой главными адресатами трактата историограф считал прежде всего великую княгиню Екатерину Павловну и герцога Ольденбургского, сформулирована А. Л. Зориным. Карамзин вопреки своей воле оказался вовлечен императорской сестрой в политическую интригу против Сперанского и не предполагал, что записка будет вручена Александру:

«Записка о древней и новой России» была не столько актом героическим и жертвенным жестом взволнованного гражданина, сколько частью, в сущности, не очень чистой политической интриги, направленной на устранение Сперанского и инспирированной тверским двором великой княгини Екатерины Павловны. Карамзин оказался участником этой игры, скорее всего, невольным. До решающего эпизода он с большой симпатией и нежностью отзывается о Екатерине Павловне и тверском дворе и утверждает, что общение с великокняжеской семьей – это главное утешение его жизни. После того, как рукопись «Записки…» попала в руки Александра I, он с большим раздражением пишет тому же корреспонденту (брату В. М. Карамзину. – М. В.), что ездить в Тверь больше не хочет. Видимо, он понял, что его использовали против его воли[107].

По-видимому, исчерпав все возможности убедить монарха в пагубности нововведений, инспирированных Сперанским, Екатерина Павловна прибегла к последнему средству – передала императору записку, для него не предназначенную, которая свидетельствовала о крайнем недовольстве реформами в среде московского дворянства[108].

Столь явное расхождение в интерпретации карамзинских интенций возникло не в конце XX века. В основных чертах оно восходит к сочинениям, опубликованным в середине XIX столетия: точку зрения о расчете историографа на непосредственное знакомство Александра с текстом активно защищал в своих «Материалах для биографии» Карамзина Погодин[109], о преимущественно «тверском» генезисе записки – в частности, в связи с интригой вокруг Сперанского – писали М. Н. Лонгинов[110] и М. А. Корф[111]. Обе линии анализа базировались на показаниях собеседников самого Карамзина: все три версии, по-видимому, так или иначе восходили к свидетельствам Д. Н. Блудова[112]. Погодин, кроме того, ссылался на данные, полученные от К. С. Сербиновича, секретаря Карамзина в 1820‐е годы, оставившего подробные воспоминания о последних годах жизни историографа[113]. Версия событий, изложенная Погодиным, отличалась радикальностью итоговых заключений. Если Лонгинов и Корф упоминали о том, что записка писалась для Екатерины Павловны и затем была передана ею царю (без детальной интерпретации карамзинских намерений), то Погодин высказался куда более определенно:

Карамзин хотел, разумеется, чтоб Записка его сделалась известною Государю. Для молодой женщины (великой княгини Екатерины Павловны. – М. В.) не стал бы он тратить свое драгоценное время, да и что могла бы сделать с нею Великая Княгиня[114].

Важным доказательством подлинности погодинской реконструкции служила пунктуально проанализированная биографом хронология мартовского визита императора в Тверь. Напомним, что записка «О древней и новой России» оказалась в руках Александра непосредственно перед его отъездом в Петербург в ночь с 18 на 19 марта 1811 года, после того как Карамзин читал царю фрагменты «Истории» и дискутировал с ним о природе самодержавия. Согласно Погодину, уже после отъезда императора в Петербург и «холодного» прощания с разгневанным запиской монархом историограф просил Екатерину Павловну вернуть ему записку, однако выяснил, что та находится у Александра:

Оставляя Тверь, Карамзин спросил свою Записку у Великой Княгини. Записка ваша теперь в хороших руках, отвечала она, – и едва ли этим ответом успокоила Историографа, смущенного внезапною переменою в обращении Государевом[115].

Особенность выстроенного таким образом хронологического ряда становится понятна из сопоставления текста «Материалов для биографии» со свидетельством Сербиновича, легшим в основу погодинского рассказа о тверских событиях и, в свою очередь, основанным на разговорах с самим Карамзиным в середине 1820‐х годов. В архиве Погодина сохранились воспоминания, которые Сербинович присылал ему в период работы над «Материалами» (1864–1865 годы). Сличение рукописи с печатным текстом показывает, что Погодин местами подверг очерки Сербиновича существенной переработке. Вот как описывал значимый для нас эпизод Сербинович:

Ник. Мих., уходя из комнаты великой княгини, просил ее отдать ему рукопись, полагая, что она более не нужна. Но великая княгиня отвечала, что сделать этого не может потому, что ее у нее нет; но прибавила: она «теперь в хороших руках». На другой день Карамзин с великим удивлением заметил, что Государь совершенно был холоден к нему и, прощаясь со всеми, взглянул на него издали равнодушно[116].

Таким образом, по словам Сербиновича, Карамзин просил возвратить ему текст в тот момент, когда его разговор с монархом был окончен, равно как и подошло к концу пребывание Александра в Твери. Однако Погодин в своем труде перенес время разговора на более поздний срок: словосочетание «оставляя Тверь» означает, что вопрос о судьбе записки Карамзин задал уже после того, как император уехал в столицу, а не прежде этого момента, как указывал Сербинович. За счет временнóго смещения Погодин достигал важной для него цели – убедить читателя, будто Карамзин предполагал, что его записка может быть прочтена царем в одиночестве вслед за спорами в салоне Екатерины Павловны. Интерпретация Сербиновича полностью исключала эту версию.

Надо заметить, впрочем, что и сам Погодин испытывал некоторые сомнения в правдоподобности собственного истолкования событий. Об этом свидетельствуют документы, отложившиеся в архиве историка и созданные в период работы над биографией Карамзина. Среди черновиков второй части текста сохранился отдельный лист с записью о том, как трактат «О древней и новой России» достиг Петербурга. Погодин сравнивал две возможности: а) К. И. Арсеньев нашел рукопись трактата, разбирая бумаги умершего в 1834 году А. А. Аракчеева, и б) записка оказалась в столице благодаря бывшему кабинет-секретарю герцога Ольденбургского И. М. Борну, вернувшемуся в Россию в начале 1830‐х годов и привезшему с собой рукопись. Первую версию Погодин по ряду причин решительно отводил, а затем замечал:

Теперь остается вопрос: подлинная ли Записка была в руках Г. Борна, или только снятая им копия. В первом случае все наши предположения разлетаются в прах: записка не была отдаваема в руки Государя, Государь не читал ее, не имел случая рассердиться на Карамзина, Аракчеев не читал ее, – и ларчик открывается просто, прозаически: Великая княгиня побоялась представить записку государю, и оставила ее в своих бумагах, под красным сукном, откуда она досталась в руки, как куриоз, к ее секретарю, который показал ее под тайною своему товарищу. Грустное впечатление произведет такая история гениального, сердечного, благородного труда. А как было разыгралось наше воображение. Вот как сочиняется история[117].

КАРАМЗИН КАК ИСТОРИОГРАФ: ДОЛЖНОСТЬ И ПАТРОНАЖ

Если переформулировать основные доводы оппонентов в контексте различных логик политического и социального действия, то получится, что в лотмановской версии Карамзин (в частности, как историограф) сознательно нарушил правила придворного этикета, обнаружив гражданскую независимость и решимость обратиться к царю, с которым он к тому моменту был едва знаком[118], а с точки зрения Зорина, он, напротив, предпочитал действовать в рамках системы патронажных отношений, связывавших его с монархом, и сожалел поэтому о внезапной и не зависевшей от него смене социального паттерна.

К 1811 году отношения между Карамзиным и Александром I регламентировались конвенциями, вступившими в силу в конце 1803 года, когда Карамзин был назначен официальным историографом. О. Ранум, изучавший воздействие специфической конфигурации социальных норм на идеологические и научные стратегии королевских историков во Франции XVII века, заметил:

Назначение историографом Франции (historiographe de France) или королевским историографом (historiographe du roi) означало, что король удостаивает подданного чести, жалует ему достоинство и титул. Подобно другим титулам, он становился частью имени писателя или его публичной идентичности. ‹…› Должность королевского историографа сделала узы службы и преданность более явственными, чем связи, которые обычно формируются между представителями власти и авторами в ХХ веке. Как бы то ни было, чрезвычайно трудно провести демаркационную линию, отделявшую следствия зависимости от идеологической позиции в историографии. ‹…› Королевский историограф обязан был угодить своему покровителю-королю или канцлеру – если они удосуживались обратить внимание на его труд – и не обидеть при этом видных дворян и служителей церкви[119].

Позицию Карамзина трудно рассматривать вне сети социальных связей, в которой он находился, будучи историографом, и вне специфических особенностей публичного пространства, внутри которого в России того времени происходило обсуждение политических аргументов.

Прежде всего отметим, что независимость сочинителя «Истории государства Российского», о которой писал Лотман, в известной степени была относительной. 30 октября 1803 года Карамзин, благодаря протекции попечителя Московского учебного округа М. Н. Муравьева, стал официальным историографом империи[120]. Процедура назначения соответствовала принятому порядку – таким же образом, через посредство близкого ко двору «патрона» и одновременно ученого-историка (Г. Ф. Миллера), официальным историографом весной 1767 года был сделан М. М. Щербатов[121]. Как и Щербатову[122], Карамзину предоставили эксклюзивный доступ в государственные и церковные архивы[123], а исторические материалы и сочинения печатали за счет казны[124]. И Щербатов, и Карамзин поднялись в табели о рангах: в 1767 году Щербатов обрел придворный чин камер-юнкера[125], в 1804 году Карамзин «был пожалован из отставных поручиков сразу в надворные советники», тем самым ему открывалась «возможность получения очередных чинов и в будущем»[126].

Разница, впрочем, состояла в том, что Щербатов параллельно с историческими штудиями занимался государственной службой, как депутат Уложенной комиссии от Ярославской губернии участвуя в работе комиссии над сочинением проекта нового Уложения и с осени 1767 года занимая видное положение в Частной комиссии о среднем роде людей[127]. Екатерина II лично знала Щербатова, входившего в число ее активных сотрудников. Позиция Карамзина оказалась иной: он получил место историографа фактически «анонимно». Не будучи придворным или государственным человеком, он познакомился с Александром I через несколько лет после назначения. Более того, Карамзин до 1803 года не имел никакого отношения и к академической науке. Как пишет В. П. Козлов, определение Карамзина историографом стало возможно в результате кризиса традиционных институций, занимавшихся историей: «Это назначение Карамзина в тот момент, когда в Академии наук был восстановлен исторический разряд, а в Российской академии вынашивались планы исторических разысканий, означало признание неэффективности организации исторической науки на базе двух академий»[128].

Не вполне понятно, впрочем, получали ли Щербатов и Карамзин денежное вспомоществование за свои исторические труды. Неустойчивое финансовое положение Карамзина, по его собственному признанию в письме к М. Н. Муравьеву от 28 сентября 1803 года, обусловило запрос на государственную пенсию («Могу и хочу писать Историю, которая не требует поспешной и срочной работы; но еще не имею способа жить без большой нужды»[129]). Согласно указу от 31 октября 1803 года, Карамзину причиталось 2000 рублей ежегодного дохода[130]. Впрочем, В. Ю. Афиани и В. П. Козлов подчеркивают, что неизвестно, получал ли на самом деле Карамзин эти деньги, поскольку сам он в письме Николаю I от 22 марта 1826 года это отрицал, утверждая, что пенсия в 2000 рублей стала следствием другой аффилиации – университетской[131]. Как бы то ни было, свидетельства Карамзина начала 1800‐х и середины 1820‐х годов решительно расходятся: первые фиксируют повышенное внимание историографа к экономической стороне вопроса и откровенные просьбы о регулярной финансовой помощи, вторые, напротив, рисуют образ независимого ученого, никак не связанного с государством (кроме 60 тысяч рублей, выделенных на напечатание «Истории» в 1816 году).

Афиани и Козлов отмечают, что указ 1803 года «конституировал общественный, а не должностной статус Карамзина как историографа», в то время как «его место в системе государственной службы оставалось неясным». Указ 1804 года о чине надворного советника сделал ситуацию более прозрачной[132]. В любом случае положение Карамзина оказывалось достаточно привилегированным: он обладал «монопольным правом на создание и публикацию обобщающего труда по истории России»[133], получил уникальный доступ к историческим документам, новый чин и, вероятно, ежегодную пенсию, позволявшую ему оставить издательские занятия по журналу «Вестник Европы». При этом указы Александра «никак не регламентировали должностных обязанностей историографа»: ему не вменялись точные сроки сдачи в печать томов «Истории», более того, он даже не должен был отчитываться в своей деятельности – Карамзин составлял соответствующие бумаги и отправлял их статс-секретарям исключительно по собственной инициативе, считая написание русской истории важным государственным делом[134].

В письме к Муравьеву от 28 сентября 1803 года Карамзин вспоминал о назначении в 1772 году королевским историографом Франции Ж.-Ф. Мармонтеля: «Во Франции, богатой талантами, сделали некогда Мармонтеля историографом и давали ему пенсию, хотя он и не писал истории: у нас в России, как вам известно, не много истинных авторов»[135]. Карамзин мог ссылаться на опыт Мармонтеля, в частности опираясь на посмертно изданные в 1800 году воспоминания французского философа и писателя. В мемуарах Мармонтель описывал все тот же социальный паттерн: он стал историографом благодаря «милости» («grâce» и «faveur»), покровительству влиятельного патрона (герцога д’ Эгийона) и собственным талантам литератора («homme de lettres»)[136]. Кроме того, Мармонтель получал особую сумму денег[137] и пользовался доступом к историческим документам[138].

Французский контекст, о котором пишет О. Ранум, следовательно, был Карамзину так или иначе известен. Официальный историограф, напомним тезис Ранума, осознавал себя прежде всего включенным в систему патронажных отношений и ориентировал как собственное публичное поведение, так и риторику исторических сочинений на принятые в этой сфере нормы. Ранум отмечает, что европейские историографы, начиная с Д. Юма и Вольтера[139], своим успехом были обязаны уже не столько патронажным сетям, сколько популярности у читающей публики: «доход от книжных продаж заменил собой [получаемые от патрона] пенсии»[140]. Карамзин двигался в обратном направлении: от стремления получить прибыль с собственных интеллектуальных проектов, рассчитанных на книжный рынок (в частности, от успешного «Вестника Европы»)[141], к жизни на пособие, обеспеченное государством в обмен на службу – в качестве официального историографа империи[142]. Более того, по мнению Карамзина, именно успех у читателей и профессиональных литераторов в России и Европе делал его самым лучшим кандидатом в историографы[143]. Первоначально при посредничестве Муравьева он просил у императора денежной помощи лишь на пять-шесть лет, полагая, что затем «написанная история и публика не оставили бы меня в нужде»[144].

Погодин в своих «Материалах для биографии» реконструировал эмоциональное состояние Карамзина во время поездки в Тверь в 1811 году. Он предположил, что в общении с монархом историограф «открывал свою душу», не думая о последствиях собственных шагов, «смотря на дело с одной стороны – отвлеченной, идеальной, пиитической»[145]. Выехав же из Твери, Карамзин утратил былой настрой и задумался о «деле» со стороны «материальной, житейской, прозаической»: «Негодование Государя, от которого зависела его судьба, судьба его семейства, его Истории, должно было тревожить его»[146]. Вывод Погодина вполне основателен, однако он, как и конструкция «эмоционального переключения» в целом, слабо соотносится с якобы настойчивым стремлением Карамзина во что бы то ни стало познакомить императора с текстом откровенно крамольного трактата.

Карамзин идентифицировал себя со своим статусом и ценил его, именно поэтому он, в частности, просил в 1804 году Муравьева доложить императору о необходимости «утвердить» позицию историографа в «порядке государственных чинов», уравняв его с профессорским званием[147]. Занятия «Историей» Карамзин, его современники и потомки достаточно последовательно интерпретировали с помощью терминов «милость» и «покровительство», отсылавших к условностям патронажной системы отношений[148]. В марте 1811 года у Карамзина наконец появилась возможность оправдать собственное возвышение в разговоре с главным бенефициаром – императором Александром I[149]. Не следует забывать и о том, что благонадежность историографа в этот момент энергично оспаривалась П. И. Голенищевым-Кутузовым, «а в феврале 1811 года, за месяц до встречи с Карамзиным, Александр получил другой донос – более серьезный – о том, что историограф якобы имел связь с французским шпионом, неким шевалье де Месанс, незадолго до этого побывавшим в Москве»[150], о чем историограф знал от И. И. Дмитриева.

Возвращаясь к сюжету с погодинской биографией и воспоминаниями Сербиновича, заметим, что поздние высказывания Карамзина не могут, конечно, служить доказательством того, что и в момент совершения действия он придерживался тех же воззрений. Вместе с тем сам текст записки во многом работает на версию о ее полностью конфиденциальном характере. Столь резкий по интонации и выводам трактат контрастировал со стилистическими и риторическими нормами жанра особых записок на имя императора, принятыми в придворной среде (см., например, другой текст, вышедший из тверского салона Екатерины Павловны в 1811 году, – «Записку о мартинистах» Ф. В. Ростопчина, устроенную иначе, или «Четыре главы о России» Ж. де Местра, которые были непосредственно заказаны монархом[151]). Традиционно тексты, критически осмыслявшие актуальную политическую реальность, – например, знаменитый трактат Щербатова «О повреждении нравов в России» – сохранялись в рукописях и могли циркулировать в ограниченном числе копий и ни в коем случае не предназначались для публикации или тем более ознакомления с их содержанием самого монарха. Именно резкий критический тон записки, а не ее консервативное содержание или факт прочтения царем составляет суть корректно поставленного исторического вопроса о значении текста для эпохи, его породившей. Историограф с предельной откровенностью говорил о «табуированных» в окружении монарха темах – например, о правлении Павла и его убийстве (к тому же в дни десятилетней годовщины этого события)[152].

Предположение о том, что во время встречи Карамзин сознательно планировал резкий разрыв с социальными конвенциями, который поставил бы под угрозу дальнейшую работу над «Историей государства Российского», кажется малоправдоподобным. Обстоятельства свидания Александра и Карамзина также наводят на мысль, что откровенное обличение пороков текущего царствования перед лицом монарха решительно расходилось как с контекстом самой встречи, так и с нормами социального поведения, предписанными позицией Карамзина как официального историографа. По нашему мнению, Карамзин прежде роковой и не запланированной им передачи записки в руки императора стремился следовать более уместной и безопасной модели поведения – в разговорах с царем он выступал прежде всего как историограф.

КАРАМЗИН И ТВЕРСКОЕ ЧТЕНИЕ «ИСТОРИИ»

В Твери Карамзин читал императору фрагменты из создававшейся тогда «Истории государства Российского», а затем долго беседовал с монархом в присутствии Екатерины Павловны и герцога Ольденбургского. 20 марта 1811 года Карамзин сообщал Дмитриеву: «…читал Ему (Александру I. – М. В.) свою Историю долее двух часов; после чего говорил с Ним не мало – и о чем же? О Самодержавии!! Я не имел щастия быть согласен с некоторыми Его мыслями…»[153]. Две части вечера – чтение «Истории» и разговор о самодержавии – могли быть связаны между собой: разговор о самодержавии органично следовал из обзора исторических событий, сделанного Карамзиным. К счастью, мы знаем, какие именно сюжеты легли в основу карамзинского чтения. В посвящении к первому тому «Истории государства Российского» историограф указал на то, что в 1811 году рассказывал монарху «об ужасах Батыева нашествия, о подвиге Героя, Димитрия Донского»[154]. Первая глава будущего V тома «Истории», посвященная Дмитрию, была уже закончена к середине 1809 года[155], таким образом, Карамзин читал императору не только что написанную, «свежую» часть «Истории», но важный для него фрагмент уже созданного прежде текста. Из реплики Карамзина следовало, что чтение имело свой внутренний сюжет, не вполне совпадавший с хронологией событий: рассказ распадался на две части – о покорении Руси иноземцами в середине XIII века и ее чудесном спасении в конце XIV столетия. Как мы увидим, первая часть повествования касалась катастрофы, связанной с разобщенностью русских князей, вторая – выхода из кризиса благодаря установлению самодержавной власти.

Особый акцент на фигуре московского князя Дмитрия Ивановича был связан с осязаемой перспективой грядущей войны с Наполеоном: именно этот исторический персонаж к тому времени был востребован русской исторической драмой в контексте русско-французского конфликта, в частности в известной царю трагедии В. А. Озерова «Димитрий Донской» (1807). В V томе «Истории государства Российского» Дмитрий изображался единственным из московских князей, кто сочетал воинскую добродетель с политической мудростью. Куликовская битва стала провозвестником будущих побед над «иноземным» «тиранством» и «рабством» во славу «отечества и веры». Карамзин писал: «Какая война была праведнее сей? Счастлив Государь, обнажая меч по движению столь добродетельному и столь единодушному!»[156]

Однако не менее существенно, что Дмитрий интерпретировался историографом как один из основателей московского самодержавия. «Стеснение князей удельных» выделялось Карамзиным как ключевая задача правления Дмитрия с самого его начала: «…изумленные решительною волею отрока господствовать единодержавно… они жаловались, но повиновались»[157]. Грядущее столкновение с Ордой диктовало Дмитрию условия его внутренней политики – Карамзин писал, что «Великий Князь… старался утвердить порядок внутри отечества»[158] и с этой целью боролся с новгородской «вольницей» и «междоусобием тверских князей». Конфликт Дмитрия и Олега Рязанского также рассматривался в контексте сопротивления удельных князей нарождавшейся системе московского «единовластия». Карамзин ретроспективно отмечал, что покорение Новгорода в 1386 году оправдывалось не столько разбоями новгородцев, сколько куда более дальними стратегическими целями: «Димитрий прибегнул к оружию, чтобы… со временем воспользоваться ее (области – М. В.) силами для общего блага или освобождения России»[159]. К слову, именно отсутствие единодержавия Карамзин считал источником бед России во время нашествия Батыя на Русь, о котором он говорил монарху 18 марта 1811 года: «…сила Батыева несравненно превосходила нашу и была единственною причиною его успехов… ‹…› Дружины Князей и городá не хотели соединиться, действовали особенно, и весьма естественным образом не могли устоять против полумиллиона Батыева…»[160].

По мнению Карамзина, правление Дмитрия, славившегося «великодушным бескорыстием», тем не менее прекрасно иллюстрировало универсальную политическую максиму: «…добродетели Государя, противные силе, безопасности, спокойствию Государства, не суть добродетели»[161]. Успехи и неудачи Донского показывали, что личные качества монарха ограничивались целесообразностью государственной пользы. Параллели между 80‐ми годами XIV века и 1811 годом подсказывали, что важнейшим залогом победы в грядущей войне окажется способность монарха консолидировать свою власть внутри страны, точнее, укрепить самодержавную, единовластную модель правления. Александр также планировал усилить свою власть, однако при содействии Сперанского избрал иной путь – распределения полномочий между монархом и Государственным советом, способного в будущем привести Россию к системе разделения властей.

Карамзин, по-видимому, стремился не только предоставить в распоряжение Александра идеологическую схему, интерпретировавшую будущую войну в историческом контексте, но и указать императору на политические механизмы, которые обеспечат в этой войне успех. Подытоживая сказанное в главе «Состояние России от нашествия татар до Ивана III», историограф заключал, что освобождение от рабства «Моголов» непременно требовало самодержавия: «…сия перемена, без сомнения неприятная для тогдашних граждан и бояр, оказалась величайшим благодеянием Судьбы для России»[162]. Самодержавие интерпретировалось в «Истории» как значимый элемент «чуда», организованного Провидением для России, и наделялось чертами объективной необходимости, органичным свойством российской политической системы. Именно этому историко-философскому аргументу и надлежало уверить монарха во вредности новых установлений и важности возвращения к «екатерининским» формам самодержавия[163].

В свете сказанного понятна и функция, которая отводилась Карамзину в сценарии убеждения Александра: как и подобало историографу, он касался лишь прошлого, однако старался как можно больше его актуализировать. Разговор о Дмитрии Донском логично перетек в обсуждение самодержавия как системы правления, по-видимому, вне каких бы то ни было прямых упоминаний о реформах, инспирированных Александром и Сперанским. Подобное течение дела никак не провоцировало скандал, который тем не менее произошел из‐за того, что Екатерина Павловна все-таки передала Александру записку «О древней и новой России». Сам трактат по жанру и стилистике никак не соответствовал статусу Карамзина как историографа, поскольку добрая часть текста была посвящена не прошлому, а настоящему. В записке Дмитрий Донской уже существенной роли не играл, хотя общая логика рассуждения сохранялась: «Россия основалась победами и единоначалием, гибла от разновластия, а спаслась мудрым самодержавием»[164]. Трактат не вписывался в логику беседы с императором в последний вечер его пребывания в Твери и выглядел явной дерзостью и нарушением придворных приличий. Изменение правил дистрибуции текста привело к возникновению новых смыслов – сам того не желая, Карамзин внезапно оказался «правдолюбцем» перед троном.

ТЕКСТ ЗАПИСКИ: ОБРАЩЕНИЕ К МОНАРХУ

Для чего же предназначалась записка «О древней и новой России»? Возможно, текст Карамзина служил своеобразным репертуаром исторических и политических аргументов, которые Екатерине Павловне следовало использовать в разговорах с венценосным братом (с той оговоркой, что их беседа наверняка шла бы на французском языке). В таком случае нормы публичного поведения, актуальные для придворного сегмента публичной сферы, оказались бы соблюдены: определения и формулы, невозможные в устах подданного, могли тем не менее прозвучать из уст ближайшего к монарху члена императорской фамилии (вспомним, кроме того, что и великий князь Константин Павлович поддерживал позицию сестры по реформам Сперанского и в тот период восхищался Карамзиным). Записка «О древней и новой России» составлялась Карамзиным после подробного и долгого обсуждения с Екатериной Павловной. Мы можем только догадываться, какова была роль великой княгини в составлении документа, однако само ее участие в финальной редактуре не подлежит сомнению. Екатерина Павловна готовилась к решительному разговору с монархом и остро нуждалась в доводах, способных убедить Александра в необходимости отказа от ослабления самодержавной власти. Однако в итоге сочинение Карамзина было использовано Екатериной Павловной прагматически и без особой щепетильности относительно репутации историографа. Карамзин прекрасно понял это, и на некоторое время их отношения с великой княгиней охладились.

Впрочем, версия Лотмана о расчете Карамзина на непосредственное знакомство Александра I с запиской располагает весомым аргументом, связанным с одним из фрагментов самого трактата. Карамзин писал:

Доселе говорил я о царствованиях минувших – буду говорить о настоящем, с моею совестью и с государем, по лучшему своему уразумению. Какое имею право? Любовь к Отечеству и монарху, некоторые, может быть, данные мне Богом способности, некоторые знания, приобретенные мною в летописях мира и в беседах с мужами великими, т. е. в их творениях. Чего хочу? С добрым намерением – испытать великодушие Александра и сказать, что мне кажется справедливым и что некогда скажет история[165].

Характерно, что рассуждение о праве на высказывание, адресованное монарху, возникает не в начале трактата, а в том месте, где Карамзин «заходит на чужую территорию»: отказывается от историописания и начинает анализировать политику, тем самым выступая уже не столько в функции историографа, сколько в роли политического философа, специалиста по самым разным областям государственного управления – от финансов до социальной и внешнеполитической сферы. Сам по себе такой ход не был новаторским, о политической функции исторических штудий часто писали во второй половине XVIII века (например, Д. Юм[166]). Карамзин оценивал первую половину александровского царствования так, будто оно уже закончилось и, следовательно, подлежит суду «будущего» историка: то, что сейчас только «кажется» справедливым, в будущем станет объективной исторической истиной (подобно тому, как он анализировал, например, просчеты политики Дмитрия Донского). А. Д. Блудова проницательно писала о странной историософской позиции Карамзина-ученого: «Он полагал, что потомство есть своего рода кассационный суд, который разбирает инстинктивно дела прошедших времен (своего народа, разумеется), и что есть великая историческая правда, которая, вместе с тем, правда Божия, восстановляющая честь и невинность тех деятелей, которых имена пострадали только от страстей и злобы или от предрассудков современников…»[167]. Однако, несмотря на аргументацию Карамзина, совершенно очевидно, что бóльшая часть записки «О древней и новой России» создана не историком, а политиком-публицистом – «истинным добродетельным гражданином российским»[168], указующим монарху на пределы его власти[169]. Как бы то ни было, интриги, сопровождавшие появление трактата на свет, обессмыслили академическую легитимацию словесного жеста, трансформировав его в элемент политической войны, закончившейся ссылкой Сперанского в Сибирь.

Карамзин напрямую обращался к Александру I и, следовательно, предполагал, что его текст мог быть прочитан монархом. Как совместить прямые отсылки к диалогу с императором с недовольством Карамзина передачей тому записки? Наша гипотеза состоит в том, что создание текста не подразумевает его немедленной публичной актуализации. Иными словами, возможно, Карамзин рассчитывал на то, что монарх рано или поздно станет читателем трактата, но не желал, чтобы это случилось в марте 1811 года[170]. Сочинение, написанное для одной аудитории, при распространении в другой (даже если речь идет об одном-единственном читателе) способно менять свой смысл: так, вероятно, произошло и с запиской – изначально она предназначалась для узкого придворного круга Екатерины Павловны, а затем вследствие не предвиденных историографом обстоятельств стала известна Александру.

Из историографа и послушного клиента великой княгини Карамзин превратился в политика и радикального критика императорских действий, бросившего вызов самому царю и, несмотря на посредничество Екатерины Павловны, поплатившегося за это (в частности, в 1814 году император отказал ему в возможности написать официальную историю войны 1812 года)[171]. Карамзин нашел в себе силы интерпретировать новую роль и сделал ее частью собственного публичного образа[172], о котором мы можем судить по более поздним источникам и полемикам[173]. В частности, его убежденность в своем особом призвании усилилась после успеха, сопровождавшего выход из печати первых томов «Истории государства Российского». Так, 17 октября 1819 года Карамзин уже напрямую обращался к монарху с исповедальным и очень резким по тону письмом, протестуя против планов восстановления польской независимости. Следует, однако, с крайней осторожностью экстраполировать базовые черты карамзинской идентичности на более ранние периоды его биографии. Как мы постарались показать, своей репутацией «честного человека» Карамзин оказался обязан, по сути, случайным обстоятельствам, положившим конец его деятельности сугубо академического толка. С 1811 года историограф начал создавать новый образ – идеального неподкупного советника царя, – оказавший огромное влияние на поведенческие стратегии дворянских интеллектуалов николаевской поры.

Виктория Фреде
Общественное мнение, его облик сверху
Негласный комитет Александра I

Вопрос о происхождении «гражданского общества» в XVIII веке, о его самосознании в качестве движущей силы, способной просвещать и прививать нормы морали обществу в целом, давно занимает исследователей[174]. Основу российской публичной сферы эпохи Просвещения составляли самые разнообразные институты: кружки, салоны, масонские ложи, добровольные объединения, концертные и художественные площадки, театры, журналы и газеты. Вместе взятые, такие сообщества представляли собой «дополитическую литературную публичную сферу», поощряемую государством[175]. Еще бы: ведь «формирование благоприятного общественного мнения» являлось краеугольным камнем в «искусстве государственного управления» для таких просвещенных правителей, как Екатерина II[176]. Озабоченность императрицы «мыслями просвещенной части народа» и готовность учитывать их в составлении указов отмечались и ее современниками[177]. Как бы то ни было, значение «общественного мнения» как ключевого понятия у правящих верхов до настоящего времени систематическому анализу не подвергалось.

Статья попробует его осветить на примере известной группы советников Александра I – Негласного комитета. Комитет возник в тот момент, вслед за Великой французской революцией, в эпоху Наполеона, когда нарождающееся общественное мнение привлекало напряженное внимание в Великобритании, Франции и Германии. К концу 1790‐х годов оно формировалось преимущественно теми образованными личностями, аналитические способности которых давали им право на участие в определении государственной политики. Каждый голос выражал критическое мышление частного лица – как его личные интересы, так и заботу об общем благе. Считалось, что общество, выражая свое мнение, прямо сообщает государству о своих интересах, а государство, в свою очередь, использует это мнение для поддержания политической легитимности и стабильности[178].

Под влиянием политических событий конца XVIII века, понятие общественного мнения также подвергалось критике. Не каждый хор голосов мог отождествляться с «общественным мнением», а суждения того или иного голоса вызывали сомнения: представляют ли они интересы и волю общества в целом, обоснованные аргументы оратора или всего лишь скоропалительные заявления и слухи.

Члены Негласного комитета овладели искусством таких дебатов отчасти потому, что были свидетелями событий, которые эти дебаты породили. Павел Строганов пробыл несколько месяцев в Париже в 1789–1790 годах во время Великой французской революции, в то время как Николай Новосильцев нанес туда короткий визит в 1790 году. Виктор Кочубей провел в Париже зиму 1791–1792 годов, а до этого, с 1788 года, два года жил в Британии, в которой в период с 1789 по 1791 год побывал и Адам Чарторыйский[179]. Новосильцев же прожил в Великобритании с 1796 по 1801 год. Возможно, именно заграничный опыт возвысил их в глазах Александра, с которым они впервые познакомились в 1790 году.

В это время великий князь вынашивал планы реформировать империю, упразднить единовластие и отменить крепостное право. Он дал обещание прибегнуть к помощи своих «молодых друзей» в том случае, если станет императором[180]. В 1801 году, когда Александр взошел на трон, все пятеро вошли в «Негласный комитет», который проводил тайные встречи на протяжении двух или трех лет[181]. Обсуждаемые темы включали создание конституции, освобождение крепостных крестьян, юридические и административные реформы, а также внешнюю политику, но все эти дебаты привели лишь к скромным результатам. Родилась только одна значительная реформа, а именно учреждение нового министерского ведомства в сентябре 1802 года, из чего некоторые исследователи заключили, что сам комитет играл лишь второстепенную роль в царствовании Александра[182].

Обвинения в робости были вполне обоснованны: боязнь того, что в комитете называли «шумом», препятствовала претворению в жизнь его реформаторского плана. Тем не менее тревога привела не к пренебрежению общественным мнением, а, наоборот, к тщательному его изучению. И «общество», и «мнение», и «общественное мнение» регулярно всплывали в ходе их рассуждений, что засвидетельствовано в «протоколах» собраний, которые вел Строганов. Все пятеро использовали эти термины непоследовательно, отчасти из‐за недостаточной образованности в политической теории, а отчасти из‐за своей глубоко укорененной нерешительности. С одной стороны, внимание общественного мнения у них считалось залогом искусства хорошего управления, а с другой – они сомневались в легитимности голосов петербургской элиты, которая представлялась им безнадежно погрязшей в междоусобных распрях и совершенно лишенной «общественного сознания» (esprit public).

Под глубоким влиянием сентиментализма комитет первоначально считал, что отсутствие нужных нравственных качеств отнимает у элит право участвовать в политическом процессе. В результате комитет пытался оставаться негласным, не прибегая к публичным обсуждениям. Только после упадка комитета бывшие друзья Александра решили, что общественное мнение должно стать независимой силой в государстве.

«МНЕНИЕ» В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ, УСЛЫШАННОЕ В ЗИМНЕМ ДВОРЦЕ

На пороге XIX столетия мысль в Санкт-Петербурге била ключом. Салоны, литературные кружки и литературные журналы сыграли важнейшую роль в культурном развитии элиты и в утончении ее вкусов. В городе, переполненном чиновниками и военными, в котором жизнь вращалась вокруг двора, умы и мнения неизбежно клонились к политике. Цензура значительно ограничивала свободу политических высказываний в печати, что еще более подчеркивало важность живого общения и обмена информацией в салонах, на званых ужинах, в парках и на театральных представлениях[183]. Александр, Кочубей, Чарторыйский, Строганов и Новосильцев появлялись повсюду и вращались в разных кругах, впитывая суждения других и создавая свои собственные.

Петербургские гостиные представляли собой полуофициальные пространства для общения. Высокородные семьи, такие как Долгоруковы, Голицыны и Строгановы, устраивали салоны и званые ужины, где сходились на короткую ногу и обменивались сплетнями государственные чиновники, высокопоставленные военные и зарубежные дипломаты. Вспоминая поздние годы правления Екатерины II, Чарторыйский замечает, насколько все гости были озабочены придворной жизнью: «Что там сказали? Что там сделали? Что думают делать? Вся жизненная энергия шла только оттуда»[184]. По его словам, Екатерина питала сознательный интерес к «общественному мнению» и мастерски им управляла[185]. Секрет ее успеха заключался не в том, что она потакала желаниям своих подданных, пишет Чарторыйский, а в том, что она предлагала им искусно поставленный спектакль, в котором они могли участвовать. В результате все население России было у нее «в кармане» в том смысле, какого никогда не достигнут ни ее сын, ни ее внук[186]. Чарторыйский отмечает, что за то краткое время, что Павел пробыл на престоле, тон разговоров стал гораздо менее почтительным: «Среди молодых придворных считалось модным и вполне приличным… развлекать себя сочинением едких и злобных эпиграмм, высмеивающих жалкие черты Павла и чинимые им несправедливости». И действительно, к 1801 году, когда Павел был жестоко убит, «вся страна» («tout le pays») знала о замышлявшемся против него заговоре, кроме самого Павла[187]. Примечательно, что Чарторыйский не корит Павла за конкретные политические решения, которые восстановили против него его же подданных, а обвиняет его в неумении слушать.

Александр страстно жаждал поддержки «общественного мнения» в первые годы своего правления[188]. Тем не менее он отверг средства, которыми пользовалась Екатерина (а именно, тщательно поставленный спектакль) как способ впечатлить своих подданных, тем самым обрушив на себя лавину критики[189]. Беспокойство императора о своей репутации выросло настолько, что в 1803 году он попросил Новосильцева докладывать ему о том, кто и что говорит «в городе»[190]. Соответствующее расширение влияния полиции не одобрялось «молодыми друзьями» императора, но и они беспокоились за свою репутацию[191].

Особенным пространством для обмена новостями и мнениями был Зимний дворец. Если суждения, высказываемые в салонах, необязательно имели целью повлиять на ход политических решений, то мнения, которые высказывались при дворе, неизбежно влекли за собой последствия, которые надо было тщательного взвесить. Чем выше чин, тем хуже невоздержанность. Комитет ужасало то, с какой беспечностью сановники высказывали свои мнения и желания перед нижестоящими чиновниками во время торжественных приемов при дворе, выдавая государственные тайны и мешая правильному ходу судопроизводственных дел[192]. Мнения, которые могли быть услышаны членами царской семьи, имели особенный вес. Романовы тщательно планировали свое перемещение во дворцах и вне их – таким образом, чтобы подслушивать, о чем говорили присутствующие. Обеды и ужины составляли важную часть дворцового общения. Коридоры, связывающие дворец с придворной церковью, открывали возможность еще более широкому общению до и после богослужения. Самый широкий круг лиц присутствовал во время театральных представлений и балов, когда приглашенное «общество» включало высшее духовенство, чиновников и офицерский состав среднего ранга, а также первые четыре класса купечества[193]. Разговоры и этого более широкого круга лиц также представляли интерес для членов Негласного комитета, которые и с помощью своих жен собирали информацию о высказанных мнениях[194].

Самым мощным аппаратом для производства мнений являлись государственные совещательные учреждения, создававшиеся именно ради того, чтобы их члены могли высказывать свои мнения. На первом этапе правления Александра этот аппарат включал в себя Сенат (созданный в 1711 году), Государственный или Непременный совет, основанный 30 марта 1801 года, и Комитет министров (он же «При дворе Совет», учрежденный 8 сентября 1802 года). Вышеперечисленные учреждения являлись «публичными» вследствие того, что их существование и членский состав были объявлены в печати. От участников совещаний ожидалось, однако, что содержание дебатов останется под печатью тайны. Император выборочно посещал их сессии, получая отредактированные протоколы заседаний[195]. Суждения, выносимые внутри всех совещательных органов, представляли исключительный интерес для членов Негласного комитета. Кочубей первым стал членом Сената и Государственного совета и докладывал обо всем, что там слышал[196].

Выслушивая мнения, провозглашенные участниками заседаний совещательных органов, члены Негласного комитета часто жаловались на их несвязность, подчеркивая, что несогласие сановников приведет к упадку всего аппарата государственного управления. Неумение формировать консенсус со стороны служилого дворянства препятствовало появлению общественного мнения, затрагивая социальную и политическую сферы. Как Кочубей писал позднее, в 1808 году, общественное мнение существует постольку, «[п]оскольку люди думают и имеют мнение, а если есть сходство во мнении разных индивидуумов, это можно рассматривать как общественное мнение»[197]. Тщательно подбирая слова, Кочубей дает понять, что, приписывая статус общественного мнения мнению какой-либо группы лиц, слушатель тем самым делает субъективный выбор, который подчеркивает значение суждения отдельных личностей.

УМЕНИЕ СЛУШАТЬ

Совещательные функции государственных мужей включали в себя умение слушать. Все политические теоретики конца XVIII – начала XIX века, от Монтескье до Берка, соглашались в том, что любые проекты реформ должны быть разработаны с учетом особенностей конкретной страны и с вниманием к умственным способностям, моральным качествам и предпочтениям ее жителей. Законодателям надо изучать климат и географию, удостоверяясь, что местные особенности соответствуют государственному аппарату. Также следует учесть нравственные устои населения, дабы предугадать возможную реакцию на предлагаемые законы. По логике Негласного комитета, закон должен отражать исторические предпосылки, локальную специфику, а также общечеловеческую природу.

Так, Новосильцев горячо ратовал за то, чтобы учитывать местные особенности, как видно из его писем Строганову. Прибегая к помощи целого ряда аналогий, Новосильцев утверждает, что исходный материал, из которого состоят государство и общество, всегда имеет локальное происхождение, так как в его основе лежат народные пристрастия и предрассудки. Новосильцев ссылается на Петра I, который, по его мнению, является примером монарха, отлично знавшего местные нравы и именно поэтому сумевшего обратить их в свою пользу во время реформ[198].

Строганов также подчеркивал необходимость формирования политических структур, соответствующих местным особенностям, в своих программных документах (далее – записках) для Негласного комитета. Органы государственного управления и бюрократические процедуры, совокупность которых Строганов обозначал термином «государственный аппарат» (corps politique), следует тщательно изучать и бережно с ними обращаться. Вполне возможно, что Строганов позаимствовал термин «corps politique» из трактата Монтескье «О духе законов»[199].

Вместо того чтобы применять шаблонные абстрактные модели для решения административных недостатков, необходимо искать их корни в ходе дел[200]. Строганов подчеркивает и необходимость изучения так называемого esprit public (общественного сознания), которое определяется как «доминирующая точка зрения по отношению к заданному предмету» и подлежит «тщательному систематическому анализу»[201].

У Негласного комитета было мало времени на то, чтобы обдумывать способ обнаружения той самой «доминирующей точки зрения» столицы. Высшие чиновники, включая членов Государственного совета, регулярно представляли Александру отчеты с предложениями о реформах, а также с комментариями к существующим проектам. В течение восьми месяцев с начала обсуждения реформы Сената Александр получил более десяти отчетов и комментариев. Комитет в подробностях рассмотрел как минимум четыре из них, составив к каждому коллективный ответ, а к двум – встречное предложение[202]. Члены комитета советовались с Александром Воронцовым и его братом Семеном, советовались и с опытными чиновниками, такими как Николай Мордвинов, Михаил Сперанский и их подчиненными[203]. Бывший наставник Александра, Фредерик Сезар Лагарп, желал участвовать в обсуждениях политики молодого императора[204], как и его мать, вдовствующая императрица Мария Федоровна[205]. Последняя поначалу смотрела с враждебностью на членов Негласного комитета, которые, судя по всему, отвечали ей взаимностью[206].

Законотворчество, согласно идеалу комитета, состояло из трех видов деятельности: наблюдать, слушать и советоваться. Между тем процесс консультации не должен был превращаться в публичную, гласную дискуссию. «Изготовление» закона у них считалось очень деликатной процедурой, почти священнодействием, совершаемым лишь узким кругом избранных лиц, подальше от посторонних глаз. Законы следовало представлять перед публикой полностью завершенными, ослепляющими своей мощью и величием, или, как выразился Новосильцев, подобно «Палладе, в полном вооружении выходящей из головы Юпитера»[207].

СЕКРЕТНОСТЬ И САМОПРОВОЗГЛАШЕННОЕ МОРАЛЬНОЕ ПРЕВОСХОДСТВО НЕГЛАСНОГО КОМИТЕТА

Негласный комитет желал слушать, ничем при этом себя не выдавая. Совещания проходили скрытно, позволяя участвующим с большей доверчивостью высказывать и обсуждать свои замыслы. Секретность и замкнутость группы, ее конспиративный элемент, отделяли ее от постоянных посетителей двора, подчеркивая ее элитный статус как арканума власти[208]. Секретность укрепила в комитете тенденцию снисходительно и недоверчиво относиться к другим политическим голосам. Такое отношение вскоре сделалось препятствием для изучения «доминирующей точки зрения по отношению к заданному предмету» – задачи, которую сами себе поставили члены комитета.

Секретность была основным компонентом организации комитета. Официально он не существовал, но при этом играл важнейшую роль в формировании политики Александра. У него не было названия, но члены называли свое объединение «комитет» («le comité»), «малый комитет» или «комитет по реформам», а свои собрания – «наши дни», «совещание» или «сессия» («nos jours», «conférence» или «séance»)[209]. Членский состав комитета, время и место собраний, а также обсуждаемые вопросы держались в секрете. Как следует из переписки, лица, в него входившие, часто сообщались между собой, обмениваясь записками, встречаясь выпить кофе друг у друга дома или же пообедать или поужинать при дворе. Встреча, или же сессия, имела место тогда, когда все члены комитета, включая Александра I, собирались при дворе по предварительной договоренности. Обязательное присутствие императора отличало Негласный комитет от других современных ему институтов, таких как Сенат, Государственный совет или Совет министров[210].

В своих мемуарах Чарторыйский вспоминает, что все собрания тайно проводились в покоях императора, после обедов, которые предоставляли членам комитета благовидный предлог появиться при дворе, избегая при этом лишнего внимания. «После кофе и короткого общего разговора император удалялся, и в то время, как остальные приглашенные разъезжались, четыре человека отправлялись через коридор в небольшой будуар, непосредственно сообщавшийся с внутренними покоями их величеств, куда затем приходил и государь»[211]. Такой практике способствовал лишенный чрезмерной помпезности протокол, принятый в Каменноостровском дворце, где жила императорская чета в первое лето правления Александра и где 24 июня 1801 года состоялось первое собрание группы.

В первые месяцы правления Александра упрощенный протокол был очень кстати еще и потому, что Кочубей, Строганов, Новосильцев и Чарторыйский не состояли на государственной службе, а посему не имели формального повода появляться при дворе. Их имена практически не упоминаются в книге учета придворных событий, камер-фурьерском журнале, за апрель – июнь 1801 года, то есть тогда, когда Строганов и Кочубей начали обсуждать с Александром создание комитета[212]. Ситуация изменилась с назначением Строганова, Новосильцева и Чарторыйского камергерами в июле 1801 года[213]. Тем же летом Кочубей получил место в Коллегии иностранных дел, Сенате и Государственном совете, что дало ему возможность держать членов комитета в курсе проходивших там обсуждений. К осени члены комитета заняли прочное положение при дворе, что облегчало их встречи.

Чем выше в табели о рангах поднимались Кочубей, Строганов, Новосильцев и Чарторыйский, тем более очевидным становилось особое к ним расположение Александра. В сентябре 1802 года они возглавили министерства, которые сами же и помогали проектировать: Кочубей стал во главе Министерства внутренних дел со Строгановым в качестве товарища министра, Чарторыйский был назначен товарищем министра иностранных дел, а Новосильцев занял ту же позицию, но уже в Министерстве юстиции. Впоследствии они стали членами Совета министров, который также создали именно они. И хотя каждый раз их роли принимали все более публичный характер, существование комитета и содержание проводимых там дебатов не разглашалось. Консультируясь с другими государственными деятелями, члены комитета никогда не приглашали их на свои собрания. Остается неясным, чтó знали о комитете остальные придворные[214].

Чарторыйский в своих воспоминаниях сравнил комитетские сессии с собраниями масонской ложи, и сравнение это уместно по нескольким причинам[215]. Во-первых, общение велось в духе равенства: императорский статус Александра никто не забывал, но он старался не показывать дистанцию между собой и другими; остальные сбрасывали личины придворных и чиновников. Когда Александр выражал свое мнение на сессии Государственного совета, его слова являлись «монаршей волей» и посему обсуждению не подлежали[216]. В замкнутом же пространстве своих покоев Александр мог экспериментировать, позволяя членам комитета себе возражать, чем те охотно пользовались, иногда к его вящему неудовольствию[217]. Откровенные, без околичностей беседы были возможны еще и благодаря дружбе, к которой взывали всякий раз, когда спор становился слишком уж жарким[218].

Моральные устои комитета также во многом основывались на этике масонских лож второй половины XVIII века[219]. Отрекаясь от светских прикрас придворной элиты, члены комитета побуждались будто бы исключительно радением за императора, гуманизмом и преданностью отечеству. Более того, члены комитета полагали, что их право участвовать в государственной реформе основывается на наличии таких нравственных принципов, как любовь к человечеству и к родине (сполна компенсируя отсутствие опыта и соответствующей компетенции). Строганов отмечал, что только добродетельные личности могут быть допущены к участию в проекте реформ, который должен быть возложен на плечи тех, кто «преодолеет его с честью, поставив перед собой достойную цель»[220]. Тем самым Строганов преграждал путь тем будто бы тщеславным сановникам, которые пользовались сложившимися обстоятельствами, чтобы захватить власть.

Ссылаясь на внутренние, душевные качества, которые устанавливали право на политическое действие – особенно на их беззаветную преданность общественному благу, – члены комитета оперировали языком литературного сентиментализма. Еще 8 апреля 1801 года в своем письме Семену Воронцову Кочубей оправдал свое решение возвратиться в Санкт-Петербург моральной чистотой и преданностью благу отечества:

Я уезжаю потому, что мне кажется, что я в долгу перед великим князем Александром; я уезжаю потому, что думаю, что все честные добропорядочные личности должны сплотиться вокруг него и бросить все свои силы на то, чтобы излечить глубочайшие раны, нанесенные отечеству его отцом.

Кочубей ничего не упомянул о каком-либо опыте или умении, которые позволили бы ему оказать императору посильную помощь. Он вообще отказывался смотреть на свою деятельность в столице как на службу, утверждая, что абсолютно безразличен к перспективам карьерного роста[221]. Позднее Чарторыйский опишет Строганову свои побуждения примерно в тех же выражениях:

Мое единственное желание – это при любых обстоятельствах поступать наилучшим образом, как полагается человеку, который во всех своих действиях руководствуется исключительно честью и долгом[222].

Новосильцев и Строганов так же смешивали выражения утонченной чувствительности со строгими словами о добродетели и верности общественному благу:

Я убежден, что ничто так не показывает возвышенные устремления души, благородство чувств и честность ума, как стремление овладеть теми науками, которые больше всего связаны с общественным благом («bien public»)[223].

С точки зрения членов комитета, именно высокие моральные качества Александра делали его достойным их личной преданности. К примеру, Кочубей в своем письме Воронцову от 12 мая 1801 года, вскоре после приезда в Петербург, особенно подчеркивает нравственность Александра:

Его намерения превосходны. Слова «общественная польза» («utilité publique») и «благо отечества» («bien de la patrie») не сходят с его уст, ибо они давно уже высечены в его сердце[224].

Александр подчеркивал те же черты в своем публичном образе императора, любящего человечество и жертвующего своими личными интересами во благо подданных[225]. Он сам пользовался такими критериями, критикуя Наполеона в 1802 году, когда последний стал бессменным консулом: «Завеса упала: [Наполеон] лишил себя лучшей славы, какой может достигнуть смертный… доказать, что он без всяких личных видов работал единственно для блага и славы своего отечества»[226].

Строганов соглашался с Кочубеем в том, что касается «чистоты» помыслов молодого императора, хваля его «наилучшие устремления», но в оценке его характера Строганов был гораздо менее оптимистичен: «Только его неопытность, слабый и ленный характер («caractère mou et indolent») стоят у него на пути. Для того, чтобы творить добро, ему необходимо побороть эти три недостатка». Одной из целей комитета, по мысли Строганова, было помочь императору «покорить» свой слабый характер, чего тот собирался добиться, взывая к «чистейшим моральным принципам» Александра[227].

Как будет видно далее, Негласный комитет намеревался работать за кулисами, чтобы утвердить публичный образ императора как деятеля, преданного общественному благу. Именно недопонимание и недостаточная ревность к такому благу лишали обыкновенных придворных и даже высокопоставленных политических деятелей права участвовать в разработке проекта реформ. В глазах членов комитета эти нравственные недостатки препятствовали развитию полноправного, легитимного «общественного мнения» в России.

ОБЩЕСТВЕННОЕ СОЗНАНИЕ И СВОЕКОРЫСТНОЕ ДВОРЯНСТВО

Высокие нравственные качества и прежде всего способность подчинить личные интересы общему благу были в глазах членов Негласного комитета необходимым условием для выступления на политической арене. Следуя философии позднего Просвещения, они видели в человеке страстное и корыстное существо, склонное по естеству своему стремиться к достижению личной пользы. Только тот человек, в котором страсти и интересы обузданы и сбалансированы друг с другом, способен действовать в общих интересах[228]. Здесь играло важную роль сочувствие, данное человеку с рождения, которое делало возможным сотрудничество в стратифицированных обществах. Общительность, спутница сочувствия, считалась философами-сентименталистами «политической добродетелью», которая смягчала частные интересы и позволяла индивидам работать на благо других[229].

Всевозраставшая ценность чувства общности способствовала легитимизации общественного мнения как политической силы в конце XVIII века. Общественное сознание (esprit public), понимаемое как чувство соучастия с человечеством, было неразрывно с ним связано. Появившееся в самом начале XVIII века, общественное сознание считалось присущим как индивидууму, так и обществу в целом. Его распространение, сеявшее приверженность благополучию других, превращало мнения из какофонии голосов, наперебой продвигавших личные интересы, в стройный хор-консенсус проповедников общего блага. Понятие духа общественности стало ключевым в переоценке «общественного мнения» в свете Великой французской революции[230].

В глазах членов Негласного комитета именно общественного сознания недоставало российскому дворянству, а посему они отказывались признавать за хором многочисленных голосов элиты Санкт-Петербурга статус общественного мнения. При дворе, в ведомствах, в гвардейских полках царила атмосфера интриги, разногласия, бесчестия, тщеславия, неуемной алчности, беспринципной конкуренции и неуважения к закону[231]. Такая негативная оценка высшего дворянства была унаследована членами Негласного комитета от поколения, пришедшего к власти при Екатерине II[232].

Недоверие и презрение членов комитета к элите принимали окраску политических теорий сентиментализма, лежащих в основе их мировоззрения. Необузданное тщеславие и честолюбие, коими были движимы служилые дворяне вообще и придворные в частности, лишали их способности к здравому рассуждению. В силу их невоздержанности им нельзя было доверить конфиденциальную информацию, о чем Строганов напоминает Чарторыйскому во время поездки за границу в 1806 году:

За чтением ваших писем я как будто бы на миг перенесся в одну из дворцовых приемных. Я увидел людей, которые ее заполоняют; я услышал их смехотворные суждения; я смотрел, как они принимают важный вид, неся нелепейшую чушь на серьезные темы, о которых и знать-то не должны; я видел, как остальные обращают все это в шутку[233].

Члены комитета еще и обвиняли образованную элиту Петербурга в сугубой переменчивости в настроениях и непредсказуемости в реакциях. Так, в своих записках Строганов объяснял, почему «эгоистичные» люди должны быть тщательно отстраняемы от обсуждения проекта реформ. Подчиненные гордости и неправильно понятому чувству собственного достоинства («amour propre mal entendu»), они руководились «страстями, разбудив которые можно дорого поплатиться»[234]. Обвинения дворянства в корыстности суждений вновь и вновь выдвигались на заседаниях Негласного комитета. Так, на сессии 18 ноября 1801 года Строганов объявил, что дворянство «абсолютно лишено сознания общего блага» («d’ esprit public»)[235]. Обвинение в своекорыстии предъявлялось как дворянству в целом, так и некоторым государственным институтам, в особенности Государственному совету, члены которого руководствовались преимущественно личной пользой[236].

Недоверие членов комитета к дворянству коренилось в еще более глубоком пессимизме относительно человеческих суждений. Их пессимизм укреплял в комитете уверенность в том, что содержание всех обсуждений не должно стать гласным. Строганов подробно изложил, как человеческие суждения основываются на «страстях, происходящих из личных интересов». Будучи единожды пробужденными, страсти подстегивают воображение, которое в результате производит ложные предположения. Бесчисленные ошибочные теории о целях правительства создаются таким образом и порождают в свою очередь слухи, которые подталкивают все новые ложные предположения и теории. В итоге «множество лживых умов, составляющих общество, искажают процесс управления, хотя считают, что полностью им овладели»[237]. Толки, сплетни и догадки составляли особую проблему для правителя, желавшего знать, каково, собственно, истинное отношение народа к возможной реформе. Молва противостояла всем попыткам определить общественное мнение, а правитель должен был довольствоваться массой «разнообразных мнений, производимых озабоченными умами» и «потоком личных поношений»[238]. Так, публичное обсуждение предстоящих реформ никоим образом не проливало свет на предпочтения и настроение индивидов, групп или общества в целом. Оно скорее отражало всеобщее брожение умов, которые горели желанием подвергать все и вся злобным нападкам без особых на то причин[239].

Таинственность внушает трепет, по замечанию Зиммеля[240]. Слухи оскверняли деликатное, сакральное действо превращения инициатив в законы. Сама Паллада не могла быть рождена из головы Юпитера на глазах у глумящейся толпы. Для воспитания законопослушности была необходима тишина. Строганов подробно останавливается на этом тезисе:

Тот закон, создание которого было окутано молчанием, который выходит в свет, преждевременно не потревожив общего покоя и одновременно являясь общеобязательным, имеет… свойства великого закона природы, предмета первой необходимости.

В очередной раз Строганов обращается к врожденным свойствам человеческого разума, «предрасположенности духа человеческого» к беспрекословному принятию законов, которые, по-видимому, проистекают из «абсолютной необходимости». Юридические акты только тогда достигают силы, когда согласовываются с законами природы, местными привычками и одновременно воспринимаются как неизбежный факт[241].

Из утверждений Строганова следует, что он отвергал представительное правление и парламентскую демократию, которая требовала осведомленности электората о проектах законов. Другие члены комитета, особенно Чарторыйский, судя по всему, считали, что с улучшением образования, водворением правильного отношения к страстям и интересам политическое представительство может быть распространено и на подданных[242]. А покамест члены комитета пребывали в полной уверенности в том, что необходимо предельно ограничить распространение информации, и их стремление избежать «шума» стало самоцелью.

«BRUIT» (ШУМ)

Избегание шума позволяло одновременно уклониться от критики оппозиции, уберечь сакральность и величие закона. Требование абсолютной безмолвности вскоре стало влиять определяющим образом на действия комитета. Дабы предотвратить огласку, комитет раз за разом на корню пресекал обсуждение Государственным советом предлагаемых реформ, а также воздерживался от поддержки тех проектов, которые члены комитета в общем-то одобряли. В этом смысле комитет позволил «доминирующей точке зрения» – или тому, что в комитете считалось за общественное мнение, – определять свою политику.

Комитет находился в ожидании неприятия своих реформ еще до того, как собственно приступил к их детальному обсуждению. Поэтому Строганов в одной из своих записок, составленной в мае 1801 года, указывает на необходимость действовать осмотрительно, дабы

управлять умами таким образом, чтобы упредить любую неблагоприятную реакцию, а также до совершенства узнавать состояние тех самых умов, чтобы спланировать внедрение реформ с минимальным отторжением[243].

Здесь стоит заострить наше внимание на расплывчатой фразе «управлять умами» («ménager les esprits»), в которой «ménager» может значить как «обращаться с осторожностью», так и «организовывать, покорять, овладевать»[244]. Все эти значения предполагают некоторую степень манипуляции, хотя последние варианты перевода подразумевают положительное стремление повлиять на общественное сознание.

В общем и целом, комитет не задавался целью подтолкнуть общественное мнение в каком-то определенном направлении[245]. Как было вполне известно в начале XIX века на опыте Франции, указы и законы могли быть использованы для того, чтобы вызывать в читателях и слушателях определенные эмоции, но комитет старался избегать высокопарных выражений при их составлении[246]. Кроме того, комитет отказался от того, чтобы использовать листовки и газеты с целью повлиять на общественное мнение в России. Например, в 1803 году Чарторыйский, будучи заместителем министра иностранных дел, подчеркивал важную роль общественного мнения во французской политике. Он даже агитировал в российском правительстве за то, чтобы распространять во Франции листовки, которые «открыли бы глаза» французской нации на «гордыню и излишества Бонапарта»[247]. Кочубей также обращался к разным методам работы с «общественным мнением» во Франции в своем любопытном труде под заглавием «Беседы с господином Фуше» (1808)[248]. Два главных отличия, которые он выявляет между Францией и Россией, состоят в стремлении французского правительства «управлять общественным мнением», дабы «управлять империей», а также готовность использовать с этой целью печатные издания. В России же правительство вело себя так, «как если бы не существовало общественного мнения»[249]. Утверждение Кочубея соответствовало действительности в том смысле, что комитет никогда не обсуждал возможность повлиять на результат политических дебатов в России при помощи газет и журналов, – или, по крайней мере, ничего подобного в протоколах заседаний, которые вел Строганов, не зафиксировано. Из всех доступных инструментов они предпочитали молчание, особенно в том, что касалось самых «деликатных», по их мнению, вопросов.

Молчание оказалось вполне радикальной политической мерой, что и продемонстрировал комитет, обнародовав министерскую реформу 8 сентября 1802 года. Систематическое обсуждение создания министерств началось еще 10 февраля 1802 года[250] и продолжилось на протяжении месяцев. Из страха неприятия и в отсутствие управленческого опыта было решено испросить совета у Александра Воронцова и некоторых других сановников[251]. Тем не менее члены комитета все еще не решались представить свой проект вниманию Государственного совета. Из протоколов заседаний следует, что их больше всего волновало быстрое распространение новостей о предстоящей реформе, создававшее препятствия в коллегиях. По соображению комитета, в ходе этой реформы коллежские канцлеры могли бы противодействовать только что назначенным министрам в наборе административного персонала. Александр также опасался, что сможет пострадать от «постоянной неприязни, вызванной их жалобами, и так далее» («des dégoûts continuels par leurs plaintes, etc. etc.»)[252]. Завеса секретности была настолько непроницаемой, что Александр даже не уведомил свою мать Марию Федоровну, чем вызвал скандал при дворе. На практике последствия походили на полный хаос: министерская реформа вступила в силу в день ее оглашения, а туманность ее формулировок ввела петербургских чиновников в крайнее замешательство[253].

Выраженное Александром желание отменить крепостное право еще сильнее усугубило страх «шума» у членов комитета. Здесь Строганов опять настоятельно советует избегать слов, которые могли бы вызвать «брожение умов [среди землевладельцев] и иметь самые неблагоприятные последствия»[254]. Предостережения Строганова о «неосмотрительных» выражениях действовали на членов комитета, которые избегали таких слов, как «крепостной» и «крепостное право», заменяя их различными эвфемизмами[255]. Продолжая обсуждать аграрные реформы осенью 1801 года, члены комитета все сильнее беспокоились о возможной реакции дворянства. Строганов предупреждал, что дворянство может даже потребовать политической реформы. Снова используя французский термин «les esprits» (умы), он описывал непостоянство образованной части общества, приведя в пример Великую французскую революцию, дабы наглядно продемонстрировать возможные последствия: «…вместо того, чтобы жаждать титулов, как это было раньше, они захотят стать законодателями, как во Франции»[256]. Как известно, в конце 1850‐х годов, при развитии проекта об отмене крепостного права, представители дворянства, которые противились этой реформе, действительно требовали создания представительного собрания.

Изначально Строганов предлагал комитету разработать серию законов, которые были бы нацелены на экономическую и юридическую основу крепостного права, постепенно подтачивая крепостничество, пока оно незаметно не исчезнет совсем[257]. Такой подход соответствовал представлению Строганова о желательной «неуловимости» изменений[258]. Возможно, Строганов заимствовал этот термин у Эдмунда Берка, который восторженно описывал «превосходнейшие качества метода, в котором время только играет на руку, претворение в жизнь коего продвигается медленно и, в некоторых случаях, неуловимо»[259]. Как бы то ни было, неуловимые результаты разочаровали и Александра, и Чарторыйского, и даже самого Строганова, ибо комитет раз за разом отвергал даже самые умеренные реформы. Сам Строганов гневно изумлялся 18 ноября 1802 года, почему реформы с таким трудом производятся в «деспотической стране», где законодатель будто бы должен выступить более решительно[260].

Еще до первого собрания комитета Кочубей выражал свои опасения в том, что слишком многие дворяне уже знают о желании Александра освободить крепостных крестьян, и повторял свои предупреждения дважды на сессиях: любое резкое движение могло посеять панику среди взволнованного дворянства[261]. Что касалось крепостных, то члены комитета неоднократно признавали, что и у них есть свое мнение: крестьяне страстно желали освобождения и не удовольствовались бы скромными предложениями комитета, открывая возможность ответной агрессии[262]. Тем не менее реакция крепостных заботила комитет в гораздо меньшей степени, чем предполагаемое мнение дворянства, или так называемого «общества».

Совещание 20 января 1802 года показывает, что инициативы комитета, ранее бывшие более масштабными, начали со временем мельчать. В этот день обсуждались два разных проекта реформ «прав господ («seigneurs») на своих крестьян» в Ливонии, предлагаемые представителями ливонского дворянства[263]. Мнения в комитете разделились. Оба предложения, одновременно выдвинутые, могли бы привлекать неблагоприятное внимание. Опять вспомнили скандальную славу Александра как потенциального освободителя крепостных. Кочубей рекомендовал обождать, представив один из проектов на рассмотрение в Государственный совет. Тут же посыпались возражения. Если проект будет обсуждаться в Совете, «о нем мгновенно узнает весь город» и освобождение крепостных станет единственной темой для разговоров[264]. Со своей стороны Строганов объявил, что решительно настроен против какого-либо коллективного обсуждения. Александру следует самому издать указ так, как он посчитает нужным[265]. Его товарищи решили обождать с ответными действиями из‐за щекотливости вопроса.

Негласный комитет так и не смог обобщить многогранную картину общественного мнения образованной элиты Петербурга. Тщательное исследование «доминирующей точки зрения», к которому Строганов призывал в своих записках, совершенно отсутствует в протоколах заседаний. Вместо этого члены комитета консультируются с отдельными личностями за закрытыми дверями. Опасаясь нежелательного «шума», который может наделать любая из их реформ, они склонялись в сторону подавления общественной дискуссии, фактически обойдя установленные процедуры обсуждения законов. Будучи на вершине своего могущества, члены комитета смотрели на общественное мнение как на что-то наподобие уродливой химеры.

ОППОЗИЦИЯ

Кочубей, Чарторыйский, Строганов и Новосильцев были достаточно хорошо проинформированы обо всех политических событиях, пока их влияние на Александра находилось на высоте, то есть со второй половины 1801‐го по 1802 год. В это время разговоры их с императором отличались относительной прямотой. По мере ухудшения их отношений с Александром все четверо вынуждены были собирать информацию о его планах по слухам, гулявшим по Петербургу; они прибегали к слухам и для проверки собственной репутации. После прекращения собраний комитета, к началу 1806 года, они уже обращались с общественным мнением как с легитимной политической силой и прикрывались им, решив оставить государственную службу.

Как именно члены Негласного комитета потеряли благосклонность императора, осталось загадкой и для них. Никто из ближайших советников Александра не мог с уверенностью сказать, что пользуется полным доверием императора или хотя бы осведомлен обо всех его желаниях и намерениях. Двуличность Александра всегда служила предметом толков[266], и его «молодые друзья» не были исключением.

Отсутствие полного доверия императора к членам комитета, его готовность принимать решения за их спиной самым явным образом выразились в области внешней политики, что зафиксировано в протоколах заседаний. Спор о роли России в преддверии войны третьей коалиции против Наполеона (1805–1806) расколол петербургский двор на два лагеря. Кочубей, возглавляя Коллегию иностранных дел в 1801 и 1802 годах, оказался между двух огней[267]. Неосведомленность Кочубея стала унизительной, когда в мае 1802 года император совершил путешествие в Мемель, дабы по поручению вдовствующей императрицы Марии Федоровны встретиться с королем Пруссии Фридрихом Вильгельмом III. Прекрасно понимая, что Кочубей не одобряет этой затеи, Александр – совершенно нелепо – уверил его в том, что визит этот носит исключительно личный характер[268]. Впоследствии Чарторыйский с содроганием припомнит позор Кочубея в своих мемуарах[269].

Четыре года спустя, в 1806 году, Чарторыйский оказался в похожей ситуации. Кочубей стал министром внутренних дел, а Чарторыйский вслед за ним был назначен министром иностранных дел. Консультации с императором, который уже плохо терпел возражения, потеряли свою продуктивность, как заметил Чарторыйский в письме к Строганову:

Он начал на нас срываться, ибо привычка к спору с нами развилась у него настолько, что он уже не мог принять ни одно возражение[270].

Члены комитета начали энергично обсуждать коллективную отставку.

Слухи подтвердили их наихудшие опасения. В черновике письма к императору от 1805 года Кочубей объясняет, как помимо воли стал полагаться на молву:

Уже несколько месяцев, государь, как по городу распространился слух, что я утратил Ваше доверие… Я не обращал внимание на все эти толки, как и на многие другие, хотя они доходили до меня и до многих моих друзей из разных источников и я приписывал их кружковым пристрастиям, но с течением времени я стал убеждаться что Вы, В. В. действительно… отняли у меня свое доверие[271].

Кочубей не уточнил, кто именно сообщил ему эти слухи, это равно могли быть и Строганов, и Чарторыйский, и Новосильцев, так как все они охотно делились подобного рода сведениями. Например, в декабре 1805 года Строганов писал Чарторыйскому о том, что генерал-адъютант Петр Долгоруков, близкий друг императора, возводил на него клевету, не стесняя себя в выражениях. Строганов сделал из этого вывод, что ни он, ни Чарторыйский более не входят в ближайшее окружение императора[272].

В начале 1806 года бывшие члены Негласного комитета начали искать у более широкого круга придворных поддержки, говоря о себе в первом лице множественного числа (мы) и позиционируя себя таким образом в качестве группы, известной обществу и поддерживаемой им. Первыми за них выступили женщины, чье мнение имело вес: в Берлине – королева Пруссии, Луиза Мекленбург-Стрелицкая, которая была против мирной политики своего мужа в отношении Франции и желала альянса с Россией для борьбы с нею, к чему также стремились Строганов, Чарторыйский и Кочубей[273]. К вящей радости «молодых друзей» их прежний враг в Петербурге, вдовствующая императрица Мария Федоровна, также перешла на их сторону, что подтверждается целым рядом замечаний в письмах от Софии Строгановой, Кочубея и Чарторыйского[274]. Осознавал это Александр или нет, но его старые друзья настраивали двор против него.

Кочубей обсуждал вопрос об отставке как с Новосильцевым и Чарторыйским, так и со Строгановым. Чарторыйский также советовался с ними, сообщая о безрезультатной просьбе, обращенной к Александру, – выйти в отставку[275]. В особом письме к Строганову, написанном специальными чернилами для тайнописи, он замечает, что император боится поставить себя в неловкое положение, разрешая одновременную отставку всей группы, так как опасается, что весь двор задним числом удостоверится в ее существовании[276]. Возможно, что по крайней мере для Чарторыйского и Строганова отставка предоставляла возможность публично пристыдить императора.

Моральные качества Александра, сыгравшие в свое время важную роль в легитимизации его правления и работы комитета, теперь стали оправданием для разрыва с ним. Еще в 1801 году Строганов выражал опасение насчет слабости характера императора, пассивность и леность которого позволят другим подчинить себе его волю[277]. В 1806 году слабость характера Александра стала красной нитью проходить через всю переписку с Чарторыйским, пока они обсуждали отставку. «Он стал как никогда непредсказуем. Это смесь из слабости, неуверенности, страха, несправедливости и бессмыслицы, которая удручает и лишает веры»[278].

Свое всевозрастающее презрение к пассивности Александра Чарторыйский и Строганов начали выражать, называя императора местоимением первого лица множественного числа – мы («nous»), говоря будто бы за него: «Наше чувство собственного достоинства и силы достаточно велико для того, чтобы не вмешиваться» или «Мы всего опасаемся»[279].

Общественное мнение также подверглось переоценке. Самым восторженным образом они ссылались на него уже после своей отставки. В своем письме к Строганову от 9 августа 1806 года Чарторыйский описывает сложение с себя полномочий министра иностранных дел как своего рода победу в глазах у публики: «[Н]аша отставка вызвала бурю поддержки от общественного мнения («l’opinion public»). Поднялся общественный протест, в ходе которого нас превозносили до небес, а императора и его нового министра поносили»[280]. Месяцем ранее Чарторыйский поздравлял Строганова, который в декабре 1805 года отправился на дипломатическую службу в Англию, а потом отказался вернуться: «Все восхищены вашим поведением»[281].

Кочубей ссылался на общественное мнение, когда в 1806 году снова написал черновик письма с просьбой об отставке, на этот раз оправдывая свое решение «недовольством, ропотом, недостатком доверия к правительству, которые проявляются везде, и я ничего не могу в этом изменить». И далее: «Ропщут везде. – Отчего это происходит? Главным образом, оттого, что нет доверия к правительству. – Почему нет этого доверия? Я думаю потому, что нет единства между его органами. Всякий понимает вещи по-своему. Немногие считаются с видами императора…»[282]. Косвенно Кочубей ссылался на недостаток общественного сознания, которое могло бы соединить правящие элиты, потерявшие доверие монарха.

Один Новосильцев остался на государственной службе, но после того, как оказался жертвой придворной интриги в 1808 году, и он начал ссылаться на разрозненность государственного аппарата и также на предполагаемое враждебное общественное мнение. В своих письмах к Строганову он замечал: «Везде вы увидите последствия самого непоследовательного управления, в котором цели и средства воюют друг с другом». От этого водворяется «всеобщее презрение» к правительствующим лицам[283]. Ярость, вызванная тем, как с ним обращались, вскоре уступила место шоку от атмосферы пренебрежения к авторитету двора, с которой он столкнулся во время своей поездки по российским провинциям.

Повсюду правительство пало под напором презрения. Народ открыто высмеивает глупые выходки Аракчеева, Куракина, Румянцева и Чичагова. Я лишился дара речи, услыхав анекдоты и язвительные шутки, которые они позволяли себе отпускать в адрес этих господ, когда я присутствовал на обеде на двадцать пять человек в резиденции коменданта Нарвы, никого там не зная[284].

Так совпало, что Новосильцев перечислил тех, кто заменил Негласный комитет в роли конфидентов императора.

Таким образом, желание Новосильцева и бывших соратников Негласного комитета признавать существование общественного мнения целиком зависело от двух взаимосвязанных обстоятельств: от утраты ими доверия императора и замены их в 1805–1806 годах, а также от глубокого недовольства политикой Александра, в особенности внешней, которое широко распространилось по всей России. А посему неожиданная готовность группы признать роль общественного мнения в политической сфере была лишь временной мерой и не являлась показателем окончательного переосмысления его роли.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Общественное мнение, как оно понималось правящей элитой России в начале XIX века, включало в себя множество институтов от салонов и добровольных ассоциаций, таких как театры, клубы, литературные общества и масонские ложи, на которые так часто ссылаются историки, до самого двора и государственного аппарата. Литературные ассоциации XVIII века распространяли научное знание, утонченность и вкус, но были важны и тем, что предоставляли образованному обществу возможность для обмена мнениями. Посетители салонов и других общественных установлений могли делиться новостями и мнениями, что само по себе является залогом функционирования любой политической системы. Общительность ценилась приверженцами сентиментализма за свою способность взрастить определенное чувственное и моральное расположение, ощущение общего блага в индивидах. Попадая на благодатную почву, общительность должна была обуздывать личные интересы, страсти и желания в пользу общественного сознания (esprit public), определяя суждения индивидов и по отношению к правительственной политике.

Члены Негласного комитета смотрели на нравственные качества как на необходимое условие для участия в политической жизни. Такое требование предъявлялось как к государственным служащим высшего эшелона власти – включая членов Государственного совета и Сената, их самих и императора, – так и к более широкому кругу общества, которое вращалось вокруг салонов, театров и торжественных приемов при дворе. Слухи и толки трансформировались в «общественное мнение», получая таким образом легитимацию.

Как бы то ни было, различие между «шумом» и общественным мнением само по себе стало оружием в борьбе за влияние и власть при дворе, еще более усугублявшейся непостоянством, которое император демонстрировал в своих благосклонностях. Присвоение набору высказываний статуса общественного мнения – вопрос субъективного выбора. В худшем случае оно использовалось в качестве весьма спорного инструмента для легитимизации личных предпочтений. Для того чтобы всерьез учитывать общественное мнение в процессе политических дебатов, требуются пристальное внимание, терпение и доверие, острая нехватка которых так сильно ощущалась в Санкт-Петербурге при дворе в первые годы правления Александра I.

Члены Негласного комитета стали жертвами собственных представлений о роле «шума» в политике. Страх перед «шумом», внушенный сентиментальными воззрениями, лишил их возможности действовать в направлении собственных целей, включая отмену крепостного права. Благоговение перед общественным мнением появилось у них только тогда, когда они сами оказались на изнаночной стороне придворной политики.

Перевод с англ. Галины Бесединой

Кирилл Зубков
Литературные премии эпохи «великих реформ» в компаративной перспективе
Уваровская награда для драматургов как институт публичной сферы[285]

В работах, посвященных публичной сфере в России XIX века, период «Великих реформ» обычно трактуется как особо значимый. Исследователи ссылаются прежде всего на такие способствовавшие формированию и развитию публичной сферы институты, как популярная печать, ограниченная цензурой в меньшей степени, чем в предыдущие десятилетия, и развивавшуюся конкуренцию различных проектов общественной и политической жизни, таких, например, как «нигилизм» в литературе и жизни[286]. Значимость формировавшихся институтов публичной сферы в России, конечно, невозможно переоценить. Стоит, однако же, учесть и тот факт, что многие современники, даже явно принадлежавшие к образованному «обществу» этого периода, скептически относились к их возможностям. В рамках этой работы мы рассмотрим альтернативный проект формирования публичной сферы, который попытались реализовать члены Академии наук, считавшие именно свою организацию наилучшей площадкой, на базе которой могла бы сформироваться публичная сфера.

В отличие от преподавателей университетов, академики в России XIX века были практически лишены прямого контакта с относительно широкой публикой: в их официальные обязанности входили исключительно публикация научных исследований и экспертные функции, в основном связанные с реализацией «государственного заказа». При этом многие члены Академии наук были не только отлично образованны, но и считали свою деятельность общественно значимой и желали оказывать влияние на публичные процессы в России. В первую очередь это относится к специалистам в области истории и филологии, которые часто были склонны воспринимать свою работу как форму служения российскому обществу. Разумеется, невозможность воплотить это желание воспринималась ими тяжело. Так, в прошлом известный педагог и литературный критик, академик А. В. Никитенко записал в своем дневнике 27 мая 1856 года, что несколько лет пытался убедить министра народного просвещения провести либеральные реформы, в том числе «дать разумное и сообразное с требованиями просвещения направление цензуре», однако «почти все это и многое другое было гласом вопиющего в пустыне». И добавил: «Министр довольствовался тем, что поговорит со мной о высших предметах – и довольно»[287].

Время «Великих реформ» стало для таких академиков возможностью оказать прямое воздействие на широкую публику. Сама по себе работа Академии в этот период не слишком изменилась: преобразования в этой организации сильно запоздали на фоне, например, введения нового университетского устава в 1863 году[288]. Однако публичная роль этой государственной организации неожиданным образом начала повышаться благодаря частной инициативе. В 1856 году известный археолог А. С. Уваров учредил в честь своего покойного отца, министра, идеолога николаевского царствования С. С. Уварова награду, вручавшуюся в номинациях за лучшее историческое сочинение и за лучшее драматическое произведение. В рамках этой работы мы обратимся именно к анализу премий для драматургов и попытаемся показать, каким образом сотрудники Академии наук пытались создать своеобразную альтернативу активно формировавшейся в этот период публичной сфере и какое значение могут иметь подобные случаи для истории публичной сферы в России в целом.

Ю. Хабермас, как известно, предостерегал против применения категории «публичная сфера» к анализу исторических ситуаций, напрямую не связанных с европейским поздним Средневековьем[289]. В самом деле, не всегда возможно говорить о действительно независимом общественном мнении, которое могло бы восприниматься как альтернатива государственной власти и оказывать влияние на развитие России, по крайней мере до конца XIX века. Исследователи активно обсуждают, существовала ли публичная сфера в России, в каком смысле целесообразно о ней говорить, через какие понятия можно ее определять[290].

Понятие «публичная сфера» как аналитическая категория все же, как представляется, применима к истории литературных премий в России в рамках компаративного подхода к их изучению. Функции этих премий были во многом сходны с их аналогами во Франции и Пруссии – странах, где наличие института литературных премий оказалось во многом связано с развитием публичной сферы. Сопоставление российских, французских и немецких премий могло бы свидетельствовать о приложимости к отечественному материалу категорий, используемых для анализа «публичной сферы». В то же время если рассмотреть институт литературных премий в России на западноевропейском фоне, станет возможно отчасти прояснить, в чем специфика публичной сферы в условиях Российской империи второй половины XIX века.

Основная проблема изучения литературных премий раннего периода связана с тем, каким образом в рамках этого института соотносятся государство и общество и насколько вообще можно говорить о независимом от государства функционировании этого института. Как показывают исследования, в зависимости от страны и исторического периода ответы на эти вопросы могли оказываться разными.

Во Франции многочисленные литературные и научные премии стали одной из форм, в которых публичная сфера могла развиваться как альтернатива центральной власти, связанной с именем короля. Впоследствии французский образец повлиял и на другие страны Европы, хотя, разумеется, в ходе трансферов он существенно преображался. В XVII–XVIII веках многочисленные французские академии – преимущественно провинциальные – организовали несколько тысяч конкурсов, в которых приняло участие от 12 до 15 тысяч человек[291]. Награды вручались в самых разных номинациях: за рассуждения на философские темы, научные трактаты, достижения в механике. Разумеется, премировались и авторы литературных произведений[292]. Именно благодаря разного рода наградам создавались новые формы социальной коммуникации – торжественные церемонии награждения, обсуждения конкурсов в печати. В результате премии создавали исключительно демократическое, по меркам французского Старого режима, сообщество литераторов и ученых: в конкурсах принимали участие не только аристократы и представители третьего сословия (хотя они, разумеется, составляли большинство), но и самые разные люди, включая даже крестьян. Своеобразная демократия существовала и в среде экспертов, набор в число которых преимущественно проводился с опорой не на их сословный или имущественный статус, а на основании авторитета в литературном и научном мире[293]. В результате французские награды оказались среди наиболее значительных институтов, обеспечивших становление сети социальных отношений, благодаря которой стало возможно европейское Просвещение. Именно конкурс Дижонской академии открыл путь в литературу Ж.-Ж. Руссо; участие (правда, неудачное) в знаменитых Играх цветов, которые устраивала Тулузская академия, стало поводом к созданию первого значительного произведения Ж. Ф. Мармонтеля и причиной его знакомства с Вольтером. «Просвещенческая» сеть коммуникаций привела к распространению практики различных конкурсов за пределы Франции. Так, знаменитая статья И. Канта «Ответ на вопрос: что такое просвещение?» (1784) была написана в ходе обсуждения, начатого Берлинской академией по инициативе Фридриха II, стремившегося подражать французским практикам того времени.

Деятельность распределявших призы комиссий и экспертов, на мнение которых опирались эти комиссии, в целом не контролировалась королевской властью[294]. Академики сами воспринимали свою деятельность по организации и проведению многочисленных конкурсов как служение именно обществу, а не государству[295]. Более того, постепенно премии стали настолько влиятельным институтом, что сама власть вынуждена была обратиться к этому механизму в поисках наилучшего способа реализовать некоторые свои инициативы. Таким образом, в дореволюционной Франции сформировавшаяся благодаря литературным премиям публичная сфера не противостояла государству, но, напротив, пополняла корпус экспертов по различным вопросам.

Многочисленные конкурсы продолжались во Франции и во время Великой французской революции, однако в этот период их влияние становится намного менее значительным. Это связано в первую очередь с намного более жестким государственным контролем, под воздействием которого свободное обсуждение общественных и политических вопросов стало фактически невозможно[296]. Еще менее заметной стала роль литературных премий в период после революции. Основной причиной этого стали другие формы производства знания, которые быстро распространялись во Франции. Академии, особенно Королевская академия, должны были представлять «науку» вообще, а не специализированные и забюрократизированные группы ученых, которые в этот период набирали вес и влияние в научном поле[297]. Университеты и научная периодика оказались в конечном счете более эффективными формами производства и распространения знания, а появление современной, хорошо образованной и подготовленной бюрократии позволило сделать фактически ненужным обращение к академиям и тем более к широкой публике с вопросами относительно того, каким образом было бы возможно применить вновь полученное знание. В области литературы, впрочем, премии во Франции продолжали существовать и активно развиваться, а также служить предметом для подражания в других странах.

Организаторы Уваровской премии, в том числе сам Уваров, судя по всему, прямо ориентировались именно на типичное литературное состязание во Франции[298]. Сама процедура конкурса была настолько схожа с французской, что практически не остается никаких сомнений в прямом заимствовании. Как и в России, источником средств для французских конкурсов были частные благотворители, которые финансировали награду, но практически не участвовали в организации процесса и распределении призов. Академия объявляла конкурс, оповещая о нем читающую публику через печать. Все претенденты на награду должны были представить свои сочинения, причем возможно (а подчас и обязательно) было участвовать в конкурсе анонимно. В этом случае представленная на конкурс работа обозначалась девизом, а документ с именем автора подавался в конверте, который запечатывался и помечался тем же девизом. Из числа своих членов академики выбирали небольшую комиссию, которая должна была определить победителя. К оценке представленных на конкурс произведений привлекались разнообразные эксперты, преимущественно известные в литературных и научных кругах. Все эти правила, характерные для французских конкурсов[299], использовались и в Уваровской премии[300].

Разумеется, невозможно было скопировать такой специфически французский феномен, как разветвленная сеть провинциальных академий. В российской ситуации академическая деятельность была централизована, что во многом сближало Россию с Францией не XVIII, а XIX века, когда Парижская академия играла более значительную роль в научной жизни. Императорская академия наук в Санкт-Петербурге во многом воспроизводила свой парижский образец даже на организационном уровне. Второму отделению Французского института, занимавшемуся литературой, соответствовало Второе отделение Императорской академии, преобразованное из Академии Российской в 1836 году по распоряжению С. С. Уварова (в честь которого, напомним, была учреждена награда). Во Франции в начале XIX века именно Второе отделение зачастую должно было выдавать призы за литературную деятельность. В качестве примера можно привести конкурс премий за лучшую таблицу, отражавшую достижения французских писателей предыдущего, XVIII столетия[301]. Конкурс, впрочем, окончился принципиальным спором среди академиков, неспособных выработать общее мнение относительно оценки авторов-просветителей. В этом случае параллели с российским учреждением просто не могут быть случайными: академики должны были выдать 1500 франков награды и золотую медаль автору лучшего сочинения; в России награда составляла 1500 рублей, а золотая медаль вручалась автору лучшего экспертного отзыва[302].

Впрочем, аналогий с французскими премиями в случае российской награды недостаточно – для понимания некоторых механизмов, связанных с функционированием Уваровской премии, необходимо сопоставление также с литературными конкурсами в Пруссии и Австрии. Современники, вообще несклонные воспринимать Уваровскую премию в широком контексте, обратили внимание именно на параллели с немецкими наградами. Е. Ф. Розен, дважды не получивший награды и недовольный премией драматург, ставил академикам в пример конкурс трагедий в Мюнхене, проводившийся по случаю открытия местного театра. Ссылаясь на «Аугсбургскую общую газету», Розен особенно акцентировал исключительное внимание, проявленное немецким жюри к пьесам. На конкурс поступило 102 трагедии, по прочтении которых отложили 19 пьес, отличавшихся «прекрасными стихами и живописностью действия», из них девять оказались «достойными тщательного исследования и изучения». Далее специальная комиссия внимательно рассмотрела эти произведения. Розена, судя по всему, особенно раздражало отсутствие публичности: русская комиссия, в отличие от немецкой, отзывов не печатала. В то же время драматургу, видимо, хотелось увидеть в печати похвальный разбор своей пьесы:

О каждой из тех девяти пьес комиссия отдает образцовый отчет, кратко и ясно означая идею, содержание, архитектуру, драматический ход, отличительные свойства и наконец то, чего недостает; но этот недостаток, вызнанный тончайшим чувством критическим, почти исчезает перед классическими, ярко выставленными достоинствами, так, что каждый из этих девяти конкурентов мог принять такую оценку за лестный похвальный отзыв[303].

Интересным образом русский критик не упомянул еще одну существенную особенность конкурса в Мюнхене – значимую роль в этой процедуре государства. Мюнхенский театр, о котором шла речь в статье, – это, вероятно, Резиденцтеатр, придворный театр, существовавший с XVIII века и вновь открытый в 1858 году по повелению короля Баварии Максимилиана Второго.

В описании Розена, однако, немецкое награждение выглядит как триумф автономной литературы, не зависящей ни от какой правительственной власти и связанной с виртуозной работой рационально мыслящих и критически настроенных представителей независимого общества – именно с тем, что Хабермас описывал как «буржуазную публичную сферу». Впрочем, некоторая доля правды в словах Розена была. Награждение в Мюнхене не входило в число регулярных и значимых событий в литературной жизни немецких стран. Оно относилось к очень распространенному в немецких государствах типу специальных конкурсов для драматургов, которые могли проводиться при театрах и без прямой государственной инициативы или поддержки[304]. Эти конкурсы, однако, были быстро заменены более централизованной и как раз прямо правительственной наградой.

Вообще современный справочник указывает лишь две немецкие литературные премии, учрежденные до Уваровской, причем обе они едва ли могли хоть сколько-нибудь сильно повлиять на награду Уварова. Первая из них – это Поэтическая премия города Гальберштадт (Halberstadt), основанная по завещанию писателя Йохана Вильгельма Людвига Глайма (Gleim) в 1803 году и ежегодно вручавшаяся городским магистратом поэту, приславшему лучшие песни на местный праздник. Денежный эквивалент составлял два фридрихсдора, то есть 33 марки. Вторая немецкая награда – Верденская премия, учрежденная в 1844 году в честь тысячелетия немецкой истории королем Фридрихом-Вильгельмом IV. Она контролировалась министром науки, воспитания и образования, который также определял состав комиссии, включая членов академии наук и профессоров университета. Премия вручалась каждые пять лет за лучшую работу по немецкой истории и в денежном отношении составляла 1000 талеров золотом[305].

Серьезный отсчет литературным наградам в немецких странах принято вести с 1859 года, с момента появления в Пруссии премии Шиллера, с которой и целесообразно типологически сопоставлять Уваровские награды[306]. В отличие от подавляющего большинства ранних европейских премий и в полном соответствии с правилами Уваровской награды, премия Шиллера вручалась исключительно за драматические произведения. Награды распределяла Берлинская академия наук, очень престижное ученое заведение. В целом правила конкурса были до некоторой степени близки к французским истокам, однако имелись и очень существенные отличия. Во-первых, единственным учредителем награды был король Пруссии. Во-вторых, никакой общественной церемонии награждения не предполагалось – публичные формы в этом действии не приветствовались. В-третьих, она не предполагала поддержку частной инициативы – оценку произведений только тех драматургов, которые сами подавали свои сочинения на конкурс. Напротив, премия могла быть вручена любому немецкому драматургу, чьи произведения увидели свет. Награда вручалась каждые три года, и предполагалось, что занятые оценкой академики внимательно ознакомятся с каждым немецким драматическим произведением.

Создавая премию Шиллера, прусское государство претендовало на тотальный контроль над всей немецкой драматургией и монопольное право оценки ее произведений, а вместе с тем и на власть над всей национальной литературой. Судя по всему, премия Шиллера была создана в пику писательскому Обществу Шиллера, появившемуся незадолго до нее и отличавшемуся до некоторой степени оппозиционными наклонностями. Неудивительно, что многие немецкие литераторы, такие как К. Гуцков, очень резко выступали против нового учреждения, а ближе к концу XIX века в противовес премии Шиллера была создана частная Народная премия Шиллера. Естественно, в условиях Пруссии учреждение, подобное премии Шиллера, не могло не восприниматься как попытка правительства монополизировать немецкий национальный театр и крепко связать его именно с той версией Германии, которую предлагало прусское государство. Критику вызывало среди прочего и отсутствие в числе членов немецкой комиссии представителей литературного сообщества: журналисты, осуждавшие премию Шиллера в момент ее возникновения, могли идентифицировать как критика только одного из вручавших ее экспертов – Г.-Г. Гервинуса. Среди членов комиссии были известные деятели немецкой науки и культуры, такие как Леопольд Ранке, однако они едва ли могли претендовать на собственно литературное значение.

Именно как одновременно специфически немецкую и специфически прусскую восприняли премию Шиллера в Австрии, где вскоре начали возникать собственные награды, предназначенные преимущественно для австрийских драматургов и призванные подчеркнуть суверенность австрийской национальности и культуры[307]. При этом Венская академия наук не всегда могла справиться с выбором лучшего драматурга и предпочитала вообще никого не награждать. Серьезную поддержку в этом отношении оказывали приглашенные в комиссию представители театров, значительно облегчавшие работу прочих членов. Впрочем, влияния, значения и длительности премии Шиллера австрийские награды не достигли.

Итак, положение Уваровской награды оказывается одновременно и тесно связанным с ситуацией в Западной Европе, и специфичным. Во Франции XVIII века премии были мощным инструментом, позволившим публичной сфере сформироваться в рамках институтов централизованной монархии и даже прямо повлиять на деятельность этой монархии. В Германии, напротив, премии были прямо ориентированы на государственную политику, направленную на строительство национального немецкого государства, и в то же время против растущего влияния публичной сферы. Уваровская награда, с одной стороны, распределялась, как и во Франции веком ранее, посредством правительственного учреждения, которое взаимодействовало преимущественно с частными лицами, финансировавшими его деятельность и формировавшими экспертное сообщество. Премия требовала для своего существования одновременно свободной инициативы драматургов и добровольного участия многочисленных оценивавших пьесы представителей литературного и научного сообщества. С другой же стороны, Уваровские награды были названы в честь государственного идеолога и министра, распределялись одной из наименее открытых научных организаций в России своего времени и вызывали осуждение прессы именно в связи с недостаточной открытостью. Ориентация на строительство нации тоже была не чужда Уваровской премии: «Положение…» о премии прямо требовало, например, чтобы содержание участвующих в конкурсе пьес «было заимствовано из отечественной истории, из жизни наших предков или из современного русского быта»[308]. В сочетании с названием награды это не могло не восприниматься как прямое указание на идею государства как одного из строителей нации, одним из наиболее значительных сторонников которой был С. С. Уваров. Публичная сфера и государство оказались в этом институте сложным образом соединены.

Чтобы понять, каким образом стало возможно такое сочетание разных моделей, необходимо обратиться уже к российскому контексту премий. В России западноевропейские принципы организации награждения стали хорошо известны благодаря Демидовским премиям, которые вручались с 1832 по 1864 год и также явно ориентировались на французский образец. Эти премии хотя и предшествовали Уваровским, однако не вручались за литературные достижения – их получали исключительно ученые, зато в самых разных областях. Краткое сопоставление Уваровских наград с Демидовскими позволит показать, как методы вручения премий, возникшие во Франции XVII века, прилагались к российским условиям.

Демидовские награды были в целом менее похожи на французский образец, чем Уваровские: например, полная премия составляла громадную сумму в 5000 рублей[309] (П. Н. Демидов, учредитель этой награды, ежегодно вносил 20 000 рублей[310] – очевидно, младший Уваров в этом отношении не мог сравниться с одним из богатейших российских предпринимателей). Эта сумма была, видимо, призвана соответствовать особому значению награды, которая рассматривалась как действительно высшая оценка научных достижений. Демидовская награда могла вручаться даже тем авторам, которые сами не подавали своих произведений на конкурс, – предполагалось, что ученые оценят все научные сочинения, выходившие в России. Академия могла не только награждать ученых, но и вручать медали рецензентам – практика, перенятая Уваровской премией. Еще один организационный прием, заимствованный новой организацией у Демидовской премии, – обязательное участие непременного секретаря Академии наук в работе распределявшей награды комиссии, обычно в качестве председателя[311].

Современники могли воспринимать Уваровскую награду в области истории и Демидовскую премию как в целом аналогичные и скорее конкурирующие в пределах одного поля. Даже в «Положении», принятом в 1857 году и определившем порядок распределения Уваровских премий, пришлось специально подчеркнуть, что новая награда не дублирует уже существующую:

Награды графа Уварова не состоят ни в какой связи с Демидовскими премиями. Сочинения, увенчанные сими последними премиями, могут быть представляемы на соискание Уваровских наград, если подходят под условия настоящего Положения. Равномерно не лишаются права представления своих трудов те авторы, которые не получили Демидовских премий[312].

С самого начала своего существования Уваровская награда воспринималась именно на фоне Демидовских премий и казалась современникам намного менее успешной. Так, И. И. Давыдов в годовом отчете по Отделению русского языка и словесности за 1857 год, во главе которого он стоял, утверждал, что литературная премия в принципе не способна быть настолько успешной именно в силу меньшей, с его точки зрения, публичной значимости литературы по сравнению с наукой:

…творения изящной словесности едва заметны среди произведений науки по всем отраслям ведения человеческого. Много ли представлено драматических сочинений на состязание наград графа Уварова? Между тем Демидовские премии, назначенные для увенчания сочинений ученых, постоянно находят достойных соискателей[313].

Демидовская награда изначально задумывалась не просто как выражение объективной оценки научного значения некого исследования. С самого начала предполагалось, что она будет в первую очередь поддерживать развитие русской науки. «Патриотическое» содержание премии особенно подчеркивалось еще в момент ее первого вручения не кем иным, как председателем Академии наук С. С. Уваровым. В торжественной речи в Академии тот определил центральную идею, стоящую за учреждением премии, как создание европейской науки, которая не противоречила бы патриотическим настроениям: «…стяжание европейского просвещения может сливаться с глубоким чувством отечественного достоинства…»[314].

Уваров сосредоточил внимание на том, чтобы награжденные труды были посвящены российской проблематике: согласно его речи, Академия, готовясь к вручению премий, «уважила и те приуготовительные изыскания, к коим сочинители должны были предварительно прибегнуть; она обратила внимание на важность предметов, ими избранных, особенно на их отношение к России, служащее в глазах наших непременным условием всех трудов, на пользу наук предпринимаемых»[315]. Непременный секретарь Академии П. Н. Фусс в своем отчете о первом вручении Демидовских премий прояснил эту идею. Он предложил разделить награждаемые произведения на значимые с точки зрения развития науки вообще и обладающие скорее просветительским значением, – с одной стороны, «творения, которые, будучи плодом собственно ученых изысканий, подвигают вперед самую науку», а с другой стороны, «труды, которые, имея в виду удовлетворить особенным потребностям и степени образования России, хотя не столько посвящены знатокам науки, сколько жаждущему приобретения познаний юношеству, не столько ученому в собственном смысле сего слова, сколько образованной части народа»[316]. Просвещение «образованной части народа» при этом воспринималось как важная государственная деятельность, тесно связанная с высшей государственной властью, – премия была приурочена к дню рождения наследника престола, будущего императора Александра II. Деньги Демидова вносились именно 17 апреля, в день рождения Александра[317].

Однако уже к 1856 году, ко времени воцарения Александра II, сама риторика распределявших награды членов Академии значительно изменилась: теперь «патриотическая» тенденция состояла не в просвещении российского народа, а в научном описании общества и природы России. Предпочтительной тематикой для исследований, по мнению непременного секретаря К. С. Веселовского, стало «все отечественное, как ближайшая цель, которую имел в виду учредитель наград; а именно отечественная история с ее сопредельными ветвями, теория отечественного слова, отечественная лингвистика, путешествия по разным странам России, русская флора и фауна»[318]. Таким образом, исчезло противопоставление «истинной» науки, обладающей международным значением, и популярных работ, полезных России: теперь Россия должна была стать приоритетом и в исследованиях серьезных ученых. Как представляется, здесь сказалась вообще принципиальная для российской науки второй половины XIX века переориентация на «национальную» проблематику: исследователи в таких, например, направлениях, как этнография, пытались воплотить в своей деятельности «стремление всего образованного общества к идеалу самобытности культурных манифестаций, которые – включая науку – вырастают из органического единства с духом нации»[319].

Таким образом, «патриотическая» сторона Демидовской премии к моменту появления ее конкурента – Уваровских наград – стала восприниматься не как отклонение от высокой науки во имя просвещения, а как создание науки специфически русской – если не по методам, то по содержанию. Уваровская награда в целом пошла тем же путем. Очевидно, именно в середине 1850‐х годов возникли условия, способствовавшие причудливой связи публичной сферы и государственной власти в рамках института премии, и условия эти тесно связаны с эволюцией русского национализма: премии неизбежно оказывались привязаны именно к национальной проблематике.

Судя по всему, в рамках схожих категорий рассуждали и распределявшие Уваровские награды академики. Они были склонны не просвещать уже более или менее образованных представителей общества, а участвовать в создании новых, специфически российских науки и искусства совместно с этим обществом. Академики естественным образом должны были оказаться во главе складывавшегося таким образом сообщества экспертов. В то же время поддержка национально значимой, «самобытной» историографии и драматургии оказывалась в русле государственных задач. Таким образом, в рамках проекта премии никакого противоречия между государством и обществом не должно было возникнуть.

Именно такое понимание академиками своих задач можно подтвердить, изучив список тех экспертов, которые приглашались академиками для анализа поступивших на конкурс сочинений[320]. Судя по всему, в первые годы они пытались по возможности доверять рецензирование представителям разных общественных групп, имеющих отношение к анализу: среди приглашенных экспертов были и литераторы (такие как И. А. Гончаров или П. В. Анненков), и ученые (например, Н. С. Тихонравов), и актеры, в числе которых, скажем, П. И. Григорьев. Сами члены академической комиссии, готовя отчет за 1858 год, писали, что рассылали поступившие на конкурс сочинения «разным членам Академии вне С<анкт>-Петербурга, членам-корреспондентам Академии и литераторам, о которых можно было предполагать, что они с готовностию примут вызов Академии содействовать ей в этом патриотическом деле»[321]. Приглашение знатоков драматической литературы воспринималось как принципиальное решение:

Наученная опытом прошлого года, Комиссия в этот раз определила с самого начала поместить в список свой большее число посторонних рецензентов, и между ними, по весьма естественным причинам, также некоторых артистов С<анкт->Петербургского театра, проникнутых истинным призванием драматического искусства и уже давно снискавших себе почетное имя в своей сфере[322].

Наиболее значимым и влиятельным литературным институтом этого периода были «толстые» литературные журналы. Их влияние на развитие публичной коммуникации в Российской империи трудно переоценить. Согласно знаменитой характеристике В. Г. Белинского, данной в статье «Русская литература в 1841 году», именно толстые журналы определяли публичное обсуждение множества вопросов:

В журналах теперь сосредоточилась наша литература, и оригинальная и переводная. ‹…› …наши журналы из всех сил стремятся к многосторонности и всеобъемлемости – не во взгляде, о котором, правду сказать, немногие из них думают, – а в разнообразии входящих в их состав предметов: тут и политика, и история, и философия, и критика, и библиография, и сельское хозяйство, и изящная словесность – чего хочешь, того просишь[323].

Еще больше увеличилась общественная роль журналов в эпоху «Великих реформ», когда и возникла Уваровская премия. Это связано с выросшим авторитетом литературы вообще. Не случайно реформаторы времен Александра II активно пользовались услугами представителей литературного сообщества в самых разных ситуациях. Так, великий князь Константин Николаевич, один из наиболее значимых сторонников реформы, еще в начале 1850‐х годов искал среди писателей кандидата на роль секретаря ответственной дипломатической экспедиции к берегам Японии. Явно опираясь на эту экспедицию, Морское ведомство, которым руководил Константин Николаевич, организовало и отправило к берегам Волги так называемую «литературную экспедицию» в надежде, что писатели окажутся более способны составить точное описание внутренних российских губерний, чем местные чиновники или даже этнографы[324]. К тому же литературное сообщество обладало определенным опытом влияния на публичную культуру, в том числе официальную. Так, широко распространившаяся во второй половине XIX века традиция празднования юбилеев восходит, судя по всему, к юбилею И. А. Крылова, праздновавшемуся в 1838 году[325].

Надежда на возможность продуктивного контакта с литераторами как представителями общества вообще во многом определила принципиальное изменение в государственной политике в отношении печати. В первой половине царствования Александра II все основные ограничения, сдерживавшие развитие литературных институтов, постепенно снимались. Разрешение новых периодических изданий привело к стремительному росту их количества и качества: с появлением таких журналов, как «Русский вестник» и «Русская беседа», росло не только число изданий, но и спектр литературных и идеологических позиций, которые ранее не были представлены в русской литературе.

Академики, однако, были недовольны растущей политизированностью и тенденциозностью журналов. Уже упомянутый выше Никитенко, наиболее активный член академических комиссий, распределявших Уваровские премии, с явным сарказмом писал своему коллеге П. А. Плетневу 15 октября 1856 года:

Ваш и мой любимый «Современник» продолжает отличаться глубокостию и беспристрастием литературной критики. Теперь идет нескончаемая статья о гении и необычайных заслугах Белинского, пред которым значение Пушкина и Гоголя становится ничтожным[326].

Плетнев в те же годы предлагал московскому профессору С. П. Шевыреву, одному из экспертов премии, создать «маленький кружок» людей, независимых от журнальных мнений[327].

Представители прессы, со своей стороны, скептически оценивали право академиков и отобранных ими экспертов выражать мнение публики или тем более возглавлять его. Даже имевшие право рассчитывать на популярность решения академиков встречались в штыки. Так, в опубликованном отчете о награждении «Грозы» А. Н. Островского и «Горькой судьбины» А. Ф. Писемского в 1860 году непременный секретарь Академии и председатель премиальной комиссии К. С. Веселовский рассуждал об относительности эстетического вкуса. Критик Н. Н. Страхов немедленно обвинил его в неуважении к журнальной критике и непонимании, каким образом возможно оценивать литературу:

Законов для вкуса нет; вкус стало быть похож на того дурака, для которого по русской поговорке закон не писан. Осмелимся заметить, однако же, что такие убеждения г. академик напрасно приписывает всей нашей критике[328].

Еще больший скандал произошел в 1866 году, когда Академия в силу технической ошибки отказалась наградить популярную драму А. К. Толстого «Смерть Иоанна Грозного». Один из газетных обозревателей прямо заявлял, что мнение академии оскорбительно для «публики», и вопрошал: «Значит, публика ошиблась? значит, критика была пристрастна, и драма „Смерть Иоанна Грозного“ вовсе не такое замечательное произведение, каким признало ее общественное мнение?..»[329] В те же годы представители русских университетов и большинства журналов обрушились на Академию наук с резкой критикой, обвиняя ее в нежелании служить русскому обществу, консервативности и формализме[330].

Академия наук, таким образом, довольно быстро начала восприниматься не как институт, в рамках которого могло сформироваться общественное мнение, а как бюрократическая организация, противостоящая «публике» и не дающая этой публике высказать свою точку зрения. Тем самым попытка академиков участвовать в построении публичной сферы потерпела крах, который проявился в том числе и в кризисе доверия к этому институту: найти экспертов становилось все труднее и труднее, а после публичного осуждения Академии за неспособность оценить пьесу Толстого все пьесы приходилось рецензировать одному Никитенко.

Таким образом, Уваровская награда для драматургов должна была, согласно замыслу академиков и, вероятно, Уварова, функционировать по образцу французских конкурсов предшествовавших столетий, то есть способствовать формированию публичной сферы внутри государственных институтов. Однако стремительно нараставший в 1860‐е годы конфликт между государством и образованным обществом привел к тому, что в глазах многих современников премия скорее воспринималась как учреждение «прусского» типа – попытка государственной бюрократической организации контролировать искусство, игнорируя свободно сформировавшееся публичное мнение.

Уваровская награда была в итоге отменена в связи с появлением другой награды за лучшую пьесу – Грибоедовской премии, которую учредило совершенно независимое от государства Общество русских драматических писателей и оперных композиторов и которая имела больше шансов восприниматься как институт публичной сферы[331]. В том же 1876 году на Казанской площади произошла первая в России политическая демонстрация, в которой участвовали некоторые революционно настроенные интеллигенты, подвергнутые после правительственным репрессиям. Как кажется, это случайное совпадение в некотором смысле показательно.

Как представляется, история Уваровской награды в целом характерна для некоторых тенденций развития публичной сферы в России второй половины XIX века. Многие государственные организации и общественные институты эпохи «Великих реформ» должны были, согласно желанию их сотрудников, функционировать как своего рода симбиоз развивающейся публичной сферы и государства. Во второй половине 1850‐х годов на службу в цензуру стремились принять как можно больше писателей, которые, по всей видимости, должны были превратить цензуру в своеобразного посредника между государством и литературным сообществом[332]. Подобная эволюция публичной сферы оказалась бы в целом аналогична тому, как она развивалась, например, во Франции XVIII века. Однако быстрая радикализация общественного мнения, с одной стороны, и неготовность правительства ослабить бюрократический контроль над обществом, с другой, привели к резкому антагонизму государства и институтов общественного мнения. В этих условиях никакие гибридные формы, посредующие между бюрократической машиной и публичной сферой, стали невозможны – именно это и предопределило судьбу первой литературной премии в России.

Джон Нельсон
Отмена театральной монополии и ее значение
Как музыка и театр объединились в споре с Николаем II и доктриной официальной народности[333]

Когда мы говорим о публичной сфере и о том, как она влияла на умы, стоит проанализировать роль оперы в России конца XIX века. Ее развитию в значительной мере способствовали московские купцы и предприниматели, преимущественно староверы, выступавшие в роли критиков.

В начале XIX столетия, после поражения Наполеона в 1815 году, цензура во всех европейских странах ужесточилась. Театр и опера вызывали особенно серьезные опасения, потому что оказывали на аудиторию непосредственное эмоциональное воздействие, более сильное, чем печатное слово, которое было почти недоступно неграмотным представителям низших классов. Франц Грильпарцер, австрийский драматург и друг Бетховена, однажды сказал: «Музыкантам повезло – им нет нужды думать о цензорах», – и был прав, за исключением тех случаев, когда к музыке добавлялись слова[334]. Именно слова в операх Николая Римского-Корсакова были причиной его постоянной борьбы с русскими цензорами, в том числе и с главным из них – царем.

Римский-Корсаков, получивший образование в Морском кадетском корпусе, изучавший математику и навигацию, отличался организованным, последовательным и аналитическим мышлением – черта, свойственная ему на протяжении всей жизни. К тому времени, как он завершил свое обучение, он успел много прочитать, и в письмах, которые он писал родным, проскальзывают идеи современных ему русских и европейских либеральных мыслителей. Будучи вдумчивым и либерально настроенным молодым человеком, Римский-Корсаков постепенно занял позицию, идущую вразрез с царским режимом, так как подверг сомнению ключевые положения теории сформулированной в 1833 году «официальной народности», которая утверждала «православие, самодержавие, народность» и способствовала укреплению самодержавия. Римский-Корсаков полагал, что такое понимание русской народности, построенное на представлении о народе, который принимает царя как «помазанника Божия», поддерживаемого и одобряемого государственной церковью, родовой знатью и чиновничьим аппаратом, утратило свою актуальность, потому что страна изменилась. Мнения и устои высших классов общества, представители которых жили в замкнутом, отгороженном от реальности мире, для него не имели ничего общего с русским народом.

Уже в «Псковитянке», своей первой опере, Римский-Корсаков поставил под сомнение такое понимание государства и авторитет царя – и тогда же произошло его первое столкновение с цензурой. Он встретил сопротивление со стороны государственных чиновников – не только цензоров, зачастую дававших тексту произвольные и нелогичные истолкования, но и Дирекции императорских театров, – государство косвенно контролировало музыкальную культуру и неспособно было понять происходящих в обществе перемен. Взгляды композитора были созвучны существовавшему в обществе критическому отношению к политическому режиму в целом, которое разделяли многие писатели, художники, иллюстраторы.

Весной 1882 года в России отменили монополию имперских театров – теперь театры могли быть частными. Этот период брожения умов дал деятелям искусства возможность свободно и открыто выражать свое несогласие с положением дел в стране. Кроме того, примечательно, что центром этого протеста, воплощенного в звуках и красках, стала Москва.

В этой статье мы проследим, как отмена монополии имперских театров открыла дорогу публичному выражению оппозиционных настроений, средоточием которых стали частные театры. Если анализировать политическую обстановку того времени, свидетельствующие о незрелости попытки царских чиновников пресечь развитие либеральных идей и реакцию Римского-Корсакова и московского предпринимателя Саввы Мамонтова, не остается никаких сомнений, что эти настроения были обращены против давления со стороны самодержавного государства, которое пыталось воспрепятствовать справедливой критике режима. Важно отметить, что, когда представилась такая возможность, центром деятельности Римского-Корсакова стали уже не имперские театры, такие как Мариинский, а «народные», где публика была более разнообразной по своему социальному составу, а его критика и слова падали на более благоприятную почву. Таким образом, эта новая публичная сфера в значительной мере подорвала доктрину официальной народности, которая приобрела совершенно новое значение в меняющемся русском обществе, а учитывая распространение в нем радикальных настроений, можно сказать, что эти перемены приблизили события 1917 года.

МОНОПОЛИЯ ИМПЕРСКИХ ТЕАТРОВ

Чтобы понять, какую роль имперские театры играли в политической и социальной обстановке в России, важно помнить, что этот институт был учрежден указом императрицы Елизаветы Петровны, которая в 1756 году распорядилась о создании государственного театра. Дирекция императорских театров была основана десять лет спустя. В 1806 году были учреждены Императорские московские театры, в 1823 году – самостоятельная дирекция в Москве. В 1826 году, сразу же после вступления на престол Николая I, Дирекция императорских театров в Санкт-Петербурге вошла в состав недавно созданного Министерства императорского двора, в ведомство которого в 1842 году перешла и московская Дирекция[335]. Официальной главой его был император, а его служащие служили царской фамилии. В 1843 году в соответствии с «Уставом о предупреждении и пресечении преступлений» Дирекция взяла в свои руки контроль над всеми аспектами театральной жизни в столицах. На этом основании она имела право запретить все «частные увеселения» – что указывает, насколько Николай I был одержим идеей цензуры[336]. До 1882 года монополия была закреплена за императорскими театрами: Александринским, Михайловским, Большим и Мариинским в Петербурге, Большим и Малым в Москве. Хотя некоторые частные увеселения все же дозволялись, Дирекция могла обезопасить себя, взимая с их устроителей 25 процентов от сборов[337].

Александр II относился к театру неоднозначно. В 1857 году был сформирован комитет под руководством Владимира Соллогуба, перед которым стояла задача оценить экономическую состоятельность императорских театров. В своем отчете комитет указывал на то, что театры требуют больших затрат, принося при этом мало прибыли, и рекомендовал разрешить частные театры, чтобы повысить конкуренцию. Но одним из самых ярых противников этой меры был Александр Гедеонов, директор императорских театров, убедивший министра императорского двора, графа Владимира Адлерберга, что частные театры представляют политическую угрозу, потому что стали бы пристанищем для людей, которые стремятся уничтожить существующий порядок вещей; эти слова были переданы царю в секретной докладной записке. Царь написал на ней свою резолюцию, которая гласила, что в российской столице частных театров не будет, – тот же смысл заключался в его вскоре последовавшем официальном ответе[338]. Хотя театры были подведомственны Министерству императорского двора, цензурой оно не занималось. Все сценарии и либретто утверждало Главное управление по делам печати при Министерстве внутренних дел. Решающее слово в вопросах цензуры принадлежало царю, включая одну тему, к которой в свое время обращались и Римский-Корсаков, и Мусоргский. Со времен императрицы Елизаветы существовал указ, почти не дозволявший выводить в спектакле церковнослужителей, – в русских комедиях артистам запрещено было появляться на сцене в черном одеянии или какой-то еще одежде, напоминающей облачение духовных лиц, и это правило было зафиксировано в Своде законов Российской империи, изданном в 1857 году[339]. Александр Гедеонов, директор императорских театров, написал князю Волконскому, который в 1837 году был министром Императорского двора, с вопросом о драме барона Егора Розена «Дочь Иоанна III» и получил ответ, ставивший в затруднительное положение обоих композиторов: «Объявить Гедеонову, что Его Величество позволяет играть драму Розена „Дочь Иоанна III“ и впредь принимать драмы и трагедии, но не оперы, в коих выводили на сцену российских царей до царствования Романовых, исключая также святых, как-то Александр Невский»[340].

С 1872 года это правило было изменено и касалось теперь уже только династии Романовых. В остальном цензоры руководствовались весьма неопределенными критериями – запрещалось, например, изображать в дурном свете Ивана Грозного, как в пьесе А. Н. Островского «Василиса Мелентьева» (1867). В облике царя должны были присутствовать достоинство и добродушие, и Николай II позже разрешил ставить в публичных театрах оперу Альберта Лорцинга «Царь и плотник» (1837), так как в ней была показана любовь Петра Великого к своему народу и России. Последний пример, кроме того, свидетельствует о том, что власти с особой осторожностью относились к представлениям в Народных театрах, созданных после 1882 года, и часто пьесы, одобренные для постановки на публичной сцене, впоследствии запрещали. Если цензору казалось, что та или иная тема может спровоцировать недовольство и мятежные настроения среди широкой публики, бóльшую часть которой составляли рабочие, он накладывал на постановку запрет. Поэтому «Женитьбу Фигаро» Моцарта сочли неподходящей для народной сцены: в ней было показано, насколько сомнительны права, на которые аристократия претендует в отношении своих слуг, а сами слуги изображены умнее хозяев. Главной задачей всегда оставалось насаждать патриотизм и национальную гордость. Когда начались волнения 1905 года, цензура стала еще строже и запретила шиллеровского «Вильгельма Телля», поскольку считалось, что публика не сможет правильно оценить пьесу[341].

ТЕАТР КАК ИСКУССТВО ДЛЯ МНОГИХ, А НЕ ДЛЯ ИЗБРАННЫХ

Отменить театральную монополию посоветовал новый министр Императорского двора Илларион Воронцов-Дашков, назначенный Александром III в 1881 году; он же дал указание Ивану Всеволожскому, директору императорских театров, не взимать с частных лиц сборов за театральные постановки. 24 марта 1882 года царь распорядился в Сенате об отмене привилегий императорских театров[342].

Именно благодаря отмене монополии оказалось возможно ставить пьесы, рассчитанные на зрителей из все более многочисленного среднего класса, людей умственного труда. Эта публика, для которой оперы в имперских театрах были попросту недоступны из‐за системы абонементов и высоких цен, постепенно становилась все более обширной. В 1905 году в статье для «Театральной России» критик Платон Краснов указывал на эту проблему, говоря, что право слушать оперу в имперском театре превратилось в привилегию узкого круга государственных чиновников и состоятельных петербуржцев[343]. В Мариинском театре ставились оперы, созвучные духу императорского двора, представители которого считали себя частью европейской культуры. Поэтому «западные» Вагнер, Мейербер, Россини, Гуно и Верди в основном расценивались как безопасные. Однако оперы, содержавшие хоть малейший намек на радикальные или революционные настроения, как, например, «Дон Карлос» Верди, запрещались. Исключение делалось лишь для опер, в которых видели художественное достоинство или патриотический смысл, таких как «Жизнь за царя» и «Руслан и Людмила» Михаила Глинки, «Борис Годунов» Модеста Мусоргского и «Рогнеда» Александра Серова.

Сотрудничество Римского-Корсакова с Мариинским театром началось благодаря стремлению Мамонтова заполнить серьезный пробел в музыкальной культуре. Композитор постоянно наталкивался на препятствия со стороны императорских театров, неприятие царя и непонимание ограниченного и ориентированного на западное искусство репертуарного комитета Мариинского театра. В своей автобиографии он часто говорит о недостатке организованности, которая позволила бы довести постановку до конца, о нехватке или отсутствии полноценных репетиций, о самонадеянности актеров, невнимании к деталям и неумении сосредоточиться. Но больше всего он досадовал на постоянные сокращения текста: «…никакие слова и запрещения ничему не помогут, если за нарушение условий нельзя притянуть к суду. Дирекцию же императорских театров притянуть к суду нельзя, а потому следует быть смирным и кротким. Задал бы знать всем и каждому в Германии Рихард Вагнер, если бы с ним проделали такую штуку!»[344]

Но в целом, несмотря на все сокращения, которым подверглась его «Снегурочка» в Мариинском театре, он признавал: «…где же в другом месте опера может быть еще поставлена, как не на императорском театре?»[345] Учитывая, сколько огорчений Римскому-Корсакову приносила Дирекция императорских театров, неудивительно, что начиная с «Садко» премьеры большей части его опер стали проходить в Мамонтовской опере в Москве.

Не приходится сомневаться, что Мамонтов и Римский-Корсаков ставили перед собой схожие цели. Оба хотели найти сцену для опер «Могучей кучки»[346], так как в императорских театрах к русским операм в целом относились не очень благосклонно. Само представление Мамонтова о театре как о красочном зрелище основывалось на операх-сказках Римского-Корсакова – ему особенно нравились «Садко» и «Снегурочка». Как и Павел Третьяков, Мамонтов верил в значимость искусства и в то, что оно должно быть независимым. Поскольку широкая публика далеко не всегда могла посещать императорские театры, чтобы открыть ей и молодому поколению доступ к «высокому» искусству, требовалось ввести более низкие цены и, например, дать возможность бесплатно посещать утренние спектакли[347].

Как раз незадолго до отмены монополии императорских театров актриса Анна Бренко из Малого театра и Александр Островский одновременно ходатайствовали о разрешении открыть частный театр. Бренко добилась того, что смогла на полулегальных основаниях вместе с труппой основать Пушкинский театр, не приносивший, однако, стабильных доходов из‐за высокого налога, который ему приходилось платить Дирекции императорских театров[348]. В 1880–1881 годах Островский написал три ключевые критические статьи: «Клубные сцены, частные театры и любительские спектакли», «Записка о положении драматического искусства в России в настоящее время» и «О причинах упадка драматического театра в Москве». Во второй из них он утверждал, что монополия является причиной упадка сценического и драматического искусства в России, потому что императорские театры не интересуются русской драмой и боятся конкуренции. Кроме того, он полагал, что национальный театр нужен, чтобы «возбуждать народный патриотизм», и что московское купечество должно выделять на него средства частным образом. Городу нужен был театр, чтобы «цивилизующее влияние драматического искусства» благотворно сказывалось на его меняющемся населении, отражая его историческое и национальное самосознание[349]. Эти мысли были близки и Римскому-Корсакову.

После отмены государственной театральной монополии возникло три типа театров: частные театры, основанные состоятельными предпринимателями, такими как Мамонтов, коммерческие театры, которые можно сравнить с варьете и/или ночными кабаре, и народные театры. Народные театры, как правило, открывали владельцы фабрик и общества трезвости, которые вели борьбу с пьянством и в то же время пытались предложить какое-то другое времяпрепровождение, поэтому такие театры выполняли важную социальную функцию. Их репертуар при этом тщательно контролировался. В качестве примера можно привести Народный дом императора Николая II, открывшийся в 1900 году и вмещавший три тысячи человек. Вечерами здесь часто давали русские оперы, в том числе «Князя Игоря» и «Снегурочку», чтобы познакомить публику с более серьезными и сложными произведениями, которые вошли в местный репертуар наряду с более легкими постановками. И Римский-Корсаков, и Ястребцев упоминают, что в сентябре 1906 года в Народном доме исполнялась опера «Садко»[350].

РОЛЬ СТАРООБРЯДЧЕСКОГО КУПЕЧЕСТВА

Когда речь идет о русском театре и опере конца XIX века, важно понимать коренные различия между Петербургом и Москвой. Петербург был центром империи, но именно в Москве появились дальновидные предприниматели, которые не только способствовали индустриализации в России, но и оказали существенное влияние на искусство. Среди них можно назвать Козьму Солдатёнкова, который финансировал перевод иностранной литературы на русский язык, семью Бахрушиных, Савву Морозова и Павла Третьякова, деятельность которых была связана с текстильной промышленностью, и Савву Мамонтова, занимавшегося строительством железных дорог. Третьяков и братья Рябушинские, кроме того, были заметными фигурами в банковском деле[351]. Объединяло их то обстоятельство, что в большинстве своем они происходили из старообрядческих семей, между членами которых, что также немаловажно, часто заключались браки[352]. Многие из них путешествовали по разным европейским странам, освоили иностранные языки и узнали не только о новейших промышленных достижениях Запада, но и о западной демократии. К концу 1850‐х годов они достаточно разбогатели, чтобы вести образ жизни, какой прежде могли себе позволить только аристократы и помещики[353]. У староверов часто возникали конфликты с царскими чиновниками из‐за торговых и религиозных вопросов. Морозовы впоследствии активно участвовали в большевистском движении – в частности, финансировали издание политической газеты «Искра». Важно, что Римский-Корсаков выразил свою признательность этим меценатам своей предпоследней оперой «Сказание о невидимом граде Китеже», либретто которой было отчасти основано на романах Мельникова-Печерского о старообрядцах[354].

Уже тогда Иван Дмитриев выступил с критикой Академии художеств в своей статье на страницах сатирического журнала «Искра», выходившего в 1859–1873 годах, подчеркивая, что «искусство должно быть благом народа, потребностью народа, а этих результатов оно, очевидно, не достигнет своими бесполезными, старинными замашками»[355]. Эта мысль нашла отклик у московских меценатов, в особенности у Третьякова. Воспитанные в старообрядческом духе, они считали своим нравственным долгом заботиться о благосостоянии и образовании своих работников[356].

РИМСКИЙ-КОРСАКОВ И МАМОНТОВ: ДОЛГОЖДАННЫЕ ПЕРЕМЕНЫ

В 1885 году, после отмены театральной монополии, Мамонтов открыл собственный оперный театр – Московскую частную русскую оперу. (Некоторое время располагавшаяся в театре Солодовникова, мамонтовская опера была известна под разными названиями, в том числе как Театр Кроткова в 1885–1887, Театр Винтер в 1896–1899, Товарищество частной русской оперы в 1899–1904 годах.) В первый год было поставлено девятнадцать опер, лишь две из которых принадлежали русским композиторам: «Жизнь за царя» и «Снегурочка». Отдельного упоминания заслуживает тот факт, что над декорациями к большинству постановок работали Виктор Васнецов, Константин Коровин и Василий Поленов. Однако Мамонтову пришлось учесть, что, когда речь идет об опере, музыка по качеству не должна уступать художественному оформлению. В газете «Театр и жизнь» было отмечено, что молодые певцы неопытны, а сцена, хор и оркестр слишком малы. «Правда, что во всем соблюдается гармония… но не знаешь, что происходит перед тобой: сценическое ли представление, разыгрываемое взрослыми людьми, актерами, певцами, либо это детское времяпрепровождение»[357]. В конце концов публика должна была утратить интерес. Театр не приносил прибыли и закрылся в 1887 году после окончания сезона.

Благодаря вмешательству Семена Кругликова, в прошлом ученика Римского-Корсакова, в театре Мамонтова прошла премьера «Садко», что особенно примечательно, если учесть, что царь отверг эту оперу, сказав: «Пусть вместо этой оперы дирекция подыщет что-нибудь повеселее»[358]. Кругликов писал композитору:

Вы ведь знаете, что в Москве есть Савва Иванович Мамонтов – большой поклонник Ваших «Снегурочки» и «Псковитянки», человек с большим вкусом, давно окруженный такими людьми, как Репин, Васнецов, Поленов и т. д. ‹…› Мамонтов просто молится на Вас, Бородина, Мусоргского… мечтает и о Вашей новой опере. Вы будете правы, если отнесетесь с доверием к Мамонтовской опере, к самому Мамонтову. ‹…› Отчего бы Вам не попробовать здесь и «Садко»?[359]

В ответном письме Римский-Корсаков подчеркнул, что в опере главное – музыка: «Он не щадит своих средств на декорации и костюмы… а между тем в опере первое дело музыка…»[360].

Римский-Корсаков заметил, что в мамонтовской опере певцы, постановщики и дирижеры тесно сотрудничали друг с другом. Участники созданного Мамонтовым Абрамцевского художественного кружка взяли на себя функцию оформителей, которые стали играть важную роль в творческом процессе. Публика и пресса встретили «Садко» с восторгом, а Мамонтовская частная опера получила статус полноценного театра, сделавшего первые шаги для популяризации долго остававшихся в тени русских опер. Русские либералы видели в успехе «Садко» торжество частного начинания над государственной бюрократией, то есть, по сути, победу современного капитализма над отжившим феодальным строем, что в каком-то смысле составляло и тему самой оперы[361].

И Мамонтов, и Римский-Корсаков хотели напомнить зрителям о народной русской легенде, поэзии и музыке того времени, и им это удалось. Этот пример показал также, что профессиональная частная опера при правильном управлении и руководстве может успешно конкурировать с императорскими театрами с точки зрения как репертуара, так и популярности у публики. Мамонтовская опера вскоре смогла расширить свой репертуар и отвечала духу времени и запросам своей потенциальной публики. В ноябре 1896 года газеты «Новости дня» и «Новости сезона» отметили как высокое качество постановок мамонтовской оперы, с которой редкий оперный театр в России, частный или даже имперский, мог соперничать[362], так и то, что императорские театры неохотно брались и за русские оперы, и за те из зарубежных опер, которые казались им слишком сложными, предлагая зрителю лишь приевшиеся и тривиальные постановки[363]. Ни один московский или петербургский критик, писавший о премьере «Садко», не смог не заметить, что в Мариинском театре ставить оперу отказались, а Мамонтовская частная опера за два месяца распродала все билеты на пятнадцать спектаклей[364]. В мамонтовской опере было возобновлено и исполнение «Снегурочки»: за сезон 1896–1897 годов этот спектакль здесь прошел большее число раз, чем всего на сцене Большого театра на тот момент[365].

В сентябре 1897 года газета «Новости сезона» опубликовала статью, в которой приветствовался интерес к национальному искусству и в связи с мамонтовской оперой было отмечено, что москвичи наконец перестали слепо восторгаться всем иностранным и что, пусть у некоторых еще остаются сомнения в достижениях русских композиторов, большинство теперь убедилось, насколько прекрасна и многогранна русская опера[366].

А после премьеры «Псковитянки» с Федором Шаляпиным в роли Ивана Грозного Кругликов, писавший теперь критические статьи для «Новостей дня», обрушился на Большой театр с градом насмешек, подчеркнув, что первая опера Римского-Корсакова долго ждала постановки, но ее премьера состоялась не на сцене Большого театра. Кругликов язвительно заметил, что Большому театру не до таких пустяков, поэтому он предоставляет исполнение всяких «Князей Игорей» и «Псковитянок» частным операм[367].

Весной 1898 года Мамонтову удалось организовать гастроли своего театра в Петербург, где он представил «Садко» на сцене Консерватории; репетиции проходили под руководством Римского-Корсакова. Кроме того, были исполнены «Майская ночь» и «Снегурочка».

Огромный успех ждал его и в следующий приезд годом позже, когда были исполнены «Псковитянка», «Боярыня Вера Шелога», «Садко», «Моцарт и Сальери» и «Борис Годунов» с участием Шаляпина. К тому времени цены на билеты в мамонтовской опере были на одном уровне с ценами в императорских театрах[368].

КРИТИЧЕСКИЕ ОПЕРЫ РИМСКОГО-КОРСАКОВА НА ПУБЛИЧНОЙ СЦЕНЕ

После восшествия на престол Николая II Римского-Корсакова все больше волновало положение дел в России. Именно заявление царя о том, что он намерен укреплять самодержавие, побудило композитора к сочинению «Царской невесты». В опере есть прямое указание на возраст царя, а его ум вызывает сомнение, как и его стремление подавить радикальные слои русского общества, включая раскольников:

Малюта
Его еще на свете не бывало,
А юродивый старец Доментьян
Уж провещал о нем самой княгине:
«Родится Тит – широкий ум».

Опричники
Широкий ум – по царству!
‹…›

Малюта
‹…›
Мы выметем из Руси православной
Весь сор![369]

Так как запрет на изображение царя на сцене все еще действовал, Римский-Корсаков обошел его, введя неназванное действующее лицо без слов, появление которого, однако, сопровождалось вариацией на тему песни «Слава», часто указывавшей в русских операх на присутствие царя. Опера, премьера которой состоялась в 1898 году, свидетельствует о том, что ничем не ограниченная власть может перерасти в страсть к разрушению и вылиться в террор, когда человеческое общество не в состоянии противопоставить ей твердые нравственные правила[370].

Утратив иллюзии относительно возможных перемен политической обстановки, композитор обратился к Пушкину, в произведениях которого присутствовала завуалированная критика в адрес царей. С этой точки зрения можно рассматривать оперу «Сказка о царе Салтане», премьера которой состоялась в 1900 году. Николай II был человеком слабохарактерным и ограниченным, к своим министрам относился почти как к прислуге и советовался с людьми, которые мало что понимали в государственных делах. Константин Победоносцев, который преподавал императору законоведение и, кроме того, занимал пост обер-прокурора Святейшего синода, говорил, что Николай II понимает лишь значение отдельных фактов, не видя их связи с другими фактами, событиями, тенденциями, и при этом упрямо держится за свою ограниченную точку зрения[371]. Н. Рязановский описал происходившее следующим образом: «Разные, часто не заслуживающие доверия министры принимали важнейшие решения, которым монарх был не в состоянии дать правильную оценку»[372]. Здесь можно провести параллель с царем Салтаном, который руководствуется в своих действиях преподносимыми ему лживыми слухами.

Если мы вспомним слова Победоносцева о способностях императора, едва ли вызовет удивление, что из‐за него страна оказалась втянута в войну с Японией, обернувшуюся катастрофическим поражением. О неумении царя здраво оценивать обстановку свидетельствует и его реакция на беспорядки в стране, начавшиеся с «Кровавого воскресенья» 9 января 1905 года. Не говоря уже о том, что по всей России прошли забастовки и студенческие протесты, в марте все научные учреждения были закрыты.

«КАЩЕЙ БЕССМЕРТНЫЙ»: ПОЛИТИЧЕСКИЙ СМЫСЛ

Все музыканты середины XIX века были любителями, располагавшими значительными средствами. Поскольку их не признавали как «свободных художников», они не принадлежали ни к какому чину, который давал бы им определенные права[373]. В 1859 и 1862 годах соответственно великая княгиня Елена Павловна, невестка императора Николая I, учредила Русское музыкальное общество и Петербургскую консерваторию. Именно влияние Русского музыкального общества и «немузыкальной» дирекции Консерватории в марте 1905 года привело к конфликту: статус Общества, исторически связанного с царской фамилией, был не вполне ясен.

После «Кровавого воскресенья», одним из следствий которого стало закрытие Консерватории, газета «Наши дни» опубликовала письмо, подписанное тридцатью девятью московскими композиторами и музыкантами, к которым позже присоединился и Римский-Корсаков. Этот документ был напечатан и в «Русской музыкальной газете» (№ 7, 1905) и явно носил политический характер:

…Когда по рукам и ногам связана жизнь, – не может быть свободно и искусство, ибо чувство есть только часть жизни. Когда в стране нет ни свободы мысли и совести, ни свободы слова и печати, когда всем живым творческим начинаниям народа ставятся преграды – чахнет и художественное творчество. Горькой насмешкой звучит тогда звание свободного художника. Мы не свободные художники, а такие же бесправные жертвы современных ненормальных общественно-правовых условий, как и остальные русские граждане, и выход из этих условий, по нашему убеждению, только один: Россия должна, наконец, вступить на путь коренных реформ…[374]

10 февраля студенты Консерватории устроили собрание, на котором решили продолжать забастовку и проголосовали за прекращение занятий. Требования студентов касались преимущественно профессиональных вопросов. Римский-Корсаков, как и другие преподаватели, поддерживал эти требования[375]. В своем открытом письме директору Консерватории от 16 марта, опубликованном в «Русских ведомостях» и перепечатанном в газете «Русь» (№ 70 от 19 марта 1905 года), он выступил с критикой руководства Консерватории:

Возможен ли какой-либо успех художественно-музыкального дела в учреждении, где постановления Художественного совета не имеют значения, в учреждении, в котором, согласно уставу, музыкальные художники подчинены дирекции, то есть кружку любителей-дилетантов, в учреждении, в котором директор выбирается, согласно тому же уставу, не на срок, а представляет собою начало несменяемое, наконец – в учреждении, совершенно равнодушном к участи своих учеников в вопросах воспитания?[376]

«И вот из‐за этого письма весь сыр-бор загорелся, да и как еще ярко!»[377] – но оно стало и причиной увольнения Римского-Корсакова.

На распоряжение о его увольнении композитор откликнулся в открытом письме от 24 марта: «Факт же увольнения меня помимо Художественного Совета еще раз доказывает справедливость моей мысли о вытекающей из устава ненормальности отношений между Художественным Советом, директором консерватории и дирекцией»[378].

В это время студенты Консерватории репетировали оперу «Кащей Бессмертный», премьера которой состоялась 27 марта в частном театре актрисы Веры Комиссаржевской. Либретто, написанное самим композитором в 1901–1902 годах, звучало как нельзя более злободневно в период, когда не только государство ужесточало контроль над университетами и вмешивалось в их дела, но то же происходило и на уровне местного управления. Подтекст заключительных слов оперы: «Вам Буря дорогу открыла! На волю, на волю!» – был совершенно прозрачен[379].

В свете последних событий это представление стало поводом для громкого выражения композитору всеобщей поддержки, в которой преобладала политическая окраска. Она объединила либеральных представителей образованного общества, а внимание прессы привлекла речь Владимира Стасова[380].

Но ведь у вас, Николай Андреевич, – сказал Стасов, обращаясь к Римскому-Корсакову, – как и у всех вообще истинно великих людей, – великая душа, а потому вам всего приличнее, всего чудеснее сказать про врагов по-христиански: «Прощаю их, сами не ведают, что творят». Но, кроме этих великих слов, есть еще другие слова, сказанные большим человеком, нашим Пушкиным: «Так тяжкий млат, дробя стекло, кует булат» – это сказано словно про вас[381].

Именно благодаря представителям театральной среды и прессы случай Римского-Корсакова привлек к себе внимание и стал предметом обсуждения. Разговоры о нем достигли, например, Юрьевского уезда Владимирской губернии, и группа местных крестьян написала композитору письмо, в котором выражала одобрение его действий: «Из газеты узнали мы, какую с Вами сделали несправедливость»[382]. Кроме того, важно помнить, каким влиянием пользовалась в России того времени сатирическая пресса, которая не только критиковала царя и попытки правительства пресечь радикальные настроения, но и подчеркивала тот факт, что видный композитор лишился занимаемой должности. Уволив Римского-Корсакова и запретив его произведения, правительство просчиталось – оно лишь показало, что неспособно признать трезвую оценку социальной и политической обстановки, исходившую от представителей нового общественного слоя, людей умственного труда.

«ЗОЛОТОЙ ПЕТУШОК»

Масштабные беспорядки заставили правительство пообещать провести реформы, после чего прошел Земский съезд, добившийся признания за представителями всех сословий основных гражданских прав, была учреждена Дума и подписан Манифест 17 октября 1905 года. Однако в конечном счете царь не сдержал своих обещаний: в 1907 году самодержавие было полностью восстановлено в своих правах, сопротивление жестоко подавлялось, снова усилилась цензура[383].

Политика нового царя выглядела все менее последовательной, и композитор вновь обратился к Пушкину и его «Сказке о золотом петушке». Возможно, что Римского-Корсакова вдохновило и опубликованное в 1906 году стихотворение Александра Блока «Сказка о петухе и старушке», в котором упоминаются алые костры перемен, разгоревшиеся на месте, «где гулял и клевал петушок»[384].

Многие фрагменты оперы вызвали возражения у цензуры. В прологе звучало почти прямое обращение к царю: «Сказка – ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок». Была в опере и отсылка к неудачной русско-японской войне. Когда армия выступает в поход, воевода Полкан сообщает царю Додону, что запасов хватит на три года («Есть запасы? На три года»). Эти слова должны были напомнить публике о Порт-Артуре, где, как считалось, запасов было на три года, а хватило только на семь месяцев. Ближе к финалу, когда Додон убивает Звездочета, он размышляет: «С ним беды лишь не нажить бы накануне-то женитьбы? Кровь на свадьбе не к добру»[385]. Здесь прочитывается намек на трагедию на Ходынке 30 мая 1896 года, когда во время торжеств по случаю коронации Николая II погибло 1389 человек.

Мотив «забывчивости» проходит через всю оперу. Самый яркий пример – первоначальное обещание Додона дать Звездочету все, чего тот ни пожелает, в обмен на петушка, призванного служить ему «сторожем». Уже в первом действии Звездочет просит гарантии, что обещание будет исполнено.

Звездочет
…И прошу тебя с поклоном
дать мне запись по законам,
чтоб стояло крепче скал
то, что царь мне обещал.

На что Додон отвечает ему:

Царь Додон
(удивляясь)
По законам? Что за слово?
Я не слыхивал такого.
Моя прихоть, мой приказ –
вот закон на каждый раз.
Только ты не сомневайся
и за всем ко мне являйся[386].

Эта реплика явно отсылала к обещаниям, которые царь дал в 1905 году и которые ничего не значили. Свое отношение к политической обстановке в стране и к цензуре Римский-Корсаков совершенно недвусмысленно выразил в письме к издателю Юргенсону от 8 марта 1908 года: «Возвращаясь к цензурному вопросу, считаю, что ни в клавире, ни в либретто никаких изменений делать не должно. Клавир и партитура должны остаться в оригинальном виде на вечные времена, а либретто тоже сохранить следует»[387]. В партитуре стояла пометка, свидетельствующая о том, что композитор запрещает вносить какие-либо изменения.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Москва стала средоточием либерально настроенной оппозиции, противостоявшей действиям царских чиновников. Если в Петербурге предпринимательство и искусство могли развиваться только с оглядкой на императорский двор, Москва от этих ограничений была свободна. Именно здесь в старообрядческой среде расцвела предпринимательская деятельность, искусство не стесняли жесткие академические рамки, а русская музыка, созданная членами «Могучей кучки», достигла своих высот.

В 1898–1907 годах критика в адрес чиновничьего аппарата, царя и последствий жесткой политики в стране все громче звучала в операх Римского-Корсакова. Благодаря отмене монополии имперских театров смогли развиваться театры публичные, а вместе с ними и публика – представители интеллигенции, новой буржуазии и купечества, у которых правомерность самодержавия к тому времени уже вызывала сомнения. В «Царской невесте» мы видим, как самодержавие разрушает жизни отдельных людей, а «Сказка о царе Салтане» показывает, что, когда царь окружен своекорыстными советчиками, которые мешают ему увидеть истинное положение вещей, он неизбежно принимает неверные решения. В «Кащее Бессмертном» изображена страна, в которой безраздельно властвует жестокий и своевольный «царь» и которая расцветает, только обретя свободу. Именно безответственная политика Николая II и его плохо подготовленные попытки расширить зону своего влияния в 1905–1906 годах побудили Римского-Корсакова в своем «Золотом петушке» создать пародию на царя. Критическая составляющая оперы настолько бросалась в глаза, что цензура никак не могла бы разрешить ее постановку. Однако композитор твердо решил ничего не менять.

Когда речь идет о политической обстановке того времени, о незрелых попытках царских чиновников пресечь распространение либеральных настроений и о том, как воспринимали происходящее Римский-Корсаков и Мамонтов, вполне очевидно, что оба они осознавали, как сужается понимание народности при самодержавии. Сценические декорации и костюмы они выбирали так, чтобы подчеркнуть связь между русской литературой, культурным наследием и музыкой; воплощением этой идеи был и Абрамцевский художественный кружок. Важно упомянуть, что после отмены театральной монополии оперы Римского-Корсакова ставились именно в «народном» театре Мамонтова, доступном для публики из разных слоев населения и потому позволявшем собрать более отзывчивых слушателей. Успех частных театров у представителей растущего среднего класса способствовал – наряду с публичными театрами и критикой в прессе – усилению радикальных настроений в русском обществе в связи с событиями 1905–1907 годов и переосмыслению доктрины официальной народности.

Публичные сферы и общественные движения в регионах предреволюционной России

Джованни Савино
Публичная сфера и внешняя политика русского национализма
Галицко-русское общество и «Галицкий вопрос», 1902–1915

ВВЕДЕНИЕ

Вопрос формирования и развития публичной сферы в позднеимперской России в последние десятилетия в центре внимания историков, социологов и юристов. В канун Первой мировой войны в Российской империи насчитывалось более десяти тысяч добровольных обществ и около пяти тысяч благотворительных обществ[388]. Американский историк Джозеф Брэдли в своей новаторской работе о добровольных обществах в Российской империи в начале ХХ века подчеркнул значимость развития ассоциаций для формирования публичной сферы в рамках поздней автократии. Причины для отсутствия или слабости «духа» гражданского общества в том контексте были, но идея о том, что не существовала публичная сфера, потому что, цитируя Антонио Грамши, «на Востоке государство было всем, гражданское общество находилось в первичном, аморфном состоянии»[389], не учитывает многогранности и развития ассоциаций в позднеимперскую эпоху[390]. Юрген Хабермас характеризовал возникновение публичной сферы как сферы, отделенной от государства и расположенной между личностью и государством, со своими независимыми институтами (общества, салоны, кружки, кофейни)[391]. Немецкий философ анализировал контекст Великобритании, Франции, Германии и США, где некоторые процессы происходили с конца XVIII века. Диалектика внутри политического либерализма в Великобритании и во Франции, переход к капитализму и, далее, развитие массового общества являются важной частью анализа Хабермаса. Ранее в дискуссиях о публичной сфере в Российской империи конца XIX – начала ХХ века часто отрицалось ее существование, потому что считалось, что у России был свой «особый путь»[392] и, таким образом, не было тех феноменов, что находились в центре размышлений Хабермаса[393], или же идеи сводились к интерпретации американского историка Ричарда Пайпса о патримониализме в российской истории[394].

Дискуссия о режиме публичности в историографии может предлагать другой подход к анализу российского контекста конца XIX – начала ХХ века и подчеркнуть те элементы, которые присутствовали в формировании и развитии публичной сферы. Практики, формы, жанры и материальная инфраструктура публичной коммуникации, как и механизмы цензуры и регламенты, присутствовали и имели значительный вес в создании российского режима публичности. Революция 1905–1907 годов ускорила процесс формирования независимого публичного пространства. Количественный вопрос, насколько «публичной» была публичность в Российской империи, имеет место, но также нельзя не обратить внимание на открытие клубов, появление газет и журналов, распространение новых общественных моделей и в провинциальные центры, особенно после 1905 года, и создание Государственной думы. Режим коммуникации изменился не только для сторонников борьбы против самодержавия, но и для самих защитников старого порядка, которые использовали возможности новой ситуации.

Публичная сфера в позднеимперской России была пространством разных политических и социальных течений. Вера Каплан убедительно показала, что нельзя говорить о публичном пространстве только добровольных обществ либерального толка, потому что и консервативные общества позднеимперской России отвечали тем же критериям участников публичной сферы[395]. В настоящей статье рассматривается благотворительное общество, которое имело открытую националистическую, консервативную и даже ирредентистскую повестку, – Галицко-русское благотворительное общество. Общество действовало в последние годы самодержавия и из кружка интеллектуалов, представителей духовенства и чиновников успело благодаря деятельности его второго председателя графа В. А. Бобринского превратиться в одну из важных структур националистического лагеря в канун Первой мировой войны и быть в центре событий оккупированной Галиции в 1914–1915 годах. Внешнеполитические позиции Галицко-русского общества были независимы от общей стратегии МИДа Российской империи и начали совпадать с ней только с 1913 года – тогда представители общества, такие как писатель и публицист галичанин Д. В. Вергун, были приглашены на работу в ведомство[396]. Историю Галицко-русского благотворительного общества можно анализировать через призму публичной сферы: как националистические общества пытались создать свое пространство в диалектическом взаимодействии с имперскими ведомствами, представителями монархических и националистических организаций и своими оппонентами (от украинских интеллигентов до деятелей либерального и социалистического движений). Именно вопрос о том, как группа интеллектуалов, публицистов, депутатов и чиновников могла действовать в режиме публичности, находится в центре внимания данной статьи.

РУССКИЙ НАЦИОНАЛИЗМ И ПУБЛИЧНАЯ СФЕРА В НАЧАЛЕ ХХ ВЕКА

В истории русского национализма в дореволюционный период наличие обществ – важный социально-политический кейс. Первые попытки создать общественно-политическую силу были связаны с «правыми салонами» Санкт-Петербурга. В столице Российской империи правая политическая мысль начала формироваться в неформальной обстановке салонов. Самым известным был кружок князя В. П. Мещерского, человека близкого к престолу и находившегося в активной переписке с видными представителями императорского двора и с царями Александром III и Николаем II. Из окружения «правых салонов» вышли основатели первой русской политической организации националистического толка в ХХ веке – «Русского собрания» (РС). Формально «Русское собрание» возникло как научно-культурное общество, объединявшее сторонников русских начал и традиций. В первой статье устава общества была озвучена его цель: «„Русское собрание“ имеет целью содействовать выяснению, укреплению в общественном сознании и проведению в жизнь исконных творческих начал и бытовых особенностей русского народа»[397]. Среди задач общества было изучение «явлений русской и славянской народной жизни в ее настоящем и прошлом» и «охранение чистоты и правильности русской речи». Основатели общества были из высших кругов имперской интеллигенции и бюрократии, и такая характеристика позволяла его рассматривать как дворянскую организацию, но РС охотно искало возможности распространять свои взгляды на более широкую публику. Одним из основателей общества был известный издатель и журналист А. С. Суворин, и именно в редакции его газеты «Новое время», которая была голосом консервативной мысли в позднеимперской России, проходило учредительное собрание РС 16 января 1901 года. Поддержка Суворина оказалась важной для успеха общества, как подчеркнул историк И. В. Лукоянов: «…можно сказать, что у истоков Русского собрания стояло „Новое время“. Газета печатала подробные сообщения о деятельности общества, его заседания первое время проходили в помещении редакции А. С. Суворина»[398]. Активность «Русского собрания» привела к росту влияния правых позиций в общественном мнении в столице; в разные годы в составе Совета общества появлялись лица из высших слоев дворянства, православного духовенства, офицерства и – после начала парламентской деятельности Государственной думы – депутаты. Высший чиновник и общественный деятель князь Д. П. Голицын был первым председателем Совета «Русского собрания» до 1906 года, и под его руководством общество стало более уверенно ориентироваться в политике, но не как партийная сила, а как центр пропаганды идей и позиций русского национализма. Такая деятельность в плане борьбы за гегемонию в столичном и имперском обществе имела важные последствия для становления различных правых политических организаций и партий во время революции 1905 года и после нее. Руководство самой важной партии черносотенного движения, Союза русского народа (СРН), происходило из состава «Русского собрания», а ее лидер, врач А. И. Дубровин, был с осени 1901 года активным членом РС; известный скандальный депутат, «трагический клоун Государственной думы» В. М. Пуришкевич тоже был членом РС и входил в состав его Совета с 1905 по 1913 год.

Таким образом, «Русское собрание» было «кузницей кадров» или «инкубатором» немалого количества правых организаций и в том числе обществ, которые, несмотря на культурно-просветительские цели, имели свою политическую повестку и пытались распространять ее в публичной сфере.

«НРАВСТВЕННАЯ ПОМОЩЬ ГАЛИЦИИ» – ОСНОВАНИЕ ГАЛИЦКО-РУССКОГО БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОГО ОБЩЕСТВА

Галицко-русское благотворительное общество было основано в 1902 году 52 членами-учредителями, представителями академического мира, чиновничества, духовенства и дворянства, многие из которых уже были в рядах «Русского собрания». Инициатором и председателем общества был А. С. Будилович, известный ученый-славист и не менее яркий представитель русского национализма и позднего панславизма. Уроженец Гродненской губернии[399], Будилович был одним из самых главных сторонников мер по русификации образования и науки на западных окраинах Российской империи и сам принял активное участие в этих процессах, будучи ректором Императорского Варшавского университета и потом в той же должности в Дерптском университете, ставшем под руководством Будиловича Юрьевским университетом. Женатый на дочери известного деятеля галицкого русофильства А. И. Добрянского, профессор Будилович был пламенным сторонником «русского дела» в Галиции, тогда находившейся в составе Австро-Венгрии. Будучи студентом историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета, А. С. Будилович был учеником слависта И. В. Ламанского, представителя панславизма, и активно участвовал в деятельности панславистов в конце 1860‐х. Будилович участвовал также и в Славянском съезде в Москве в 1867 году, после чего подробно рассказывал о работе съезда и своих ощущениях и мыслях в двух статьях для газеты «Голос» – «К приезду наших славянских гостей» и «Характер, цели и результаты славянского съезда». Взгляды молодого Будиловича уже имели черты правоконсервативной интерпретации панславизма с синтезом русского национализма; Российская империя должна была стать гидом союза славянских народов, а русский язык – единым языком этого союза. Что касается Галиции, то молодой Будилович видел в ее аннексии последний этап процесса собирания земель Руси:

Нет, на славян не распространяется завещание московских собирателей Руси. С присоединением (конечно, уже близким и неизбежным) к России Галиции и Руси Угорской (Карпатской), с завоеванием твердого географического положения на Западе, прекратится внешний рост России…[400]

Спустя двадцать пять лет Галицко-русское общество преследовало цели его председателя А. С. Будиловича и его деятельность впрямую была направлена на оказание материальной и нравственной помощи нуждающимся уроженцам Прикарпатской Руси, на издание, приобретение и распространение полезных книг, на содействие в установлении и укреплении духовных связей Руси Подкарпатской с Русью Державной и на устройство собраний и публичных чтений, соответствующих целям общества[401].

Деятельность Галицко-русского общества была по сути политической и имела целью изменить внешнеполитическую повестку Российской империи в Центральной и Восточной Европе, что можно интерпретировать как фактор формирования специфического режима публичности[402]. Неформальные связи салонов после основания обществ правого толка становились более структурированными, и тесное сотрудничество между некоторыми организациями считалось нормальным явлением. Как уже упоминалось, ядро Галицко-русского благотворительного общества происходило из «Русского собрания», Будилович был одним из видных интеллектуалов и чиновников (с 1901 года занимал должность члена Совета министерства просвещения)[403] в этой организации, а председатель РС Д. П. Голицын регулярно участвовал в собраниях Галицко-русского общества, которые проходили в помещениях «Русского собрания»[404].

Галиция для Будиловича и Галицко-русского благотворительного общества была не только «исконно русской» областью, но и ареной битвы между тремя разными национальными проектами: польским, украинским и русским. Регион представлял собой terra irredenta для всех этих проектов, с одним важным отличием: если для польских и украинских националистов Галиция явилась «Пьемонтом» своих версий nation и state building, то для местных русофилов и русских националистов эти территории были частью одной большой русской нации «от Карпат до Камчатки». Политические и административные условия в Галиции, где с 1861 года работал местный краевой сейм, способствовали развитию украинского национального дискурса, которому местные авторитеты отдавали предпочтение в силу конкретных соображений: русофильство (или москвофильство) открыто ориентировалось на Санкт-Петербург и воспринималось как угроза стабильности власти Габсбургов в регионе. В 1870‐х русофильская газета «Слово» получила финансовую поддержку сначала от Славянского благотворительного комитета (особенно от Киевского отдела) и только в очень краткий период (с 1876‐го по 1880 год, и не все субсидии дошли до газеты)[405] – государственное финансирование. Причина такого шага Александра II и Комиссии по украинофильской пропаганде в южных губерниях России была связана с внутренним «украинским вопросом» и озвучена так: «Украинофильский орган в Галиции, газета „Правда“, враждебная вообще русским интересам, издается при значительном пособии поляков»[406]. Несмотря на несостоятельность и скупость российской поддержки, такая деятельность была воспринята в Вене как подрывная и усугубила преследование галицийских русофилов в начале 1880‐х. Британский дипломат и историк (родом из еврейской семьи в Галиции) сэр Льюс Нэмир подчеркнул смешанный характер национального и конфессионального состава Галиции и других регионов Восточной Европы, проведя аналогию с Ольстером в Ирландии:

В лингвистически смешанных регионах разграничение между группами является сложной проблемой даже там, где национальные группы просто соседствуют. Но в Европе смешение было, как правило, результатом политических и культурных завоеваний, которые низводили изначальную национальную группу до состояния социально подчиненной. Следствием завоеваний стал Ольстер, и более масштабные регионы распространяют сеть «господства», опирающуюся главным образом на городское население и помещиков, чуждых крестьянству или выделившихся из него и сохранивших либо собственный язык, либо собственную религию, либо и то и другое[407].

Галицко-русское благотворительное общество более чем двадцать лет спустя пыталось создать новую сеть поддержки русофильства в Галиции внутри российского общества и использовать поддержку для давления на государственные власти с целью вмешательства Санкт-Петербурга во внутреннюю политику Австро-Венгрии. Но «галицийский вопрос» не был на повестке дня ни у государства, ни у общественного мнения, потому что были другие, более значимые события, такие как Русско-японская война и революция 1905 года, которые «вынудили отложить исполнение многих намеченных им (Галицко-русским обществом. – Д. С.) задач до более благоприятного времени»[408]. Руководство общества послало телеграмму царю в начале войны с Японией, где желало, чтобы «русские выстрелы на Тихом Океане [отражались] грозными раскатами и в ущельях Карпатов, вызывая сочувственные отзвуки в сердцах лучших сынов Зарубежной Руси»[409].

Русская революция 1905 года имела своим ощутимым последствием активизацию гражданского общества в более широких масштабах и создала условия для формирования нового режима публичности. Манифест 17 октября 1905 года имел значение не только для революционеров, представителей либерального движения и более консервативно-либеральных деятелей, которые создали Союз 17 октября, но и для защитников самодержавия. Как бы парадоксально это ни звучало, силы, которые противостояли революции, получили доступ к публике, возможность организовать свои партии и союзы благодаря радикализации и активизации общества в рамках событий 1905 года. Национальный вопрос на окраинах Российской империи встал во всей своей остроте, и А. С. Будилович вместе с другим видным интеллектуалом и националистом П. А. Кулаковским был одним из основателей журнала «Окраины России» в марте 1906 года[410]. В первом выпуске журнала был озвучен призыв к сплочению русских националистов:

…в тумане политической смуты, которая охватила наше отечество, является стремление нарушить государственное единство России. Враги Русского государства очень хитро и более ловко, чем искусно, связали свои сепаратистские вожделения и свой поход против единой России с так называемым освободительным движением[411].

ПОЛИТИЧЕСКАЯ АКТИВИЗАЦИЯ ГАЛИЦКО-РУССКОГО БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОГО ОБЩЕСТВА, 1908–1913 ГОДЫ

Во время выборов в Государственную думу Российской империи в 1906–1907 годах в русском националистическом движении появились новые личности, которые представляли и местные правоконсервативные кружки, и такие социальные группы, как духовенство и дворянство. Нельзя не вспомнить киевских русских националистов в Государственной думе, например В. В. Шульгина и А. И. Савенко, или епископа Евлогия (Георгиевского), депутата православной общины из Холма, или тульского общественного деятеля графа В. А. Бобринского, потомка Екатерины II и сына бывшего министра путей сообщения А. П. Бобринского. Сахарный магнат, получивший высшее образование в Парижской школе политических наук и в Эдинбургском университете, В. А. Бобринский до 1905 года был известным либералом и в 1890‐х противостоял местному губернатору, и не только ему (как писал С. Ю. Витте, царь отказался его принять, когда был в Ялте в то время, из‐за его либерализма)[412]. Бывший участник либерального кружка «Беседа», Бобринский в октябре 1905 года основал организацию «За царя и порядок» в Туле, и его взгляды были умеренно правыми: против революции, социализма и более левых кадетских позиций, но за парламент и конституцию как средства ограничения произвола и защиты законности. Активность Бобринского в заседаниях Государственной думы (он был ее членом во втором созыве) и в прессе была высока, а его позиции в международной политической повестке были ориентированы на поддержку славянских национальных движений (кроме польского) на Балканах и в Центральной и Восточной Европе в интересах Российской империи и против Германии и Австро-Венгрии. Тема Drang nach Osten[413] как угрозы для России была на международной арене в центре политической деятельности графа Бобринского, активного сторонника неославизма и представителя правого крыла этого движения. После смерти Будиловича, который в последние годы своей жизни был главным редактором газеты «Московские ведомости», в декабре 1908 года Бобринский стал председателем Галицко-русского благотворительного общества. С новым руководством организация стала и в гражданской сфере, и в политике более активной, чем с предыдущим. Галицкий писатель, журналист и общественный деятель Д. Н. Вергун, редактор панславистского журнала «Славянский век»[414], арестованный в 1905 году в Вене по подозрению в шпионаже в пользу австрийских властей и затем переехавший в Санкт-Петербург в 1907-м, стал заместителем Бобринского и ключевой фигурой связей между русскими националистами, галицкими русофилами и другими представителями славянских движений внутри Австро-Венгрии. Автор книги «Немецкий Drang nach Osten в цифрах и в фактах»[415], Вергун был ярым противником пангерманизма и видел в крушении Габсбургской империи и Германии главную задачу славянских движений и внешней политики России. Но такие намерения руководства Галицко-русского благотворительного общества в эшелонах государственной власти и особенно в дипломатическом корпусе разделяли не все. Посол в Вене Н. Н. Гирс в переписке с министром иностранных дел С. Д. Сазоновым призывал к осторожности и сдержанности в «галицком вопросе»:

Если благоразумная и духовная поддержка Русской народной партии желательна и может принести ей пользу, то, напротив, всякая пропаганда соединения с Россией, которую делают в Галиции некоторые наши общественные деятели и некоторые органы нашей прессы, обращающиеся с угрозами к австрийскому правительству, могут при нынешних условиях лишь повредить русскому национальному движению, и мы будем бессильны защищать единомышленников от строгих репрессивных мер здешнего правительства[416].

Бобринский уже с 1908 года был в центре внимания австрийских властей из‐за своей активной деятельности в Галиции. В книге «Пражский съезд. Чехия и Прикарпатская Русь» он подробно описал свои ощущения после путешествия в эти регионы Австро-Венгрии во время Пражского славянского съезда 1908 года, где присутствовали девять членов Государственного совета и двадцать три депутата Государственной думы. В книге «русскость» Галиции была в центре нарратива, и встречи графа Бобринского с деятелями русофильского движения в регионе находятся в этом русле[417]. Именно в связи с деятельностью Бобринского Галицко-русское благотворительное общество добивается первых успехов в распространении своего влияния в Галиции и в русском общественном мнении. Бобринский использует трибуну Государственной думы и националистическую прессу для пропаганды «галицкого вопроса», а перо Д. Н. Вергуна на страницах «Нового времени» и других газет и журналов создает образ Галиции как многострадального региона под игом австрийской власти, объекта заговора «мазепинцев» (украинских националистов) при поддержке польской элиты. Сопротивление дипломатического корпуса не смогло остановить агрессивный настрой русских националистов. Возрастающее напряжение между европейскими державами, особенно между Санкт-Петербургом и Веной после боснийского кризиса 1907 года, и усиление антигерманского блока Лондона и Парижа способствовали тому, что галицко-русский нарратив закрепился в общественном мнении. Обострение международной обстановки и подъем националистического дискурса в политическом пространстве столыпинской эпохи помогли Галицко-русскому благотворительному обществу шире распространиться по России. Открылись отделения в разных городах – если в 1904 году Галицко-русское благотворительное общество было только в столице, но имело членов в Москве, Киеве и Варшаве, благодаря связям В. А. Бобринского и его деятельности во Всероссийском национальном союзе новые организации появились в Москве, Житомире, Каменец-Подольском, Астрахани, Одессе, Киеве и в Холме[418]. Осенью 1910 года открылся женский кружок общества под руководством М. М. Бобринской и В. Н. Вергун, жен председателя и зампредседателя организации[419]. В докладной записке 1911 года задачи дам звучали так: «Женский Кружок при Галицко-Русском Обществе имеет непосредственной своей задачей оказыватъ посильную материальную и нравственную поддержку зарубежным русским, ведущим борьбу за русскую идею и русскую национальность»[420].

Отделения Галицко-русского благотворительного общества часто совпадали с местными националистическими организациями, которые входили в состав Всероссийского национального союза – партии, где В. А. Бобринский был одним из лидеров. В Каменец-Подольском во главе местного отделения был депутат Государственной думы и член ВНС А. С. Гижицкий, который совмещал эту должность с председательством в Союзе русского сокольства[421]. Поддержка местных православных епархий, особенно в Юго-Западном крае, была велика, и известный епископ Антоний (Храповицкий), в будущем глава РПЦЗ, был председателем Волынского отделения Галицко-русского благотворительного общества в Житомире, а местный совет в основном состоял из священников и мирян окружения епископа и Почаевской лавры[422]. Активность общества возрастала и в Галиции, где путешествия Бобринского принесли некоторые результаты. Если в первые годы существования общества имелись связи со Ставропигийским институтом, Галицко-русской матицей[423] и с другими культурно-просветительскими сообществами, то под руководством Бобринского укрепились не только культурные связи, но и политические. Граф присутствовал на торжественных собраниях местных обществ – например, в 1909 году, когда он был на открытии Женского общества «Жизнь» во Львове[424], – и вступал в переписку с ними, как в случае общества «Русская рада» в Золочеве[425]. Стратегия Галицко-русского благотворительного общества была направлена на формирование кадров русофильства, и планы по отправке молодых галичан в Российскую империю с целью получить там образование реализовались. Православные епархии Юго-Западного края активно содействовали таким планам, помогали в получении стипендий и часто предоставляли жилье для галичан[426]. Такие возможности были не у всех, и кандидаты на стипендии часто подчеркивали свою принадлежность к русофильству и самоидентификацию как русских, как можно увидеть в заявке молодого теолога Василия Сиротюка, члена Общества русских студентов Карпат и Буковины, который хотел пройти обучение в Киевском духовном училище[427]. Но не только студенты отправляли запросы и письма руководству Галицко-русского общества в Санкт-Петербург, но также и простые галичане, часто крестьяне, которые переехали работать в Российскую империю: они просили помочь с получением разрешений на проживание[428] или поддержать их просьбы получить российское подданство[429].

Такой опыт был ценным для руководства Галицко-русского общества, потому что накануне Первой мировой войны уже частично был отработан механизм перемещения лиц из Галиции в Россию, но не менее важно и то, что в регионе существовала сеть из нескольких обществ, кружков и организаций, которые имели контакты напрямую с Санкт-Петербургом, и когда в августе 1914 года началась война, Бобринский и Вергун уже играли важную роль в жизни оккупированной Галиции.

ГАЛИЦКО-РУССКОЕ ОБЩЕСТВО И «ВЕЛИКАЯ ВОЙНА»: РУССКОЕ ОБРАЗОВАНИЕ, БЕЖЕНЦЫ И ЕЛКИ

В 1913 году Генштаб Русской императорской армии издал брошюру «Галиция – место возможного столкновения с Австрией». В качестве вероятного театра военных действий автор Борис Филатович видел восточную часть Галиции, как ориентированную на Россию:

…жители восточной Галиции в главной массе – русские и благожелательно относятся к нам, тем более теперь, когда преследование Австрийским правительством всего русского достигло наивысшего напряжения. Австрийское правительство видимо также считает восточную Галицию более вероятным театром войны, ибо в этой части сосредоточены все ее оборонительные сооружения, тогда как в западной Галиции имеется только одна крепость Краков[430].

Галицко-русское благотворительное общество подготовилось к «возможным столкновениям» и 17 декабря 1912 года организовало торжественное собрание в Александровском зале Городской думы Санкт-Петербурга, в котором принял участие, «в полном сборе»[431], весь Святейший Синод. Архиепископ Антоний (Храповицкий) открыл собрание и в своей речи об отношении галичан к католической иерархии, грекокатолической церкви и православию очень жестко и открыто призывал к помощи галицко-русским. Антоний вспомнил гоголевскую «сцену казни Остапа Бульбы в Варшаве» и провел параллель с тогдашним положением галичан:

Остап шел на казнь с обычной казацкой твердостью, но на плахе, перенеся все муки, спросил только: «слышишь ли, батько?» И когда раздалось глухое «слышу» Тараса Бульбы, ляхи-мучители вздрогнули. Этими же словами спрашивает теперь и терзаемая врагами Галицкая Русь свою великодержавную сестру. И мы не имеем права отнекиваться от родных братьев словами Макария: «Узы ваши целуем, помощи же вам не можем», а должны громко, на весь мир, воскликнуть: «Братья галичане, мы слышим ваши стоны, и готовьтесь к часу возмездия»[432].

«За час до собрания зал городской думы переполнен. На Невском до тысячи народа ждет напрасно впуска», – так звучат первые строки отчета о втором торжественном собрании общества 4 февраля 1913 года. Снова Антоний (Храповицкий) выступил с речью, в этот раз о разнице между унией[433] и православием, а Д. Н. Вергун объяснил политическую обстановку в украинских и галицко-русских организациях в регионе и рассказал о планах украинских депутатов в Венской Диете: «На их докладных записках и парламентских выступлениях и зиждутся австрийские планы о Галиции, как об „украинском Пьемонте“, об отчуждении всех малороссов от России и завоевании благодатного русского Юга австрийцами»[434]. В конце собрания была принята резолюция о положении дел в Галиции:

Собравшиеся на торжественном Собрании Галицко-Русского Общества, выслушав сообщения о современном положении наших подъяремных братьев Прикарпатской Руси, находя, что отношение австро-венгерских властей к 4‐миллионному русскому народу противоречит основам конституции Австро-Венгрии, выражают свое сочувствие страдающим братьям и надежду, что русское правительство найдет пути и способы добиться для Русского Прикарпатья возможности пользоваться теми же правами, какими пользуются и другие народности Австро-Венгерской империи[435].

Помимо этого, российское правительство приняло некоторые меры благодаря запросам Бобринского. Летом 1913 года председатель Совета министров В. Н. Коковцов отправил вопрос о субсидировании русофилов в Галиции министру иностранных дел С. Д. Сазонову. Было принято решение о передаче суммы в 200 000 рублей на поддержку русофильского движения, субсидии были из ресурсов МИДа, МВД и обер-прокурора Святейшего Синода[436].

Подъем патриотизма и успехи националистической повестки обрели решающее значение летом 1914 года, в момент усугубления международного кризиса. Когда 20 июля война была объявлена, среди патриотически настроенной толпы на Дворцовой площади в Санкт-Петербурге были плакаты «Свободу Карпатской Руси!»[437]. «Галицкое дело» было в центре официального дискурса, и манифест верховного главнокомандующего Николая Николаевича Младшего «русскому народу» Галиции 5 августа по стилю не отличался от текстов Галицко-русского благотворительного общества: «А ты, многострадальная братская Русь, встань на сретенье русской рати. Освобождаемые русские братья! Всем вам найдется место на лоне матери-России». В. А. Бобринский в первые дни «Великой войны» пошел добровольцем на фронт и сразу был зачислен в штаб 8‐й армии под командованием генерала А. А. Брусилова[438].

Оккупация Галиции была хаотичной, и в этом контексте Галицко-русское благотворительное общество могло иметь влияние на политику русификации региона. Главным союзником В. А. Бобринского был архиепископ Волынский и Житомирский и управляющий церковными делами в Галиции Евлогий (Георгиевский), который с 1910 года был почетным председателем Галицко-русского благотворительного общества[439]. Местные деятели русофильского движения, которые имели прямые связи с Галицко-русским обществом, были назначены на административные должности, и активность общества выросла значительно. В Петрограде Д. Н. Вергун, в тот момент председатель общества, курировал связи с разными государственными учреждениями и министерствами, а М. М. Бобринская и В. Н. Вергун активно занимались перемещением детей и молодых галичан в Россию и отправкой гуманитарной помощи в Галицию. Только в период между августом 1914 и концом апреля 1915 года в кассу общества поступило почти 140 000 рублей (137 014), из которых бóльшая часть (128 110 рублей) шла от Татьянинского комитета для оказания помощи сиротам, детям, молодежи и другим лицам из Галиции[440]. Был принят курс на русификацию и переобучение галицких учителей, для которых Школьный комитет Галицко-русского благотворительного общества организовал программы в Петрограде. На поддержку общества встала баронесса М. А. Лохвицкая-Скалон, учредительница Высших женских естественнонаучных курсов, и они вместе с М. М. Бобринской и В. Н. Вергун отправились во Львов для набора курсистов. Инициатива получила финансовую поддержку Министерства народного просвещения и Петроградской городской думы и помещения и общежития от правления Святейшего Синода[441]. Также было организовано место для детских праздников, а во Львове Галицко-русское общество провело елку в Рождество: из Петрограда галицкие студенты и курсисты отправили игрушки во Львов, где 25 декабря 1914 года в присутствии генерал-губернатора Г. А. Бобринского[442] и П. Б. Струве открылась праздничная елка[443].

Вопрос об интегрировании «самой коренной русской области», согласно формулировке публициста С. Соловьева, активно обсуждался в периодике и в общественных дискуссиях. В брошюре «Галиция и Россия», которая выходила в серии «Библиотека Великой войны», открыто говорилось о том, что

…так же мало знаем мы и о Галиции, которая когда-то жила одною жизнью с Киевской Русью и население которой то же самое, что населяет и многие наши южно-русские губернии. А между тем знать о ней нам особенно важно в настоящее время, чтобы при устройстве этой новой нашей окраины избежать ошибок, неизбежных при незнании местных особенностей и местных отношений[444].

Акцент публицистики был на том, что галичане были частью русского народа, и добавлялось, например: «…названия: Русь, русины, россияне удержались только в Великой Руси и в Галиции. Вот почему „руський“ у малоросса означает великорусс. Галичане же, одинаково с москвичами, всегда называли свою землю Русью»[445]. Но во время военных действий в регионе и в Карпатах российские солдаты вошли в контакт и с другими этническими группами, такими как гуцулы, лемко и бойки. Председатель Галицко-русского благотворительного общества Д. Н. Вергун в своей книге «Что такое Галиция?» перечислил четыре характеристики, определяющие «русскость» населения:

1) Православное вероисповедание (в Буковине сплошное, – и отдельные общины в Галиции и Венгрии).

2) Восточный обряд греко-униатской церкви.

3) Обиходное местное русское наречие в части населения, официально приписанного к римско-католической церкви в восточной Галиции.

4) Сознание принадлежности к «старой вере» (o-hid) среди омадьяренного населения северо-восточной Венгрии и название «orosz» (русский)[446].

Ключевым понятием в большом количестве этих публикаций является «кровь». Поля Галиции политы русской кровью, и кровью братьев присоединяли ее к империи, и в галичанах течет та же русская кровь. В плане национальной символики «кровь» имеет долгую историю, и именно пролитая кровь может освободить terre irredente (неосвобожденные земли)[447].

Но после поражений Русской императорской армии весной 1915 года из Галиции начался, вместе с солдатами, исход русофилов. Галицко-русское благотворительное общество занялось организацией перемещения беженцев, и его местные отделения сразу занялись активной помощью[448]. В Одессу уже в конце июня 1915 года прибыли две тысячи беженцев[449], а в Киеве несколько детей-сирот (нет точных данных в отчетах и документах) в возрасте 7–15 лет были усыновлены[450]. Информационные сообщения, лекции и собрания были полны оптимизма относительно скорого возвращения беженцев в Галицию, потому что «в наши времена пришла эпоха русского национального возрождения всей Галиции»[451]. Например, архиепископ Херсонский и Одесский Назарий говорил о задачах, которые стояли перед галичанами, принимавшими православие[452], так как многие галичане надеялись на новую жизнь в России. Многие из них через Галицко-русское благотворительное общество пытались получить российское подданство в ускоренном режиме[453], такую возможность искали также солдаты австрийской армии – уроженцы Галиции[454]. Центральный комитет карпато-русских беженцев был основан с намерением координировать действия галичан в России и связи с разными местными организациями[455].

Русская императорская армия во Львов больше не возвращалась, а Галицко-русское благотворительное общество стало меньше заниматься политической деятельностью, переключившись на координацию помощи беженцам из региона. В. А. Бобринский практически оставил деятельность в обществе и активно участвовал в бурной жизни Государственной думы, став одним из лидеров националистического крыла в Прогрессивном блоке, а Д. Н. Вергун продолжил исследовательско-публицистическую работу.

Ухудшение международной политической обстановки, особенности эпохи «конституционного самодержавия» и парламентаризма, а также обострение национальных конфликтов в Австро-Венгрии шли на пользу деятельности Галицко-русского благотворительного общества. В 1913–1915 годах политические взгляды, которых придерживалось общество, возобладали в общественном мнении, в военных кругах и в деятельности правительства, и Бобринский использовал все инструменты, от прессы до неформальных связей, чтобы именно такая интерпретация «галицкого вопроса» считалась официальной. Но поскольку галицкий проект был тесно связан с успехами русского оружия, когда настал момент поражения, вместе с ним рухнула и идея одной большой русской нации от Карпат до Камчатки.

Александр Коробейников
Имперская трансформация публичной сферы
Печатное слово и публичный дебат как средство формирования общественных движений в Сибири

ВВЕДЕНИЕ

Знаменитая метафора В. Живова – «Просвещение – это петербургский мираж»[456] – определила закат эпохи Просвещения в Российской империи концом XVIII века, на протяжении многих лет формируя одностороннее восприятие данного феномена. Однако пересмотр определения Просвещения И. Канта как «выхода человечества из собственной незрелости»[457] способствовал новому его пониманию не только в качестве исторического периода на рубеже XVIII–XIX веков, но и как предпосылки к формированию публичной сферы (общественности) и, соответственно, фигуры «человека письмен» (homme de lettres) или публичного интеллектуала[458] в Российской империи. Новый подход к пониманию Просвещения и связанные с ним концепции публичной сферы задают исследовательскую оптику данной статьи. Классическим примером в этом направлении является книга Р. Шартье «Культурные истоки Французской революции», в которой автор не только исследует роль и функцию политизирующейся литературы, но и описывает фигуру homme de lettres в качестве «проводника» просвещения и общественного мнения[459].

Период российского Просвещения конца XVIII – начала XIX века характеризовался различными исходящими «сверху» способами улучшения общества, направленными на благоустройство мира и народов, развитием «нового взгляда на общество и его переустройство»[460], а также ростом числа книг, газет и журналов, увеличением числа читателей. Одновременно с этим увеличивалось количество негосударственных кружков, в которых вырабатывались новые формы социальности; зарождался слой публичных интеллектуалов, воздействовавших на мнение людей, которые, в свою очередь, постепенно входили в общественные круги через печатное или письменное слово; создавались новые фигуры речи и выражения, характерные для формировавшегося дискурса[461]. Согласно Ю. Хабермасу[462], публичная сфера – это прежде всего пространство частных лиц, которые образуют некоторую общественность – диалоговую область, направленную на критическое обсуждение определенных вопросов. Она состоит из социокультурных институтов, определяющих социальные практики в зависимости от иерархической системы символических значений, принятой в конкретном обществе. Воспроизводство публичной сферы, таким образом, происходит через коммуникативные действия, дискуссии в салонах и литературных кругах, печатные и публичные выступления. Подчеркивание морального и политического значения общественных клубов, салонов, кружков, университетов, театров и аналогичных учреждений/организаций можно рассматривать как часть общеевропейского и даже трансатлантического дискурса, связанного с социальными практиками «общественной коммуникации» XVIII, XIX и XX веков[463].

Появление политической публичной сферы происходит, по словам Хабермаса, из «литературной публичной сферы», в которой общественные мнения зарождались путем обсуждения актуальных проблем через печать. Важным критерием публики и публичного является уход от опеки государства и церкви[464]: механизмы публичной сферы предполагают наличие открытой дискуссии (дебата), критики государственно-властной линии, а также источника общественного мнения. С развитием «печатного капитализма»[465] и ростом интеллектуального капитала происходило постепенное зарождение публичных интеллектуалов – образованных людей, основными отличительными признаками которых были «профессионально развитые способности и умения пользоваться письменным (печатным) словом, понимать и создавать тексты, и искусство пользоваться словом в публичном пространстве, влиять на умы и сердца, действовать печатным словом „на сцене Истории“»[466]. Они же, в свою очередь, участвовали в расширении пространства публичного как в дискурсивном, так и географическом отношении. Авторы и их тексты часто мигрировали из одной институционализированной системы в другую, приобретая в каждом новом контексте определенную, даже инструментальную функцию. Поэтому, применяя исследовательскую оптику, например, интеллектуальной истории[467], можно проследить развитие и трансформацию текста и его значения для общества в новых контекстуальных условиях.

Последние исследования, связанные с концептами публичной сферы и гражданских пространств (civic spaces), фокусируются на общественной активности преимущественно в локальной перспективе центра и западных окраин Российской империи как «наиболее развитых» регионов[468]. Имперский и пространственный повороты[469] в современной историографии внесли значительный вклад в понимание роли и функционирования различных групп, регионов и дискурсов вне политических центров (Санкт-Петербурга и Москвы), которые тем не менее были тесно с ними связаны. Несмотря на промышленную и социальную отсталость некоторых областей Российской империи, развитие коммуникаций и горизонтальных социальных пространств привело к распространению механизмов публичной сферы (или ее зачатков/элементов) даже в отдаленные части империи. Одной из таких частей была и Сибирь. В этой связи, применяя заданные концепции в качестве исследовательской рамки к сибирскому пространству, в настоящем исследовании я рассмотрю происхождение и развитие общественного движения в Сибири и его влияние на «инородческую»[470] самоорганизацию в XIX – начале XX века.

Данная статья прослеживает эволюцию институтов публичной сферы в Российской империи, подчеркивая значение имперского пространства и, в частности, роль региональных акторов, которые пытались интегрировать Сибирь в современные гражданские практики и дискурсы. Помимо этого, рассматриваются отношения между региональной самоорганизацией, политико-административным контролем и механизмами цензуры, которые, несомненно, ограничивали функционирование публичной сферы, но никогда полностью не разрушали автономию общественных пространств с момента их образования и распространения по всей империи. История сибирской публичной сферы является наглядным примером того, как идея социальной коммуникации была усвоена сибирскими студентами в Санкт-Петербурге, а затем ретранслирована в местный контекст. Как, таким образом, трансформировалась российская публичная сфера в XIX веке применительно к сибирскому пространству? Уникальна ли «сибирская публичная сфера» в контексте имперских преобразований? Какова была роль местных акторов за пределами политического центра в XIX веке в Российской империи? Насколько региональную активность сибиряков можно измерить с точки зрения создания публичных (общественных) или гражданских пространств?

Имперские видения (visions) наряду с растущей географией власти и внутренней колонизацией[471] оказали значительное влияние на распространение проектов и идей, возникших в ядре Российской империи. Рост межрегиональной коммуникации, а также появление новых образовательных возможностей для студентов по всей империи в XIX веке привели к значимой трансформации региональных гражданских пространств, которые к началу XX века становились инструментами региональной самоорганизации. Сибирь с ее разнообразным населением также была частью этих процессов благодаря появлению местной интеллигенции, которая настойчиво пыталась интегрировать Сибирь в модерные дискурсивные практики, используя в том числе механизмы публичной сферы. Их деятельность не только повысила уровень региональной самоидентификации сибиряков, но и повлияла на развитие «инородческих» (национальных) пространств.

Функционирование «классической» публичной сферы зависело от ряда обстоятельств, в силу которых существовало несколько типов публичных сфер. Одним из таких типов была так называемая «плебейская публичная сфера»[472], которая, опираясь на модели «буржуазной публичной сферы», отличалась слабым развитием капитализма, а также плохой организацией (или зарождением) общественности. Будучи одним из проектов «долгого девятнадцатого века», публичная сфера, наряду с популяризацией науки, стремлением к нравственному совершенствованию мира посредством социальных реформ и подъемом национализма, была важным механизмом в руках как правящих элит, так и интеллигенции в Российской империи. Пространственная и социальная трансформация публичной сферы, а также развитие у формирующихся местных интеллектуалов понимания регионального самосознания привели к включению публичной сферы в ранее маргинализированные пространства таких отдаленных регионов, как Сибирь. Однако была ли сибирская публичная сфера «классической» или это был лишь сибирский мираж?

РАЗВИТИЕ ПУБЛИЧНОЙ СФЕРЫ В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

Как и многие проекты и инновации «долгого девятнадцатого века», публичная сфера в Российской империи была результатом государственной инициативы, творческого мышления, социокультурных и политических трансферов. Несмотря на промышленную и социальную отсталость, а также самодержавные подозрения в отношении независимых (автономных) пространств и обществ к концу XVIII века, в Российской империи происходило зарождение публичной сферы: появлялись клубы, научные и литературные институции, театры, салоны и т. д.[473] Начинал формироваться новый социокультурный слой «образованной публики»[474], появление которой во многом было инициировано «сверху». Зарождалась фигура человека письмен: примером служит деятельность Н. Муравьева[475]. К началу XIX века постепенно стал развиваться и академический слой: сотрудники Академии переводили тексты с латинского, устраивали публичные лекции на русском языке, предварительно сообщая об этом в газетах. Развитие такого варианта публичности началось при Екатерине II, но в большей мере проявилось в александровскую эпоху, начиная постепенно расширяться географически от центра к крупным городам.

Тема политического все еще была табуирована, наибольшее внимание публичных интеллектуалов привлекали общественные нравы и идеи об их постепенном формировании через текст. Однако с появлением ряда «декабристских» организаций публичное пространство стало претерпевать некоторые изменения. Отталкиваясь от идеи о возможности трансформации общества через публичный текст, ранние тайные общества, по словам Ю. Лотмана[476], сделали основную ставку именно на деятельность публичного характера. На декабристов оказал значительное влияние пример революционной Франции и Соединенных Штатов Америки, у которых они позаимствовали и активно использовали в публичном поле ряд политический идей, включая федерализм и конституционное устройство[477]. К примеру, в ряде своих статей, публиковавшихся подпольно, декабрист Г. Батеньков критиковал «русский колониализм» и рассматривал возможное отделение Сибири как приемлемый способ реорганизации российского политического порядка[478]. Декабристские идеи федеративного переустройства дали толчок к развитию подобных идей в дальнейшем[479] применительно к различным областям и регионам империи (или к общегосударственной области) в качестве одной из альтернатив постимперского развития России.

В рамках рассматриваемого теоретического поля российскую «официальную» публичную сферу традиционно ограничивают правлением Александра I[480]. Однако, несмотря на реакционную политику нового императора Николая, усиление цензуры и государственного давления, сформировавшиеся общественные пространства продолжили свое функционирование, приобретая новые структуры и свойства[481]. Трансформация публичной сферы «сверху» привела к ее активизации «снизу». Согласно концепции М. Могильнер[482], из‐за цензуры и государственного давления общественная активность, обсуждения и критика переходили в область «подпольной России», где появлялся новый формат студенческих (философских) кружков, рождались новые идеи и группы[483]. Студенты получили возможность активного участия в «публичном» дебате, который в первое время редко выходил за пределы обществ, но с появлением таких публичных фигур, как В. Белинский, стал частью публичного дискурса через прессу, в том числе и на политические темы[484].

Помимо философских кружков и неофициальных обществ, к середине XIX века стали появляться радикальные подпольные пространства, члены которых требовали изменений в политическом устройстве Российской империи[485]. После Крымской войны, в эпоху Великих реформ и особенно с отменой крепостного права в областных центрах Российской империи появились предпосылки для создания самоорганизованных местных обществ (local society), члены которых встречались друг с другом, образуя круг общественных объединений. К объединениям добавились созданные в 1864 году органы самоуправления – земства[486], а также существующие неформальные кружки и салоны[487]. Как и в Западной Европе, существовали частные общества популяризации науки, например «Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии», основанное в 1863 году. Одной из целей, закрепленных в уставе общества, была «демократизация и доступность знаний»[488]. Другим примером «запроса» на социокультурную трансформацию и реформы может служить движение художественной самодеятельности – еще один распространенный феномен конца XIX века. Его российские сторонники, выходцы исключительно из образованного слоя, надеялись с помощью самодеятельных представлений в деревне способствовать политическому и моральному воспитанию неграмотного населения[489]. В этот период также возникли народнические организации, ставящие своей целью распространение знаний и «сближение» интеллигентских сил с народом. Несмотря на неудачу народнической инициативы, в некоторых регионах империи ее элементы дали толчок к деятельности локальных общественных акторов[490].

Оппозиционность общества по отношению к государству, столь важная для западноевропейских обществ XIX века, не воспроизводилась в Российской империи на протяжении века. Только к концу XIX века постепенно зарождался аналог «гражданского общества» в пространствах Российской империи[491]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Исследование осуществлено в рамках подготовки НИР РАНХиГС «Политическая философия публичной сферы: субъекты и режимы коммуникации» в 2020 году.

Вернуться

2

Исследование осуществлено в рамках Программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ в 2021 году.

Вернуться

3

Здесь и далее мы неоднократно обращаемся к и полемизируем с отдельными статьями и общей повесткой сборника: «Синдром публичной немоты». История и современные практики публичных дебатов в России / под ред. Н. Б. Вахтина, Б. М. Фирсова. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

Вернуться

4

О том, как быстро оптимистические ожидания, связанные с гласностью и демократизацией, сменялись ощущением тупика, в частности свидетельствуют названия сборников публицистических статей во влиятельной серии «Перестройка: гласность, демократия, социализм». Серия выходила с 1988 года, и титулы сборников отражали настроение издателей («Иного не дано», «Через тернии», «Пульс реформ»). Одна из последних книг, вышедшая в 1991 году, называлась «Погружение в трясину»: Погружение в трясину: сборник / под ред. Т. А. Ноткиной. М.: Прогресс, 1991.

Вернуться

5

В качестве примера взвешенной и обоснованной интерпретации такого типа мы можем привести сборник «Публичная политика в России», подготовленный Горбачев-Фондом совместно с Университетом Калгари в 2005 году. В теоретической статье, открывающей книгу, Ю. Красин ставил вопрос об угрозе дальнейшего неуклонного «сжатия [публичной сферы] подобно шагреневой коже, освобождающей пространство для автократической политики». Ключевую проблему современной России Красин обозначил следующим образом: как воссоздать государство, не усиливая авторитаризм? Заключительный диагноз скорее пессимистичен: «Публичная сфера современного российского общества пока находится в начальной стадии становления. Она не консолидирована на общенациональном уровне, разделена на слабо связанные между собой звенья. Она деформирована под прессом корпоративных интересов государственной бюрократии и олигархического капитала и ее собственное влияние на государственную политику весьма ограничено». См.: Красин Ю. Публичная сфера и публичная политика в российском измерении // Публичная политика в России. М.: Альпина Бизнес Букс, 2005. С. 15–32. Ср.: «…В результате политических реформ, проводившихся под лозунгом укрепления государства, произошла трансформация партийной и избирательной систем, усилилась зависимость парламента от исполнительной власти… результатом предпринятых мер стало сокращение числа площадок, на которых могут публично обсуждаться и оспариваться альтернативные политические проекты» (Малинова О. Изменение институциональных условий производства и конкуренции политических идей в России: от 1990‐х к 2010‐м // Публичная сфера: Теория, методология, кейс стади / под ред. Е. Ярской-Смирновой, П. Романова. М.: ООО «Вариант», ЦСПГИ, 2013. С. 65).

Вернуться

6

Сам Б. Грызлов не произносил этой фразы, но более пространно высказался в сходном смысле. Емкая формулировка была приписана ему журналистами и получила широкое хождение, как представляется, в силу того, что сигнализировала о снижении уровня полемики и конкуренции в парламенте Российской Федерации. Мы благодарны Олегу Никишкину за комментарии к тексту статьи в целом и за внимание к этому моменту в частности.

Вернуться

7

Habermas J. Strukturwandel der Öffentlichkeit. Untersuchungen zu einer Kategorie der bürgerlichen Gesellschaft. Berlin: Neuwied, 1962.

Вернуться

8

Так характеризует Юргена Хабермаса в связи с его девяностолетним юбилеем одно из известных книжных обозрений в США, в частности описывая, как три тысячи американских ученых в течение пятнадцати минут аплодировали после лекции немецкого мыслителя об интеллектуальных истоках собственной философии в текстах Канта, Гегеля и Маркса (2019). См.: Mendieta E. The Unfinished Project of the Enlightenment: Jürgen Habermas at 90 // Los Angeles Review of Books. 11.08.2019. https://lareviewofbooks.org/article/unfinished-project-enlightenment-jurgen-habermas-90/. См. также два недавних сборника на немецком и английском языках, включающие работы более сорока авторов и содержащие более восьмисот страниц текста каждый. Они посвящены глобальному влиянию работ Хабермаса и его ключевых понятий: Habermas global: Wirkungsgeschichte eines Werks / hrsg. L. Corchia, S. Müller-Doohm, W. Outhwaite. Frankfurt am Main, 2019; The Cambridge Habermas Lexicon / ed. by A. Allen, E. Mendieta. Cambridge: Cambridge University Press, 2019.

Вернуться

9

В частности, речь не пойдет о работах и подходах М. Фуко, П. Бурдье, Э. Лаклау, И. Гофмана, Р. Сеннета и др. См.: Sennett R. The Fall of Public Man. New York: W. W. Norton & Company, 1974; Eliasoph N. Political Culture and the Presentation of a Political Self: A Study of the Public Sphere in the Spirit of Erving Goffman // Theory and Society. 1990. Vol. 19. № 4. P. 465–494; Laclau E., Mouffe Ch. Hegemony and Socialist Strategy. London: Verso, 1985; Villa D. Postmodernism and the Public Sphere // The American Political Science Review. 1992. Vol. 86. № 3. P. 712–721. См. также краткий разбор альтернативных подходов к публичности: Диденко М. Концептуализация публичности: Основные подходы // Соціальні виміри суспільства. 2008. № 11. С. 52–62.

Вернуться

10

Кант И. Ответ на вопрос: что такое просвещение? / пер. с нем. Ц. Г. Арзаканьяна // Кант И. Сочинения в шести томах. Т. 6. М.: Мысль, 1966. С. 27–35.

Вернуться

11

Анализ этого «коперниканского переворота» в политической философии Канта см.: Герлах Г.-М. Кант и Берлинское просвещение // Кантовский сборник. 2010. № 4 (34). С. 13–21.

Вернуться

12

Кант И. Ответ на вопрос: что такое просвещение? С. 34.

Вернуться

13

О личном стиле и системе управления Фридриха Великого см.: Spicer M. W. Public Administration under «Enlightened Despotism» in Prussia: An Examination of Frederick the Great’s Administrative Practice // Administrative Theory & Praxis. 1998. Vol. 20. № 1. P. 23–31; Dorn W. L. The Prussian Bureaucracy in the Eighteenth Century // Political Science Quarterly. 1931. Vol. 46. № 3. P. 403–423; Dorn W. L. The Prussian Bureaucracy in the Eighteenth Century II // Political Science Quarterly. 1932. Vol. 47. № 1. P. 75–94; Dorn W. L. The Prussian Bureaucracy in the Eighteenth Century III // Political Science Quarterly. 1932. Vol. 47. № 2. P. 259–273.

Вернуться

14

Кант И. Ответ на вопрос: что такое просвещение? С. 31.

Вернуться

15

О дискуссиях вокруг этого тезиса во Франции XVIII века см.: Шартье Р. Культурные истоки Французской революции / пер. с фр. О. Э. Гринберг. М.: Искусство, 2001. С. 38–45.

Вернуться

16

См.: Deliberative Democracy, Essays on Reason and Politics / ed. by J. Bohman, W. Rehg. Cambridge, MA: MIT Press, 1997; Deliberation and Democracy: Innovative Processes and Institutions / ed. by S. A. Coleman, A. Przbylska, Y. Sintomer. New York: Peter Lang, 2015.

Вернуться

17

См. в особенности: Habermas J. The Philosophical Discourse of Modernity. Twelve Lectures. Cambridge, MA: MIT Press, 1987; Habermas J. Modernity: The Unfinished Project // Habermas and the Unfinished Project of Modernity / ed. by M. Passerin d’ Entreves, Sh. Benhabib. Cambridge, MA: MIT Press, 1997. P. 38–58.

Вернуться

18

Это один из центральных моментов в интерпретации философии Хабермаса Джеймсом Талли. Талли использует понятия self-determination, self-organization и self-constitution. См.: Tully J. On the Global Multiplicity of Public Spheres: The Democratic Transformation of the Public Sphere? // Beyond Habermas: Democracy, Knowledge and the Public Sphere / ed. by C. J. Emden, D. Midgley. New York: Berghahn Books, 2012. P. 169–204.

Вернуться

19

В этом контексте необходимо упомянуть влиятельную теорию демократии А. де Токвиля, сформулированную в 1830‐е годы. Подобно Канту с его моделью république des lettres, Токвиль описывал и интерпретировал республику Соединенных Штатов Америки как государство, основанное на делиберативных практиках: «Под республиканской формой правления в Соединенных Штатах понимается размеренное и спокойное развитие общества. Это общественное устройство представляет собой хорошо отрегулированный механизм, поистине созданный по воле просвещенного народа. Эта форма правления стремится к примирению противоречий, принимаемые ею решения долго обдумываются, неторопливо обсуждаются и мудро выполняются» (Токвиль А., де. Демократия в Америке / пер. с фр. Е. Орловой. М.: Весь Мир, 2000. Кн. 1. Ч. 2. С. 285). Отличие концепции Токвиля от идей Канта состоит в том, что Токвиль не мыслил гражданина как индивида, одновременно живущего в двух совершенно разных пространствах, требующих принципиально иного общественного поведения. Американский гражданин не должен в частной сфере слепо подчиняться приказам, а в публичной свободно пользоваться разумом. Согласно Токвилю, практика публичного обсуждения политических вопросов и есть то поле, в котором реализуют себя разум и нравы народа.

Вернуться

20

Арендт Х. Vita activa, или О деятельной жизни / пер. с нем. и англ. В. Бибихина. М.: Ад Маргинем Пресс, 2017. С. 19.

Вернуться

21

Там же. С. 17.

Вернуться

22

Арендт Х. Vita activa, или О деятельной жизни. С. 17. О Х. Арендт и ее концепции публичной сферы см. также: Hannah Arendt and the Boundaries of the Public Sphere // Russian Sociological Review. 2018. Vol. 17. № 4 / ed. by A. Salikov, G. Yudin. https://sociologica.hse.ru/2018–17–4.html.

Вернуться

23

См. анализ различий между концепциями двух мыслителей: Benhabib Sh. The Embattled Public Sphere: Hannah Arendt, Jürgen Habermas and Beyond // Theoria: A Journal of Social and Political Theory. 1997. Vol. 90. P. 1–24; Salikov A. Hannah Arendt, Jürgen Habermas, and Rethinking the Public Sphere in the Age of Social Media // Russian Sociological Review. 2018. Vol. 17. № 4. P. 88–102. https://sociologica.hse.ru/en/2018–17–4/230082320.html.

Вернуться

24

См., например, обзор теории права Хабермаса на русском языке: Архипов С. И. Дискурсивная теория права и демократии Ю. Хабермаса // Российский юридический журнал. 2016. № 3. С. 5–13.

Вернуться

25

Среди обзоров социологии и теории Хабермаса на русском языке мы можем выделить: Вахштайн В. С., Вайзер Т. В. Сообщества и коммуникация: Трансформация социальных механизмов формирования солидарности. М.: РАНХиГС, 2016. ftp://w82.ranepa.ru/rnp/wpaper/1668.pdf; Вербилович О. Е. Теория коммуникативного действия: Ключевые категории и познавательный потенциал // Публичная сфера: Теория, методология, кейс стади. С. 35–52; Косенко Д. В. Рационализация политической власти демократических обществ в теории коммуникативного действия Юргена Хабермаса // Вестник РУДН. Серия: Политология. 2013. № 4. С. 98–105; Бусова Н. А. Юрген Хабермас о становлении коммуникативного действия // Вопросы философии. 2006. № 10. С. 153–166.

Вернуться

26

Habermas J. Ein avantgardischer Spürsinn für Relevanzen. Was den Intellektuellen auszeichnet // Blätter für deutsche und internationale Politik. 2006. № 5. S. 550–557; рус. перевод К. Левинсона см: Хабермас Ю. Первым почуять важное. Что отличает интеллектуала // Неприкосновенный запас. 2006. № 3 (47). С. 5–13. https://magazines.gorky.media/nz/2006/3/pervym-pochuyat-vazhnoe.html.

Вернуться

27

Specter M. G. Habermas: An Intellectual Biography. Cambridge: Cambridge University Press, 2010. P. 32–33.

Вернуться

28

Ibid. P. 34.

Вернуться

29

С точки зрения образованных представителей буржуазии, усиливавшиеся в эту эпоху «публичные» административные органы на службе монархов должны были служить общей цели – росту экономического благосостояния, обеспеченного частной инициативой, и ограничивать себя в попытках активно, произвольно и своекорыстно регулировать рынок. Благодаря этой уникальной констелляции буржуазная публичная сфера в «золотой век» создала новую общественную ткань власти – общественное мнение, сформированное в дискуссиях частных и экономически независимых агентов, объединенных общим интересом и противостоянием с королевской властью и с ее администрациями. См. часть I в: Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere: An Inquiry into a Category of Bourgeois Society. Cambridge: Polity Press, 1989.

Вернуться

30

Публичная сфера эпохи позднего капитализма деградирует под давлением пропаганды, массового PR и лоббизма частных групповых интересов крупного бизнеса, коммерческой рекламы, технократических решений экспертов и демонстративного массового потребления. Общение заменяется «коммуникацией», которая пропитана двусмысленностью и конфликтом интересов. Гражданин уступает место избирателю и потребителю, которым манипулируют организованные группы экономических или других частных интересов. На смену обсуждению в интересах общего блага приходит манипулирование и частные сделки между зависимыми группами избирателей, бюрократически организованным бизнесом и партиями. См.: Ibid. § 18; § 19; § 20.

Вернуться

31

Habermas J. Further Reflections on the Public Sphere // Habermas and the Public Sphere / ed. by C. Calhoun. Cambridge, MA: MIT Press, 1992. P. 441.

Вернуться

32

Покок Дж. Г. А. Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция / пер. с англ. Т. Пирусской. М.: Новое литературное обозрение, 2020. Ср. описание неохарингтонианского языка и аргументов в главах XII и XIII книги: «Англизация республики. Двор, страна и постоянная армия», «Неомакиавеллиевская политическая экономия. Спор о земле, торговле и кредите в Англии Августинской эпохи».

Вернуться

33

См. предисловие Хабермаса к переводу его книги на английский язык: Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere. P. XVII–XIX.

Вернуться

34

«Исход борьбы между критической и манипулятивной публичностью остается открытым; победа публичности, связанной с осуществлением и распределением политической власти в рамках социального государства, над публичностью, предполагающей срежиссированную аккламацию, остается совершенно негарантированной» (Ibid. P. 235).

Вернуться

35

О пессимизме Адорно см.: Юдин Г. Рецензия на книгу: Хабермас Ю. Структурная трансформация публичной сферы: Исследования относительно категории буржуазного общества (2016) // Философия. Журнал высшей школы экономики. 2017. № 1. С. 123. В этой же рецензии говорится о недостаточно высоком качестве перевода фундаментального текста Хабермаса на русский язык: «…классический статус книги означает, что к переводу предъявляются серьезные требования – а здесь издание дает немало поводов для огорчения. Хабермасу в принципе не слишком везет с русскими переводчиками: многие вышедшие сборники его статей вызывают у русскоязычного читателя подозрение, что немецкий философ завоевал себе славу умением никогда не формулировать идеи ясно и ни одну мысль не доводить до логического завершения. К сожалению, перевод „Структурного изменения“ этого опасения не развеет» (Там же. С. 128). По этой причине редакторы-составители и авторы сборника пользовались английским и немецким изданиями «Структурной трансформации».

Вернуться

36

См., например, тематические подборки исследований «The Prospects & Limits of Deliberative Democracy» в журнале Dædalus (2017) и «Special Issue: Deliberative Democracy Beyond the West» в издании «Political Theory» (2014). Мы благодарны Петру Сафронову за указание на эти источники и комментарии о значимости дискуссии в целом.

Вернуться

37

Negt O., Kluge A. Öffentlichkeit und Erfahrung. Zur Organisationsanalyse von bürgerlicher und proletarischer Öffentlichkeit. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1972.

Вернуться

38

Краткое изложение ключевых идей книги было переведено на английский существенно раньше, в тот момент, когда появились первые обзорные работы по теме. См.: Habermas J. The Public Sphere: An Encyclopedia Article // New German critique. 1974. Vol. 3. P. 49–55. В 1975 году выходит перевод на английский язык важной работы «Legitimationsprobleme im Spätkapitalismus» с предисловием переводчика Т. Маккарти под названием «Legitimation Crisis». В середине 1980‐х годов в печати появляются обзорные тексты, в частности: Alexander J. C. Habermas’ Theory: Its Promise and Problems // American Journal of Sociology. 1985. Vol. 91. № 2. P. 405.

Вернуться

39

См. обзор основных полемик, в которые был вовлечен Хабермас, в работе: Müller-Doohm S. Habermas: A Biography. Cambridge: Polity Press, 2016. На русском языке выходил диалог Хабермаса с Йозефом Ратцингером: Хабермас Ю., Ратцингер Й. Диалектика секуляризации. О разуме и религии. М.: Библейско-богословский институт св. апостола Андрея, 2006.

Вернуться

40

Pensky M. Historical and Intellectual Contexts // Jürgen Habermas: Key Concepts / ed. by B. Fultner. Durham: Acumen, 2011. P. 54–73.

Вернуться

41

Habermas J. Erkenntnis und Interesse. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1968.

Вернуться

42

Негт и Клюге развивали сходные аргументы, полемизируя с положениями «Структурной трансформации» и вводя центральное для них понятие «опыт» (Erfahrung) как основание для тезиса о несводимости и уникальности культурных установок разных социальных групп.

Вернуться

43

«Системы» как ключевое понятие теории коммуникаций Хабермаса обозначают социальные технологии массовых обществ модерна, которые обезличивают и механизируют отношения, но кратно увеличивают богатство и производственные возможности. Прежде всего речь идет о двух системах: во-первых, о рыночных механизмах обмена, денежных контрактов, потребления и рекламы и, во-вторых, о бюрократических аппаратах. В более поздних работах, признавая их важность, неустранимость и несводимость друг к другу, немецкий мыслитель во многом развивает критические аргументы Маркса и Вебера, видевших в потреблении и бюрократии угрозу человеческой свободе и автономии. См.: Хабермас Ю. Отношения между системой и жизненным миром в условиях позднего капитализма // THESIS. 1993. Т. 1. Вып. 2. С. 123–136.

Вернуться

44

Habermas J. Theorie des kommunikativen Handelns. 2 Bd. Bd. 1: Handlungsrationalität und gesellschaftliche Rationalisierung. Bd. 2: Zur Kritik der funktionalistischen Vernunft. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1981.

Вернуться

45

Коммуникативный разум и языковая кооперация, отвечающие внутренним потребностям и социо-биологической природе человека, в современную эпоху постепенно вытесняют традиционные формы власти: иерархию, контроль и насилие. Человеку свойственно действовать не только инструментально, с целью достижения технического результата. В нашей природе заложен также и коммуникативный тип действий, нацеленных на взаимопонимание и согласие между людьми как самостоятельную ценность. Коммуникативная власть, возникающая в содержательном общении свободных и разумных людей, становится практической основой эмансипации индивидов и социальных структур. На русском языке доступны небольшие фрагменты двухтомника: Хабермас Ю. Теория коммуникативного действия (фрагменты) // Вопросы социальной теории. 2007. Т. I. Вып. 1. С. 229–245; Он же. Отношения к миру и рациональные аспекты действия в четырех социологических понятиях действия // Социологическое обозрение. 2008. Т. 7. № 1. С. 3–25.

Вернуться

46

См.: Тетюев Л. И. Рецепция этики дискурса в современной философии // Вестник РУДН. Серия: Философия. 2019. № 2. С. 240–252.

Вернуться

47

На русском языке на эту работу обычно ссылаются как на «Фактичность и значимость», что, кажется, совершенно запутывает понимание общей темы – противопоставления фактов и ценностей (норм, правил, законов): Habermas J. Faktizität und Geltung. Beiträge zur Diskurstheorie des Rechts und des demokratischen Rechtsstaats. Frankfurt am Main: VS Verlag für Sozialwissenschaften, 1992. См. также английский перевод книги Хабермаса, особенно две главы о делиберативной демократии и гражданском обществе – «Deliberative Politics: A Procedural Concept of Democracy» и «Civil Society and the Political Public Sphere» в: Habermas J. Between Facts and Norms: Contributions to a Discourse Theory of Law and Democracy. Cambridge, MA: MIT Press, 1996. P. 287–387.

Вернуться

48

«[Хабермас] утверждает, что он придает большее значение участию граждан в делиберативной публичной сфере, чем это обычно делается в либеральной традиции; однако он предлагает более ограниченную и прописанную в законе роль участия, чем „республиканская“ традиция, таким образом создавая гибридную теорию дискурса, сочетающую лучшие черты обеих традиций. При этом мы все еще можем корректно описывать его теорию как „либеральную“ в широком смысле европейского либерализма, инициированного Бенжамином Констаном…»: «[Habermas] argues that he gives more weight to citizen participation in deliberative public spheres than the liberal tradition, yet he gives a more limited and legally constituted role to participation than the „republican“ tradition, thus creating a hybrid, discourse theory, that combines the best features of both traditions. It is still correct to call his theory a „liberal“ theory in the broad sense of European liberalism initiated by Benjamin Constant…» (Tully J. On the Global Multiplicity of Public Spheres. P. 176). Сходный аргумент можно найти в работе: Ferree М., Gamson W., Gerhards J., Rucht D. Four Models of the Public Sphere in Modern Democracies // Theory and Society. 2002. Vol. 31. № 3. P. 289–324.

Вернуться

49

Кристиан Фукс предлагает более свежий вариант на эту тему: «Любая критическая теория коммуникации должна с неизбежностью брать работы Хабермаса как исходную точку. Однако это не означает, что теория Хабермаса представляет собой окончательную истину в этом смысле. Сама его теория должна быть рассмотрена конструктивно-критически, с тем чтобы мы могли основываться на Хабермасе и идти вместе с Хабермасом дальше Хабермаса» (Fuchs Ch. Critical Theory of Communication. London: University of Westminster Press, 2016. P. 177).

Вернуться

50

О восприятии работы Хабермаса западными историками, специалистами по культуре Просвещения, см.: Van Horn Melton J. Introduction. What is the Public Sphere? // Van Horn Melton J. The Rise of the Public in Enlightenment Europe. Cambridge: Cambridge University Press, 2001. P. 1–15; там же см. библиографию вопроса. См. также статью: Goodman D. Public Sphere and Private Life: Toward a Synthesis of Current Historiographical Approaches to the Old Regime // History and Theory. 1992. Vol. 31. № 1. P. 1–20.

Вернуться

51

Waterman B. The Bavarian Illuminati, the Early American Novel, and Histories of the Public Sphere // The William and Mary Quarterly. Third Series. 2005. Vol. 62. № 1. P. 9–30; Wach H. Civil Society, Moral Identity and the Liberal Public Sphere: Manchester and Boston, 1810–1840 // Social History. 1996. Vol. 21. № 3. P. 281–303.

Вернуться

52

Uribe-Uran V. M. The Birth of a Public Sphere in Latin America during the Age of Revolution // Comparative Studies in Society and History. 2000. Vol. 42. № 2. P. 425–457.

Вернуться

53

Emami F. Coffee Houses, Urban Spaces, and the Formation of a Public Sphere in Savafid Isfahan // Muqarnas. 2016. Vol. 33. P. 177–220.

Вернуться

54

Wagner R. The Early Chinese Newspapers and the Chinese Public Sphere // European Journal of East Asian Studies. 2001. Vol. 1. № 1. P. 1–33.

Вернуться

55

Koller A. The Public Sphere and Comparative Historical Research: An Introduction // Social Science History. 2010. Vol. 34. № 3. P. 261–290.

Вернуться

56

См.: Habermas and the Public Sphere; Calhoun C. Constitutional Patriotism and the Public Sphere: Interests, Identity, and Solidarity in the Integration of Europe // International Journal of Politics, Culture, and Society. 2006. Vol. 18. № 3–4. P. 257–280; Idem. The Public Sphere in the Field of Power // Social Science History. 2010. Vol. 34. № 3. P. 301–335.

Вернуться

57

Fraser N. Rethinking the Public Sphere: A Contribution to the Critique of Actually Existing Democracy // Habermas and the Public Sphere. P. 109–143.

Вернуться

58

Обзор феминистской рецепции Хабермаса в США см.: Feminists Read Habermas: Gendering the Subject of Discourse / ed. by J. Meehan. New York: Routledge, 1995.

Вернуться

59

Eley G. Nations, Publics, and Political Cultures: Placing Habermas in the Nineteenth Century // Habermas and the Public Sphere. P. 289–340; Landes J. Women and the Public Sphere in the Age of the French Revolution. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1988.

Вернуться

60

См.: Бурдье П. Различение: социальная критика суждения / пер. с фр. О. И. Кирчик // Западная экономическая социология: хрестоматия современной классики / сост. и науч. ред. В. В. Радаев. М.: РОССПЭН, 2004.

Вернуться

61

«Хабермас признает существование других типов современных публичных сфер, таких как „плебейская“ (рабочего класса, анархистская, радикально демократическая) и „плебисцитарная“ (популистская), и он обсуждает также другие значения „публичной сферы“ в европейских языках (немецком, французском и английском). Скорее он решает сконцентрироваться почти исключительно на истории, нормативной реконструкции и эмансипаторном потенциале буржуазной публичной сферы, а не на ее альтернативах» (Tully J. On the Global Multiplicity of Public Spheres. P. 175).

Вернуться

62

Allen A. The Public Sphere: Ideology and/or Ideal? // Political Theory. 2012. Vol. 40. № 6. P. 822–829.

Вернуться

63

Ryan M. Women in Public: Between Banners and Ballots, 1825–1880. Baltimore, MD: The Johns Hopkins University Press, 1990.

Вернуться

64

Habermas J. Further Reflections on the Public Sphere. P. 428–429.

Вернуться

65

«Исчезновение публичности внутри крупных организаций (как государственных, так и общественных) и в еще большей мере стремление ее избежать в их взаимодействиях друг с другом являются результатом неразрешенной множественности конкурирующих интересов; эта множественность в любом случае делает сомнительным, что однажды может возникнуть общий интерес, на который публичное мнение могло бы ссылаться в качестве критерия» (Habermas J. Structural Transformation of the Public Sphere. P. 234).

Вернуться

66

См. подробнее: Вахштайн В. С., Вайзер Т. В. Сообщества и коммуникация: Трансформация социальных механизмов формирования солидарности. См. также оригинальный анализ «агонистического плюрализма» Муфф: Савин Н. Порывая с Карлом Шмиттом: Понятие политического в теории агонистического плюрализма // Логос. 2015. № 6 (108). С. 163–179.

Вернуться

67

Young I. M. Inclusion and Democracy. Oxford: Oxford University Press, 2000; Mouffe Ch. Deliberative Democracy or Agonistic Pluralism // Social Research. 1999. Vol. 66. № 3. P. 745–758.

Вернуться

68

Habermas J. Between Norms and Facts. P. 363–374.

Вернуться

69

Young I. M. Intersecting Voices: Dilemmas of Gender, Political Philosophy, and Policy. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997.

Вернуться

70

См. подробнее: Baker K. M. Inventing French Revolution: Essays on French Political Culture in the Eighteenth Century. Cambridge: Cambridge University Press, 1990. Разбор некоторых методологических положений Бейкера в этой связи: Атнашев Т. М., Велижев М. Б. История политических языков в России: К методологии исследовательской программы // Философия. Журнал высшей школы экономики. 2018. № 3. С. 119, 123.

Вернуться

71

См. подробнее: Шартье Р. Культурные истоки Французской революции.

Вернуться

72

В качестве примера того, как почти «идеальная» модель подобного рода спора выдерживает давление фундаментальных политических и социальных конфликтов и изменений, см. знаменитую дискуссию Болдвина – Бакли 1962 года в Кембридже: https://aeon.co/videos/the-legendary-debate-that-laid-down-us-political-lines-on-race-justice-and-history.

Вернуться

73

Staeheli L. A., Mitchell D., Nagel C. R. Making Publics: Immigrants, Regimes of Publicity and Entry to «The Public» // Environment and Planning D: Society and Space. 2009. Vol. 27. № 4. P. 633–648.

Вернуться

74

Об истории публичной сферы в России XIX века см., например: Брэдли Дж. Общественные организации в царской России: Наука, патриотизм и гражданское общество / пер. с англ. М. Н. Карпец. М.: Новый Хронограф, 2012 (2009); Хефнер Л. Civil society, Burgertum и «местное общество»: В поисках аналитических категорий изучения общественной и социальной модернизации в позднеимперской России // Ab Imperio. 2002. Vol. 3. P. 161–208; Velizhev M. The Moscow English Club and the Public Sphere in Early Nineteenth-Century Russia // The Europeanized Elite in Russia, 1762–1825. Public Role and Subjective Self / ed. by A. Schönle, A. Zorin, A. Evstratov. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2016. P. 220–237; и др.

Вернуться

75

Решающим фактором, опосредующим роль публичной коммуникации в политике в ранней теории публичной сферы, оказывается базовая политэкономическая структура и связанная с ней конфигурация социальных институтов и практик. Критическая философия была призвана оказать корректирующее воздействие на сложившуюся под влиянием макрофакторов систему. В более поздних версиях теории коммуникаций Хабермас подразумевает постоянное присутствие потенциала публичности и коммуникационной власти, укорененных в универсальных формах социальности и языкового общения поверх «формаций».

Вернуться

76

Dobry M. Sociologie des crises politiques. La dynamique des mobilisations multisectorielles. Paris: Presses de la Fondation Nationale des Sciences Politiques, 1986.

Вернуться

77

См.: Велижев М. Язык и контекст в русской интеллектуальной истории: Первое «Философическое письмо» Петра Чаадаева // Новое литературное обозрение. 2018. № 135. С. 71–87.

Вернуться

78

О классическом различении сильной и слабой публики см.: Fraser N. Rethinking the Public Sphere. P. 75–77 и ниже в нашем введении.

Вернуться

79

В дополнение к цитируемым выше работам мы можем обратить внимание на ряд политтеоретических и исторических исследований институтов публичности в России, в которых используется понятийный аппарат раннего Хабермаса, связанный с буржуазной публичной сферой: Малинова О. Ю. Идеологический плюрализм и трансформация публичной сферы в постсоветской России // Полис. 2007. № 1. С. 6–21; Chebankova E. The State and the Public Sphere in Russia // Demokratizatsiya. The Journal of Post-Soviet Democratization. 2011. Vol. 19/4. P. 317–341; Loewenstein K. Re-Emergence of Public Opinion in the Soviet Union: Khrushchev and Responses to the Secret Speech // Europe-Asia Studies. 2006. Vol. 58. № 8. P. 1329–1345; Spedren von Öffentlichkeit in Gesellschaften sowjetischen Typs: Zwischen partei-staatlicher Selbst-inszenierung und kirchlichen Gegenwelten / Public Spheres in Soviet-Type Societies: Between the Great Show of the Party-State and Religious Counter-Cultures / ed. by G. T. Rittersporn, M. Rolf, J. C. Behrends. Frankfurt am Main, 2003.

Вернуться

80

Публичная сфера: Теория, методология, кейс стади. С. 9–10.

Вернуться

81

The Public. 2020. Vol. 27 (1). Special Issue: The Public Sphere in Russia between Authoritarianism and Liberation / guest ed. by G. Yudin, T. Weiser. https://www.tandfonline.com/doi/full/10.1080/13183222.2020.1675432.

Вернуться

82

Ср. сходные аргументы о навыках и практиках публичных дебатов в современной России в статьях сборника «„Синдром публичной немоты“»: Гладарев Б. Опыты преодоления «публичной немоты»: Анализ общественных дискуссий в России начала XXI века // «„Синдром публичной немоты“». С. 110–137; Касаткина А. Садоводческие товарищества в поисках нового смысла: Анализ дискурса общих собраний // Там же. С. 138–148.

Вернуться

83

Недавние случаи общественной реакции в современной России на дела Ивана Голунова, «Сети» и «Нового величия» кажутся отчасти близкими по жанру к открытым письмам-просьбам, созданным в конце оттепели. Этот вопрос требует отдельного рассмотрения.

Вернуться

84

См.: Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2019.

Вернуться

85

Хархордин О. Прошлое и будущее русского публичного языка // «Синдром публичной немоты». С. 189–223.

Вернуться

86

Калугин Д. «Много спирашася, не обретоша истинны», или Поэтика коммуникации власти и общества в России древней и новой // «Синдром публичной немоты». С. 28–49.

Вернуться

87

Лахманн Р. Демонтаж красноречия: Риторическая традиция и понятие поэтического. СПб.: Академический проект, 2001; Живов В. М., Успенский Б. А. Царь и Бог (Семиотические аспекты сакрализации монарха в России) // Успенский Б. А. Избранные труды: В 3 т. Т. 1: Семиотика истории. Семиотика культуры. М.: Школа «Языки Русской Культуры», 1996. С. 184–205.

Вернуться

88

При этом оценки влияния интернет-среды на культуру и практику публичных дебатов можно соотнести с хорошо и достаточно рано (в 2006 году) артикулированной Хабермасом критикой воздействия на публичность социальных сетей. В этом смысле стоит также отметить особенно яростный и безапелляционный характер большинства комментариев именно к роликам на платформе YouTube. См.: Habermas J. Ein avantgardischer Spürsinn für Relevanzen. Was den Intellektuellen auszeichnet.

Вернуться

89

О генезисе этих представлений см. в частности: Покок Дж. Г. А. Момент Макиавелли. С. 128–132, 138, 144 и далее.

Вернуться

90

Хархордин О. От засилья общественности к силе публичного действия // От общественного к публичному / под ред. О. Хархордина. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2011. С. 487–529.

Вернуться

91

Здесь важно всерьез отнестись к беспокойству по поводу того, что предыдущие несколько попыток использовать делиберативные институты для выработки политических решений в рамках парламентских форм окончились неудачей (в целом неудачные попытки Екатерины II организовать местное самоуправление и Уложенную комиссию, роспуски первых Дум в Российской империи, разгон Учредительного собрания, распад СССР после создания Съезда народных депутатов, противостояние Верховного Совета и президентской ветви власти в 1991–1993 годах и т. д.). Парламентские формы достаточно быстро приводили к сильному напряжению и даже противостоянию с другими ветвями власти и в конечном счете к воссозданию неделиберативных механизмов принятия решений. Как следствие происходило и сворачивание механизмов общественной дискуссии, способной влиять – в том числе (хотя и не исключительно) в силу практической невозможности согласовывать слишком разные интересы и представления. Вопреки своей репутации «философа консенсуса», Хабермас собственно и писал о негарантированности благополучного исхода интеграции конкурирующих позиций через делиберацию (см. сноску выше). К этой неопределенности ранний Хабермас добавляет одно пессимистическое указание на неблагоприятные социальные условия позднего капитализма и одно ободряющее указание на встроенное в европейскую политико-правовую традицию ожидание участия и согласия по принимаемым официально решениям, без удовлетворения которого порядок будет в конечном счете нелегитимным. Зрелый Хабермас в этой связи демонстрирует, что тонкая, но вполне ощутимая субстанция коммуникативной власти укоренена в антропологической природе человеческого языка и общения. Эта горизонтальная власть естественно возникает в ходе свободного общения между людьми.

Значение такой делиберативной власти в конкретном политическом устройстве, как правило, обусловлено и ограничено не только культурой обсуждения ключевых участников, но и другими силами и институтами. Слишком быстрое расширение участия в дискуссиях по реальным решениям, вовлекающее в него людей без достаточного опыта слабой публичности или по вопросам, которые затрагивают жизненно важные интересы более сильных акторов, де-факто разрушает общественное доверие к дискуссии как практически полезному механизму. А это позволяет сильным акторам более успешно ограничивать и без того слабые институты публичности, мешающие консолидации устойчивого порядка. Ключевой вопрос в этой связи – внимание к вектору движения в сторону постепенного расширения и культивации соответствующих навыков, представлений и практик дебатов. Простая констатация несовершенства текущей ситуации и одновременная ставка на максимально широкое использование столь тонкого механизма взаимодействия, безотносительно к его социальным условиям, на деле невольно возвращают нас в исходную точку цикла. В результате в обществе накапливается скепсис и отторжение публичности. Историки могут навести увеличительное стекло на локальную динамику и богатый опыт слабых публик последних двухсот лет. Решение же о том, как лучше культивировать навыки публичной дискуссии, и решение о степени готовности к конкретным институтам сильной публики здесь и сейчас остаются делом чисто политического суждения.

Вернуться

92

Зорин А. Л. Кормя двуглавого орла… Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века. М.: Новое литературное обозрение, 2001. С. 223–225.

Вернуться

93

См.: Киселева Л. Н. Карамзинисты – творцы официальной идеологии (заметки о российском гимне) // Тыняновский сборник. Вып. 10. Шестые – Седьмые – Восьмые тыняновские чтения. М.: Издательский дом «Агиймаа» (Улан-Батор, Монголия), 1998. С. 24–39.

Вернуться

94

«В 12‐м № Москвитянина 1844‐го года, Вы поместили на стр. 532‐й и 533‐й статью о журнале Современник, и упомянули, что в 1837‐м году в нем была напечатана статья Карамзина „О древней и новой России“. Я читал ее гораздо прежде 1837‐го года, и в рукописи собственноручной Карамзина» (ОР РГБ. Ф. 231/II. К. 13. Ед. хр. 73. Л. 1; подчеркивание автора. – М. В.).

Вернуться

95

Тартаковский А. Г. Русская мемуаристика и историческое сознание XIX века. М.: Археографический центр, 1997. С. 183–188.

Вернуться

96

См.: Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. М.: Наука, 1991; «Слезы катятся при мысли о бедствиях России». Малоизвестный трактат Н. М. Карамзина о вреде торопливых реформ // Источник. 1997. № 6. С. 4–26; 1998. № 1. С. 3–30.

Вернуться

97

Полонский Д. Г. Материалы о Н. М. Карамзине в фондах Архива Российской академии наук // Н. М. Карамзин в русской книжной культуре. Материалы международной научной конференции (1–2 декабря 2016 года). М.: Пашков дом, 2016. С. 95.

Вернуться

98

См.: Сегень А. Ю. История создания и публикации трактата «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» // Русская социально-политическая мысль XIX – начала XX века. Н. М. Карамзин. М.: Изд. Воробьев А. В., 2001. С. 221–226 (впервые в: Литературная учеба. 1988. № 4. С. 132–135).

Вернуться

99

См. письмо императора к Екатерине Павловне от 26 декабря 1810 года: Великий князь Николай Михайлович. Переписка императора Александра I с сестрой великой княгиней Екатериной Павловной. СПб.: Экспедиция заготовления государственных бумаг, 1910. С. 35–36.

Вернуться

100

Лотман Ю. М. «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» Карамзина – памятник русской публицистики начала XIX века // Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. Т. II. Таллинн: Александра, 1992. С. 194–205; впервые в 1988 году.

Вернуться

101

Эйдельман Н. Я. Последний летописец. М.: Книга, 1983. С. 70.

Вернуться

102

Лотман Ю. М. «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» Карамзина. С. 201–202.

Вернуться

103

Там же. С. 203.

Вернуться

104

Там же. С. 204.

Вернуться

105

Лотман Ю. М. «О древней и новой России». С. 204.

Вернуться

106

См. об этом: Там же. С. 196–197.

Вернуться

107

Зорин А. Л. «Записка о древней и новой России» Н. М. Карамзина в общественном сознании 1960–1990‐х годов // Империя и либералы: Сборник эссе. СПб.: Журнал «Звезда», 2001. С. 126.

Вернуться

108

Raeff M. Michael Speransky. Statesman of Imperial Russia. 1772–1839. The Hague: Martinus Hijhoff, 1957. P. 175.

Вернуться

109

См.: Николай Михайлович Карамзин, по его сочинениям, письмам и отзывам современников: Материалы для биографии, с примечаниями и объяснениями М. Погодина: В 2 ч. М.: Типография А. И. Мамонтова, 1866. Ч. II. Точка зрения Погодина нашла сторонников и в начале XX века, см., например: Валк С. Н. Рец. на: Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России / ред. проф. В. В. Сиповский // Голос минувшего. 1915. № 10. С. 308.

Вернуться

110

Лонгинов М. Николай Михайлович Карамзин. М.: б/и, 1866. С. 8–9 (оттиск из третьего номера «Московских университетских известий» за 1866 год).

Вернуться

111

Корф М. А. Жизнь графа Сперанского: В 2 т. СПб.: Издание Императорской Публичной библиотеки, 1861. Т. 1. Ч. 1. С. 133.

Вернуться

112

В 1852 году Блудов писал П. М. Волконскому: «…читая сию записку его (Карамзина. – М. В.), надобно не терять из вида, что она есть почти конфиденциальная, составлена для одной близкой к Государю Особы, и что автор никогда никому другому ее не показывал» (Отношение графа Д. Н. Блудова к министру императорского двора князю П. М. Волконскому // Утро. Литературный и политический сборник, издаваемый М. Погодиным. М.: Типография Л. И. Степановой, 1866. С. 194).

Вернуться

113

К. С. Сербинович о Н. М. Карамзине // Российский архив. Том IX. М.: Российский фонд культуры; Студия «Тритэ» Никиты Михалкова; «Российский архив», 1999. С. 193–213. О работе Погодина над «Материалами к биографии» Карамзина и особенности его авторской позиции см., например: Умбрашко К. Б. М. П. Погодин: путь к биографии Н. М. Карамзина // Археографический ежегодник за 1996 год. М.: Наука, 1998. С. 196–210.

Вернуться

114

Николай Михайлович Карамзин, по его сочинениям, письмам и отзывам современников. Ч. II. С. 69. Погодин, по-видимому, не догадывался о той роли, которую Екатерина Павловна играла в политических интригах предвоенного времени.

Вернуться

115

Там же. С. 82. Версии о «прохладном прощании» Александра I с Карамзиным суммированы Погодиным (Там же. С. 80–81). Историк предположил, что ошибочный расчет Екатерины Павловны строился на логике «двойного» хода: сначала личное знакомство императора с Карамзиным, которое способствовало бы установлению доверительных отношений, затем передача монарху текста записки (Там же. С. 81). Заметим, что предположение Погодина отличается известной произвольностью – Екатерина Павловна хорошо знала брата и, как кажется, была способна просчитать последствия столь очевидной «дерзости», как письменное поучение монарха почти незнакомым ему лично историографом. Впрочем, аргументы Погодина воспроизводятся и в относительно недавних работах, см., например: Гросул В. Я. Зарождение российского политического консерватизма // Русский консерватизм XIX столетия. Идеология и практика. М.: Прогресс-Традиция, 2000. С. 42.

Вернуться

116

Сербинович К. С. Замечания о Карамзине // ОР РГБ. Ф. 231/III. К. 22. Ед. хр. 20. Л. 4–4 об.

Вернуться

117

ОР РГБ. Ф. 231/I. К. 17. Ед. хр. 4 а – в. Л. 31 об.

Вернуться

118

Установленное Лотманом сходство между поступком Карамзина и поведением маркиза Позы, героя трагедии Шиллера «Дон Карлос», требует особого комментария. На наш взгляд, здесь мы имеем дело все-таки с разными социальными стратегиями: шиллеровский герой вел себя как придворный, Карамзин – как ученый историк.

Вернуться

119

Ranum O. Artisans of Glory. Writers and Historical Thought in Seventeenth-Century France. Chapel Hill: The University of North Carolina Press, 1980. P. 22–23.

Вернуться

120

Сведения о назначении Карамзина суммированы в работе: Афиани В. Ю., Козлов В. П. От замысла к изданию «Истории государства Российского» // Карамзин Н. М. История государства Российского: В 12 т. Т. I. М.: Наука, 1989. С. 514–573.

Вернуться

121

См.: Калинина С. Г. Проблемы реконструкции биографии князя М. М. Щербатова // Архив русской истории. Вып. 7. М.: Древлехранилище, 2002. С. 136–137.

Вернуться

122

В 1775 году Щербатов получил возможность брать нужные ему документы на дом. См.: Там же. С. 137.

Вернуться

123

Афиани В. Ю., Козлов В. П. От замысла к изданию «Истории государства Российского». С. 518.

Вернуться

124

Милюков П. Н. Главные течения русской исторической мысли. 3‐е изд. СПб.: Издательство М. В. Аверьянова, 1913. С. 100.

Вернуться

125

Калинина С. Г. Проблемы реконструкции биографии князя М. М. Щербатова. С. 141.

Вернуться

126

Афиани В. Ю., Козлов В. П. От замысла к изданию «Истории государства Российского». С. 519.

Вернуться

127

Калинина С. Г. Проблемы реконструкции биографии князя М. М. Щербатова. С. 140.

Вернуться

128

Козлов В. П. Кружок «любителей отечественной истории» // Вопросы истории. 1987. № 6. С. 186.

Вернуться

129

Письма Н. М. Карамзина к М. Н. Муравьеву // Москвитянин. 1845. № 1. Материалы для русской истории и для истории русской словесности. С. 2. См. также: Николай Михайлович Карамзин, по его сочинениям, письмам и отзывам современников. Ч. II. С. 5, 17.

Вернуться

130

«…всемилостивейше повелеваем производить ему, в качестве историографа, по две тысячи рублей ежегодного пенсиона из кабинета нашего».

Вернуться

131

Афиани В. Ю., Козлов В. П. От замысла к изданию «Истории государства Российского». С. 546–547. В 1803 году при назначении историографом Карамзин состоял почетным членом Московского университета. См., например, формулировку письма М. Н. Муравьева к А. Н. Голицыну от 17 декабря 1803 года о дозволении Карамзину читать рукописи в монастырях: «Снисходя на просьбу Московского императорского университета почетного члена и историографа Николая Карамзина…» (О дозволении Н. М. Карамзину читать рукописи в монастырях // Русская старина. 1898. № 12. С. 656).

Вернуться

132

Афиани В. Ю., Козлов В. П. От замысла к изданию «Истории государства Российского». С. 518–519.

Вернуться

133

Там же. С. 518.

Вернуться

134

Там же. С. 519.

Вернуться

135

Письма Н. М. Карамзина к М. Н. Муравьеву // Москвитянин. 1845. № 1. Материалы для русской истории и для истории русской словесности. С. 2 (курсив автора. – М. В.).

Вернуться

136

Œuvres posthumes de Marmontel, historiographe de France, secrétaire perpétuel de l’Académie française. Mémoires. T. 3. Paris: Chez Xhrouet, 1805. P. 123–128.

Вернуться

137

Ibid. P. 264.

Вернуться

138

Ibid. P. 145–146.

Вернуться

139

С той оговоркой, что Вольтер носил звание королевского историографа, полученное им в 1745 году благодаря протекции мадам де Помпадур. Впрочем, его карьера сложилась скорее неудачно: Людовик XV не питал к Вольтеру особого доверия, что привело к его маргинализации при дворе и к отказу в доступе к важным историческим документам. Вольтер подчеркивал, что официальный историограф по определению зависим в своих суждениях от мнения высочайшего бенефициара (Pierse S. Voltaire: Polemical Possibilities of History // A Companion to Enlightenment Historiography / ed. by S. Bourgault, R. Sparling. Leiden; Boston: Brill, 2013. P. 165–167); см. также: Pocock J. G. A. Barbarism and Religion: 6 vols. Vol. II: Narratives of Civil Government. Cambridge: Cambridge University Press, 1999. P. 76).

Вернуться

140

Ranum O. Artisans of Glory. P. 23–24.

Вернуться

141

См., например, рассказ о Карамзине в письме Г. П. Каменева к С. А. Москотильникову от 10 октября 1800 года: «Он росту более нежели среднего, черноглаз, черноволос, нос довольно велик, румянец неровной и бакенбарт густой. Говорит скоро, с жаром и перебирает всех строго. Жалуется на цензуру. Сожалеет, что не умел воспользоваться от своих сочинений, и называет их своею деревенькою» (Письма Г. П. Каменева к С. А. Москотильникову // Бобров Е. А. Литература и просвещение в России XIX в.: В 4 т. Т. III. Казань: Типо-литография Императорского университета, 1902. С. 130; см. также: Ключкин К. Сентиментальная коммерция: «Письма русского путешественника» Н. М. Карамзина // Новое литературное обозрение. 1997. № 25. С. 84–98).

Вернуться

142

«23 года, по воле Императора Александра, я неутомимо писал Историю, назывался Государственным Историографом, но не получал никакого жалования от Государства…» (из письма Карамзина к Николаю I от 22 марта 1826 года: Император Николай Павлович и Карамзин в последние его дни. Их переписка // Русский архив. 1906. № 1. С. 123; курсив автора. – М. В.). В официальных указах Карамзин именовался «историографом Российской Империи», см., например, императорский указ Правительствующему сенату от 16 марта 1816 года: Смесь // Сын Отечества. 1816. № 12. С. 238.

Вернуться

143

«С журналом я лишаюсь 6000 рублей доходу. Если вы думаете, Милостивый Государь, что Правительство может иметь некоторое уважение к человеку, который способствует успехам языка и вкуса, заслужил лестное благоволение Российской публики, и которого безделки, напечатанные на разных языках Европы, удостоились хорошего отзыва славных иностранных литераторов: то нельзя ли при случае доложить Императору о моем положении и ревностном желании написать историю не варварскую и не постыдную для Его царствования?» (из письма к М. Н. Муравьеву от 28 сентября 1803 года: Москвитянин. 1845. № 1. Материалы для русской истории и для истории русской словесности. С. 2).

Вернуться

144

Там же. Надо, впрочем, отметить, что планы Карамзина претерпели быструю трансформацию. Уже 24 декабря 1803 года он писал Муравьеву: «…расположение публики, с которою мне должно проститься на долгое время, а в некотором смысле и навсегда. История удаляет нас от современников» (Там же. С. 7). 12 сентября 1804 года Карамзин в корреспонденции к тому же адресату высказался так: «Я могу умереть, не дописав Истории» (Там же. С. 9). Подробнее см.: Korchmina E., Zorin A. Karamzin and Money // Cahiers du monde russe. 2018. Vol. 59. № 1. P. 117–140.

Вернуться

145

Николай Михайлович Карамзин, по его сочинениям, письмам и отзывам современников. Ч. II. С. 84.

Вернуться

146

Там же.

Вернуться

147

Москвитянин. 1845. № 1. Материалы для русской истории и для истории русской словесности. С. 9.

Вернуться

148

Карамзин описывал в письмах Муравьеву 1803 и 1804 годов собственную благодарность при известии о назначении историографом в следующих терминах: «Вам единственно обязан я милостию Государя и способом заниматься таким делом, которое может быть славно для меня и не бесславно для России», «Прошу вас, Милостивый Государь, изъявить великодушному Монарху усердную и благоговейную признательность одного из Его вернейших подданных, который посвятит всю жизнь свою на оправдание Его благодеяний», «новая милость Государя» и «покровительство» Муравьева (Там же. С. 3–4, 9). Еще при жизни Карамзина в журнале «Сын Отечества» были напечатаны сведения о его наградах в связи с началом печатания «Истории государства Российского». В издательском комментарии к документам речь шла об Александре I как «Августейшем покровителе дарований», об «отличной награде» Карамзину, о «знаках Монаршей милости» (Смесь // Сын Отечества. 1816. № 12. С. 239). Наконец, в своих парижских лекциях 1862 года С. П. Шевырев называл Муравьева «покровителем» Карамзина и «достойным посредником между ним и императором Александром» (Шевырев С. П. Лекции о русской литературе, читанные в Париже в 1862 г. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1884. С. 271–272).

Вернуться

149

Не говоря об убеждении Карамзина в том, что «История народа принадлежит Царю», высказанном в посвящении «Истории» монарху, датированном 8 декабря 1815 года (Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. I. С. 12).

Вернуться

150

Вацуро В. Э. «Подвиг честного человека» // Вацуро В. Э., Гиллельсон М. И. Сквозь «умственные плотины»: Очерки о книгах и прессе пушкинской поры. 2‐е изд. М.: Книга, 1986. С. 100.

Вернуться

151

См.: Ларионова Е. О. К изучению исторического контекста «Записки о древней и новой России» Карамзина // Николай Михайлович Карамзин. Юбилей 1991 года: Сборник научных трудов. М.: б/и, 1992. С. 4–12; Дегтярева М. И. Два кандидата на роль государственного идеолога: Ж. де Местр и Н. М. Карамзин // Исторические метаморфозы консерватизма. Пермь: Пермский государственный университет, 1998. С. 63–84.

Вернуться

152

Об этом же писал и Ю. М. Лотман (Лотман Ю. М. «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» Карамзина – памятник русской публицистики начала XIX века. С. 201–202). Несоответствие записки нормам, регулировавшим отношения монарха с его историографом, по мнению Лотмана, дополнительно свидетельствовало о «беспримерной смелости» Карамзина (Там же. С. 204).

Вернуться

153

Письма Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву. СПб.: В типографии Императорской Академии наук, 1866. С. 140.

Вернуться

154

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. I. С. 11.

Вернуться

155

Афиани В. Ю., Козлов В. П. От замысла к изданию «Истории государства Российского». С. 522. О связи записки «О древней и новой России» с «Историей государства Российского» см. также: Рогинский А. Б. <Черты историко-политической концепции Н. М. Карамзина в середине 1810‐х гг.> // Русская филология. 31. Сборник научных работ молодых филологов. Тарту: Tartu Ülikooli Kirjastus, 2020. С. 13–30.

Вернуться

156

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V. М.: Наука, 1993. С. 39.

Вернуться

157

Там же. С. 8.

Вернуться

158

Там же. С. 11.

Вернуться

159

Там же. С. 55.

Вернуться

160

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. IV. М.: Наука, 1992. С. 13–14.

Вернуться

161

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. V. С. 63.

Вернуться

162

Там же. С. 205.

Вернуться

163

См. об этом: Погосян Е. Россия древняя и Россия новая в исторической концепции Карамзина (1811 г.) // Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia. VI. Проблемы границы в культуре. Тарту: Tartu Ülikooli Kirjastus, 1998. С. 69–86.

Вернуться

164

Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. С. 22.

Вернуться

165

Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. С. 47. Это не единственное прямое обращение Карамзина к императору на страницах записки «О древней и новой России», см., например: Там же. С. 74.

Вернуться

166

Gorman J. Ethics and the Writing of Historiography // A Companion to the Philosophy of History and Historiography / ed. by A. Tucker. Oxford; Boston: Wiley-Blackwell, 2009. P. 255.

Вернуться

167

Воспоминания и записки графини А. Д. Блудовой [оттиск из журнала: Заря. 1871. Кн. III]. С. 154 (курсив автора. – М. В.).

Вернуться

168

Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. С. 48.

Вернуться

169

Валицкий А. В кругу консервативной утопии. Структура и метаморфозы русского славянофильства. М.: Новое литературное обозрение, 2019. С. 68–75.

Вернуться

170

На такую мысль отчасти наводит свидетельство, оставленное Н. И. Тургеневым в книге «Россия и русские» (1847): «Когда великая княгиня сказала Карамзину, что намерена представить его записку императору, он сначала воспротивился; но затем, решив, что великая княгиня может предположить, что он испугался, согласился представить свой заветный труд государю» (Тургенев Н. И. Россия и русские. М.: ОГИ, 2001. С. 501; оригинал по-французски). Впрочем, утверждение Тургенева сколь важно, столь и уникально – по этой причине оно едва ли поддается верификации на основании известных нам источников.

Вернуться

171

Мищенко Т. К. «Мысли для истории Отечественной войны» – незаконченный план книги Н. М. Карамзина о войне 1812 г. (по материалам библиографических указателей) // Отечественная война 1812 года. Источники. Памятники. Проблемы. 1995–1996. Бородино: Государственный Бородинский военно-исторический музей-заповедник, 1997. С. 225–227. Утверждение В. Я. Гросула: «…при других императорах и других условиях такая „Записка“ могла бы принести ее создателю большие неприятности. Но дело обошлось относительно благополучно» (Гросул В. Я. Зарождение российского политического консерватизма. С. 45) кажется нам несколько преувеличенным.

Вернуться

172

Отметим, что накануне нового свидания с императором в Москве зимой 1811–1812 годов Карамзин попытался исправить ситуацию. Для этого он снабдил великую княгиню Екатерину Павловну культурным кодом, с помощью которого следовало расшифровывать смысл его политического послания. 24 ноября 1811 года Карамзин подарил ей альбом с выписками политического и нравственного содержания, который был опубликован еще в середине XIX века (Альбом Н. М. Карамзина / с предисл. Н. П. Лыжина // Летописи русской литературы и древности, издаваемые Николаем Тихонравовым: В 5 т. Т. 1. М.: В тип. Грачева и комп., 1859. Отд. 2. С. 161–192). Возможно, Карамзин таким образом (уже a posteriori) истолковывал собственный жест – открытую критику действий монарха, обращенную непосредственно к властителю. Этому сюжету мы намерены посвятить отдельное исследование.

Вернуться

173

О репутации Карамзина см.: Вацуро В. Э. «Подвиг честного человека». С. 29–113.

Вернуться

174

Marker G. Publishing Printing, and the Origins of Intellectual Life in Russia, 1700–1800. Princeton: Princeton University Press, 1985. P. 10–11, 75–76; Martin A. M. Romantics, Reformers, Reactionaries: Russian Conservative Thought and Politics in the Reign of Alexander I. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1997. P. 8–12; Smith D. Working the Rough Stone: Freemasonry and Society in Eighteenth-Century Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1999. P. 54–61, esp. P. 60; Wirtschafter E. K. The Play of Ideas in Russian Enlightenment Theater. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2003. P. 83–84, 227–228 (fn. 1).

Вернуться

175

Wirtschafter E. K. Play of Ideas. P. 83.

Вернуться

176

Екатерина II. Искусство управлять // ред. А. Каменский. M.: Фонд Сергея Дубова, 2008. C. 547.

Вернуться

177

Попов В. С. Письмо императору Александру об императрице Екатерине II и ее правительственных приемах // Екатерина II. Искусство управлять. C. 471.

Вернуться

178

См.: Hölscher L. Öffentlichkeit // Geschichtliche Grundbegriffe. B. 4 (Mi – Pre) / hrsg. W. Conze, C. Meier. Stuttgart: Klett-Cotta, 1978. S. 449–453. По словам Христиана Гарве, после Французской революции 1789 года общественные мнения стали беспрецедентно влиять на политическую жизнь: «С одной стороны, они неизбежны и неопровержимы, с другой – опасны и устойчивы». Следовательно, «совершенно ясно, что государственное устройство и законы имеют последнюю опору во мнении большинства, а поэтому следует подчиняться им» (Ibid. S. 452). Или по словам Йозефа фон Зонненфельса: «Общественное мнение само по себе не является силой, или является лишь нравственной (идеальной) силой, однако оно придает правосудному государству истинную силу тем, что увеличивает число удовлетворенных, число приверженцев – число же неудовлетворенных уменьшает» (Ibid. S. 451).

Вернуться

179

Здесь и далее используется написание «Чарторыйский» за исключением издания 2010 года, в котором использовалось написание «Чарторижский».

Вернуться

180

Roach E. E. The Origins of Alexander I’s Unofficial Committee // Russian Review. 1969. Vol. 28. № 3. P. 316–323.

Вернуться

181

Остается неясным, когда именно прекратились собрания Негласного комитета. Большинство историков опираются на «протоколы» Строганова, завершенные в ноябре 1803 года, опубликованные великим князем Николаем Михайловичем: Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов: Историческое исследование эпохи Императора Александра I: В 3 т. СПб.: Экспедиция заготовления государственных бумаг, 1903. Т. 2. С. 65–243. Оспаривая надежность протоколов, М. М. Сафонов утверждает, что комитет продолжал активные встречи вплоть до сентября 1805 года. Сафонов М. М. Протоколы Негласного комитета // Вспомогательные исторические дисциплины. 1976. № 7. С. 197–199. Длительные отъезды Новосильцева и Строганова за пределы России в 1804 и 1805 годах вызывают сомнения в правдивости его тезиса.

Вернуться

182

Предтеченский А. В. Очерки общественно-политической истории России в первой четверти XIX века. Л.: АН СССР, 1957. С. 94–96; Raeff M. Michael Speransky: Statesman of Imperial Russia. 1772–1839. The Hague: Martinus Nijhoff, 1957. P. 44–46.

Вернуться

183

Martin A. Romantics, Reformers, Reactionaries. P. 10–11, Ch. 2.

Вернуться

184

Чарторижский А. Воспоминания и письма / пер. А. Дмитриевой. М.: Захаров, 2010. С. 46.

Вернуться

185

Чарторижский А. Воспоминания и письма. С. 48.

Вернуться

186

Czartoryski A. Mémoires du Prince Adam Czartoryski et Correspondance avec l’Empereur Alexandre Ier. 2 vol. Paris: Plon, 1887. P. 347–349. Здесь и далее мы будем ссылаться на французское издание мемуаров Чарторыйского в тех случаях, когда соответствующие фрагменты в русском издании отсутствуют.

Вернуться

187

Ibid. P. 239.

Вернуться

188

Raeff M. Michael Speransky. P. 35; Мельгунов С. П. Император Александр I // Отечественная война и русское общество, 1812–1912 гг.: В 7 т. / ред. А. К. Дживелегов, С. П. Мельгунов, В. И. Пичета. М.: Т-во И. Д. Сытина, 1911. Т. 2. С. 134.

Вернуться

189

Rey M.-P. Alexander I: The Tsar who Defeated Napoleon. Illinois: Northwestern University Press, 2012. Ch. 5.

Вернуться

190

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 232.

Вернуться

191

См. письма Кочубея к С. Р. Воронцову от 12 мая и 6 августа 1801 года: Бумаги графов Александра и Семена Романовичей Воронцовых // Архив князя Воронцова. Кн. 18. М.: Типография А. И. Мамонтова, 1880. C. 240; Архив князя Воронцова. Кн. 14. 1879. С. 156. См. также мемуары Чарторыйского: Пояснительные мемуары князя Адама, в которые не входит то время, когда он оставил службу в России, чтобы вернуться в Польшу (1810) // РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Ед. хр. 362. Л. 17–17 об.

Вернуться

192

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 196.

Вернуться

193

См., например: Камер-фурьерский церемониальный журнал. Июль – декабрь 1802 г. / ред. А. В. Половцов. СПб.: Департамент уделов, 1902. С. 426.

Вернуться

194

См., например, заметки Софьи Строгановой о возвращении Александра I в Санкт-Петербург на фоне поражения при Аустерлице: Письма С. В. Строгановой к П. А. Строганову от 12 декабря 1805 года, 19 января 1806 года // РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Ед. хр. 67. Л. 50 об. – 51, 55 об.

Вернуться

195

Сафонов М. М., Филиппова Е. Н. Журналы Непременного комитета // Вспомогательные исторические дисциплины. 1979. № 11. C. 142–143, 146–147; Исторический обзор деятельности Комитета министров: В 5 т. / сост. С. М. Середонин. СПб.: Канцелярия Комитета министров, 1902. Т. 1. Комитет министров в царствование Императора Александра Первого. С. 7–8.

Вернуться

196

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 174.

Вернуться

197

Кочубей В. П. Résumé d’ une conversation avec Mr. Fouché à Paris le 9/21 Décembre 1808. Французская эмиграция, вопрос об интервенции, империя, июльская революция в свидетельствах русского вельможи: Из неизданных бумаг Графа Виктора Кочубея / пер. и ред. Т. Богданович // Анналы. Журнал всеобщей истории. 1924. № 4. С. 126.

Вернуться

198

Письма Н. Н. Новосильцева к П. А. Строганову от 19 декабря 1800 г. (Лондон) и 7 января 1801 г. (Саутгемптон) // РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Ед. хр. 64. Л. 45–47 об., 48 об. – 49 об.

Вернуться

199

Montesquieu. De l’esprit des lois // Œuvres complètes. 2 vols. T. 2 / ed. R. Caillois. Paris: Gallimard, 1951. Livre III, Ch. 7.

Вернуться

200

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 20.

Вернуться

201

Там же. С. 16.

Вернуться

202

Предтеченский А. В. Очерки общественно-политической истории. С. 110–122.

Вернуться

203

Там же. С. 92; Фатеев А. Н. Борьба за министерства: Эпоха Триумвирата // Сборник статьей, посвященных Павлу Николаевичу Милюкову / ред. В. А. Евреинов, А. А. Кизеветтер. Прага: Орбис, 1929. С. 407, 416.

Вернуться

204

Roach E. E. The Origins of Alexander I’s Unofficial Committee. P. 324–325.

Вернуться

205

Martin A. M. Romantics, Reformers, Reactionaries. P. 50–51.

Вернуться

206

О враждебности к вдовствующей императрице говорится в письме С. Строгановой к Строганову от 31 января 1806 года // РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Ед. хр. 67. Л. 58.

Вернуться

207

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 116.

Вернуться

208

На тему арканума власти см.: Habermas J. Strukturwandel der Öffentlichkeit. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1990. S. 63.

Вернуться

209

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 102, 167, 185, 231.

Вернуться

210

Александр очень редко посещал Сенат и только пять раз почтил своим присутствием заседание Государственного совета после его создания в 1801 году: Сафонов М. М., Филиппова Е. Н. Журналы Непременного комитета. C. 146. Он был почти на всех совещаниях Комитета министров в первые четыре года его существования, но в 1807 году прекратил в них участвовать (Исторический обзор деятельности Комитета министров. C. 5–6, 9).

Вернуться

211

Чарторижский А. Воспоминания и письма. С. 200.

Вернуться

212

Камер-фурьерский церемониальный журнал. Январь – июнь 1801 г. / ред. А. В. Половцов. СПб.: Департамент уделов, 1901.

Вернуться

213

Там же.

Вернуться

214

Некоторые исследователи утверждают, что существование комитета вскоре стало общеизвестным: Тельберг Г. Г. Сенат и право представления на высочайшие указы: Очерк из истории консервативных политических идей в России начала XIX века // Журнал Министерства народного просвещения. 1910. № 1. С. 23; Предтеченский А. В. Очерки общественно-политической истории. С. 92; Roach E. E. The Origins of Alexander I’s Unofficial Committee. P. 324 (fn. 2). Решение проводить собрания после обедов привело, вероятно, к тому, что о них догадывались постоянные гости, в особенности императрица Елизавета и два друга детства Александра, Н. А. Толстой и А. Н. Голицын. В 1801 году, например, оба почти ежедневно обедали с Александром, включая большую часть тех дней, когда собирался комитет, а также часто оставались и на ужин (Камер-фурьерский церемониальный журнал. Июль – декабрь 1801 г. СПб., 1901. С. 4, 23, 32, 52, 65, 151, 165, 183, 246, 498, 511, 547, 561, 584, 600). Елизавета также многократно приглашала Александра Строганова и Софью Строганову поужинать в те дни, когда проводились собрания комитета в 1801 и 1802 годах, что, скорее всего, означает, что и они знали о его существовании и о времени встреч, если не о том, что на них говорилось.

Вернуться

215

Чарторижский А. Воспоминания и письма. С. 200.

Вернуться

216

О «монаршей воле» см.: Долбилов М. Рождение императорских решений. Монарх, советник и «высочайшая воля» в России XIX в. // Исторические записки. Т. 127. 2006. № 9. С. 17, 23–24; Wortman R. S. The Representation of Dynasty and «Fundamental Laws» in the Evolution of Russian Monarchy // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2012. Vol. 13. № 2. P. 288–289.

Вернуться

217

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 77, 78, 80, 119, 149, 185–186, 188.

Вернуться

218

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. C. 327–328.

Вернуться

219

Hoffmann S.-L. The Politics of Sociability: Freemasonry and German Civil Society, 1840–1918. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2007.

Вернуться

220

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. C. 12.

Вернуться

221

Бумаги графов Александра и Семена Романовичей Воронцовых. C. 236.

Вернуться

222

Письма Чарторыйского к Строганову от 21 марта и 2 апреля 1811 года // РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Ед. хр. 62. Л. 53.

Вернуться

223

Письмо Новосильцева к Строганову от 19 декабря 1800 года // РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Ед. хр. 64. Л. 45.

Вернуться

224

Бумаги графов Александра и Семена Романовичей Воронцовых. С. 239. См. также письмо Кочубея к Воронцову из Санкт-Петербурга от 1 мая 1801 года: Там же. С. 238.

Вернуться

225

Wortman R. S. Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy. Vol. 1. From Peter the Great to the Death of Nicholas. Princeton: Princeton University Press, 1995. P. 197–199.

Вернуться

226

Мельгунов С. П. Император Александр I. С. 136.

Вернуться

227

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. IX–X.

Вернуться

228

Hirschmann A. O. The Passions and the Interests: Political Arguments for Capitalism before its Triumph. Princeton: Princeton University Press, 1977. P. 17–44.

Вернуться

229

Hoffmann S.-L. Civil Society, 1750–1914. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2006. P. 17.

Вернуться

230

Hölscher L. Öffentlichkeit. S. 442–443, 452–453.

Вернуться

231

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 65–66, 118–119.

Вернуться

232

См.: Марасинова Е. Н. Психология элиты российского дворянства последней трети XVIII века. М.: РОССПЭН, 1999. C. 117–119. Следует заметить, что самые отчаянные комментарии, которые приводит Марасинова, исходят от А. А. Безбородко – дяди Кочубея, который его вырастил, – и С. Р. Воронцова, ментора Кочубея, Чарторыйского, Новосильцева, а позднее и Строганова.

Вернуться

233

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 366.

Вернуться

234

Там же. С. 12.

Вернуться

235

Там же. С. 112.

Вернуться

236

Там же. С. 134.

Вернуться

237

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 17.

Вернуться

238

Там же. С. 18, 242.

Вернуться

239

Там же. С. 42, 221, 24.

Вернуться

240

Simmel G. Das Geheimnis und die geheime Gesellschaft // Soziologie: Untersuchungen über die Formen der Vergesellschaftung. 2. Auflage. Berlin: Duncker und Humblot, 1922. S. 296.

Вернуться

241

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 18, также 26–27.

Вернуться

242

Kukiel M. Czartoryski and European Unity, 1770–1861. Princeton: Princeton University Press, 1955. P. 261.

Вернуться

243

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 26.

Вернуться

244

См.: Ménager // Dictionnaire de l’académie françoise. 5eme éd. T. 2. L – Z. Paris: J. J. Smits, 1798. P. 88.

Вернуться

245

Александр Мартин также упоминает о нежелании Александра использовать общественное мнение в условиях войны против Франции в 1805–1806 годах: «Вместо того чтобы мобилизовать патриотизм… государство сделало попытку подавить любую публичную дискуссию, которая могла бы превратиться в критику». Martin A. M. Romantics, Reformers, Reactionaries. P. 46.

Вернуться

246

См.: Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 133–134.

Вернуться

247

Zawadzki W. H. Prince Adam Czartoryski and Napoleonic France, 1801–1805: A Study in Political Attitudes // Historical Journal. 1975. Vol. 18. № 2. P. 255–256.

Вернуться

248

Жозеф Фуше, скандально известный министр внутренних дел Франции (позже – министр полиции), нес ответственность за атмосферу шпионажа и доносительства, которая царила в то время в стране. По всей видимости, Кочубей встречался с ним во время своего путешествия по Франции в 1808 году, после отставки. Данный документ заслуживает гораздо более глубокого и тщательного анализа, чем мы можем себе позволить в рамках нашей статьи.

Вернуться

249

Кочубей В. П. Résumé d’ une conversation. P. 126–127.

Вернуться

250

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 177–179.

Вернуться

251

Там же. С. 210.

Вернуться

252

Там же. С. 215.

Вернуться

253

Фатеев А. Н. Борьба за министерства. С. 410, 412, 414.

Вернуться

254

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 42.

Вернуться

255

Engelmann J. Die Leibeigenschaft in Russland: Eine rechtshistorische Studie. Leipzig: Duncker und Humblot, 1884. S. 163.

Вернуться

256

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 114.

Вернуться

257

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 42.

Вернуться

258

Там же. С. 16.

Вернуться

259

Burke E. Reflections on the Revolution in France / ed. by F. M. Turner. New Haven, CT: Yale University Press, 2003. P. 143.

Вернуться

260

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 112; Предтеченский А. В. Очерки общественно-политической истории. С. 150–153.

Вернуться

261

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 35, 109, 167.

Вернуться

262

Там же. С. 104, 112–114.

Вернуться

263

Bruns M. M. Privilege and Freedom: The Emancipation Debate in Livland, 1817–1819 // Journal of Baltic Studies. 1998. Vol. 29. № 3. P. 227–228.

Вернуться

264

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 167.

Вернуться

265

Там же. С. 167–168.

Вернуться

266

Мельгунов С. П. Император Александр I. С. 131–132.

Вернуться

267

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 70, 97.

Вернуться

268

Kukiel M. Czartoryski. P. 29; Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 230; Дипломатические сношения России с Францией в эпоху Наполеона I. Ч. I: 1800–1802 / под ред. и с предисл. А. Трачевского // Сборник Императорского Русского исторического общества: В 148 т. Т. 70. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1890. С. 443.

Вернуться

269

Czartoryski A. Mémoires. P. 297.

Вернуться

270

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 396.

Вернуться

271

Из переписки Александра I с В. П. Кочубеем // Русское прошлое. Исторические сборники / ред. Т. Богданович. Пг.; М.: Петроград, 1923. С. 107–108.

Вернуться

272

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 346.

Вернуться

273

Там же.

Вернуться

274

Строганова к Строганову от 31 января 1806 года // РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Ед. хр. 67. Л. 58; Кочубей к Строганову от 1 февраля 1806 года // РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Ед. хр. 62. Л. 97; Чарторыйский к Строганову от 6 февраля [1806] из Санкт-Петербурга // Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 354.

Вернуться

275

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. 353.

Вернуться

276

Там же. С. 357. Подтверждено Кочубеем в письме к Александру I (1807):. Из переписки Александра I с В. П. Кочубеем С. 109.

Вернуться

277

Великий князь Николай Михайлович. Граф Павел Александрович Строганов. С. IX–X.

Вернуться

278

Там же. С. 357, также 360, 381.

Вернуться

279

Там же. С. 393; см. также С. 345, 357.

Вернуться

280

Там же. С. 395–396.

Вернуться

281

Там же. С. 390.

Вернуться

282

Из переписки Александра I с В. П. Кочубеем. С. 109.

Вернуться

283

Новосильцев к Строганову от 22 августа 1808 года // РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Ед. хр. 64. Л. 98–98 об.

Вернуться

284

Новосильцев к Строганову от 10 мая 1809 года // РГАДА. Ф. 1278. Оп. 1. Ед. хр. 64. Л. 115 об.

Вернуться

285

Исследование выполнено при поддержке РФФИ (проект 18-312-20003). Полнее материалы работы будут представлены в готовящейся к печати книге автора «Сценарии перемен: Уваровская награда и эволюция русской драматургии в эпоху Александра II».

Вернуться

286

См., например: Волков В. Формы общественной жизни: публичная сфера и понятие общества в Российской Империи: дис. … канд. соц. наук: 22.00.00. Кембридж, 1995.

Вернуться

287

Никитенко А. В. Дневник: В 3 т. Т. I. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1955. С. 442.

Вернуться

288

См.: Басаргина Е. Ю. Проекты академической реформы 1855–1917 гг. СПб.: Нестор-История, 2013; Соболева Е. В. Борьба за реорганизацию Петербургской Академии наук в середине XIX века. Л.: Наука, 1971.

Вернуться

289

См.: Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere: An Inquiry into a Category of Bourgeois Society. Cambridge, MA: MIT Press, 1991. P. XVII–XVIII.

Вернуться

290

Из недавних обзоров этой проблематики см., например: Velizhev M. The Moscow English Club and the Public Sphere in Early Nineteenth-Century Russia // The Europeanized Elite in Russia, 1862–1825. Public Role and Subjective Self. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2016. P. 220–222.

Вернуться

291

См.: Caradonna J. L. The Enlightenment in Practice: Academic Prize Contests and Intellectual Culture in France, 1670–1794. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2012. P. 45. Далее в этом и следующем абзацах мы характеризуем историю французских литературных премий на материале этой работы. Сведения и точки зрения, почерпнутые из исследований других авторов, даются со ссылками.

Вернуться

292

См. исторический анализ одной из провинциальных премий, выдававшейся за поэтические произведения: Dottelonde-Rivoalan V. Un Prix Littéraire. Le concours de la poésie à l’académie de l’Immaculée Conception à Rouen. 1707–1789. Rouen: Édition de l’Université de Rouen, 2001. Ср. также: Perrot J.‐C. Les concours poétiques de Basse-Noermandie (1660–1792): Anglophilie et anglophobie au XVIIIe siècle // Annales historiques de la Révolution française. 1971. № 205. P. 405–440.

Вернуться

293

См.: Roche D. Le Siècle des Lumières en province. Académies et académiciens provinciaux, 1680–1789. 2 vol. Paris; La Haye: Mouton, 1978. Vol. 1. P. 338–340.

Вернуться

294

Ср.: Fumaroli M. Trois institutions littéraires. Paris: Gallimard, 1994. P. 69–70.

Вернуться

295

См.: Roche D. Op. cit. Vol. 1. P. 351–355.

Вернуться

296

См.: Staum M. Minerva’s Message: Stabilizing the French Revolution. Montreal & Kingston; London; Buffalo: McGuill’s Queen University Press, 1996. P. 64–77; см. также: Van de Sant U. Institutions et concours // Aux Armes, et aux arts! Les arts de la Révolution, 1789–1799. Paris: A. Biro, 1988.

Вернуться

297

См.: Hahn R. The Anatomy of a Scientific Institution: The Paris Academy of Sciences, 1666–1803. Berkeley, CA: University of California Press, 1971.

Вернуться

298

В целом правила таких конкурсов отлично известны и современному читателю благодаря Нобелевской премии, одному из последних премиальных институтов этого типа.

Вернуться

299

См. примеч. на с. 153.

Вернуться

300

См.: Положение о наградах графа Уварова. СПб.: Тип. Императорской Академии наук, 1857.

Вернуться

301

См.: Mortier R. Le «Tableau littéraire de la France au XVIIIe siècle». Un episode de la guerre philosophique a l’Academie Française sous l’Empire (1804–1810). Bruxelles: Palais des Academies, 1972.

Вернуться

302

Ibid. P. 19.

Вернуться

303

Розен Е. Ф. Вторая неудача Уваровских наград // Северная пчела. 1859. № 7. 10 января.

Вернуться

304

См.: Knöfler M. Die Schmach dieser bauernfeldpreisgekrönten Zeit. Literaturpreise // Literarisches Leben in Österreich. 1848–1890 / hrsg. Kl. Amann, H. Lengauer, K. Wagner. Wien: Böhlau Verlag, 2000. S. 272.

Вернуться

305

См.: Dambacher E. Literatur- und Kulturpreise. 1859–1949. Eine Dokumentation. Marbach am Neckar: Deutsche Schillergesellschaft, 1996. S. 33, 235–236.

Вернуться

306

Далее мы характеризуем премию Шиллера с опорой на работу: Sowa W. Der Staat und das Drama: Der Preussische Schillerpreis 1859–1918. Eine Untersuchung zum literarischen Leben im Königreich Preussen und im deutschen Kaiserreich. Frankfurt am Main: Peter Lang, 1988.

Вернуться

307

См.: Knöfler M. Die Schmach dieser bauernfeldpreisgekrönten Zeit. S. 250–318.

Вернуться

308

Положение о наградах графа Уварова. С. 5.

Вернуться

309

См.: Первый отчет Императорской С.-Петербургской академии наук о присуждении премий, учрежденных Двора Е. И. В. камергером П. Н. Демидовым. За 1832 год. СПб.: Тип. Академии наук, 1832. С. 25.

Вернуться

310

См.: Тридцать четвертое, и последнее, присуждение учрежденных П. Н. Демидовым наград. 25 июня 1865 года. СПб.: Тип. Академии наук, 1866. С. 1.

Вернуться

311

Все эти правила использовались и при раздаче более поздних наград в области науки, включая и сугубо государственные. См., например: Басаргина Е. Ю. Ломоносовская премия – первая государственная премия в России (1865–1918): Справочник-путеводитель. СПб.: Нестор-История, 2012.

Вернуться

312

Положение о наградах графа Уварова. С. 3.

Вернуться

313

Отчеты императорской Академии наук по отделению русского языка и словесности за 1852–1865 годы. СПб.: Тип. Академии наук, 1866. С. 228–229.

Вернуться

314

Первый отчет Императорской С.-Петербургской академии. С. 9.

Вернуться

315

Там же. С. 8.

Вернуться

316

Первый отчет Императорской С.-Петербургской академии. С. 14–15.

Вернуться

317

Тридцать четвертое, и последнее, присуждение. С. 1.

Вернуться

318

Двадцать пятое присуждение учрежденных П. Н. Демидовым наград. 26 мая 1856 года. СПб.: Тип. Академии наук, 1856. С. 5.

Вернуться

319

Найт Н. Наука, империя и народность: Этнография в Русском географическом обществе, 1845–1855 // Российская империя в зарубежной историографии: Работы последних лет. М.: Новое издательство, 2005. С. 189.

Вернуться

320

См. список экспертов: Зубков К. Ю. Экспертный корпус Уваровской премии для драматургов: Состав и эволюция // Карабиха: историко-литературный сборник. Вып. X. Ярославль, 2018. С. 92–118.

Вернуться

321

СПбФ АРАН. Ф. 2. Оп. 1–1858. № 2. Л. 125.

Вернуться

322

Там же. Л. 125 об.

Вернуться

323

Белинский В. Г. Собр. соч.: В 9 т. Т. 4. М.: Художественная литература, 1979. С. 322.

Вернуться

324

См.: Вдовин А. В. Русская этнография 1850‐х годов и этос цивилизаторской миссии: случай «литературной экспедиции» Морского министерства // Ab Imperio. 2014. № 1. С. 91–126.

Вернуться

325

См.: Лямина Е., Самовер Н. Крылов и многие другие: генезис и значение первого литературного юбилея в России // Новое литературное обозрение. 2017. № 145 (3). С. 158–177.

Вернуться

326

Никитенко А. В., Плетнев П. А. Переписка 1856–1857 гг. // Русская старина. 1891. № 2. С. 433.

Вернуться

327

См.: Зубков К. Ю. Экспертный корпус. С. 95.

Вернуться

328

Страхов Н. Н. <Рец. на:> Отчет о четвертом присуждении наград графа Уварова. СПб. 1860 // Время. 1861. № 2. Критическое обозрение. С. 133.

Вернуться

329

Х. Л. Вседневная жизнь // Голос. 1866. № 286. 16 октября.

Вернуться

330

См. примеч. 2 на с. 151.

Вернуться

331

См. письмо Уварова Веселовскому от 14 сентября 1876 года: СПбФ АРАН. Ф. 1. Оп. 1а. № 94. Л. 33–33 об.; о Грибоедовской премии см.: Николаев В. Е. Премии Общества русских драматических писателей и оперных композиторов // Право. Законодательство. Личность. 2014. № 2. С. 21–30.

Вернуться

332

См.: Бодрова А. С., Зубков К. Ю. Дух и детали: Практики цензурного чтения и общественный статус цензора в предреформенную эпоху (случай И. А. Гончарова) // Die Welt der Slaven. Internationale Halbjahresschrift für Slavistik. 2020. Т. 65. № 1. С. 123–141.

Вернуться

333

Я благодарю Александровский институт Хельсинкского университета за постоянную поддержку. Кроме того, мне хотелось бы выразить признательность доктору Киеко Камитакэ за беседы о старообрядчестве.

Вернуться

334

Goldstein R. Political Censorship of the Arts and the Press in Nineteenth-Century Europe. Basingstoke: The Macmillan Press Ltd., 1989. P. 155.

Вернуться

335

См.: Бубнова О. В. От Локателли – к Медоксу, от Медокса – к «Дому Щепкина». http://www.nasledie-rus.ru/red_port/00600.php.

Вернуться

336

Frame M. «Freedom of the Theatres»: The Abolition of the Russian Imperial Theatre Monopoly // The Slavonic and East European Review. 2005. № 83 (2). P. 262.

Вернуться

337

Ibid. P. 268.

Вернуться

338

Frame M. «Freedom of the Theatres». P. 266.

Вернуться

339

См.: Emerson C., Oldani R. W. Modest Mussorgsky and Boris Godunov. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. P. 127.

Вернуться

340

Ibid. P. 129. Цит. по: Дризен Н. В. Драматическая цензура двух эпох, 1825–1881. Пг.: «Прометей» Н. Н. Михайлова, 1917. С. 19–20.

Вернуться

341

Swift A. Popular Theater and Society in Tsarist Russia. Berkeley, CA: University of California Press, 2002. P. 105.

Вернуться

342

Frame M. «Freedom of the Theatres». P. 283.

Вернуться

343

Краснов Пл. При закрытых дверях // Театральная Россия. Театральная газета и Музыкальный мир. 1905. 20 августа. № 34. C. 1049.

Вернуться

344

Римский-Корсаков Н. А. Летопись моей музыкальной жизни. 1844–1906. М.: Государственное издательство Музыкальный Сектор, 1926. С. 314.

Вернуться

345

Там же. С. 189.

Вернуться

346

Название «Могучая кучка» придумал критик Владимир Стасов (1824−1906) – впервые оно прозвучало в его статье для газеты «Санкт-Петербургские ведомости», написанной в 1867 году: «Дай бог, чтоб наши славянские гости никогда не забыли сегодняшнего концерта, дай бог, чтоб они навсегда сохранили воспоминание о том, сколько поэзии, чувства, таланта я умения есть у маленькой, но уже могучей кучки русских музыкантов». См.: Стасов В. В. Славянский концерт г. Балакирева // Стасов В. В. Избранные сочинения: В 3 т. Т. 1. М.: Искусство, 1952. В это содружество входили Милий Балакирев (1837−1910), Александр Бородин (1833−1887), Цезарь Кюи (1835−1918), Модест Мусоргский (1839−1881) и Николай Римский-Корсаков (1844−1908). Впоследствии оно стало известно как «Могучая кучка».

Вернуться

347

Haldey O. Mamontov’s Private Opera. Bloomington: Indiana University Press, 2010. P. 64.

Вернуться

348

Schuler C. Women in Russian Theatre. The Actress in the Silver Age. London: Routledge, 1996. P. 113−116.

Вернуться

349

См.: Островский А. Н. Статьи о театре. Записки. Речи: сборник. http://ostrovskiy.lit-info.ru/ostrovskiy/public/stati-o-teatre/index.htm. См. также: Frame M. «Freedom of the Theatres». P. 274−276; Thurston G. The Popular Theatre Movement in Russia, 1862−1919. Evanston: Northwestern University Press, 1998. P. 132−161; Swift A. Popular Theater and Society in Tsarist Russia. P. 4−5.

Вернуться

350

См.: Римский-Корсаков Н. А. Летопись моей музыкальной жизни. С. 403; Ястребцев В. В. Н. А. Римский-Корсаков. Воспоминания: В 2 т. Т. 2. Л.: Государственное музыкальное издательство, 1960. С. 391.

Вернуться

351

См. подробнее: http://starove.ru/izbran/ne-tolko-tretyakovy-pokolenie-velikih-metsenatov-kakimi-oni-byli; https://molomo.ru/inquiry/patrons.html; Commerce in Russian Urban Culture 1861−1914 / ed. by W. Brumfield, B. Anan’ich, Y. Petrov. Washington: Johns Hopkins University Press, 2001. P. 52−53; Думова Н. Московские меценаты. М.: Молодая гвардия, 1992; Merchant Moscow. Images of Russia’s Vanished Bourgeoise / ed. by J. West, Iu. Petrov. Princeton: Princeton University Press, 1998. P. 161−170.

Вернуться

352

Owen Th. Capitalism and Politics in Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 1981. Table 3. P. 222−227.

Вернуться

353

См., например: Blackwell W. Beginnings of Russian Industrialisation 1800−1860. Princeton: Princeton University Press, 1968. P. 189−190; Gerschenkron A. Europe in the Russian Mirror. Cambridge: Cambridge University Press, 1970. P. 41−43.

Вернуться

354

«В лесах» (1871), «На горах» (1881).

Вернуться

355

Дмитриев И. Расшаркивающееся искусство (По поводу годичной выставки в Академии Художеств) // Искра. 1863. № 37. С. 506–511; № 38. С. 529–530.

Вернуться

356

Merchant Moscow. P. 153. Подробнее о роли меценатов в истории русской оперы и театра см.: Коншина Л. Меценатство в России конец XIX – начало ХХ вв. https://proza.ru/2016/10/06/932; Blakesley R. Russia and the Arts. London: National Portrait Gallery, 2006. P. 121−129; Kirichenko E. Russian Design and the Fine Arts 1750−1917. New York: Harry N. Abrams, 1991. P. 212; Kamitake K. The Patronage of Arts in Russia from the End of the 19th Century to the Early 20th Century – Old Believers and the Private Opera Theatres. BASEES Conference. 13−15 April 2018. Fitzwilliam College, Cambridge; Pipes R. Russia Under the Old Regime. London: Penquin Books, 1995. P. 218.

Вернуться

357

Театр и жизнь. 1885. 11 января. Цит. по: Россихина В. П. Оперный театр С. Мамонтова. М.: Музыка, 1985. С. 67.

Вернуться

358

Haldey O. Mamontov’s Private Opera. P. 97; Ястребцев В. В. Н. А. Римский-Корсаков. Воспоминания. Т. 1. Л.: Государственное музыкальное издательство, 1959. С. 434.

Вернуться

359

Римский-Корсаков Н. А. Из семейной переписки. СПб.: Композитор, 2008. С. 189.

Вернуться

360

Там же.

Вернуться

361

Haldey O. Mamontov’s Private Opera. P. 97.

Вернуться

362

Театральная хроника // Новости дня. 1896. 9 ноября. № 4823. С. 2−3.

Вернуться

363

И. Л. Частная опера // Новости сезона. 1896. 2 ноября. № 93. С. 2−3.

Вернуться

364

Haldey O. Mamontov’s Private Opera. P. 219.

Вернуться

365

А. Г. В Большом театре // Русское слово. 1897. 21 сентября. № 253. С. 3.

Вернуться

366

Русская опера // Новости сезона. 1897. 9 сентября. № 318. С. 2.

Вернуться

367

С. К-ов. Театральная хроника // Новости дня. 1896. 16 декабря. № 4860. С. 3.

Вернуться

368

Haldey O. Mamontov’s Private Opera. P. 253, 263.

Вернуться

369

Римский-Корсаков Н. А. Царская невеста. Либретто оперы. http://www.operalib.eu/zpdf/fidanzar.pdf.

Вернуться

370

Grönke K. Shedding Light on the Present with a Historical Opera // Rimski-Korsakov. The Tsar’s Bride / Valery Gergiev, Mariinsky Theatre. Philips Classics. 462 618-2. 1999. P. 11.

Вернуться

371

Figes O. A People’s Tragedy. The Russian Revolution 1891−1924. London: Pimlico, 1997. P. 22.

Вернуться

372

Riasanovsky N. Russian Identities. A Historical Survey. Oxford: Oxford University Press, 2005. P. 186.

Вернуться

373

См., например: Maes F. A History of Russian Music from Kamarinskaya to Babi Yar. Berkeley, CA: University of California Press, 2002. P. 33.

Вернуться

374

Ястребцев В. В. Н. А. Римский-Корсаков. Т. 2. С. 327–328. Подробнее см. также: Wartenweiler D. Civil Society and Academic Debate in Russia 1905−1914. Oxford: Clarendon Press, 1999. P. 43−56.

Вернуться

375

См. записи композитора за 1905–1906 годы: Римский-Корсаков Н. А. Летопись моей музыкальной жизни. С. 390–392.

Вернуться

376

Там же. С. 386.

Вернуться

377

Ястребцев В. В. Н. А. Римский-Корсаков. Т. 2. С. 333.

Вернуться

378

Римский-Корсаков Н. А. Летопись моей музыкальной жизни. С. 440–441.

Вернуться

379

Римский-Корсаков Н. А. Кащей Бессмертный. Либретто оперы. http://www.rimskykorsakov.ru/kaschey.html.

Вернуться

380

См., например: Оссовский A. Театр и музыка: Кащей бессмертный // Слово. 1905. 29 марта. С. 108; Чествование Н. А. Римского-Корсакова // Русские ведомости. 1905. 28 марта; Чествование Н. А. Римского-Корсакова // Новости и Биржевая Газета. 1905. 28 марта.

Вернуться

381

Ястребцев В. В. Н. А. Римский-Корсаков. Т. 2. С. 333.

Вернуться

382

Римский-Корсаков Н. А. Из семейной переписки. С. 221.

Вернуться

383

На эту тему написано немало книг. См., например: Ascher A. The Revolution of 1905. Russia in Disarray. Stanford: Stanford University Press, 1988; Ascher A. The Revolution of 1905. Authority Restored. Stanford: Stanford University Press, 1992; Shanin T. Russia, 1905–1907. Revolution as a Moment of Truth. Basingstoke: Macmillan, 1986; Riasanovsky N., Steinberg M. A History of Russia. Vol. 2: Since 1855. Oxford: Oxford University Press, 2005. P. 385.

Вернуться

384

Гозенпуд A. Н. А. Римский-Корсаков. Темы и идеи его оперного творчества. М.: Государственное музыкальное издательство, 1957. С. 168.

Вернуться

385

Римский-Корсаков Н. А. Золотой петушок. Либретто оперы. http://libretto-oper.ru/rimsky-korsakov/zolotoi-petushok.

Вернуться

386

Там же.

Вернуться

387

Римский-Корсаков Н. А. Летопись моей музыкальной жизни. С. 422.

Вернуться

388

Туманова А. С. Общественные организации России в годы Первой мировой войны (1914 – февраль 1917 г.). М.: РОССПЭН, 2014. С. 8.

Вернуться

389

Gramsci A. Quaderno 7 (VII) // Gramsci A. Quaderni dal carcere. 3 vols. Vol. II. Torino: Einaudi. 1977. P. 866.

Вернуться

390

Bradley J. Voluntary Associations in Tsarist Russia: Science, Patriotism and Civil Society. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009. P. 3–4.

Вернуться

391

Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere: An Inquiry into a Category of Bourgeois Society. Cambridge, MA: MIT Press, 1991. P. 27–31.

Вернуться

392

Анализ проблемы «особого пути» в российской позднеимперской историографиии см.: Эммонс Т. Проблема «особого пути» России в позднеимперской историографии // «Особый путь»: От идеологии к методу / сост. Т. Атнашев, М. Велижев, А. Зорин. М.: Новое литературное обозрение, 2018. С. 150–188.

Вернуться

393

Например, Джефф Эли в своем эссе о нациях, публичной сфере и политических культурах пишет о России в XIX веке как о «контрпримере» роста публичной сферы: Eley G. Nations, Publics and Political Cultures: Placing Habermas in the Nineteenth Century // Habermas and the Public Sphere / ed. by C. Calhoun. Cambridge, MA: MIT Press, 1992. P. 325.

Вернуться

394

Pipes R. Russia under the Old Regime. New York: Charles Scribner’s sons, 1974.

Вернуться

395

Kaplan V. Historians and Historical Societies in the Public Life of Imperial Russia. Bloomington: Indiana University Press, 2017. P. 10–13.

Вернуться

396

Hagen M., von. War in an European Borderland: Occupation and Occupations of Galicia and Ukraine, 1914–1918. Seattle: University of Washington Press, 2007. P. 73.

Вернуться

397

Устав «Русского собрания». СПб.: Типо-лит. В. В. Комарова, 1901. С. 1.

Вернуться

398

Лукоянов И. В. Русское собрание // Россия в XIX–XX вв.: сборник статей к 70-летию со дня рождения Р. Ш. Ганелина / под ред. А. А. Фурсенко. СПб.: Дмитрий Буланин, 1998. С. 168–169.

Вернуться

399

Карский Е. Ф. Памяти А. С. Будиловича // Русский филологический вестник. 1909. Т. 61. С. 150.

Вернуться

400

Будилович А. С. Характер, цели и результаты славянского съезда // Голос. 1867. № 163. С. 1.

Вернуться

401

Галицко-русское благотворительное общество в Санкт-Петербурге. СПб.: Пушкинская скоропечатня, 1904. С. 5.

Вернуться

402

Здесь я использую понятие «режим публичности» согласно характеристикам, данным Т. М. Атнашевым и М. Б. Велижевым: а) степень открытости или закрытости политических коммуникаций (текстов, речей, символических или практических действий); б) сложившиеся конвенции и правила, регулирующие ожидания и границы, допустимые для участников политических дискуссий внутри определенного сегмента публичной сферы (механизмы цензуры, регламенты, запреты и пр.); в) жанровые, стилистические и коммуникативные особенности политических высказываний (трактаты, указы, публикации в прессе, книги, салонные разговоры, радио- и телерепортажи и т. п.). В опыте Галицко-русского благотворительного общества все три явления существовали, иногда в разные периоды времени, но с 1912 до 1917 года неизменно наличествовали в деятельности организации. Атнашев Т., Велижев М. От составителей. История политических языков и режимы публичности // Новое литературное обозрение. 2018. № 3 (151). http://magazines.russ.ru/nlo/2018/3/timur-atnashev-mihail-velizhev-ot-sostavitelej.html.

Вернуться

403

«Просвита», самое главное культурно-просветительское общество украинского национального движения, имело доступ к субсидиям регионального сейма. Миллер А. И. Украинский вопрос в Российской империи. Киев: Лаурус, 2013. С. 200.

Вернуться

404

Галицко-русское благотворительное общество. С. 14.

Вернуться

405

Издатель газеты Вениамин Площанский в 1879 году жаловался министру внутренних дел Российской империи Л. С. Макову на то, что назначенные на период 1876–1879 годов субсидии, которые должны были поступить через российское посольство в Вене, он так и не получил. Миллер А. И. Украинский вопрос. С. 228.

Вернуться

406

Цит. по: Миллер А. И. Внешний фактор в формировании национальной идентичности галицийских русинов // Migracijske i etničke teme. 1997. Vol. 13. № 1–2. P. 10.

Вернуться

407

В оригинале: «In linguistically mixed regions delimitation is a thorny problem even where there is mere juxtaposition of national groups. But in Europe intermixture was as a rule the result of past conquests, political and cultural, which had reduced the original national group to a state of social inferiority. Conquests created Ulsters, and over further, wider regions spread the network of an ’ascendancy’ primarily based on the landowning classes and the town population, alien to, or alienated from, the peasantry which retained its own language or religion, or both». Namier L. Basic factors in Nineteenth-Century European History // Vanished Supremacies Essays On European History 1812–1918 / ed. by L. Namier. New York: Harper & Row, 1963. P. 166.

Вернуться

408

Галицко-русское благотворительное общество в Санкт-Петербурге. C. 2.

Вернуться

409

Там же. С. 1.

Вернуться

410

Савино Д. Инородческие заговоры: русский национализм, поляки, евреи, немцы и украинцы в журнале «Окраины России», 1906–1912 годы // Логос. 2017. Т. 27. № 4. С. 72–77.

Вернуться

411

От редакции // Окраины России. 1906. № 1. С. 1.

Вернуться

412

Витте С. Ю. Воспоминания: В 3 т. Т. 3. М.: Издательство социально-экономической литературы, 1960. С. 131.

Вернуться

413

Натиск на Восток (нем.) – стратегия немецких националистов середины и второй половины XIX века и времен нацистской Германии по завоеванию восточноевропейских земель.

Вернуться

414

Журнал выходил с 1900 по 1905 год, и задачи «всеславянского органа» представляли собой некую форму манифеста эволюции правого крыла панславизма в сторону русских националистических позиций. Редакция так определила эти задачи: «1. Дать русскому и славянскому читателю полное, ясное и правдивое представление о культурной жизни всего славянства. 2. Идти навстречу желанию югозападных славян ознакомиться с русской речью настолько, чтобы русский язык мог сделаться со временем общим языком для культурных сношений славян между собой. 3. Дать австро-венгерским, русским, и балканским производителям и торговцам возможность войти в непосредственные сношения». Вергун Д. Н. От редактора. Наши задачи // Славянский век. Всеславянский орган. 1900. Вып. 7–8. С. 2. Московский исследователь В. А. Болдин подчеркнул эволюцию контента журнала, который сначала не вел открытых политических обсуждений, но постепенно начал вырабатывать собственную политическую платформу, и этот процесс с 1903 года все усиливался вплоть до прекращения публикации. Огромное значение имеет выработка разных предложений по экономической интеграции славянства, являвшейся центральной темой размышлений редакции «Славянского века». Болдин В. А. Панславистские политические концепции. Генезис и эволюция. М.: Аквилон, 2018. С. 141, 148.

Вернуться

415

Вергун Д. Н. Немецкий Drang nach Osten в цифрах и в фактах. Вена: Славянский век, 1905. А. И. Миллер предполагает, что Вергун был не только представителем Санкт-Петербургского телеграфного агентства в австрийской столице, но и агентом русской разведки: Миллер А. И. Империя Романовых и национализм: Эссе по методологии исторического исследования. М.: Новое литературное обозрение, 2006. С. 175.

Вернуться

416

Н. Н. Гирс – С. Д. Сазонову, 4/17 декабря 1910 г. // АВПРИ. Ф. 133. Оп. 470. 1910 г. Д. 6. Л. 265. Цит. по: Клопова М. Э. Русины, русские, украинцы. М.: Индрик, 2016. С. 232.

Вернуться

417

Бобринский В. А. Пражский съезд. Чехия и Прикарпатская Русь. СПб.: Типо-лит. т-ва «Свет», 1909. С. 43–47.

Вернуться

418

Отчет о деятельности Галицко-русского благотворительного общества в Санкт-Петербурге за 1911 г. СПб.: Типо-лит. Б. Авидона, 1912. С. 9–10.

Вернуться

419

РГИА. Ф. 465. Оп. 1. Д. 10. Л. 1–3.

Вернуться

420

Отчет о деятельности. С. 25.

Вернуться

421

РГИА. Ф. 465. Оп. 1. Д. 9. Л. 1.

Вернуться

422

РГИА. Ф. 465. Оп. 1. Д. 15. Л. 1–2, 4, 19–21.

Вернуться

423

Матицами назывались национальные культурно-просветительские общества славянских народов в период их национально-культурного расцвета в XIX веке.

Вернуться

424

РГИА. Ф. 465. Оп. 1. Д. 2. Л. 20–23.

Вернуться

425

Там же. Л. 12–16.

Вернуться

426

Есть несколько писем молодых галичан к правлению Галицко-русского благотворительного общества, ответы правления и переписка с местными епархиями, они хранятся в РГИА. Ф. 465. Оп. 1. Д. 2. Л. 2.

Вернуться

427

РГИА. Ф. 465. Оп. 1. Д. 2. Л. 6.

Вернуться

428

Там же. Л. 25.

Вернуться

429

Там же. Л. 32, 51–52.

Вернуться

430

Филатович Б. (Баратов Б. И.) Галиция – место возможного столкновения с Австрией. СПб.: Военное издательство, 1913. С. 7–8.

Вернуться

431

Отчет о деятельности Галицко-русского благотворительного общества в Санкт-Петербурге за 1912 год. СПб.: Тип. т-ва А. С. Суворина – «Новое Время», 1913. С. 6.

Вернуться

432

Там же. С. 7.

Вернуться

433

Имеется в виду Украинская грекокатолическая церковь, в унии с Римом.

Вернуться

434

Отчет о деятельности Галицко-русского благотворительного общества в Санкт-Петербурге за 1912 год. С. 11.

Вернуться

435

Там же. С. 12.

Вернуться

436

Бахтурина А. Ю. Политика Российской империи в Восточной Галиции в годы Первой мировой войны. М.: AIRO-XX. 2000. С. 54.

Вернуться

437

Есть несколько фотографий того дня и того плаката: https://shimoff.livejournal.com/299628.html.

Вернуться

438

Коцюбинский Д. А. Бобринский Владимир Алексеевич // Политические партии России. Конец XIX – первая треть ХХ века: энциклопедия / отв. ред. В. В. Шелохаев. М.: РОССПЭН, 1996. С. 72.

Вернуться

439

Отчет о деятельности Галицко-русского благотворительного общества в Санкт-Петербурге за 1910 год. С. 3.

Вернуться

440

Отчет о деятельности Галицко-русского благотворительного общества в Петрограде за 1914–1915 год. Пг.: Типография «Содружество», 1915. С. 5.

Вернуться

441

Там же. С. 35–37.

Вернуться

442

Георгий Александрович Бобринский, военный деятель, был братом известного археолога и правого депутата А. А. Бобринского и троюродным братом В. В. Бобринского.

Вернуться

443

РГИА. Ф. 465. Оп. 1. Д. 22. Л. 1–6. Известный политик и ученый П. Б. Струве осенью 1914 года написал две статьи против «украинства» в «Биржевых ведомостях». В первой статье, «Австро-германское „украинство“ и русское общественное мнение», Струве заявил, что «всякое расширение украинства за пределы начала областного, всякое превращение его в начало национальное, сталкивает украинство с фактом и идеей единой и нераздельной России, той великой России, которая в 1914 г. вступила в бой с австрийской ложью и германским насилием», и затем, отвечая на критику в свой адрес в тексте «К украинскому вопросу (Ответ Н. А. Гредескулу и „Украинской жизни“)», добавил: «[В Галиции] нужны спокойная твердость и благожелательная умеренность в проведении русских государственных задач, невыполнимых вне постепенного органического слияния Галиции с общерусской культурной стихией. Но такое слияние недостижимо полицейскими мерами: для его осуществления необходимо сочетание весьма обдуманных культурных мероприятий органического характера с такими же органическими реформами в области социально-экономических отношений». Струве П. Б. Австро-германское «украинство» и русское общественное мнение // Биржевые ведомости. 1914. 29 сентября. № 14402; К украинскому вопросу (Ответ Н. А. Гредескулу и «Украинской жизни») // Биржевые ведомости. 1914. 5 ноября. № 14476.

Вернуться

444

Галиция и Россия. Библиотека Великой войны. № 3. М.: Московское печатное пр-во. 1914. С. 3.

Вернуться

445

Белиловский К. А. Галиция, ее прошлое и настоящее. Лекция, прочитанная в Феодосийской мужской гимназии 19 февраля 1915 г. Феодосия: Тип. Натковича и Виниковича, 1915. С. 20.

Вернуться

446

Вергун Д. Н. Что такое Галиция? Пг.: Лукоморье, 1915. С. 11.

Вернуться

447

В нарративе национализма в Европе XIX и ХХ веков кровь занимает центральное место, а с «Великой войной» она стала еще важнее: если обращать внимание на риторику ирредентизма и на тексты военной пропаганды в Италии, где тема неосвобожденных земель является ключевой, эта риторика строится на крови. В известной военной песне «La leggenda del Piave» («Легенда Пьяве») река становится красной от крови врагов, а в песне альпинов «Monte Nero» («Черная гора») кровь итальянских солдат окрашивает гору. Итальянский историк Альберто Марио Банти подробно исследовал эти понятия европейского национализма в работе: Banti A. M. L’onore della nazione. Identità sessuale e violenza nel nazionalismo europeo dal XVIII secolo alla grande guerra. Torino: Einaudi, 2005.

Вернуться

448

Переписка с местными отделениями, где обсуждаются детали, хранится в: РГИА. Ф. 465. Оп. 1. Д. 26. Л. 18–40.

Вернуться

449

Отчет о деятельности Одесского отделения Галицко-русского благотворительного общества в 1914–1915 г. Одесса, 1915. С. 7.

Вернуться

450

Отчет о деятельности Киевского отделения Галицко-русского благотворительного общества в 1914–1915 г. Киев, 1915. С. 20–21.

Вернуться

451

Рогозинский А. М. Древнейшие эпохи в истории Галицкой Руси и их влияние на ее современное состояние. Киев: Тип. т-ва И. Н. Кушнерев и К°, 1915. С. 48.

Вернуться

452

Отчет о деятельности Одесского отделения. С. 32.

Вернуться

453

РГИА. Ф. 465. Оп. 1. Д. 26. Л. 37.

Вернуться

454

РГИА. Ф. 465. Оп. 1. Д. 23. Л. 16, 19.

Вернуться

455

РГИА. Ф. 465. Оп. 1. Д. 26. Л. 138.

Вернуться

456

Живов В. М. Государственный миф в эпоху Просвещения и его разрушение в России конца XVIII века // Разыскания в области истории и предыстории русской культуры. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 449.

Вернуться

457

Кант И. Ответ на вопрос: Что такое просвещение? // Кант И. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 8. М.: ЧОРО, 1994. С. 32.

Вернуться

458

Каплун В. Л. Общество до общественности: «общество» и «гражданское общество» в культуре российского Просвещения // От общественного к публичному: коллективная монография / науч. ред. О. В. Хархордин. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2011. С. 411.

Вернуться

459

Шартье Р. Культурные истоки Французской революции / пер. с фр. О. Э. Гринберг. М.: Искусство, 2001. С. 22–48.

Вернуться

460

Там же. С. 27.

Вернуться

461

Каплун В. Л. Понятия «публика» и «публичное» в культуре российского Просвещения. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2015. С. 9–11.

Вернуться

462

Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere: An Inquiry into a Category of Bourgeois Society. Massachusetts: Massachusetts Institute of Technology, 1991.

Вернуться

463

О развитии концепта «гражданского общества» в контексте Просвещения см.: Hoffmann S.-L. Civil Society, 1750–1914. New York: Palgrave Macmillan, 2006; Sebastiani S. The Scottish Enlightenment. Race, Gender, and the Limits of Progress. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2014. P. 45–71.

Вернуться

464

Данное определение, в свою очередь, коррелирует с пониманием просвещения Канта.

Вернуться

465

Anderson B. Imagined Communities: Reflections on the Origins and Spread of Nationalism. London: Verso, 1983.

Вернуться

466

Каплун В. Просвещение через призму интеллектуальной истории: формы мысли и рождение фигуры «публичного интеллектуала» в русской культуре конца XVIII – нач. XIX вв. // Регулярный семинар центра «Res Publica» Европейского университета в Санкт-Петербурге. Санкт-Петербург, 15 мая 2018. https://eusp.org/events/prosveshchenie-cherez-prizmu-intellektualnoj-istorii?vi=.

Вернуться

467

См. методологические размышления о перспективах применения интеллектуальной истории к истории публичной сферы: Атнашев Т., Велижев М. Кембриджская школа: история и метод // Кембриджская школа: теория и практика интеллектуальной истории / сост. Т. Атнашев, М. Велижев. М.: Новое литературное обозрение, 2018. С. 40–41.

Вернуться

468

См., например: Bradley J. Subjects into Citizens: Societies, Civil Society, and Autocracy in Tsarist Russia // The American Historical Review. 2002. № 4 (107). P. 1094–1123; Idem. Voluntary Associations, Civic Culture, and Obshchestvennost’ in Moscow // Between Tsar and People. Educated Society and the Quest for Public Identity in Late Imperial Russia / ed. by E. W. Clowes. Princeton: Princeton University Press, 1997. P. 133–143; Hafner L. «The Temple of Idleness»: Associations and the Public Sphere in Provincial Russia // Russia in the European Context, 1789–1914: A Member of the Family / ed. by S. McCaffray, M. Melancon. London: Macmillan Press, 2005. P. 141–160; Sereda O. Imperial Cultural Policy and Provincial Politics in the Russian «South-Western Province»: The Kyiv City Theater, 1856–1866 // Kulturpolitik und Theater. Die kontinentalen Imperien in Europa im Vergleich / ed. by P. Ther. Wien: Oldenbourg; Böhlau, 2012. P. 233–245; Rolf M. «Approved by the Censor»: Tsarist Censorship and the Public Sphere in Imperial Russia and the Kingdom of Poland (1860–1914) // Underground Publishing and the Public Sphere: Transnational Perspectives / ed. by J. C. Behrends, T. Lindenberger. Vienna; Berlin: LIT, 2014. P. 31–75; Волков В. Формы общественной жизни: публичная сфера и понятие общества в Российской Империи: дис. канд. соц. наук: 22.00.00: Кембридж, 1995; Шевченко М. М. Конец одного Величия: власть, образование и печатное слово в Императорской России на пороге освободительных реформ. М.: Три квадрата, 2003; Смит Д. Работа над диким камнем: масонский орден и русское общество в XVIII веке. М.: Новое литературное обозрение, 2006; Сагинадзе Э. Реформатор после реформ: С. Ю. Витте и российское общество. 1905–1915 годы. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

Вернуться

469

См.: David-Fox M., Holquist P., Martin A. The Imperial Turn // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2006. № 4 (7). P. 705–712; Ghosh D. Another Set of Imperial Turns? // The American Historical Review. 2012. № 3 (117). P. 772–793; Finnegan D. The Spatial Turn: Geographical Approaches in the History of Science // Journal of the History of Biology. 2008. № 2 (41). P. 369–388; Rolf M. Importing the «Spatial Turn» to Russia: Recent Studies on the Spatialization of Russian History // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2010. № 2 (11). P. 359–380; Baron N. New Spatial Histories of Twentieth Century Russia and the Soviet Union: Surveying the Landscape // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2007. № 3 (55). S. 374–400.

Вернуться

470

Общее значение термина «инородцы» было введено Михаилом Сперанским указом 1822 года, затем этот термин трансформировался в классификацию этнических групп в Российской империи. К концу XIX века инородцами зачастую обозначали любых представителей нерусского населения. В контексте дореволюционной Сибири этот термин имел как этническую, так и социальную идентификацию. См.: Slocum J. Who, and When, Were the Inorodtsy? The Evolution of the Category of «Aliens» in Imperial Russia // The Russian Review. 1998. № 2 (57). P. 173–190; Ssorin-Chaikov N. The Social Life of State in Subarctic Siberia. Stanford: Stanford University Press, 2003; Бобровников В. О., Конев А. Ю. Свои «чужие»: инородцы и туземцы в Российской империи // Ориентализм vs. ориенталистика: сборник статей / отв. ред. и сост. В. О. Бобровников, С. Дж. Мири. М.: ООО «Садра», 2016. С. 167–206.

Вернуться

471

См.: Bassin M. Imperial Visions: Nationalist Imagination and Geographical Expansion in the Russian Far East, 1840–1865. Cambridge: Cambridge University Press, 1999; Remnev A. Siberia and the Russian Far East in the Imperial Geography of Power // Russian Empire: Space, People, Power, 1700–1930 / ed. by J. Burbank, M. von Hagen, A. Remnev. Bloomington: Indiana University Press, 2007. P. 425–454; Etkind A. Internal Colonization: Russia’s Imperial Experience. Cambridge: Polity Press, 2011.

Вернуться

472

Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere. P. 14–26. См. также о плебейской модерности: Gerasimov I. Plebeian Modernity: Social Practices, Illegality, and the Urban Poor in Russia, 1906–1916. Rochester, NY: University of Rochester Press, 2018.

Вернуться

473

Бекасова А. В. Отцы, сыновья и публика в России второй половины XVIII в. // Новое литературное обозрение. 2012. № 113. С. 101–103; Смит Д. Работа над диким камнем. С. 9.

Вернуться

474

Каплун В. Л. Понятия «публика» и «публичное» в культуре российского Просвещения. С. 12.

Вернуться

475

Каплун В. Л. Общество до общественности. С. 479; Он же. «Жить Горацием или умереть Катоном»: российская традиция гражданского республиканизма (конец XVIII – первая треть XIX вв.) // Неприкосновенный запас. 2007. № 5. С. 199–200.

Вернуться

476

Лотман Ю. М. Декабрист в повседневной жизни // Литературное наследие декабристов / под ред. В. Г. Базанова, В. Э. Вацуро. Л.: Наука, 1975. С. 27–29; Он же. Беседы о русской культуре: Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). СПб.: Азбука, 2014.

Вернуться

477

Помимо проекта Муравьева существовала «Русская правда» Пестеля, в которой деятель определил развитие России после предполагаемой революции в качестве «национального» государства с центром в Великом Новгороде. Развитие и распространение конституционных проектов связывались с активным интересом публики к понятию «нация», которое переводилось на русский язык как «народность», «народ» и вводилось в публичную сферу, из-за чего правительство было вынуждено вытеснить «нацию» из официального дискурса. См. об этом: Миллер А. Нация, или Могущество мифа. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2016. С. 59.

Вернуться

478

Быконя Г. Взгляды Г. С. Батенькова на русское заселение Сибири в XVII–XVIII вв. // Декабристы и Сибирь / под ред. О. Н. Вилкова. Новосибирск: Наука, 1977. С. 68–69.

Вернуться

479

Mohrenschildt D., von. Toward a United States of Russia: Plans and Projects of Federal Reconstruction of Russia in the Nineteenth Century. East Brunswick, NJ; London; Toronto: Fairleigh Dickinson University Press; Associated University Press, 1981. P. 21–23.

Вернуться

480

Каплун В. Что такое Просвещение? – Рождение публичной сферы и публичной политики в России // Публичное пространство, гражданское общество и власть: опыт развития и взаимодействия / ред. А. Ю. Сунгуров. М.: РОССПЭН, 2008. С. 338.

Вернуться

481

К примеру, де Кюстин, описывая николаевский Петербург, обращает внимание на отсутствие привычных для Европы социокультурных институций – кофеен, где велись оживленные дискуссии, или регулярных газет для расширения критического пространства. См.: Кюстин А., де. Россия в 1839 году: В 2 т. М.: Крига, 2008. Т. 1. С. 350. См. также: Смит Д. Работа над диким камнем. С. 86.

Вернуться

482

Могильнер М. Мифология «подпольного человека»: радикальный микрокосм в России начала XX века как предмет семиотического анализа. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 19–20.

Вернуться

483

Калугин Д. Я. История понятия «общество» от Средневековья к Новому времени: русский опыт // От общественного к публичному / науч. ред. О. В. Хархордин. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2011. С. 368.

Вернуться

484

Там же. С. 375.

Вернуться

485

Ely C. Underground Petersburg: Radical Populism, Urban Space and the Tactics of Subversion in Reform-Era Russia. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2016. P. 7–9.

Вернуться

486

Которые в то же время являлись важными инструментами русификации. См., например: Thompson R. The Zemstvo and Politics, 1864–1914 // The Zemstvo in Russia: An Experiment in Local Self-Government / ed. by T. Emmons, W. Vucinich. New York; Cambridge: Cambridge University Press, 1982. P. 133–176.

Вернуться

487

Hoffmann S.-L. Civil Society, 1750–1914. P. 66.

Вернуться

488

Bradley J. Subjects into Citizens: Societies, Civil Society, and Autocracy in Tsarist Russia. P. 1114.

Вернуться

489

Thurston G. The Popular Theatre Movement in Russia, 1862–1919. Evanston, IL: Northwestern University Press, 1998.

Вернуться

490

Находясь на каторге или принудительном поселении в Сибири, многие народники вовлекали местное население в практики общественности, см. об этом подробнее: Eklof B., Saburova T. A Generation of Revolutionaries: Nikolai Charushin and Russian Populism from the Great Reforms to Perestroika. Bloomington: Indiana University Press, 2017. P. 145–166.

Вернуться

491

Смит Д. Работа над диким камнем. С. 88.

Вернуться