Виктор Таки
Россия на Дунае. Империя, элиты и политика реформ в Молдавии и Валахии, 1812–1834

Памяти моего отца, Валентина Федоровича Таки (1942–2005)

Введение

14 апреля 1828 года Николай I объявил войну Османской империи, после чего русская армия перешла границу на реке Прут и заняла подвластные Порте княжества – Молдавию и Валахию[1]. Эта было пятое вступление российских войск в княжества с момента неудачного Прутского похода Петра I в 1711 году. Все главные сражения между россиянами и Османами в XVIII столетии происходили на территории Молдавии и Валахии. В мирное время княжества играли ключевую роль в позиционировании России как защитницы православных единоверцев в Османской империи. Вплоть до середины XIX столетия российские дипломаты и военные взаимодействовали с молдавскими и валашскими элитами гораздо теснее, чем с предводителями более далеких южных славян. В результате Россия сыграла более значимую роль в политическом развитии княжеств, чем в истории Греции, Сербии или Болгарии того же периода.

Частые контакты способствовали осознанию россиянами культурных отличий молдаван и валахов от окружавшего их славянского населения[2]. Интересный пример открытия этой инаковости представляют собой мемуары Феликса Фонтона, служившего в дипломатической канцелярии русской армии во время войны 1828–1829 годов. Внешний вид местных жителей напоминал Фонтону казаков или южных славян, а их язык представлялся ломаной латынью с примесью славянских слов, особенно часто встречавшихся в речи простолюдинов. Тем не менее Фонтон отверг теорию славянского происхождения румын, высказывавшуюся некоторыми российскими авторами. По мнению Фонтона, славяне слишком крепко держались своей народности и не могли быть ассимилированы римлянами за полтора столетия их господства в Дакии. «Народ этот имеет особенный отпечаток», – писал Фонтон, не скрывая досады, что «эти восемь миллионов чуждого славянам племени поселились здесь на прелестных склонах Карпатских гор, составляя как будто клин между славянскими племенами и препятствуя их объединению»[3]. Молодой дипломат был уверен, что Восточный вопрос давно был бы разрешен, «если бы Петр Великий во время своего похода вместо изменника Бранковано и равнодушного и к унижениям привыкшего народа нашел бы здесь плотных и честных болгар или доблестных сербов»[4]:

Тогда точка тяжести нашей Русской политики перенеслась бы на юг. Тогда, может быть, не эксцентричный, гранитный и холодный Санкт-Петербург, но великолепный Киев сделался бы вторым столичным городом нашего государства. Тогда мы тоже не упустили бы, в последовавших территориальных переменах, присоединить к России правый берег реки Сан, населенный настоящим русским племенем[5].

Однако молодой российский дипломат понимал бесплодность истории в сослагательном наклонении: «Руманы здесь! Их не стереть с лица земли!» Он даже находил в их положении на нижнем Дунае нечто позитивное, некий перст Провидения. «Россия, – писал Фонтон, – имея здесь политические и стратегические пределы, которые, не ослабляясь, переступить не может, находится в выгоднейшем положении, ибо может заступиться за порабощенных турками единоверных и единородных народов, не давая поводу к подозрению в ее намерениях. Желательно, чтобы Европа поняла это и нам не препятствовала»[6].

Рассуждения Фонтона отражали реальную политическую и стратегическую дилемму России в отношении Дунайских княжеств и Балканского региона в целом. Ранние войны с османами велись ради безопасности южных пределов Российской империи от набегов крымских татар, которые были вассалами султана. Постепенное продвижение русских войск и оборонительных линий на юг привело к двум турецким войнам Екатерины Великой в 1768–1774 и 1787–1791 годах, в результате которых Россия установила контроль над Крымом и всем северным побережьем Черного моря[7]. С закрытием «степного фронтира Европы» Российская империя достигла своего «естественного» предела на юго-западе[8]. Дальнейшее продвижение на Балканы неизбежно делало тыл российской армии уязвимым со стороны Австрии и превращало российскую экспансию в предмет постоянной озабоченности со стороны других великих держав. Осознавая это, Павел I и Александр I отказались от агрессивной политики по отношению к Османской империи и взамен стали стремиться к преобладающему влиянию над ослабевшей державой султанов[9]. Российский протекторат над Молдавией и Валахией являлся ключевым элементом этой политики «слабого соседа», привлекая к России другие православные народы Юго-Восточной Европы. Тем не менее Александру пришлось снова воевать с Османами в 1806 году, когда Порта низложила господарей Молдавии и Валахии без согласования с Россией.

Решение Николая I объявить войну Османской империи в 1828 году также обусловливалось необходимостью утвердить российский протекторат над Дунайскими княжествами. Однако на этот раз Россия не ограничилась подтверждением своих прерогатив в отношении Молдавии и Валахии в мирном договоре. Временная российская администрация в княжествах осуществила ряд всеобъемлющих реформ, которые определили их развитие на протяжении последующей четверти века. Под надзором российских властей представители местных элит разработали и приняли Органические регламенты, которые обозначили полномочия господарей и боярских собраний, определили отношения между крестьянами, помещиками и государством, реорганизовали администрацию и способствовали общему благосостоянию княжеств. Реформы также превратили российских консулов в Яссах и Бухаресте в фактических арбитров в отношениях между господарями и боярской оппозицией.

Способствуя расширению сферы российского влияния без территориальных аннексий, реформы 1829–1834 годов сыграли значительную роль в политической эволюции Молдавии и Валахии в XIX столетии. Во-первых, реформы представляют собой важную стадию в конфликте разных группировок местных элит, который наблюдался в 1820‐х годах. Во-вторых, институционные преобразования этого периода способствовали становлению современной румынской государственности. В культурной сфере период временной российской администрации в княжествах сообщил важный импульс вестернизации молдавских и валашских элит и в конечном счете способствовал возникновению румынского национализма. Все эти аспекты демонстрируют значимость реформ 1829–1834 годов в российско-румынских отношениях.

Однако, несмотря на его масштаб и значимость, взаимодействие Российской империи с элитами Молдавии и Валахии остается в тени российских связей с другими балканскими народами[10]. Освещение политики временной российской администрации в российской прессе конца 1820‐х – начала 1830‐х годов было весьма скупым и не может сравниться ни с предшествовавшим ей интересом российской публики к Греческому восстанию, ни с последующей озабоченностью российского общественного мнения судьбами Сербии и Болгарии[11]. В своих отношениях с южными славянами во второй половине XIX века российское правительство и российское общество не извлекли уроков из отношений с молдавскими и валашскими элитами на предыдущем этапе. Примечательно также и то, что данный пробел характеризует и современную историографию Российской империи, несмотря на разнообразие ее тематики и несомненный интеллектуальный динамизм[12].

Данная книга стремится восполнить это упущение. В ней повествуется о взаимодействии континентальной империи с элитами двух румынских княжеств, стратегически расположенных на нижнем Дунае. Несмотря на превращение Молдавии и Валахии в вассалов Османской империи к началу раннемодерного периода, княжества постоянно служили театром военных действий между османскими, австрийскими и польскими войсками, а их элиты испытывали на себе различные культурные и политические влияния. Превращение России в важного игрока в Черноморском регионе к началу XVIII столетия повлекло за собой целую серию Русско-турецких войн, в ходе которых российские войска всякий раз занимали территорию Молдавии и Валахии. Стремясь разрушить Османскую империю или превратить ее в удобного «слабого соседа», восточная политика России неизменно требовала гегемонии в княжествах, поддержание которой оказалось непростой задачей.

Несмотря на славу Молдавии и Валахии как житниц Константинополя, российские полководцы испытывали трудности с обеспечением своих войск продовольствием и фуражом без озлобления местных жителей. Разрушения, вызванные военными действиями, порой способствовали эпидемиям, которые косили российские полки и местное население, а также угрожали самой Российской империи. Стремясь справиться с этими вызовами, российские военные в конце концов были вынуждены вовлекаться в вопросы внутреннего управления княжеств и, вместе с тем, в конфликты различных группировок местных элит. Будучи умудренными столетиями выживания в пограничной зоне, молдавские и валашские бояре демонстрировали редкостную способность манипулировать официальной российской риторикой покровительства православным единоверцам.

Настоящее исследование освещает политику временной российской администрации, сформулированную и осуществленную в ответ на эти многочисленные вызовы и оставившую важное политическое и культурное наследие в последующих российско-румынских отношениях. В более широком плане данная книга демонстрирует, что Молдавия и Валахия были ключевой площадкой формирования восточной политики России, которая на протяжении XIX века способствовала превращению европейской части Османской империи в привычную современному читателю Юго-Восточную Европу, состоящую из малых национальных государств. Наконец, российско-румынское взаимодействие первой половины XIX столетия предвосхитило многие проблемы, от которых впоследствии страдали как Российская империя, так и Советский Союз в отношениях с малыми нациями, расположенными вдоль западных и южных пределов страны.

На протяжении последнего столетия историки проанализировали различные аспекты политического и культурного развития Молдавии и Валахии и окружающего их региона в конце XVIII – начале XIX века[13]. Как западные, так и восточноевропейские историки исследовали социальные и этнические трения внутри молдавского и валашского боярств, а также конфликты между боярством и господарями вокруг распределения властных полномочий и контроля над крестьянством[14]. Румынские историки также рассмотрели процесс культурной вестернизации господствующих классов Молдавии и Валахии, чей политический дискурс в этот период все чаще апеллировал к исторической традиции, патриотизму и необходимости политических реформ в соответствии с принципами Просвещения[15].

Отношение румынских историков к Органическим регламентам всегда было двойственным. С одной стороны, они рассматривали регламенты как инструмент российской гегемонии. Вот почему даже заключавшийся в них прогрессивный принцип разделения властей порой представлялся им способом посеять раздоры внутри молдавских и валашских элит, макиавеллиевским «разделяй и властвуй», облеченным в оболочку либерального конституционализма в духе Монтескье[16]. С другой стороны, даже столь строгие критики российской политики, как патриарх румынской историографии А. Д. Ксенопол, были вынуждены признать, что Органические регламенты «впервые ввели в румынскую политическую жизнь понятие общественного интереса» и в конечном счете «идею государства в его современной форме»[17]. Еще более наглядной иллюстрацией проблемы, которую представляют регламенты для румынской историографии, стал вопрос о том, является ли этот продукт взаимодействия временной российской администрации с представителями молдавской и валашской элит «румынским творением по своей природе» или же «деспотическим, аристократическим, авторитарным, антилиберальным и совершенно русским документом»[18]. Стремясь преодолеть эту дилемму, некоторые румынские историки постарались отделить Органические регламенты от империи, которая организовала их разработку и введение. Такие авторы готовы были признать выдающиеся качества главы временной российской администрации княжеств в 1829–1834 годах П. Д. Киселева, однако рассматривали его как исключение в общей истории российского угнетения[19].

Противоречивые оценки Органических регламентов отражали склонность румынских историков рассматривать их роль с точки зрения возникновения Румынского национального государства во второй половине XIX столетия[20]. Действительно, с этой точки зрения регламенты могут показаться «крайне странным, непоследовательным и парадоксальным явлением, не поддающимся строгому анализу»[21]. Однако подобные суждения представляют анахронизм, поскольку и регламенты, и политика временных российских властей в 1828–1834 годах отражали логику действий континентальной империи, которая принципиально отличалась от логики действий национального государства или людей, стремившихся создать таковое. Так же ошибочно представлять данную империю как совершенно чуждое образование, воздействовавшее на Молдавию и Валахию «извне». В свете последних исторических и социологических исследований континентальная империя предстает не только как крупное авторитарное государство, созданное путем завоеваний, но и как система взаимоотношений имперского центра с элитами пограничных территорий[22].

В то время как румынская историография Органических регламентов страдает примитивным пониманием того, что собой представляет империя, современные историки дореволюционной России обходят стороной саму тему вовлеченности российских дипломатов и военных в политические реформы в княжествах[23]. Недостаток внимания к истории Восточного вопроса и русско-балканским связям, возможно, объясняется склонностью молодых специалистов воспринимать данную проблематику как удел старомодных историков международных отношений и дипломатии[24]. В последние 30 лет историки имперской России отошли от этих сюжетов и занялись исследованием влияния взаимоотношений чиновников, экспертов и представителей местных элит на общеимперский курс или на политику на отдельных окраинах[25]. В последние годы ряд специалистов поставил под вопрос саму правомерность разделения имперской политики на внешнюю и внутреннюю и обратился к рассмотрению трансграничных процессов, таких как миграции, паломничества или циркуляции политических идей[26].

Настоящее исследование также исходит из неправомерности разделения политики на внутреннюю и внешнюю применительно к континентальным империям. Тем самым, данная книга продолжает серию недавних работ, посвященных восточной политике России как результату взаимодействия дипломатов, военных, духовенства и российского общественного мнения с элитами Юго-Восточной Европы[27]. Здесь рассматривается переписка российских чиновников и представителей молдавского и валашского боярства, которая стала площадкой для определения российской политики в отношении Османской империи в целом и Дунайских княжеств в частности. Данная работа демонстрирует, что люди, определявшие внешнюю политику России, были также вовлечены и в вопросы внутреннего управления империей. В свою очередь молдавские и валашские бояре поддерживали контакты с представителями всех основных российских ведомств. В результате действия и проекты, которые до сих пор рассматривались в контексте либо внутренней политики, либо внешней, предстают как часть единого «сценария власти», складывавшегося вокруг фигуры царствующего монарха.

Деконструкция разделения имперской политики на внутреннюю и внешнюю позволяет по-новому переосмыслить реформы как способ правления[28]. Историки дореволюционной России до сих пор рассматривали реформы двояким образом. С одной стороны, они видели в них средство модернизации отсталой страны, возможность подтянуть ее до уровня передовых стран Западной Европы в условиях все более жесткого великодержавного соперничества. С другой стороны, они усматривали в реформах попытку предотвращения внутренних революций, которые поначалу происходили в царских дворцах, однако со временем все более грозили выплеснуться на площади и улицы. И как мобилизационный ресурс, и как способ предотвращения революционных потрясений реформы рассматривались преимущественно как явления внутренней политики, чья внешнеполитическая значимость исчислялась лишь тем, насколько реформы способствовали увеличению (или ослаблению) военной мощи и внутреннего единства России. Данное исследование выступает против столь ограниченного понимания реформ и демонстрирует, что они представляли собой важный элемент имперской политики, выходившей далеко за формальные границы Российского государства.

Преобразования Петра Великого, несомненно, носили характер внутренней мобилизации и потому сходны с усилиями предшествовавших и современных ему правителей Западной и Центральной Европы[29]. Сформулированная в меркантилистской и камералистской литературе XVII и XVIII веков, такая политика преследовала целью увеличение государственного богатства (что неизбежно повышало государственные доходы) посредством регулирования хозяйственной деятельности подданных и улучшения общего благосостояния[30]. Однако применение мер, первоначально практиковавшихся в малых или средних европейских государствах, к огромной континентальной империи неизбежно вызывало смещение акцентов. В частности, российский вариант меркантилизма и камерализма уделял повышенное внимание колонизации как средству установления контроля над открытыми и нестабильными южными границами, которые на протяжении столетий были источником стратегической уязвимости Российского государства[31].

Особенно проблематичными были «комплексные пограничные зоны», в которых России противостояли несколько других империй в борьбе за лояльность многоэтничного и многоконфессионального населения[32]. Земли к северу и западу от Черного моря составляли одну из таких зон, в которой Московское государство во второй половине XVII столетия вступило в соперничество с Османской империей, Габсбургской монархией и Речью Посполитой[33]. На протяжении последующих полутораста лет борьба этих империй между собой изменила сам характер данной территории. Исламский фронтир, населенный полукочевыми татарами и ногаями, уступил место фронтиру сельскохозяйственной колонизации и, в конце концов, системе модерных государственных границ[34]. В то время как демаркация османо-габсбургской границы после Карловицкого мира 1699 года обычно представляется в качестве поворотного момента в истории этого процесса[35], политика временной российской администрации в Дунайских княжествах может рассматриваться как его завершение. Реинтеграция османских крепостей и прилегавших к ним территорий на левом берегу Дуная в состав Валахии и создание дунайского карантина в 1829–1830 годах означали окончательное закрытие османского фронтира в Европе и его замену системой фиксированных государственных границ.

Будучи ключевым элементом российской политической культуры послепетровского периода, реформы также определяли диалог правителей и элит[36]. Важно отметить, что диалог этот не был уникальным явлением и резонировал с подобными же взаимодействиями между правителями и элитами в других странах. В середине XVIII столетия агенты Санкт-Петербурга играли важную роль в политических конфликтах в Швеции и Польше, поддерживая там конституционные свободы. Эта стратегия, несомненно, помогала самодержавной России препятствовать политической централизации своих исторических противников[37]. В то же время аристократические вольности Швеции и Польши были источником вдохновения для тех представителей российского дворянства, которые мечтали наложить конституционные ограничения на самих российских самодержцев. В качестве примера можно привести конституционные проекты Никиты Панина, сформулированные им в период правления Екатерины Великой под впечатлением дипломатической службы в Стокгольме в конце 1740‐х – 1750‐х годах. Польские влияния на ранний российский конституционализм иллюстрируются примером Адама Чарторыйского, который не только был российским министром иностранных дел в 1803–1806 годах, но и участвовал в работе Негласного комитета, рассматривавшего проекты политической реформы в России в первые годы царствования Александра I[38].

После Французской революции конституционные и квазиконституционные проекты стали важным элементом борьбы России с наполеоновской Францией за лояльность элит пограничных территорий. Впоследствии возражения на англо-австрийский проект реставрации Бурбонов и поддержка французской Конституционной хартии, введение в 1815 году польской Конституционной хартии, а также поддержка подобных решений в ряде малых германских и итальянских государств представляли собой антиреволюционную стратегию Александра I, альтернативную строгому легитимизму Меттерниха[39]. Данные действия согласовывались с проектами политической реформы в самой России, наиболее значимым из которых стала Государственная уставная грамота Российской империи, разработанная в 1818–1820 годах. Оба этих аспекта политики реформ в посленаполеоновский период преследовали целью предотвращение распространения революционных идей среди элит Российской империи и европейских государств посредством предоставления этим элитам большей роли в управлении, не сокращая существенным образом прерогативы монарха.

Российская политика в Молдавии и Валахии в 1812–1834 годах позволяет проанализировать имперское правление посредством реформ в революционную эпоху, когда традиционные устремления местных элит начали приобретать радикальную окраску. Реформы, осуществленные под руководством царских дипломатов и военных, поставили Россию в положение арбитра в отношениях между господарями и боярством и могут рассматриваться как продолжение российской поддержки конституционных партий в Польше и Швеции. В то же время, предоставляя молдавским и валашским элитам определенную степень политического участия, реформы должны были остановить распространение «подрывных идей» в их среде. В конечном счете российские дипломаты и военные стали рассматривать преобразованные княжества в качестве буфера, защищавшего Россию от революционных влияний, исходивших от Западной Европы.

Исследование имперской политики не может обойти стороной дискурсивные аспекты взаимодействия имперского центра и элит пограничных территорий. В случае с Дунайским регионом это взаимодействие определялось образом России как покровительницы православных христиан. Это качество было, по сути, наиболее важным проявлением «мягкой силы» дореволюционной России[40]. Ни одна из великих европейских держав поствестфальского периода не располагала подобным идеологическим ресурсом. Хотя у всех католических и протестантских правителей раннемодерного периода имелись единоверцы, проживавшие за пределами их владений, их способность использовать конфессиональную карту сильно ограничивалась наличием конкуренции, которая противопоставляла, например, Габсбургскую монархию – Франции или Англию – Голландии. На протяжении всего раннемодерного периода существовало несколько католических и протестантских государств, каждое из которых преследовало прежде всего свой государственный интерес, а уж затем интересы своей конфессии[41]. В результате стремление сохранить баланс сил возобладало над религиозными соображениями, и середина и вторая половина XVII столетия стали временем создания ряда трансконфессиональных коалиций, направленных на сдерживание гегемонистских устремлений Габсбургов и Бурбонов.

В этом контексте Россия отличалась своим конфессиональным одиночеством. Будучи единственной суверенной православной державой, она не имела конкурентов во влиянии на православных единоверцев, проживавших за ее пределами, и потому естественным образом превратилась в покровительницу православных к концу XVII столетия. В сущности, данная роль была предложена московским царям представителями православного духовенства Речи Посполитой и Османской империи[42]. Однако этот важный идеологический ресурс имел свою цену, поскольку местные элиты вскоре продемонстрировали склонность манипулировать риторикой российского покровительства православным в своих целях. Наиболее ярким примером такой манипуляции стала попытка тайного греческого общества «Филики этерия» поднять антиосманское восстание в Молдавии и Валахии в надежде на то, что Россия выступит в защиту православных и объявит войну Порте. Как показано ниже, это восстание и его подавление Османами ввергли Нижнедунайский регион в состояние хаоса и временно прервали российский протекторат над княжествами.

Предприятие «Этерии» также обострило трения между греческими и местными элементами молдавских и валашских элит и свидетельствовало о начале эпохи этнического национализма на Балканах[43]. В свете современных исследований национальные движения Восточной и Юго-Восточной Европы представляются романтическими реакциями на угнетение со стороны Габсбургов, Османов и Романовых. Ставя акцент на этничности и языке наряду с религией (а иногда и вопреки ей), национальные дискурсы подрывали домодерные формы общественного сознания, сочетавшие привязанность к местным корням с чувством принадлежности к вселенской религиозной общности. Эта специфика национализма объясняет, почему, помимо пылкой привязанности к своим нациям, многие восточноевропейские интеллектуалы XIX столетия испытывали отчуждение по отношению к окружавшим их политическим, социальным и культурным реалиям[44]. В результате нации данного региона зачастую носят характер «изобретенных», «воображаемых» сообществ[45].

Настоящее исследование не отрицает роли интеллектуалов в конструировании модерной румынской национальной идентичности посредством открытия латинского происхождения молдаван и валахов[46]. Не отрицается здесь и роль реформ конца 1820‐х – начала 1830‐х годов в открытии Молдавии и Валахии западным и особенно французским влияниям, которые сыграли существенную роль в становлении современного румынского национализма с его антироссийской и антиславянской направленностью[47]. В то же время данная работа демонстрирует, что изобретение национальной традиции происходило в процессе тесного взаимодействия молдавских и валашских элит с Россией, взаимодействия, которое осуществлялось в домодерных политических и интеллектуальных рамках восточного православия. Идея объединения Молдавии и Валахии в Румынское национальное государство была, среди прочего, результатом защиты боярами исторической автономии княжеств в рамках Османской империи. К концу XVIII века тема автономии составила конкретное наполнение более общей риторики православного единства в отношениях России с молдавскими и валашскими элитами.

В своем взаимодействии с боярами Российская империя выступала не только в качестве покровителя православных единоверцев, но и более конкретно – как защитница прав и свобод, которыми княжества изначально обладали в составе Османской империи. Несмотря на то что Органические регламенты оказали несомненное модернизационное воздействие на Молдавию и Валахию, бояре, участвовавшие в их разработке, представляли свои предложения как способ восстановления традиционных прав и привилегий княжеств, предоставленных османскими султанами и впоследствии попранных господарями-фанариотами, управлявшими княжествами в XVIII и начале XIX века. Наконец, тема исторической автономии княжеств присутствовала в программах молодого поколения молдавских и валашских бояр, которые бросили вызов российской гегемонии в княжествах в конце 1830‐х и в 1840‐х годах. Отцы-основатели современной Румынии также представляли свой проект как восстановление изначального самоуправления, пожалованного княжествам в момент их превращения в данников османских султанов, которому ныне якобы угрожало российское влияние.

Данный обзор дискурсивных рамок взаимодействия России с элитами Молдавии и Валахии будет неполным, если не сказать несколько слов по поводу места панславизма в российско-румынских отношениях. Замечания Феликса Фонтона о румынах, процитированные выше, свидетельствуют о наличии панславистских симпатий среди российских дипломатов и военных уже в первые десятилетия XIX века[48]. Наиболее проницательные российские наблюдатели понимали, что ввиду своего романского языка, дако-римского происхождения и географического расположения между восточными и южными славянами молдаване и валахи действительно представляли потенциальную проблему для проекта объединения славянских народов вокруг России. С другой стороны, возможность такого объединения, пускай и призрачная, подхлестывала националистические настроения среди молдавских и валашских бояр и способствовала все более антироссийской настроенности румынских элит к концу XIX века.

В то же время было бы большой ошибкой полагать, что панславизм определял восточную политику России в первой половине XIX века, т. е. в период, которому посвящено данное исследование. Роль панславизма в официальной российской политике не стоит преувеличивать и в отношении второй половины столетия, когда российское общество было весьма озабочено судьбой сербов и болгар. После Крымской войны российское Министерство иностранных дел и Священный синод стремились прежде всего сдержать балканских националистов, угрожавших восточноправославному единству. Вот почему российскую политику в этот период следует скорее называть всеправославной, нежели панславистской[49]. Еще меньше места для панславизма было в российской политике в период, предшествовавший Крымской войне, когда соображения монархической солидарности в духе Священного союза серьезно ограничивали даже традиционное российское заступничество в отношении православных. Вот почему панславизм играл минимальную роль во взаимоотношениях российских дипломатов и военных с элитами Молдавии и Валахии. Скорее можно сказать, что сами эти отношения, трения и взаимные разочарования, ими порожденные, способствовали последующей популярности панславистских идей в России и их непопулярности в Румынии.

Этот предварительный обзор политики реформ и ее дискурсивных аспектов может вызвать у читателя вопрос о соотношении «реалистических» и «идеалистических» элементов в политике Александра I и Николая I[50]. Были ли они макиавеллиевскими манипуляторами, преследовавшими прагматические цели под прикрытием благородных лозунгов, какими их порой представляли европейские русофобы XIX столетия? Или же они были донкихотствующими идеалистами, растерявшими плоды побед в погоне за идеологическими химерами, как то утверждали многие русские националисты? В данном исследовании демонстрируется, что внуки Екатерины Великой порой действительно поступались непосредственными интересами России на Востоке ради солидарности с другими европейскими монархами ввиду революционной угрозы. Однако при ближайшем рассмотрении становится очевидным, что всякий раз принесенные в жертву «реальные» интересы были на самом деле также идеологически обусловлены. Те российские дипломаты и военные, которые сожалели о приверженности обоих императоров принципам Священного союза, сами были проникнуты глубоко идеологическим символом России как защитницы православных. Таким образом, можно утверждать, что политика России в первой половине XIX века определялась противоречивыми идеологическими мотивами и была потому сугубо «идеалистической».

В то же время это качество российской политики на Балканах не оправдывает обвинений в недостатке «реализма» с российских правителей или представителей российской элиты. Хотя ни один из противостоявших друг другу идеалов в случае своей реализации не обещал России каких-либо материальных приобретений или экономической выгоды, не надо забывать, что ни одна континентальная империя не была успешным бизнес-предприятием. Стоит только осознать бессмысленность сведения политического «реализма» к его меркантильной составляющей, и сразу становится ясно, что ничто не обладало большей реальностью для имперских правителей и элит, чем те самые идеалы, в соответствии с которыми они стремились переустроить мир.

Глава 1. Ранние контакты

С момента своего становления в середине XIV столетия Валахия и Молдавия составляли пограничное пространство, оспаривавшееся более сильными соседями – такими, как клонившиеся к упадку Византия и Золотая Орда или восходящие Венгерское и Польское королевства[51]. На протяжении первых 100 лет своего существования княжества испытывали влияние увядающей Византии и соседних славянских народов[52]. Несмотря на то что этнические румыны, по-видимому, составляли большинство подданных валашского и молдавского господарей с самого начала, использование церковнославянского языка в господарских канцеляриях вплоть до конца XVI столетия свидетельствует об уровне славянских влияний на княжества в ранний период их существования[53]. К концу Средневековья Молдавия и Валахия вошли в орбиту Османской империи и оставались в ней вплоть до XIX столетия.

В отличие от славянских государств к югу от Дуная, где османское завоевание сопровождалось истреблением или обращением в ислам местных правящих элит и разрушением государственных структур, Молдавия и Валахия сохранили автономию. Их господари стали вассалами османских султанов, обязуясь выплачивать ежегодную дань, а также оказывать военную поддержку Османам во время кампаний[54]. Со временем Порта ужесточила свой контроль над княжествами, лишив их эффективного войска и независимости во внешних сношениях, а также установив контроль над внешней торговлей. Тем не менее Молдавия и Валахия сохранили свое институциональное своеобразие в системе османских владений и остались православными странами, в которых мусульманам в принципе запрещалось селиться. В рамках исламской правовой традиции статус княжеств регулировался понятием «ахд», или соглашения, что свидетельствовало об их промежуточном положении между Пределом ислама и Пределом войны[55].

Усиление османского контроля над княжествами способствовало ослаблению власти господарей, которые изначально позиционировали себя как византийские автократоры, а также укрепляло позиции боярства, которое стремилось к более интенсивной эксплуатации крестьян. Упадок таких «эгалитарных» институтов, как «Большое войско» и «Собрание страны», а также постепенное истощение фонда господарских земельных владений способствовали дальнейшему усилению бояр, которые превратились, наряду с монастырями, в крупнейших землевладельцев. После установления османской торговой монополии в княжествах бояре стали поставщиками скота и зерна для Константинополя. Цена экономического сотрудничества легла на плечи крестьянства, которое вскоре оказалось закрепощенным. Господство боярства в сельской местности сопровождалось их экономическим и социальным преобладанием в городах, многие из которых находились в частном владении крупных бояр[56].

Экономическое и социальное господство бояр сопровождалось усилением их политического влияния, что превратило политическую систему княжеств в разновидность олигархии[57]. Это особенно характерно для XVII столетия, когда несколько боярских семейств (Мовилэ, Уреке, Костин) монополизировали важные государственные должности и контролировали избрание господарей, навязывая им условия, подобные тем, которые в этот же период польская шляхта сумела наложить на королевскую власть в Польско-Литовском государстве[58]. В то же время, несмотря на многие приобретения, бояре не смогли трансформировать свое влияние в формальный конституционный режим. Сословное единство боярского класса подрывалось борьбой различных группировок, а также проникновением в боярскую среду представителей других этнических групп (особенно греков)[59]. Отсутствие института примогенитуры, низкая производительность боярских поместий, а также постоянное измельчение боярских владений в процессе раздела наследства объясняют, почему боярство не превратилось в настоящую земельную аристократию и оставалось зависимым (особенно в Валахии) от государственной службы и приносимых ею доходов[60]. В результате XVII столетие охарактеризовалось борьбой различных боярских кланов за влияние на господарей, в ходе которой боярству в целом так и не удалось установить «аристократическую республику», подобную Речи Посполитой[61].

Неполная консолидация боярского сословия компенсировалась растущей зависимостью господарей от Порты. Последняя контролировала процесс их избрания с 1462 года в Валахии и с 1538 года в Молдавии. Со временем османское вмешательство становилось все более частым и произвольным. С началом относительного упадка Османской империи султаны нашли в частой смене господарей способ гарантировать сохранение контроля над княжествами и повышения своих доходов. Уже в первой половине XVI века претенденты на господарский престол платили большие суммы османским чиновникам, для того чтобы обеспечить подтверждение Портой своего избрания. В XVII столетии средняя продолжительность правления господарей составляла 4,5 года в Валахии и 2,5 года в Молдавии, а дань княжеств Порте постоянно росла[62].

В то же время на протяжении всего периода османского господства княжества оспаривались другими великими державами, чье влияние было особенно ощутимым в период временных ослаблений Османов. Так, первый период кризиса Османской империи в конце XVI – начале XVII столетия сопровождался попытками польских аристократов и предводителей украинских казаков посадить своих ставленников на престолы Молдавии и Валахии. После относительной стабилизации османской гегемонии в княжествах во второй четверти XVII века Молдавия и Валахия вновь превратились в предмет соперничества соседних держав. Помимо украинских казаков Богдана Хмельницкого и победоносного польского воинства Яна Собеского, в этой борьбе все чаще участвовала единственная на тот момент суверенная православная держава – Московское царство.

Российско-османский конфликт

«Свет приходит к нам из Москвы», – говорил молдавский митрополит Досифей (Дософтей) в конце XVII столетия. Крупный православный писатель, Досифей занимает важное место в истории православной церкви благодаря своим переводам литургических книг с церковнославянского языка на старорумынский. Напечатанные с помощью печатного станка, присланного Алексеем Михайловичем, эти тексты сделали возможным перевести церковную службу на румынский язык в период, когда усиление греческих элементов в православной иерархии Османской империи сделало проблематичным сохранение церковнославянской литургии в княжествах[63]. Досифей возглавлял молдавскую церковь на протяжении 14 лет, в течение которых он участвовал в переговорах по приведению Молдавии «под высокую руку» московского государя[64]. Разумеется, такая деятельность не способствовала хорошему отношению к Досифею со стороны Османов, так что в конце концов он был вынужден покинуть Молдавию в обозе армии Яна Собеского во время ее отступления из Молдавии в 1686 году[65]. В то время как большинство историков полагают, что Досифей умер в Польше в 1696 году, некоторые авторы утверждают, что Досифей покинул в этом году польские пределы и переселился в Россию, был благосклонно принят Петром Великим и назначен митрополитом Азовским незадолго до своей кончины в 1701 году[66].

Деятельность Досифея демонстрирует как изначальное отношение молдавских и валашских элит к Московскому государству, так и посредническую роль православного духовенства в ранних сношениях между княжествами и единственной суверенной православной державой[67]. Биография молдавского митрополита также свидетельствует о том, что православные элиты Юго-Восточной Европы рано осознали возможности, открывавшиеся в результате усиления Москвы и начала отступления Османов из Европы. Так, еще в 1649 году иерусалимский патриарх Паисий обратился к Алексею Михайловичу с идеей составить с господарями Молдавии и Валахии союз с целью освобождения Царьграда, поскольку «ныне турскаго сила изнемогает»[68]. Молдавский митрополит Гедеон передал царю ту же мысль господарей Василия Лупу (1634–1653) и Георгия Штефана (1653–1656), предлагавших соответственно антиосманский союз и принятие княжеством российского подданства[69]. В конце XVII столетия греческое духовенство также старалось привлечь Россию к антиосманской борьбе. В 1688 году архимандрит афонского монастыря Святого Павла Исайя привез с собой в Москву послания бывшего патриарха Константинопольского Дионисия и валашского господаря Щербана Кантакузино, молдавского господаря Константина Кантемира и сербского патриарха Арсения III[70]. Все они призывали молодых русских царей Ивана и Петра подняться на священную борьбу за освобождение православной церкви, поскольку «в нынешнее время все турское владетельство приняло от Бога великое наказание, и приходит то великое бусурманство к конечной погибели»[71].

Подобные призывы свидетельствуют о том, что православные подданные султанов стали воспринимать московских царей в качестве своих заступников задолго до того, как последние стали готовы играть подобную роль. Хотя Алексей Михайлович первоначально согласился принять Молдавию в свое подданство в 1656 году, он так и не послал в Яссы представителей, которые должны были принять присягу господаря и бояр[72]. Спустя пять лет царь приказал киевскому воеводе объявить молдавскому господарю Константину Щербану, что между ним и султаном «старая дружба» и поэтому он не может принять султанского подданного под свою «высокую руку»[73]. Алексей Михайлович явно не хотел провоцировать враждебность со стороны Османов, продолжая линию своего отца, Михаила Федоровича, который в 1641 году вернул Османам Азов, захваченный четырьмя годами ранее донскими казаками. В результате почти три десятилетия прошло между посланием патриарха Паисия и первым серьезным русско-османским конфликтом 1677–1681 годов, в царствование Федора Алексеевича.

В ходе Русско-турецких войн конца XVII – XVIII столетия просьбы о покровительстве и уверения в преданности стали рутинными в обращениях бояр и высшего духовенства к русским царям. Петр Великий получил такие обращения от одного валашского и трех молдавских господарей, прежде чем заключил Луцкий договор с молдавским князем Дмитрием Кантемиром в апреле 1711 года, накануне злополучного Прутского похода[74]. В то же время краткий обзор русско-молдавских соглашений второй половины XVII – начала XVIII века демонстрирует, что с самого начала молдавские и валашские элиты были готовы пойти «под высокую руку» московских царей только на определенных условиях. Так, договор 1656 года между Алексеем Михайловичем и Георгием Штефаном предусматривал, что в последующем молдавские господари будут избираться только среди уроженцев княжества, сохранят свои традиционные прерогативы и восстановят свою юрисдикцию над так называемыми райями – пограничными крепостями и прилегающими к ним территориями, аннексированными Османами[75]. В 1674 году молдавские бояре были готовы принести присягу царю при условии сохранения «обычаев земли» и «старых прав», в том числе права избирать господаря и главных светских и духовных чиновников. Бояре также просили Алексея Михайловича восстановить территориальную целостность своего княжества, которое они вслед за польской шляхтой называли Речь Посполита[76]. Наконец, «диплом и пункты», выданные Петром Великим Дмитрию Кантемиру в апреле 1711 года, предусматривали наследственное правление Кантемиров в Молдавии и утверждали полноту господарской власти над боярами и городским населением, а также над райями, в соответствии с древним молдавским обычаем[77].

Неудача Прутского похода Петра Великого обнаружила, среди прочего, недостаток прочной поддержки этого предприятия со стороны молдавских и валашских элит[78]. Последние не столько рознились в своем отношении к России, сколько были раздираемы внутренними конфликтами[79]. Наиболее очевидное проявление этих конфликтов заключалось во вражде Кантемира с валашским господарем Константином Брынковяну: каждый из них стремился объединить оба княжества под своей властью и властью своих потомков. Кантемир был назначен Портой молдавским господарем в 1710 году в противовес Брынковяну, чьи тайные связи с Петром Великим вывали подозрения Османов. И Порта, и молдавские бояре не сомневались в преданности Кантемира султану. Князь провел молодые годы в качестве почетного заложника в Константинополе во время правления своего отца Константина Кантемира, господаря Молдавии в 1685–1693 годах, и посвятил это время изучению османского языка и культуры. Однако именно знание Кантемиром внутреннего состояния Османской империи убедило его в неизбежности поражения Османов в войне с Россией, что и послужило мотивом для заключения с Петром Великим соглашения в Луцке[80]. Когда же Брынковяну узнал о союзе Кантемира с царем, он не только не помешал османской армии переправиться через Дунай, но оказал поддержку Великому визирю, противопоставляя свою очевидную лояльность Порте «предательству» Кантемира. Эти действия не оправдывают образ «изменника Брынковяну», который стал характеризовать российское восприятие Прутского похода. Отличия в поведении молдавского и валашского господарей объясняются прежде всего относительной удаленностью или близостью русской и османской армий.

Не менее важные трения, характеризовавшие отношения господарей с боярами, также сыграли свою роль в исходе кампании. Молдавские бояре были в целом благорасположены к идее союза с Россией, однако настороженно относились к возможности установления наследственного правления Кантемиров, которое этот союз мог за собой повлечь[81]. Вот почему большинство бояр предпочло скорее занять выжидательную позицию, чем открыто выступить против Османов. Сходная ситуация существовала и в Валахии, где многолетнее правление Брынковяну неизбежно способствовало формированию сильной боярской оппозиции. Лидером этой оппозиции был Фома Кантакузино, родственники которого занимали валашский престол до Брынковяну (после того как Брынковяну окончательно потерял доверие Порты и был казнен в Константинополе в 1714 году, представитель семейства Кантакузино на короткий момент вернется на валашский трон)[82]. В переписке с Петром Великим Фома Кантакузино назвал Брынковяну предателем, и валашскому господарю ничего не оставалось, кроме как действительно стать таковым в ситуации, когда два его главных соперника открыто встали на сторону царя, а армия Великого визиря приближалась к Дунаю[83].

Успех Османов на Пруте не остановил процесса сокращения османских владений в Европе. Более раннее поражение Великого визиря Кара-Мустафы под стенами Вены не только привело к потере Османами Венгрии и Трансильвании, но и открыло перспективу утраты контроля над Дунайскими княжествами. Через три года после своего триумфа под Веной Ян Собеский занял Яссы и, жестом полным политического символизма, приказал сжечь османские капитуляции, которые определяли условия принятия Молдавией положения вассалов султана. Несмотря на то что полякам вскоре пришлось отступить, союз Дмитрия Кантемира с Петром Великим и временная потеря Османами Малой Валахии (Олтении) после Османо-габсбургской войны 1716–1718 годов делали Порту все более и более озабоченной тем, как сохранить контроль над княжествами[84].

Чтобы предотвратить «предательства» господарей в будущем, Порта отдала княжества на откуп грекам-фанариотам[85]. Если ранее султаны контролировали местных господарей посредством боярской оппозиции, отныне сохранение османской гегемонии в княжествах стало функцией уроженцев Фанара – района Константинополя, непосредственно примыкавшего к Патриархии, в котором селились представители греческой аристократии. Установление фанариотского режима также позволяло увеличить поступления из княжеств в османскую казну. Разрушения, вызванные непрерывными войнами конца XVII – начала XVIII века, вызвали массовое бегство крестьян, чему также способствовало и усиление помещичьей эксплуатации. К концу 1730‐х годов этот процесс открыл перспективу полной депопуляции княжеств[86]. Фанариоты были должны переломить эту тенденцию, чтобы быть в состоянии платить дань Порте и компенсировать те огромные затраты, которыми сопровождались их назначения на господарские престолы.

Таковы, в частности, были цели одного из наиболее видных фанариотов, Константина Маврокордата, который попеременно правил Молдавией и Валахией на протяжении 30 лет. Маврокордат осознал невозможность сохранения крепостного права в условиях непрекращающегося бегства крестьян и в то же время был заинтересован в перераспределении феодальной ренты в пользу казны за счет бояр-землевладельцев. Вот почему он объявил крестьян лично свободными и законодательно закрепил размер урочных работ, которые крестьяне были обязаны выполнять в пользу землевладельцев в обмен на право пользования своими наделами[87]. Эти меры напоминают политику защиты крестьянства (Bauernschutz), практиковавшуюся в Габсбургской монархии в тот же период. Одновременно Маврокордат постарался преобразовать внутреннее управление, заменив систему «кормлений» чиновников жалованьем из казны, а также назначив по два исправника в каждый уезд, по-видимому полагая, что конкуренция заставит их доносить о совершаемых каждым злоупотреблениях. Господарь также реформировал налоговую систему, введя новые фискальные единицы (названные людорами в Валахии и числами в Молдавии), состоявшие из нескольких крестьянских семей[88]. Наконец, Маврокордат постарался превратить государственную службу в главный источник привилегированного положения и сделал боярские чины атрибутами исполняемых индивидами государственных должностей[89].

Консолидация государственного аппарата и временное сокращение боярского влияния продолжились и во второй половине XVIII столетия, в частности в правление валашского господаря Александра Ипсиланти (1774–1782). Однако общая кратковременность пребывания каждого господаря на престоле и зависимость вводимых ими новых институтов от доброй воли последующих князей объясняют печальную судьбу многих их преобразований. Несмотря на то что правление фанариотов ослабило боярскую олигархию, им так и не удалось превратить боярство в настоящий служилый класс, как это произошло в России. Предоставление боярских чинов родственникам господарей и членам их многочисленной свиты способствовало трениям между фанариотскими и местными элементами элит Молдавии и Валахии. С другой стороны, относительное сокращение помещичьей эксплуатации крестьян подогревало желание бояр «отыграться»[90]. Это, в свою очередь, предоставляло соседним империям рычаг воздействия на правящий класс княжеств, который, как будет показано далее, и был использован российскими дипломатами и военными в контексте реформ конца 1820‐х – начала 1830‐х годов.

Социальное и политическое развитие Молдавии и Валахии во многом определялось их географическим положением в дунайско-черноморском пограничном пространстве. Изменения в соотношении сил между Османами, Габсбургами, Речью Посполитой и, позднее, Россией воздействовали на внутреннюю ситуацию в княжествах. Эта взаимосвязь никогда не была простой, и порой один и тот же внешний фактор мог провоцировать противоположные внутренние изменения. В то же время сходные внутренние процессы могли быть результатом разных внешнеполитических трансформаций. Расширение Османской империи со второй половины XV столетия сначала способствовало укреплению господарской власти в рамках антиосманской борьбы. Когда же эта борьба была проиграна, дальнейшее расширение и укрепление власти Османов сопровождалось, как было уже отмечено выше, усилением боярской олигархии за счет господарской власти. Еще позднее поражение Османской империи в войне против Священной лиги и угроза со стороны России повлекли установление фанариотского режима, который вызвал относительное упрочение господарской власти за счет боярства. В результате XVIII столетие стало периодом подспудной борьбы «греков» и «природных бояр»[91]. В то же время консолидация османского контроля над Молдавией и Валахией посредством фанариотов не превратила княжества в пашалыки и не привела к утрате ими их религиозного и культурного своеобразия в системе османских владений. Напротив, политика господарей-фанариотов помогла закрепить это своеобразие, которое в конце концов помогло княжествам обрести независимость во второй половине XIX столетия.

Русско-турецкие войны, происходившие на территории Молдавии и Валахии, не могли не сказаться на их внутриполитической ситуации. В условиях латентной борьбы между господарями и боярством отношения с Россией сохраняли свою значимость, однако их характер изменился. На протяжении почти столетия после Прутского похода господари не смели заключать союзы с российскими царями или поступать к ним в подданство[92]. Фанариоты слишком хорошо контролировались Портой и, будучи иностранцами в княжествах, не могли обеспечить прочной поддержки со стороны местного боярства. С другой стороны, молдавские и валашские бояре, напротив, становились русофилами и видели в протекторате России или даже в переходе княжеств под власть России способ восстановления своих прежних политических позиций[93].

Так, в послании Анне Иоанновне 1737 года валашские бояре писали: «Рабско просим или через посредство мира, или через императорское ваше оружие не оставить нас уже более в порабощении сих других народов пребыть, но всяким образом освободить нас и привести в православное Вашего Величества подданство»[94]. В сентябре 1739 года молдавские бояре со «слезной радостью» приняли российское подданство и подписали с маршалом Минихом конвенцию, по которой Молдавия отказывалась от права проведения независимой внешней политики и обязывалась содержать двадцатитысячную российскую армию в обмен на полную автономию[95]. В конце 1769 года делегации молдавских и валашских бояр прибыли ко двору Екатерины Великой с предложением принять княжества в российское подданство. Императрица приняла бояр благосклонно, однако не согласилась на их предложения, дабы не провоцировать Габсбургов и другие европейские державы, которые уже озаботились российскими победами над Османами[96].

Эти попытки реализовать идею российского протектората над княжествами дорого стоили молдавским господарям, боярам и духовенству. В силу разных причин российско-молдавские соглашения 1656, 1711 и 1739 годов остались мертвой буквой, поскольку цари либо не хотели давать им ходу, либо не могли этого сделать в силу обстоятельств. Подписанты этих соглашений с молдавской стороны оказались перед выбором эмигрировать или испытать на себе всю силу османского мщения. То же самое касалось и тех бояр и представителей духовенства, которые сотрудничали с российскими войсками во время войн 1768–1774 и 1787–1791 годов. Даже сам факт переговоров с Москвой или Санкт-Петербургом имел свою цену, как о том свидетельствует пример митрополита Досифея[97]. Российские войска всякий раз покидали княжества после нескольких лет оккупации, что не могло не заставить пророссийски настроенных бояр начать действовать более осторожно[98].

Кючук-Кайнарджийский мир и становление российского протектората

При всех заключавшихся в них опасностях отношения молдавских и валашских бояр с Россией давали им надежду положить конец правлению фанариотов. Вскоре после начала Русско-турецкой войны 1768–1774 годов валашская депутация к Екатерине Великой жаловалась на нарушение фанариотскими господарями древних обычаев княжества, которые были в силе еще во время Прутского похода[99]. Боярские представители поведали генерал-прокурору российского Сената князю А. А. Вяземскому о том, как греческие господари, начиная с Николая Маврокордата (отца упоминавшегося выше Константина Маврокордата, правившего в 1716–1728 годах), произвольно увеличивали налоги и изменяли способ их взимания, что вызвало перераспределение доходов в их пользу[100]. Боярские петиции также свидетельствовали об опасениях бояр, что освобождение, принесенное российскими войсками, временно и что за ним может последовать дальнейшее ужесточение господства Османов и их греческих агентов.

Генерал-майор А. А. Прозоровский уловил это умонастроение, судя по его сообщению из Ясс о том, что «здешние обыватели… опасаются, что они при замирении отданы будут назад»[101]. В марте 1770 года молдавская депутация Екатерине II обнаружила ту же неуверенность в будущем, когда говорила об освобождении от «агарянского ига» «через преславных и непобедимых оружий Вашего Императорского Величества» и как о свершившемся факте, и как о главном своем желании[102]. В то же время валашские представители просили российского главнокомандующего П. А. Румянцева не выводить из княжества незадолго перед тем вошедшие русские войска. Принимая во внимание рвение, с которым бояре откликнулись на призыв Екатерины II подняться на антиосманскую борьбу, им было очень важно «не быть оставленными под турецким господством во время мира»[103].

Во время аудиенции у Екатерины II валашская депутация просила императрицу не забыть их землю во время мирных переговоров, «чтобы не мог неприятель отняти нас от покровительства Вашего Величества… и ввергнути опять в глубину тиранства»[104]. Со своей стороны Екатерина II вскоре пришла к выводу о предпочтительности российского протектората над княжествами их полной независимости, чему противились Франция и Австрия, и их безусловному возвращению под османский контроль, что могло подорвать престиж России в глазах православных единоверцев. В результате уже к марту 1771 года российский проект мирного договора предполагал возвращение Порте Молдавии и Валахии «на самых тех кондициях их собственных прав и обычаев, с которыми они прежде поддались под турецкую державу»[105].

Во время российско-османских переговоров в Фокшанах и Бухаресте во второй половине 1772 и начале 1773 года валашские и молдавские бояре постарались определить упоминаемые ими права и привилегии. Лидер валашских бояр Михай Кантакузино составил описание первоначальных условий, на которых господари Мирча Старый (1388–1418) и Лайота Басараб (1473–1477) якобы приняли османское подданство[106]. Данное описание представляло собой замечательный пример изобретения правовой традиции[107]. Согласно Кантакузино, в обмен на небольшую дань Османы обязывались «не иметь никакой роли или вмешательства в правление страной»[108], которая могла свободно объявлять войну или заключать мир со своими соседями. Валахия сохраняла за собой право служить убежищем, где насильно обращенные в ислам могли вернуться в христианство. Кантакузино также утверждал, что юрисдикция избиравшегося из природных валахов господаря изначально распространялась даже на тяжбы между христианами и мусульманами. Последним запрещалось строить мечети в княжестве или даже находиться на его территории по какому-либо делу, кроме торгового[109]. Валашский представитель также утверждал, что привилегии княжества были попраны решительным образом с установлением власти фанариотов в 1716 году, вслед за чем валашская армия была фактически упразднена, часть территорий была присвоена мусульманскими землевладельцами, а само княжество подпало под режим османской торговой монополии и было обложено непосильными налогами[110].

Молдавские бояре также предоставили российским дипломатам описание изначальных условий, на которых господарь Богдан III (1504–1517) «преклонил страну туркам». Согласно авторам, султан признал Молдавию «свободной и непокоренной землей», гарантировал свободу христианской религии, обещал защищать страну от внешних врагов и предоставил ей право «управляться в соответствии со своими законами без малейшего вмешательства со стороны Порты». Мусульмане не могли приобретать земли и строить мечети в княжестве. Находясь под управлением природных молдавских господарей, избираемых пожизненно, Молдавия имела право содержать двадцатитысячную армию и была представлена в Константинополе специальными поверенными. Покорение Порте выражалось только в обязанности господаря приходить со своим войском по призыву султана, а также в уплате «подарка» в размере 4 тысяч золотых каждые два года[111]. Согласно боярскому меморандуму, после нарушения молдавских привилегий во второй половине XVI столетия султан Мехмед IV (1647–1687) вернул им силу, однако его хатт-и шериф был сожжен по приказу Яна Собеского во время занятия Ясс польскими войсками в 1686 году, что повлекло за собой новые нарушения привилегий княжества, кульминацией которых стало установление власти фанариотов[112].

Ничто не говорит о том, что российский представитель на Фокшанском конгрессе Г. Г. Орлов поднимал вопрос о княжествах в переговорах с османскими представителями; главным вопросом, его интересовавшим, был вопрос о статусе Крымского ханства. После того как конгресс был прерван в конце августа и созван снова в Бухаресте в ноябре 1772 года, российский представитель А. М. Обресков также предпочел отложить вопрос Молдавии и Валахии из опасения, что новость о намерении России возвратить княжества Порте, пускай и на определенных условиях, могла ухудшить отношение местных жителей к российским войскам. Промедление Обрескова вызвало нервозность среди бояр и заставило их снова обращаться к российским властям с петициями. Опасаясь «возвращения в руки первых их мучителей», бояре посредством молдавского митрополита Гедеона молили российского главнокомандующего «предстательствовать о неотчуждении нас от милости и заступления Ея Императорского Величества»[113]. Со своей стороны валашские бояре напомнили Обрескову о манифестах Екатерины Великой, которые «провозглашали освобождение всем христианским народам», а также «обещания и уверения, которые Ее Императорское Величество изволило дать нам, как устно, так и письменно» в Санкт-Петербурге. Они обращали внимание российского представителя на «бесчисленное множество семей, которые в свое время открыто проявили рвение к мощной российской державе и ныне боятся совершенной своей погибели» в случае, если княжество будет опять ввергнуто «в жестокое и бесчеловечное рабство»[114].

Обресков уверил молдавских и валашских бояр, что позаботится об их безопасности, как бы ни складывались дальнейшие переговоры с Османами[115]. Под конец Бухарестского конгресса он передал османскому представителю Абдур-Резаку «некоторые условия», на которых Россия была готова вернуть княжества Османской империи[116]. Порта должна была обязаться «признавать и почитать духовенство с должным оному чину отличием», а также «не препятствовать, каким бы то образом ни было, исповеданию Христианского закона» или восстановлению церквей в княжествах[117]. Порта также должна была воздержаться от взимания каких-либо военных поборов с княжеств. Вместо этого османское правительство должно было отменить все прошлые долги княжеств, а также освободить их от уплаты дани на двухлетний срок. Молдавские и валашские земли, раннее отчужденные под контроль османских крепостей, должны были быть возвращены княжествам, которым причиталось «пользоваться теми же самыми выгодами, коими пользовались они во время царствования, достойной памяти, султана Мегмеда Четвертого»[118]. Наконец, согласно условиям, переданным Обресковым Абдур-Резаку, представители России в Константинополе получали право «говорить в пользу сих двух Княжеств» и Порта обязывалась «внимать оные с сходственным к дружеским и почтительным державам уважением»[119].

Условия, сообщенные Обресковым, не соответствовали валашским ожиданиям. Через год после окончания переговоров в Бухаресте бояре писали Екатерине Великой, что условия эти ввергли их «в пропасть печали и отчаяния». Бояре снова напомнили императрице о ее манифесте и обещании освободить княжества, а также упомянули о своем вкладе в победы российского оружия. Бояре опасались, что, если Россия не защитит свободу княжества, «тиран, обезумевший от произошедшего, изменит форму нашего правления [и превратит его] в пашалык ‹…› и заставит народ поменять закон»[120]. Накануне возобновления мирных переговоров, приведших к заключению Кючук-Кайнарджийского мира летом 1774 года, валашские бояре испросили разрешение у Румянцева отправить Михая Кантакузино в Санкт-Петербург, чтобы просить императрицу и ее министров о «спасении и избавлении от ига тирании»[121]. Валашские бояре также призвали российского главнокомандующего печься об «укреплении свободы нашего народа» на предстоящих переговорах с Османами[122]. Они предложили поставить княжества под коллективную гарантию России, Австрии и Пруссии в случае, если не будет возможности остаться под «непосредственным управлением Православия и всемогущего самодержавия России»[123].

Действия валашских бояр в последние месяцы перед заключением Кючук-Кайнарджийского мира свидетельствуют об их реакции на формулы замирения, последовательно предлагавшиеся российской стороной. Так, в июне 1774 года они выразили согласие с уподоблением статуса Валахии Рагузской республике, платившей дань Порте лишь раз в три года и представленной в османской столице консулом[124]. Эта формула впервые появилась в проекте мирного договора, переданного Обресковым Абдур-Резаку при завершении переговоров в Бухаресте в марте 1773 года[125]. Когда стало ясно, что их более смелые предложения о переходе в российское подданство или под коллективный протекторат России, Австрии и Пруссии нереализуемы, Рагузская модель стала для бояр способом добиться, «чтобы не вмешивалось в нашу страну угнетение тирании»[126]. Когда они узнали, что заключенный мирный договор не содержит упоминаний о Рагузской республике и лишь ссылается на «[выгоды], коими пользовались [княжества] во время царствования, достойной памяти, Султана Мегмеда Четвертого», они поспешили предоставить Румянцеву детальное описание этих привилегий. Последние включали избрание господаря из местных жителей, его высшую юрисдикцию в уголовных делах и гражданских тяжбах между христианскими подданными и мусульманами, запрет османским войскам вступать на территорию княжества, а также свободу торговли для валашских подданных[127]. Узнав об обретенном Россией праве «говорить в пользу княжеств», бояре поспешили определить эту прерогативу как право «защищать права нашей страны в соответствии с договорами»[128].

В то же время последовательное реагирование бояр на изменения условий возвращения княжеств под контроль Порты в течение лета 1774 года не означает, что они не сыграли никакой роли в определении этих условий. Вне зависимости от того, предшествовал ли меморандум Михая Кантакузино условиям замирения, переданным Обресковым османскому представителю в марте 1773 года[129], оба этих документа отражают боярский дискурс о правах и привилегиях княжеств. Только валашские и молдавские делегаты могли подсказать Екатерине Великой и ее вице-канцлеру Н. И. Панину мысль о возврате княжеств Османам «на самых тех кондициях их собственных прав и обычаев, с которыми они прежде поддались под турецкую державу». То же самое касается и требования к Порте «дозволить им пользоваться теми же самыми выгодами, коими пользовались они во время царствования, достойной памяти, Султана Мегмеда Четвертого». Хотя Михай Кантакузино и не упоминает Мехмеда IV, этот султан фигурирует в современном ему молдавском меморандуме относительно первоначальных условий принятия княжеством османского подданства. Опять же, вне зависимости от датировки молдавского документа[130], Обресков мог заимствовать отсылку к данному султану только у его автора или кого-либо, кто был столь же заинтересован в восстановлении старых привилегий княжества.

Десятилетия, последовавшие за заключением Кючук-Кайнарджийского мира, стали временем становления российского протектората над княжествами как совокупности международно-правовых документов и дипломатических практик. Статья 16 мирного договора 1774 года, служившая краеугольным камнем российского протектората, получила дальнейшее разъяснение в объяснительной Анайлы-Кавакской конвенции 1779 года, а также была подтверждена Ясским и Бухарестским мирными договорами (1792 и 1812 годы соответственно)[131]. По окончании каждой из последовавших русско-османских войн новоназначенные господари получали скрепленные имперской печатью султанские указы (хатт-и шерифы), в которых им предписывалось исполнять постановления мирных договоров относительно княжеств[132]. Нарушения господарями этих постановлений (порой поощрявшиеся самой Портой) обычно вызывали «представления» российских посланников. Важную роль в этом процессе играли российские консулы в Яссах и Бухаресте, на назначение которых Порта неохотно согласилась в 1782 году[133]. Будучи первыми европейскими дипломатами, аккредитованными в княжествах, российские представители существенно отличались от западноевропейских консулов в других областях Османской империи, занимавшихся в основном коммерческими вопросами[134]. Помимо торговых дел, первый российский консул в Бухаресте С. Л. Лашкарев должен был собирать информацию об османских военных приготовлениях на нижнем Дунае и «примечать за поведением обоих господарей»[135]. Его преемник И. И. Северин быстро стал поверенным лицом всех местных недовольных, перенаправляя их жалобы в российскую Коллегию иностранных дел[136]. Письменные жалобы молдавских и валашских бояр и духовенства относительно политики господарей предоставляли российским посланникам в Константинополе доказательства невыполнения Портой условий мирных договоров[137].

Российские дипломатические демарши относительно княжеств редко касались непосредственно религиозных вопросов. Жалобы бояр, донесения российских консулов и «представления» российских посланников практически всегда являлись результатом действия фанариотских господарей в Молдавии и Валахии, которые не «наблюдали всякое человеколюбие и великодушие в положении на них подати», предписанные Кючук-Кайнарджийским мирным договором, а порой и просто игнорировали временные освобождения от налогов, которые предоставлялись княжествам каждым последующим российско-османским мирным соглашением[138]. Протесты против попрания прав православной церкви касались скорее церковной собственности, нежели конкретных духовных лиц или вопросов богослужения. В частности, молдавские и валашские бояре жаловались на то, что начальники османских крепостей не возвращали княжествам земли, которые были в свое время противозаконно отчуждены и превращены в райи[139].

Договор 1774 года запрещал османским пашам и губернаторам «притеснять [население княжеств] или требовать какого-либо платежа или других налогов, под каким-либо названием», помимо тех, которые существовали во времена Мехмеда IV[140]. С ослаблением османской центральной власти в начале XIX столетия это положение нарушалось особенно часто. В 1802 году молдавские бояре жаловались Александру I на то, что «вседневно из крепостей сюда приходят турки, насилием отнимая имения, убивают поселян наших. Другие же под предлогом торга поселившись по двадцати и тридцати человек в торговых местах наших, намерены со временем веру нашу и промыслы уничтожить»[141]. В том же году опустошающий набег непокорного Порте паши Видина Пасван-оглу послужил российскому посланнику В. С. Томаре предлогом для требования от османского правительства хатт-и-шерифа, подтверждавшего права княжеств и российский протекторат над ним[142].

Хатт-и шериф 1802 года стал первым продуктом непосредственного вмешательства России во внутреннее управление Молдавии и Валахии. К концу XVIII столетия российские дипломаты убедились, что частая смена господарей является главной причиной злоупотреблений. Чтобы изменить ситуацию, хатт-и шериф 1802 года увеличил срок правления господарей с трех лет до семи. Их смещение до истечения этого срока должно было быть согласовано Портой с Россией как державой-покровительницей княжеств. Хатт-и шериф также отменил все налоги, введенные с 1783 года, и предписал господарям и боярам «определить на этом основании размер ежегодных налогов и распределять их по справедливости»[143]. На основании этого хатт-и шерифа валашский господарь Константин Ипсиланти и молдавский господарь Александру Морузи издали в 1804 году фискальные регламенты, которые станут отправной точкой для последующих российских интервенций в вопросы налогообложения в княжествах.

Российская оккупация Молдавии и Валахии в 1806–1812 годах

Начиная с Петра Великого российские главнокомандующие, вступавшие в княжества, активно использовали представителей молдавских и валашских элит для получения информации о количестве вражеских войск и о протурецки настроенных боярах, а также сведения о размере вспомогательных отрядов и о количестве провианта и фуража, на которое они могли рассчитывать[144]. В обмен на такого рода поддержку со стороны бояр они были готовы оставить вопросы внутреннего управления в ведении боярских диванов. Так, в 1770 году П. А. Румянцев отмечал, что «сих жителей больше мы привлечем верность и преданность к себе, ежели не утесним ни в чем их свободы, и станем отдавать правосудие, согласное с собственным их мнением»[145]. Хотя Румянцев сожалел о том, что «наглость, ложь, обман и хищение полным образом в сих землях княжит», он воздержался от каких-либо нововведений и ограничился лишь назначением двух представителей в диваны Молдавии и Валахии из числа российских офицеров среднего звена для обеспечения связи между ними и армией[146]. Такой же подход характеризовал и Г. А. Потемкина, командовавшего российскими войсками в 1787–1791 годах.

Однако использование российскими командующими боярских диванов и прочих местных чиновников не облегчало тягот военной оккупации для местного населения. Российский вице-канцлер А. А. Безбородко, прибывший в Яссы в 1791 году для проведения мирных переговоров, не мог без сожаления смотреть на Молдавскую землю, которая в течение нескольких лет содержала большую российскую армию. В результате за годы войны «веселость народа здешнего превратилася в уныние; нет уже ни малейшей привязанности, которою можно сказать они отличаются к России противу всех других единоверных народов, и они желают, чтоб поскорее только мир сделался». Безбородко писал, что российские представители в диванах С. Л. Лашкарев и И. Селунский «правят деспотически» и вводят поборы, что контрастирует с освобождением от османской дани на два года, которым Безбородко удалось обусловить возвращение Молдавии под власть Порты в Ясском мирном договоре. По утверждению Безбородко, практически все молдавские бояре были вынуждены уступить свои дома российским офицерам и дипломатам, а общее опустошение и беспорядки превосходили всякое воображение[147].

Трения между российской армией и местным населением стали особенно заметны во время Русско-турецкой войны 1806–1812 годов, разразившейся после того, как Порта сместила господарей Константина Ипсиланти и Александра Морузи в августе 1806 года, задолго до истечения семигодичного срока, оговоренного в хатт-и шерифе 1802 года. Порта приняла это решение менее чем через год после заключения русско-османского договора о союзе в сентябре 1805 года под давлением наполеоновской Франции, чье влияние резко возросло после победы над российскими и австрийскими войсками под Аустерлицем. Чтобы заставить Порту пересмотреть свое решение, Александр I послал в ноябре 1806 года тридцатитысячную армию под командованием И. И. Михельсона занять Молдавию и Валахию. Поощряемая французским послом Себастьяни, Порта ответила на это объявлением войны России в декабре 1806 года[148]. Первый период военных действий завершился в августе 1807 года подписанием Слободзейского перемирия, последовавшим за заключением франко-русского мира в Тильзите в июле 1807 года. Несмотря на то что перемирие, подписанное Михельсоном, предполагало оставление княжеств российскими войсками, Александр I отказался выполнять это условие и, напротив, постарался заставить Порту уступить княжества России. Для этого император установил отношения с сербами, восставшими под руководством Карагеоргия Петровича против османского господства еще в 1804 году.

Несмотря на глубокий кризис, охвативший Османскую империю, с момента государственного переворота, осуществленного янычарами в мае 1807 года и приведшего к замене Селима III его младшим братом Мустафой IV, Порта не уступила российскому давлению, что привело к возобновлению военных действий в марте 1809 года. Под командованием престарелого фельдмаршала А. А. Прозоровского российские войска перешли Дунай и заняли несколько второстепенных османских крепостей. Однако их попытки взять приступом Брэилу и Силистрию были безуспешны. Несмотря на то что более энергичный преемник Прозоровского П. И. Багратион разбил османский корпус под Россеватом, ему в конце концов пришлось отступить на левый берег Дуная. Преемник Багратиона Н. Ф. Каменский во главе существенно возросших сил захватил Силистрию и Рущук, разбил османскую армию в сражении под Батином и послал отряд на помощь сербским повстанцам. Однако не увенчавшаяся успехом попытка Каменского захватить Шумлу и британские субсидии позволили Порте продолжать сопротивление вплоть до осени 1811 года, когда вновь уменьшившаяся российская армия под командованием М. И. Кутузова благодаря хитрому маневру сумела нанести решающее поражение османским войскам под руководством османского визиря Ахмета-паши.

На протяжении всего этого времени присутствие российских войск в Молдавии и Валахии накладывало тяжелое бремя на местное население, еще более усугублявшееся злоупотреблениями российских военных властей и местных чиновников[149]. Попытки наладить снабжение армии из местных ресурсов выявили серьезные противоречия в элитах княжеств. Российские главнокомандующие порой вынуждены были занимать сторону одной из враждующих боярских группировок. Поддержка, которую они оказывали одним боярам, неизбежно отчуждала других, не упускавших при этом возможности наладить отношения с соперничавшими с Россией великими державами. В условиях продолжавшейся войны с Османской империей и подспудного конфликта с наполеоновской Францией такие маневры бояр представляли большую опасность, чем может показаться на первый взгляд[150]. Наконец, ситуация осложнилась и тем, что российские военные и гражданские чиновники также порой конфликтовали друг с другом, выступая в поддержку противоборствующих боярских партий.

В начале войны Александр I попробовал управлять княжествами посредством пророссийски настроенного господаря Константина Ипсиланти[151]. Однако, несмотря на свое русофильство, Ипсиланти не сумел обеспечить российскую армию продовольствием. Его стремление превратить оба княжества в наследственные владения своей семьи вызвало отчуждение со стороны многих бояр, некоторые из которых попытались установить контакты с Наполеоном[152]. С другой стороны, противники Ипсиланти и, в частности, влиятельный валашский боярин Константин Филипеску заручились поддержкой популярного в Валахии генерал-лейтенанта М. А. Милорадовича, чьи решительные действия в мае 1807 года спасли Бухарест от разорения османскими войсками. В результате часть российского командного состава стала проявлять враждебность по отношению к пророссийскому господарю и действовала при этом заодно с боярами-франкофилами в условиях войны, которую Россия вела против традиционного союзника Франции. Вот почему по прошествии некоторого времени Ипсиланти и сам попытался наладить контакты с французами в отчаянной попытке сохранить престол[153].

Смещение Ипсиланти не решило проблему продовольствия армии. Не получая достаточного провианта и фуража, российские войска начали грабить местное население, что, в свою очередь, не позволяло жителям удовлетворять официальные требования армии. Ситуация была особенно острой в уездах, прилегавших к Дунаю, где была сконцентрирована основная масса войск[154]. Проблема усугублялась и распространением бандитизма на больших дорогах. Не вполне оправившиеся еще от набега Пасван-оглу 1802 года крестьяне все чаще бежали в леса и горы, стремясь избавиться от двойного бремени российской оккупации и традиционных злоупотреблений местных чиновников[155]. Исправники уездов пользовались этим положением для самообогащения. В частности, они просто не сообщали в столицы о тех крестьянах, которых им удавалось вернуть на места проживания, продолжая взимать с них налоги[156].

Реквизиции провианта и фуража, производимые российскими солдатами и офицерами без санкции командования, были разорительны как для местного населения, так и для российской казны. Согласно свидетельству генерал-лейтенанта А. Ф. Ланжерона, его сослуживцы Б. Ф. фон Мейендорф, А. П. Засс, Н. З. Хитрово и другие отбирали у местных жителей продовольствие, сообщая при этом главнокомандующему, что они приобрели его за деньги. Провиантский чиновник утверждал такие «расходы» за долю прибыли. В результате дивизионные и полковые командиры получали огромные деньги посредством воображаемых закупок[157]. Не чурались они и других способов личного обогащения, малосовместимых с расхожими представлениями о современной войне. Так, начальник казацкого отряда, занявшего Малую Валахию, генерал-майор И. И. Исаев обогащался посредством взимания пошлины с торговли, продолжавшей осуществляться между Османской и Австрийской империями через контролируемую им территорию. Сменивший Исаева А. П. Засс продолжил делать то же самое.

Злоупотребления российских офицеров и местных чиновников были особенно прискорбны ввиду того, что Александр I в тот момент стремился включить княжества в состав Российской империи. Чтобы восстановить престиж России в глазах местного населения, а также содержать возросшую российскую армию на Дунае за счет местных ресурсов, царь решил сосредоточить всю гражданскую власть в княжествах в руках одного высокопоставленного российского чиновника, располагавшего большой канцелярией и некоторым количеством ревизоров для контроля ситуации в уездах. В апреле 1808 года Александр I назначил сенатора С. С. Кушникова председательствующим в диванах Молдавии и Валахии с тем, чтобы «при продовольствии войск моих, в том крае находящихся, жители не несли излишних тягостей, и чтобы вообще благоденствие их охранено было строгим по всем частям соблюдением правосудия со стороны земского правительства»[158].

В своих инструкциях Кушникову российский главнокомандующий фельдмаршал Прозоровский объяснял трудности со снабжением армии бегством населения, причиной которого, в свою очередь, было «неправосудное и можно сказать угнетительное для народа правительство», состоявшее из людей, стремившихся исключительно к личному обогащению[159]. Фельдмаршал признавал, что «нет ничего труднее, как исправлять нравы обывателей, особливо там, где развращение, страсть к интригам, а более всего корыстолюбие так давно вкоренились». Тем не менее Кушников должен был «тем большие употреблять усилия, дабы мало по малу истреблять сие зло и переменять их нравы, сколько строгостию, столько и кротостию, и всеми способами, какие вам лучшими представиться могут»[160]. В своих действиях Кушников должен был руководствоваться «обычаями края сего; но между тем стараться, сколько возможность позволит, приближать обычаи сии к российским, а паче коренным узаконениям»[161].

Одной из первых мер Кушникова стало предписание единообразия в ведении фискальной отчетности и в судебном делопроизводстве[162]. Чтобы сократить расходы на центральную администрацию и повысить ее эффективность, сенатор упразднил должности чиновников, находившихся в личном услужении господаря и ставших бесполезными после низложения Ипсиланти[163]. На местном уровне Кушников постарался сократить произвол исправников посредством введения стандартной процедуры проведения судебных расследований. Он также попытался ограничить судебные функции исправников стадией судебного расследования. Эти меры Кушникова свидетельствуют об искреннем желании умерить чиновничий произвол, однако трудно судить об их эффективности[164].

Возможности Кушникова были особенно ограничены на уровне уездной администрации, где у него не было постоянных представителей. Периодические ревизии, подобные той, которая была осуществлена агентом Кушникова Савицким в 1808 году, помогали скорее составить картину злоупотреблений, чем искоренить их. В своем докладе сенатору Савицкий создал поистине трагикомический образ использования местными чиновниками патриотической риторики для покрытия своих хищений: «Крокодил нашедший жертву свою прежде растерзания и поглощения, поливает ее слезами и в то самое время снедает оную; таковаго рода животным многие здесь уподобляются, которые, сострадая участи разоренного своего отечества обливаются слезами, жалуются, а между тем сами виновники онаго, наполнив мешки свои златом и серебром»[165].

Согласно Савицкому, главной причиной страданий местного населения были не реквизиции в пользу армии, а «господа молдавские [которые] самым тягчайшим способом угнетают свое отечество». Наиболее распространенной формой злоупотреблений была неконтролируемая раздача исправниками налоговых льгот, в результате которой некоторые крестьянские семьи поступали в исключительное услужение боярам-землевладельцам, в то время как их доля государственных налогов возлагалась на других крестьян. Члены Молдавского дивана использовали своих родственников среди исправников для того, чтобы исключить свои владения и проживавших в них крестьян от фуражной и подводной повинностей в пользу российской армии. Другой причиной разорительных диспропорций в раскладке налогов было систематическое недонесение исправниками истинного числа податного населения в их уездах. Согласно оценке Савицкого, реальное число податного молдавского населения вдвое превышало официальные цифры[166].

Трудности, испытываемые российскими чиновниками в Молдавии, хотя бы частично компенсировались присутствием самого Кушникова в Яссах, а также особенностями молдавского боярства. По словам французского консула Шарля Леду, молдавская знать была «бесконечно богаче и менее алчна [чем валашская]; между боярами больше согласия и они больше любят свою Родину… Если война продолжится, [Молдавия] продержится еще какое-то время»[167]. Ситуация в Валахии была куда более сложной. Местную элиту раздирали внутренние конфликты с самого начала российской оккупации. Способность Кушникова контролировать ситуацию сильно ограничивалась неэффективностью его заместителя в Валашском диване, а также вмешательством российского военного командования в дела гражданской администрации. К 1810 году военные действия на Дунае внесли в хаос в экономику и внутреннее управление Валахии, чье население было вынуждено содержать большее количество российских войск, чем население соседней Молдавии. «Если нынешнее положение вещей продолжится еще год, – писал Леду, – Валахия превратится в разоренную страну без ресурсов, которую придется заселять снова, потому что бесчисленное число селян, проживавших вблизи Дуная, от отчаянья бежали и продолжают бежать в Болгарию, в сторону Систова и Никополя, где их хорошо принимают»[168].

Кушникову не требовалось испытывать особую симпатию к молдавским и валашским крестьянам для того, чтобы осознать, что коррупция в местной администрации представляла собой серьезную политическую проблему. По мере того как официальные налоги и противозаконные поборы становились непосильными для местного населения, сенатор-председатель был вынужден использовать российские войска для сбора налогов. Сама по себе такая практика не была чем-то из ряда вон выходящим в России XVIII столетия, особенно в период, предшествовавший губернской реформе 1775 года. Однако в контексте российской оккупации княжеств применение войск в фискальных целях ставило армию в крайне неприятное положение. Тем самым, российский главнокомандующий и российский солдат оказывались соответственно на самом верху и в самом низу местной административной иерархии. В результате они по крайней мере частично несли моральную ответственность за злоупотребления, совершаемые местными чиновниками, составлявшими средний слой этой иерархии.

Осознание этой политической проблемы мотивировало попытки преемника Прозоровского на посту главнокомандующего генерал-лейтенанта П. И. Багратиона улучшить отношения между армией и населением посредством преобразования местных институтов. Багратион находил возмутительным, что российские войска начинали восприниматься как источник бед местного населения[169]. Он утверждал, что до войны Валахия поставляла в Константинополь продовольствие, достаточное для того, чтобы прокормить все полумиллионное население османской столицы. Следовательно, неспособность княжества обеспечить пятидесятитысячную российскую армию могли объяснить «либо недостаток доброй воли, либо порочное управление»[170]. Российский главнокомандующий отверг первую из возможных причин; как и большинство образованных россиян своего времени, он был уверен в принципиальной преданности молдавских и валашских крестьян православному царю. Согласно Багратиону, «сами чиновники, к управлению определенные, суть причиною доведения народа до нищеты и до отчаяния». Вместо определенного армией количества продовольствия и фуража чиновники облагали крестьян денежным налогом, а затем использовали эти деньги для закупки того самого продовольствия и фуража по искусственно заниженным ценам. В результате истинный размер экстраординарных поборов с населения вдвое или втрое превышал то, что требовала армия[171].

Багратион полагал недостаточным просто заменить проворовавшихся исправников, но стремился изменить и саму практику местного управления. Хотя исправники продолжали ведать всеми его аспектами, российский главнокомандующий настаивал на их избрании посредством баллотировки на неопределенный срок, а не на год, как то определял местный обычай[172]. Тем самым Багратион пытался искоренить основной источник злоупотреблений, а именно торговлю административными должностями. Российский главнокомандующий также прекратил назначение двух исправников в каждый уезд, как это было заведено Константином Маврокордатом в середине XVIII столетия, поскольку на практике расчет на то, что доносы исправников друг на друга помогут сократить злоупотребления, не оправдался.

Чтобы повысить компетентность и создать преемственность на уровне местной администрации, каждому исправнику было определено по два заместителя из числа бояр второго класса, которые должны были приводить указания исправника в исполнение. Багратион предполагал, что таким образом заместители со временем ознакомятся с местными условиями и будут готовы в свою очередь занять должность исправника[173]. Российский главнокомандующий также ввел некую разновидность прокурорской службы, состоящей из российских офицеров, которые должны были наблюдать за действиями исправников и сообщать о возможных злоупотреблениях сенатору-председателю диванов в Яссах и его заместителю в Бухаресте. Особый чиновник дивана в сопровождении российского офицера должен был осуществлять ревизии в уездах каждые четыре месяца и рапортовать о результатах в столицы[174].

В своих инструкциях Валашскому дивану Багратион прибегал к риторике просвещенной заботы об общественном благосостоянии. Согласно ему, «[каждый] благомыслящий и опытный чиновник, к управлению земли потребный, без сомнения знает, что благоразумная экономия составляет одну из важнейших статей, способствующих благосостоянию края и обнаруживающих хорошее правительство»[175]. Для достижения такого результата российский главнокомандующий приказал дивану равномерно распределять налоги и запретить исправникам и их заместителям вносить какие-либо изменения в квоты отдельных крестьянских семей. Точное определение размера налогов, взимаемых с каждого налогоплательщика, было, по мнению Багратиона, условием «безопасности собственности», которая «есть, после сохранения жизни и чести, первейшее право каждого гражданина под защитой благорасположенного правительства живущего»[176]. Наконец, чтобы «народ убогий и претерпевший все исторжения получил то удовлетворение, которое ему по всей справедливости следует», российский главнокомандующий сформировал особую комиссию по расследованию злоупотреблений валашских бояр[177]. Возглавляемая двумя российскими генералами комиссия состояла из двух представителей дивана, двух ревизоров, присланных Кушниковым, и двух других бояр, которые должны были расследовать жалобы на вымогательство со стороны нынешних или прошлых чиновников и назначать денежные штрафы и прочие наказания провинившимся[178].

Создание комиссии и попытка преобразования валашской администрации были предприняты в контексте самого крупного политического скандала за всю историю российской оккупации. Будучи продуктом междоусобной борьбы валашских бояр, этот скандал омрачил репутацию важных представителей российского командного состава и гражданских чиновников и продемонстрировал пределы российского контроля над княжествами в условиях продолжавшейся войны с Османской империей и ухудшавшихся российско-французских отношений. С самого начала российской оккупации часть профранцузски настроенных бояр во главе с Константином Филипеску бросила вызов господарю Константину Ипсиланти и его сторонникам, таким как Константин Варлаам, Манолаке и Константин Крецулеску, Константин Гика и Щербан Вэкэреску. Варлаам занимал пост Великого вистиерника (казначея) на протяжении года после смещения Ипсиланти в августе 1807 года, продолжая отсылать бывшему господарю, сосланному в Киев, часть валашских доходов. Однако перебои с поставками продовольствия и фуража для войск, а также открывшиеся налоговые злоупотребления подопечных Варлаама привели к потере последним своей должности в конце 1808 года.

Константин Филипеску умело воспользовался антикоррупционной риторикой российских оккупационных властей для того, чтобы добиться отставки своего политического противника и занять его должность. Несмотря на то что слухи о связях Филипеску с французами и Османами появились еще в 1807 году, этот боярин пользовался поддержкой командующего российским корпусом в Валахии Милорадовича и, в конце концов, самого сенатора Кушникова. Милорадович имел славу спасителя Бухареста от османского рейда в мае 1807 года и сильные связи при российском дворе, будучи фаворитом вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Филипеску использовал любовную связь своей дочери Анкуцы с Милорадовичем для того, чтобы нейтрализовать интриги партии Варлаама, а также тревожные донесения агента Кушникова в Бухаресте Савицкого[179]. Смерть фельдмаршала Прозоровского в августе 1809 года позволила Филипеску сохранить свое положение. На его сторону стал и сам Кушников[180]. Когда Варлаам и его сторонники подали сенатору донос на Филипеску, сенатор нашел их обращение «[исполненным] нелепых суждений», посчитал желательным «опровергнуть направленность мыслей, обнаруживающих на каждом шагу невежество, предубеждение и дерзость» и не дал им хода[181]. В конце концов связи Филипеску с Османами были подтверждены российским тайным агентом Манук-беем, что позволило Багратиону добиться от Александра I санкции на ссылку Филипеску в Россию[182].

Дело Филипеску сильно расстроило временную российскую администрацию в княжествах и подмочило репутацию Кушникова. Начали ходить слухи о том, что сенатор сам вовлечен в продажу государственных должностей[183]. Хотя подтвердить подобные обвинения не представляется возможным, настойчивость, с которой Кушников защищал Филипеску, может свидетельствовать о его личной заинтересованности в оставлении этого боярина на своем посту. Неудивительно, что в этой ситуации сенатор вступил в конфликт с главнокомандующим и в декабре 1809 года подал в отставку[184]. Милорадович был смещен с поста корпусного командира и назначен военным губернатором Киева, однако его связи при дворе привели к практически одновременной замене Багратиона Н. Ф. Каменским на посту командующего российской армией на Дунае[185].

Преемник Кушникова сенатор В. И. Красно-Милошевич сообщал Александру I об угнетенном состоянии местных жителей, обремененных поставками и подводной повинностью в пользу армии. Не обладая реформаторскими замашками Багратиона, сенатор полагал, что «совершенно прекращение злоупотреблений… зависит более от времени и перемены образа правления». Тем не менее Красно-Милошевич попытался сбалансировать валашский бюджет посредством обложения чрезвычайными налогами тех категорий населения (нямуры, мазилы, бреслаши, постельничелы), которые до сих пор пользовались определенными налоговыми льготами. Сенатор также создал комиссию для проведения фискальной переписи, которая должна была установить реальное количество налогоплательщиков и причины их сокращения в последнее время с 40 до 14 тысяч семей[186]. В остальном период председательства Красно-Милошевича в Молдавском и Валашском диванах характеризовался восстановлением тех практик, которые Багратион и Кушников находили порочными. В частности, он вновь ввел ежегодную смену всех главных чиновников и начал снова назначать по два исправника в каждый уезд[187].

Церковная политика во время российской оккупации княжеств

К концу Русско-турецкой войны 1806–1812 годов наиболее существенный реформаторский импульс исходил уже не от российского председателя диванов или главнокомандующего, а от экзарха Гавриила Бэнулеску-Бодони, временно возглавившего церковную иерархию княжеств в 1808–1812 годах. Краткое рассмотрение биографии Гавриила необходимо как ввиду его существенного вклада в российскую политику в отношении княжеств, так и потому, что его пример иллюстрирует воздействие российско-османского противостояния на положение в церковной сфере[188]. Деятельность Гавриила демонстрирует как существование православного единства, так и наличие серьезных трений, его подрывавших[189]. С одной стороны, международная карьера Гавриила стала возможной благодаря наличию церковных и образовательных связей между православными центрами Восточной и Юго-Восточной Европы. С другой стороны, Гавриил мог на личном опыте убедиться в опасности многократного пересечения границ враждующих империй.

Гавриил Бэнулеску-Бодони родился в Трансильвании и получил образование в Киеве, Греции и Константинополе. В течение нескольких лет он преподавал в господарской академии в Яссах, прежде чем эмигрировать в Россию, где стал ректором Полтавской и Екатеринославской духовных семинарий[190]. Гавриил вернулся в Молдавию в 1788 году по приглашению архиепископа Екатеринославского Амвросия (Серебренникова), который находился при ставке российского главнокомандующего Г. А. Потемкина в Яссах. Последний задумал поставить во главе молдавской церкви русского кандидата после смерти митрополита Леона в 1788 году. Будучи этническим румыном, Гавриил быстро завоевал популярность среди молдавского духовенства и был им избран в качестве нового митрополита, однако Потемкин предпочел видеть во главе молдавской церкви его старшего коллегу – архиепископа Амвросия. В результате российский Святейший синод в декабре 1789 года назначил Амвросия молдавским экзархом. Гавриил состоял при Амвросии на протяжении двух последующих лет вплоть до заключения Ясского мира, по которому Молдавия возвращалась Османской империи.

В феврале 1792-го, незадолго до вывода российских войск, Екатерина Великая утвердила Гавриила в качестве молдавского митрополита. Императрица рассчитывала, что ее подданный на этом посту позволит ей сохранить контроль над молдавской церковью после того, как княжество вернется в орбиту Османской империи. Разумеется, константинопольский патриарх, в чьей формальной юрисдикции находилась Молдавская митрополия, воспротивился этому, предал Гавриила анафеме и указал молдавским иерархам избрать другого митрополита. Гавриил был арестован, препровожден в Константинополь и на несколько месяцев заключен в Едикуле, вплоть до вмешательства российского посланника В. П. Кочубея. Вернувшись в Россию, Гавриил стал преемником усопшего Амвросия в качестве архиепископа Екатеринославского, а в 1799 году был назначен главой Киевской епархии. Его назначение в 1808 году молдовлахийским экзархом произошло вслед за отставкой молдавского митрополита Вениамина Костаке[191].

На первый взгляд назначение экзархов в 1789–1792 и 1808–1812 годах может показаться довольно бесцеремонным вторжением российского Святейшего синода в юрисдикцию константинопольского патриарха. Подобная практика, безусловно, контрастирует с позднейшими усилиями России сохранить единство Константинопольского патриархата в условиях греко-болгарской церковной распри 1870 года[192]. Данный контраст объясняется, однако, особым положением молдавской и валашской церквей в Османской империи. В отличие от православных иерархов к югу от Дуная, напрямую назначавшихся Константинополем, митрополиты Молдавии и Валахии всегда избирались местными епископами и лишь благословлялись патриархом[193]. Эта процедура составляла аналог избрания господарей боярами и утверждения этого избрания султаном, практиковавшегося в первые столетия османского господства в княжествах. В то время как господари с начала XVIII столетия стали напрямую назначаться Портой, молдавские и валашские митрополиты продолжали избираться местными епископами (и в Молдавии практически все они были местными уроженцами).

Автокефальный характер молдавской и валашской церквей также проявлялся и в политических функциях митрополитов и епископов[194]. Церковные иерархи предстательствовали в диванах, а также участвовали во внешних сношениях княжеств, причем зачастую не согласовывая свои действия с Константинопольским патриархатом. В то время как Вселенские патриархи исправно предавали Россию анафеме в начале каждой Русско-турецкой войны и благословляли султанское воинство на борьбу с неверными, митрополиты Молдавии и Валахии подписывали боярские адресы к царям, содержавшие просьбы о покровительстве и принятии в подданство. В этом контексте назначение экзархов в княжествах Санкт-Петербургским синодом в 1789–1792 и 1808–1812 годах не было столь шокирующим решением, каковым эта мера могла бы показаться, если бы российское правительство решило ее применить во время последующих Русско-турецких войн на территориях к югу от Дуная, более тесно интегрированных в состав Константинопольского патриархата. В назначении экзархов была также определенная правовая логика. В то время как российские сенаторы заняли место господарей в светской администрации Молдавии и Валахии, российские экзархи возглавили церковную иерархию княжеств. И те и другие были представителями России как державы, временно осуществлявшей верховную власть в княжествах на правах военной оккупации[195].

В то же время не стоит недооценивать новизну назначения Гавриила в 1808 году, в том числе и потому, что он впервые сосредоточил в своих руках верховную духовную власть в обоих княжествах[196]. Так же как и сосредоточие верховной светской власти в руках сенатора, председательствующего в диванах, временная интеграция их церковной иерархии способствовала дальнейшему институциональному сближению Молдавии и Валахии, которое в конце концов сделало возможным их объединение в 1859 году. Нововведения последовали сразу же после первой инспекционной поездки экзарха, выявившей многочисленные беспорядки в церковном устройстве. Прежде всего, экзарх Гавриил создал консисторию – коллегиальный орган, составленный из лучших представителей местного духовенства, который должен был исполнять функции церковного суда и вести протоколы своих заседаний и решений. Гавриил также назначил особых церковных надзирателей в каждую епархию, которые должны были наблюдать за поддержанием чистоты в церквях и благопристойным поведением священников и их паствы, действуя при этом на основании существовавших в России положений, специально переведенных на румынский язык[197].

Усилия Гавриила привнести порядок в церковную сферу имели отношение и к реформе светской администрации, необходимость которой все более осознавали российские военные и чиновники. В частности, Гавриил велел священникам завести приходские книги и отмечать в них всех родившихся, умерших и вступивших в брак. Введение приходских книг стало первым шагом к осуществлению полномасштабной переписи населения княжеств, являющейся неотъемлемым инструментом модерного государства[198]. Другой важной мерой стало сокращение количества священников. Желание избежать все увеличивавшегося налогового бремени объясняло стремление многих жителей стать священниками и пользоваться полагавшимися клиру налоговыми льготами. Реализовать такое стремление позволяла политика господарей-фанариотов, быстро осознавших возможности личного обогащения, открываемые церковной симонией. В результате к началу XIX столетия в княжествах было большое количество «сверхштатных» священников, у которых не было приходов, но которые пользовались налоговыми льготами за счет остального податного населения. Несмотря на то что ужесточение Гавриилом правил посвящения в сан оказалось недолговечным и прекратилось с возвращением княжеств под контроль Порты и господарей-фанариотов в 1812 году, предпринятые им меры предвосхитили политику временной российской администрации в 1818–1834 годах, направленную на более равномерное распределение налогов, посредством упразднения налоговых льгот в отношении многих полупривилегированных групп населения[199].

Разумеется, реформаторские усилия Гавриила вскоре встретили сопротивление. Как и сенаторы, председательствовавшие в диванах, экзарх находился в Яссах и испытывал гораздо больше трудностей в Валахии, чем в Молдавии. Валашский митрополит Досифей отказался следовать указаниям Гавриила, в частности в вопросе о чрезмерном умножении количества священников[200]. Досифей, вероятно, был связан с Филипеску и явно враждебен России: при нем валашские священники даже не упоминали русского царя во время Божественной литургии. В результате Гавриил стал настаивать на замене Досифея, и в конце 1809 года Святейший синод удовлетворил этот запрос, назначив на место Досифея бывшего митрополита Арты Игнатия[201]. Связи последнего с Россией относились еще ко времени существования Республики Семи Островов, созданной под протекторатом России в 1800 году и прекратившей свое существование после Тильзитского мира[202]. Вскоре после этого Игнатий прибыл в Петербург, был принят Александром I и вручил ему записку о состоянии православной церкви в Османской империи.

Несмотря на то что Игнатий первоначально представлялся Гавриилу как «человек ученый и всероссийскому Высочайшему двору с наилучшей стороны известный», новый митрополит вскоре занялся все тем же возведением в священнический сан за деньги, которое практиковал Досифей. К тому же Игнатий демонстрировал явное предпочтение своим греческим единоплеменникам, что вызвало сильное недовольство со стороны природных валахов среди диванных бояр[203]. Последние написали жалобу в Священный синод и, когда она не дошла до адреса, обвинили Гавриила в препятствовании их коммуникации с российскими властями[204]. В ходе расследования, инициированного по указанию обер-прокурора А. Н. Голицына, представители автохтонного боярства Барбу Вэкэреску, Щербан Грэдиштяну и Константин Варлаам обвинили митрополита Игнатия, председательствовавшего по валашскому обычаю на заседаниях дивана, в попытках маргинализировать природных валахов, которые пожертвовали своим имуществом «для продовольствия императорских войск», а также в продвижении греков, грабящих страну. Варлаам особенно подчеркнул, что митрополит тем самым нарушал исконные обычаи Валахии, не позволявшие грекам занимать государственные должности[205]. Подтвержденные епископом Арджешским Иосифом злоупотребления Ингатия заставили Гавриила просить его смещения спустя два года после того, как экзарх приветствовал его назначение вместо враждебно настроенного Досифея[206].

В Молдавии Гавриил также встретил сопротивление в ходе попыток искоренить злоупотребления в управлении так называемыми «преклоненными» монастырями[207]. Словно в компенсацию за практическую автокефальность молдавской и валашской церквей восточные патриархи установили контроль над многими монастырями в княжествах и их обширными земельными владениями. Такие монастыри были «посвящены» церквям и монастырям в Константинополе, на Афоне и в Святых местах и управлялись греческими игуменами, которые ежегодно пересылали большие суммы своим патриархам. В своих усилиях упорядочить монашескую жизнь Гавриил обнаружил значительные нарушения в хозяйственной отчетности «преклоненных» монастырей и призвал игуменов к ответу[208]. Последние в свою очередь обратились с жалобами на экзарха в Молдавский диван и Святейший синод, протестуя против того, что они полагали нарушением монастырских уставов и прав восточных патриархов[209].

В ответ на эти обвинения Гавриил напомнил жалобщикам, что со вступлением российских войск в Молдавию российский Святейший синод, чьим членом он являлся, заменил восточных патриархов в качестве высшей духовной власти в княжествах. Экзарх также обращал внимание на то, что, согласно уставам «преклоненных» монастырей, последние были обязаны посылать восточным патриархам только те деньги, которые оставались после покрытия всех их собственных расходов. После того как и Молдавский диван, и российский Синод поддержали Гавриила, непокорные игумены обратились к французскому консулу Леду. Поскольку некоторые из игуменов были французскими подданными, Леду опротестовал ущемление их материальных интересов. В ответ Гавриил указал консулу, что частные интересы игуменов не имели ничего общего с управлением монастырями, являвшимися церковной собственностью. Одновременно Гавриил рекомендовал российскому главнокомандующему и Святейшему синоду арестовать предводителей непокорных игуменов и предотвратить любые сообщения между «преклоненными» монастырями и восточными патриархами вплоть до окончания войны, а также постепенно заменить игуменов-греков местными уроженцами[210]. Синод снова поддержал все предложения экзарха, и, несмотря на то что принятые меры оказались недолговечны, они, тем не менее, предвосхитили политику временной российской администрации в отношении «преклоненных» монастырей в 1828–1834 годах.

Все эти эпизоды, а также общее участие Гавриила в управлении княжествами подвигли его на то, чтобы представить российскому правительству свои предложения по преодолению трудностей, с которыми столкнулась временная российская администрация. В начале 1812 года, когда военные действия на Дунае перемежались мирными переговорами, Гавриил прибыл в Петербург и вручил государственному секретарю Александра I и крупнейшему российскому реформатору М. М. Сперанскому записку о злоупотреблениях, имевших место в Валахии со времени смещения Ипсиланти в 1807 году. В ней экзарх отмечал, что сенаторы, председательствовавшие в диванах, и их заместители в Бухаресте не были способны ограничить произвол местных чиновников, поскольку не были знакомы с молдавскими и валашскими обычаями. Недостаток контроля над членами диванов в ходе продолжавшейся войны открыл последним широкие возможности для вымогательств и мошенничества, вызвавшие разорение населения. Вмешательство российских главнокомандующих в вопросы управления только усугубило ситуацию, поскольку военные также не были знакомы с местными обычаями. Назначение константинопольских греков в качестве казначеев (vestiernici) и судей составило дополнительный источник злоупотреблений[211].

Для исправления ситуации Гавриил рекомендовал создать Молдовлахийскую комиссию, подобную той, что несколькими годами ранее была создана для контроля над новоприобретенной Финляндией. Комиссия должна была разработать план управления Молдавией и Валахией до окончания войны. После заключения мира комиссия должна была предоставить главе российской администрации в княжествах детальную инструкцию и наблюдать за ее исполнением, рассматривать обращения местных жителей и контролировать снабжение армии. Комиссия также должна была определить размер всех налогов и способ их сбора, а также осуществить подробную ревизию всех счетов. Наконец, Гавриил выступал за четкое разделение военной и гражданской властей и рекомендовал сосредоточить последнюю в руках генерал-губернатора, ответственного только перед царем и Молдовлахийской комиссией[212].

После того как Александр I согласился на предложение Гавриила создать комиссию, экзарх прислал Сперанскому еще одну записку, в которой отмечал необходимость так организовать внутреннее управление княжеств, чтобы оно, «сохраняя елико возможно местные права, преимущества и обыкновения жителей, мало по малу стесняло (бы) более их связь с Россией». Такая формула «обнаруживала бы соседним христианским народам, под скипетром великого султана остающимся, благотворные действия мудрых предписаний Государя Императора»[213]. Конкретные предложения Гавриила включали назначение в уездную администрацию российских чиновников наряду с местными представителями для предотвращения злоупотреблений со стороны последних. Та же формула предлагалась в отношении судов, которые должны были включать равное количество местных и российских чиновников, с тем, однако, чтобы решающее слово в случае разделения мнений принадлежало российскому генерал-губернатору. Молдовлахийской комиссии необходимо было также определить твердые и неизмененные правила для сбора налогов и ведения учета государственных доходов и расходов. Комиссия должна была также принять меры, способствующие росту населения, развитию ремесел и улучшению общего благосостояния[214]. Всей этой политике следовало бы исходить напрямую от российского императора «для произведения большего впечатления и вящего успеха в народе, совершенно азиатском»[215].

В своих предложениях Гавриил исходил из того, что Молдавия и Валахия станут частью Российской империи по заключении мира. Уступка княжеств России действительно была одним из требований, с которым российские главнокомандующие Каменский и Кутузов начинали мирные переговоры с Османами в 1811 году. Однако упорство Порты и надвигающаяся война с Наполеоном заставили Кутузова постепенно сократить российские требования и согласиться в конце концов на установление новой границы по Пруту и Дунаю, что оставляло Валахию и большую часть Молдавии под османским контролем[216]. После того как российские войска оставили княжества летом 1812 года, Гавриил перебрался в Бессарабию, где активно содействовал российским властям в организации управления на новоприобретенной территории. Записки, которые он представил Сперанскому, таким образом, не имели практических последствий. Значимость этих записок определяется содержавшимся в них более или менее систематическим планом преобразований молдавских и валашских институтов, которые в последующий период будут все более заботить российских дипломатов.

Председательство российских сенаторов в диванах Молдавии и Валахии представляло собой парадоксальную смесь реформ и коррупции, чье негативное воздействие на местное население было хорошо передано российским дипломатом Антоном Антоновичем Фонтоном. С одной стороны, писал Фонтон, «большинство бояр желают возвратиться под османское управление. Этому не следует удивляться, ибо им известно, что под российскою державою им нельзя уже будет обогащаться хищничеством». С другой стороны, невиданное угнетение, которому были подвергнуты местные жители, сильно подорвало их симпатии к России и их желание оставаться под российским управлением. Согласно Фонтону, народ не только желал ухода российских войск, но «даже и возвращения прежнего порядка вещей, потому что никогда во время господарей не обременен он был такими налогами как ныне»[217].

Несмотря на преимущественно негативные результаты, российская оккупация княжеств в 1806–1812 годах стала важной вехой в отношениях России с молдавскими и валашскими элитами. С одной стороны, российские военные, гражданские и церковные деятели начали осознавать необходимость институциональных реформ в княжествах и даже предприняли первые попытки сформулировать план этих преобразований. Главы временной российской администрации впервые попытались рационализировать местные институты. Тем самым они открыли новый период в истории российской политики в отношении Молдавии и Валахии, во время которого реформы стали способом расширения российского протектората над ними, а также своеобразным ответом на возникающие здесь перед Россией вызовы. Другими словами, реформы стали способом осуществления имперского влияния. Как будет показано далее, отдельные представители боярства отозвались на реформаторскую риторику, увидев в ней способ отграничения власти господарей и консолидирования своих социальных преимуществ. Несмотря на то что политический дискурс боярства строился вокруг восстановления исторических привилегий Молдавии и Валахии, попранных фанариотами, растущее число политически сознательных бояр видело в реформах средство достижения своих целей.

В результате реформы превратились в важное измерение политического диалога между Российской империей и элитами княжеств наряду с единоверием, что оказало противоречивое воздействие на российские позиции в княжествах. Как держава-покровительница Россия продолжила оставаться главным адресатом боярских петиций и проектов на протяжении первых десятилетий XIX века. В то же время начало возрастать количество обращений молдавских и валашских бояр к другим великим державам[218]. В отличие от православной риторики, составлявшей эксклюзивную форму коммуникации между Россией и княжествами, реформаторский дискурс был более универсальным и потенциально открытым для участия в нем не только России, но и других соседних и далеких империй. Тем не менее на протяжении двух десятилетий, последовавших за Бухарестским миром, российские дипломаты и военные сохраняли преобладающие позиции в дискурсивном пространстве реформ в Молдавии и Валахии.

Глава 2. Трудности империостроительства в революционную эпоху

В начале XIX столетия российская политика в отношении Молдавии и Валахии во многом определялась отношениями России с греческими элитами Османской империи. В своей экспансионистской стратегии под знаменем защиты единоверцев Екатерина Великая стремилась заручиться поддержкой греков, занимавших ключевые экономические, политические и культурные позиции среди православных подданных султана[219]. Так, во время Русско-османской войны 1768–1774 годов российская эскадра в Средиземном море под командованием А. Г. Орлова высадила десант в Морее для поддержки антиосманского восстания, которое, тем не менее, было жестоко подавлено Османами[220]. В процессе колонизации Новороссии после заключения Кючук-Кайнарджийского мира российское правительство привлекало греческих поселенцев и оказывало покровительство греческой торговле в Средиземном море. Греческие купцы Одессы и землевладельцы южных российских губерний были заинтересованы в развитии зернового экспорта через черноморские проливы[221].

Коммерческие связи генерировали политические проекты. Освобождение земель классической древности стало важным элементом в легитимизации российской экспансии на юге, что отразилось в Греческом проекте Екатерины Великой. В союзе с австрийским императором Иосифом II она намеревалась завоевать Константинополь и восстановить Греческую империю на берегах Босфора под скипетром своего младшего внука Константина[222]. Наконец, растущее влияние России в Молдавии и Валахии (особенно после создания там российских консульств в 1782 году) способствовало установлению контактов с фанариотами. Несмотря на негативное отношение к последним, характеризовавшее литературу эпохи Просвещения, Россия не поддержала требование валашских бояр положить конец фанариотскому режиму во время мирных переговоров, завершившихся подписанием Кючук-Кайнарджийского договора. Вместо этого российское правительство стремилось разделить с Портой контроль над назначением и смещением господарей и даже нашло общий язык с некоторыми князями-фанариотами.

В то же время гетерогенность греческих элит составляла проблему для восточной политики России. Наряду с фанариотами, занимавшими важные посты в Константинополе и княжествах, существовали также греческие землевладельцы Мореи и Архипелага (кодзабасы), а также все более многочисленные греческие купцы Новороссии, вовлеченные в средиземноморскую торговлю и все более заметные в княжествах. Разнородность греческих элит проявлялась в различии их культурных практик и политических ориентаций. В то время как фанариоты были продолжателями византийской политической культуры и, за несколькими важными исключениями, ориентировались на Османскую империю[223], новая греческая буржуазия все сильнее воспринимала неоэллинистическую идентичность и испытывала влияние Французской революции[224].

В то же время границы между этими группами оставались размытыми и, зачастую, проекты политического освобождения греков, сформулированные в этот период, представляли собой любопытную смесь неовизантийских имперских и французских республиканских тенденций. Особенно примечательным в этом смысле был «Революционный манифест, или Новый политический строй для народов Румелии, Малой Азии, островов Средиземного моря, Валахии и Молдовы» Ригаса Фереоса, составленный в Вене в 1796 году. Родившийся в Фессалии Ригас получил образование в Патриаршей академии в Константинополе, этой «Великой школе нации», и в 1780 году стал секретарем валашского господаря Александра Ипсиланти, а затем был в услужении у нескольких крупных валашских бояр. Под влиянием Французской революции Ригас сформулировал идею Греческой республики, которая бы включала все европейские провинции Османской империи (за возможным исключением Боснии и Албании), а также острова Архипелага и побережье Малой Азии и которая основывалась бы на принципе религиозного и этнического равноправия, с тем, однако, чтобы государственным языком в ней был неогреческий[225].

Сколь бы утопическими ни казались подобные проекты, они иллюстрируют поиск внутри греческого общества формулы и способов освобождения и свидетельствуют о неопределенности политической ориентации греческих элит в контексте борьбы между великими державами. Привлекательность революционной и наполеоновской Франции для радикальных элементов среди греков и других балканских народов, безусловно, подрывала влияние России на православных единоверцев. Внутриэлитные конфликты, в которые оказалась вскоре вовлечена Россия, также обозначили пределы ее «мягкой силы». Проекты будущего политического переустройства Юго-Восточной Европы, сформулированные представителями греческих элит, так же как и их реальное экономическое, политическое и церковное преобладание под османским господством, неизбежно вызывали недовольство других православных подданных султана. Трения между господарями-фанариотами и автохтонными боярами Молдавии и Валахии в XVIII столетии представляют частный случай этого более общего явления.

Способность Российской империи использовать идеологические ресурсы также ограничивалась довольно жесткой иерархией приоритетов, определявших политику Санкт-Петербурга. При всей симпатии, которую русские цари могли испытывать по отношению к грекам, их готовность поддерживать претензии последних на господствующую роль в Юго-Восточной Европе никогда не перекрывала избранной ими политики в отношении других европейских держав. Другими словами, правители России подчиняли свои действия в княжествах принципам своей восточной политики и соображали последнюю со своей европейской стратегией. Эта иерархия приоритетов хорошо иллюстрируется карьерой Иоанна Каподистрии. Его политическая деятельность демонстрирует взаимосвязь политических процессов на общеевропейском, региональном и местном уровнях, а также способность локальных игроков сопротивляться имперским приоритетам и оказывать существенное влияние на результаты имперской политики.

«Греческий проект» Иоанна Каподистрии

Иоанн Каподистрия был представителем знатной греческой семьи с острова Корфу, являвшегося владением Венецианской республики[226]. Расположенный недалеко от балканского побережья, контролируемого Османской империей, Корфу был на протяжении всего раннемодерного периода пограничным островом, который может рассматриваться как часть более обширной пограничной зоны, включавшей также далматинское побережье и так называемую «тройную границу» между Османской империей, Габсбургской монархией и владениями Венеции[227]. Установление Наполеоном французской гегемонии в Северной Италии, положившее конец существованию Венецианской республики в 1797 году, не изменило в одночасье характера этой пограничной зоны, сложившегося в результате столетий прибрежной войны и торговли между конфессионально и культурно отличными группами населения. Наследие этой комплексной пограничной зоны проявилось в последующей борьбе между Османской империей, Россией, Францией и Великобританией, каждая из которых стремилась заполнить вакуум, образовавшийся в результате исчезновения Венеции как самостоятельной политической силы. Конфигурация «тройной границы» была в прямом смысле восстановлена с образованием Иллирийских провинций Французской империи в 1809–1813 годах, включивших в себя все бывшие владения Венеции в Восточной Адриатике[228], в то время как Корфу был последовательно занят французами, русскими и англичанами.

Изменения в этой пограничной зоне в конце XVIII – начале XIX столетия только усугубили традиционную лояльность местных элит по отношению ко всем сторонам, что иллюстрируется политической карьерой Иоанна Каподистрии. Его двойная приверженность России и делу греческого освобождения была источником оригинальности его политического видения и, в конечном счете, причиной постигшего его поражения. Совершеннолетие Каподистрии совпало с концом Венецианской республики и французской оккупацией Корфу. Получив медицинское, правовое и философское образование в Падуанском университете, он вернулся на родину и некоторое время работал врачом. После занятия Корфу русскими войсками в 1799 году молодой грек поступил на службу в русский военный госпиталь. Его способности и образование вскоре позволили ему перейти на государственную службу и стать секретарем Законодательного совета Республики Семи Островов, созданной под совместным российско-османским протекторатом в 1800 году. С 1803 по 1807 год Каподистрия фактически был министром иностранных дел нового государства[229]. Его пророссийская ориентация основывалась на убежденности в том, что освобождение Греции могло произойти лишь благодаря помощи России. Поэтому Каподистрия отказался от предложения перейти на французскую службу после заключения Тильзитского мира в 1807 году, положившего конец краткому существованию Республики Семи Островов. В 1808 году Каподистрия принял предложение российского канцлера Н. П. Румянцева и поступил на русскую дипломатическую службу в чине статского советника. Ко времени Венского конгресса Каподистрия стал российским статс-секретарем, ответственным за восточную политику России.

Политические взгляды Каподистрии сформировались под влиянием философии Просвещения и отражали сложный процесс формирования модерной греческой идентичности. Отвергнув крайности Французской революции, он предпочел добиваться греческого освобождения и более либерального миропорядка посредством постепенных реформ и развития образовательных учреждений. Его видение политического устройства постнаполеоновской Европы предполагало создание национальных государств и введение конституционных режимов, однако он оставался человеком Просвещения, поскольку полагал возможным осуществить эти преобразования лишь «сверху», т. е. с помощью государственной политики реформ[230]. Несмотря на свою приверженность делу греческого освобождения, Каподистрия не был демократом и стремился осуществить задуманное не посредством восстаний и революционной борьбы, а при поддержке легитимных монархов. Примечательно, что своего наибольшего успеха он добивался тогда, когда ему удавалось повлиять на Александра I. Таким образом, Каподистрия оставался в рамках парадигмы просвещенного абсолютизма, несмотря на то что объективно его проекты способствовали возникновению нового политического порядка.

Каподистрия начал формулировать свое видение восточной политики России еще до того, как фактически стал министром иностранных дел Александра I. В конце первого десятилетия XIX века он жил в Петербурге и служил в Коллегии иностранных дел, составляя время от времени записки для российского канцлера Н. П. Румянцева и проводя свободное время в узком кругу эмигрантов из Османской империи, в особенности в семье молдавского боярина Скарлата Стурдзы[231]. В записке, составленной в 1810 году, Каподистрия предложил свои соображения о том, как поскорее покончить затянувшуюся войну с Османской империей в условиях надвигавшегося конфликта с наполеоновской Францией. Каподистрия утверждал, что способность Порты оказывать сопротивление России определяется во многом поддержкой фанариотов. Лишенные отечества, последние нашли убежище в Османской империи и потому были заинтересованы в ее сохранении. В то же время фанариоты как наследники Византии считали Молдавию и Валахию принадлежавшими им по праву вотчины и были готовы настаивать на их удержании в османской орбите до тех пор, пока Россия не предложит альтернативы[232].

Каподистрия понимал, что Россия не может предложить фанариотам чего-либо подобного тем позициям, которые они занимают в османской политической системе. Поэтому он рекомендовал попытаться переманить их на сторону России перспективой консолидации их политического и культурного господства в княжествах, отделенных от Османской империи и поставленных под российский протекторат. Одновременно Каподистрия набросал программу реформ для Молдавии и Валахии, которая включала «признание государственной собственности, классификацию собственников, разделение различных рангов гражданства, создание магистратов для их признания и классификации, создание собраний для кодификации национальных законов и составления необходимых к ним дополнений»[233]. Реформы также должны были ввести «первые элементы системы образования, создать экономические, сельскохозяйственные и литературные общества и заложить основы больших коммерческих учреждений»[234].

Конечной целью всех этих преобразований было утверждение права частной собственности в Молдавии и Валахии, которое поощрило бы фанариотов скупать земли в княжествах и тем самым обращать свои денежные капиталы в недвижимость. По мнению Каподистрии, перспектива превращения в крупных земельных собственников способствовала бы переселению фанариотов в княжества и создала бы «колонию очень активных, предприимчивых и богатых людей». Молодой дипломат полагал, что «коммерция Крыма, Бессарабии, Молдавии и Валахии может быть оживлена посредством этой меры»[235]. Для реализации данного плана Каподистрия советовал поручить переговоры с фанариотами состоятельному человеку знатного происхождения, отличившемуся на русской службе[236].

Сколь утопическими ни казались бы предложения Каподистрии, они позволяют понять его видение места княжеств в восточной политике России к тому времени, когда он возглавил эту политику в качестве одного из двух государственных секретарей Александра I. Его план в отношении Молдавии и Валахии в каком-то смысле продолжал линию Ригаса Фереоса, который определял Грецию в качестве большого неоэллинского культурного и политического пространства, а не как территорию компактного проживания этнических греков. Реализация этого плана означала бы усиление политического и культурного господства фанариотов в княжествах. Консолидация фанариотского режима наверняка повлекла бы усиление греческой эмиграции в Молдавию и Валахию в еще большем масштабе, чем то случилось в действительности спустя два десятилетия, когда реформы, проведенные временной российской администрацией, открыли наконец возможности для инвестирования в экономику княжеств. С другой стороны, сохранение и усиление политического господства фанариотов способствовало бы продолжению трений между ними и автохтонным боярством княжеств. В результате греки остались бы главными врагами зарождающегося национального движения, что дало бы России возможность играть роль арбитра в межэтнических отношениях, подобную той, которую играли Габсбурги в Австро-Венгрии после 1867 года.

Победа М. И. Кутузова под Рущуком в июне 1811 года и капитуляция османской армии под Слободзеей в ноябре того же года позволили ускорить российско-османские переговоры о мире в период, когда русско-французские отношения находились на грани разрыва. В этих условиях Каподистрия сформулировал проект военной диверсии против Иллирийских провинций Османской империи с целью отвлечения части французских сил с главного театра предстоящего русско-французского противостояния и подрыва французского влияния в европейской части Османской империи. Каподистрия исходил из того, что проект вселенской монархии, к реализации которого стремился Наполеон, угрожал существованию Османской империи не меньше, чем России, и превращал султана в потенциального российского союзника. Чтобы обеспечить содействие со стороны Порты, Каподистрия предлагал вернуть ей Молдавию и Валахию, как только османская сторона подтвердит российский протекторат в отношении княжеств и согласится распространить его и на Сербию[237].

Как только будет заключен российско-османский договор, Каподистрия предлагал отправить часть дунайской армии в Иллирию через земли, населенные славянами, «чей язык и религия располагают их к России»[238]. Тем временем другая часть армии должна была быть послана в Адриатику морем и, при содействии британского флота, захватить Корфу, Бокку Которскую и Рагузу. Даже если предполагаемая диверсия не заставит Австрию отказаться от поддержки Наполеона, Каподистрия предполагал привлечь на сторону России венгров, обещав восстановить их древние привилегии. Наконец, диверсия в отношении Иллирийских провинций должна была положительно повлиять на тирольцев и швейцарцев, а также приободрить испанское сопротивление наполеоновской оккупации[239]. В случае если Порта откажется заключать наступательный союз с Россией и останется на стороне Франции, Каподистрия предлагал создать корпус из болгарских и других славянских добровольцев и отправить Черноморский и Балтийский флоты к проливам, а также поднять восстание в Европейской Турции. Присутствие великого князя Константина в Дунайской армии должно было усилить действие более меркантильных средств влияния на православных подданных Порты, например денежных подарков славянским предводителям или переговоров с мятежными пашами. Одновременно российское правительство должно было распространять слухи обо всех этих приготовлениях посредством фанариотов, греков и армян, дабы вызвать панику среди мусульманского населения Константинополя и тем самым вынудить Порту подписать необходимый России договор о наступательном союзе[240].

Этот план обратил на себя внимание Александра I благодаря посредничеству адмирала П. В. Чичагова, бывшего, как и Каподистрия, другом семьи Скарлата Стурдзы и приходившегося последнему соседом по поместью. Сын екатерининского командующего Балтийским флотом Павел Васильевич Чичагов последовал по стопам отца и стал морским министром в 1802 году. Конфликты с другими министрами заставили Чичагова подать в отставку в 1811 году, однако он сохранил доступ к императору в качестве генерал-адъютанта. В апреле 1812 года Александр I назначил Чичагова новым главнокомандующим Дунайской армией и генерал-губернатором Молдавии и Валахии. Император велел Чичагову искоренить злоупотребления в местном управлении княжеств, заключить союз с Османской империей и мобилизовать балканских славян против Франции и Австрии (ввиду того, что последняя выступила на стороне Наполеона)[241]. С этой целью Чичагов был уполномочен обещать славянам независимость и создание славянского царства, а также раздавать награды, военные чины и денежные подарки славянским вождям[242].

Однако этим смелым замыслам не суждено было исполниться по причине Бухарестского мира, спешно заключенного в середине мая 1812 года предшественником Чичагова Кутузовым. Согласно условиям мирного договора, Валахия и большая часть Молдавии возвращались Османской империи, чья верховная власть также признавалась и в отношении Сербии (с условием предоставления последней автономии). Последнее обстоятельство сильно расстроило вождя сербских повстанцев Карагеоргия Петровича и сделало практически невозможной мобилизацию балканских славян. Договор также не содержал упоминания о русско-османском наступательном союзе, и британский посол в Константинополе не проявил ни малейшего интереса к проекту совместных действий против Иллирийских провинций Французской империи. Вскоре Александр I приказал Чичагову оставить княжества и идти на соединение с главными силами Российской армии, отступавшими под натиском Великой армии Наполеона.

Бессарабский эксперимент Александра I

Во время прохождения российских войск через Бессарабию Чичагов и Каподистрия, назначенный незадолго перед тем начальником его дипломатической канцелярии, не упустили возможности определить форму управления новоприобретенной территории[243]. Их предложения свидетельствовали о желании компенсировать недостатки Бухарестского договора, оставившего неопределенным будущее российских единоверцев в Османской империи. Чичагов и Каподистрия стремились превратить Бессарабию в убежище для тех, кто скомпрометировал себя в глазах Порты сотрудничеством с Россией во время последней войны. В то же время новая область мыслилась ими как нечто большее, чем просто способ обеспечить будущее отдельных сторонников России. Как и Иллирийские провинции Османской империи на противоположной оконечности Балкан, новоприобретенная область должна была помогать проецировать российское влияние на этот регион. Для того чтобы выполнить эту функцию, Бессарабия должна была стать образцом просвещенного российского правления.

В своих докладах Александру I Чичагов отмечал, что «Бессарабия – прекрасная страна», которая сулит многие преимущества, если ей «дать несколько времени отдохнуть». Наряду с освобождением от налогов на три года и нераспространением на нее рекрутской повинности Чичагов, под очевидным влиянием Каподистрии, рекомендовал императору «ничего не делать, ничего устраивать, чего не требуют местные нужды»[244]. В результате «Правила для управления Бессарабией», написанные летом 1812 года Каподистрией и его другом и будущим сотрудником Александром Скарлатовичем Стурдзой (сыном молдавского боярина-эмигранта Скарлата Стурдзы), не преследовали цель заменить местные институты российскими. Наоборот, «Правила» предписывали областной администрации руководствоваться местными законами и сохраняли молдавский (румынский) язык в судопроизводстве[245]. Одновременно написанная Каподистрией инструкция Чичагова первому бессарабскому губернатору (и по совместительству его другу и соседу по поместью) Скарлату Стурдзе предписывала «искусным образом обратить на сию область внимание пограничных народов». «Последняя война занимала умы и надежды молдаван, валахов, греков, болгар, сербов и всех народов, привязанных к России», – отмечалось в инструкции. Однако с отступлением российской армии на север для борьбы с наполеоновским вторжением «дух сих народов может впасть в порабощение, и неприятели наши овладеют ими». Вот почему было принципиально важно «сохранить привязанность сих народов и охранить их от влияния наших врагов»[246].

Даже сам факт того, что Александр I уделил внимание Бессарабии и утвердил «Правила» накануне решающего сражения с Наполеоном, свидетельствует о значении, которое он придавал этой области как российскому противовесу Иллирийским провинциям Французской империи. Бессарабский эксперимент, начавшийся по инициативе Чичагова и Каподистрии, продолжился в последующие годы, несмотря на то что европейские кампании 1813–1814 годов и последовавший за ними Венский конгресс целиком поглотили внимание российского императора. В то время как неудачные действия Чичагова на Березине в ноябре 1812 года привели к его отставке, карьера Каподистрии, напротив, пошла вверх, и в начале 1814 года он был назначен российским статс-секретарем по иностранным делам, курировавшим прежде всего восточную политику России. Это дало ему возможность поддержать политику Бессарабской автономии в начале 1816 года, когда император наконец обратился к вопросам управления империей, давно требовавшим его внимания.

К этому времени беспорядки в областной администрации и злоупотребления чиновников поставили смелые замыслы 1812 года на грань краха[247]. Каподистрия склонен был объяснять такое развитие событий «присущими краю пороками» и тем, что «страна получила только молдавское, т. е. турецкое воспитание»[248]. Чтобы исправить ситуацию, Александр I назначил военного губернатора Подолии генерал-лейтенанта А. Н. Бахметьева своим полномочным наместником в Бессарабии с целью «указать ей гражданское управление, соответственное с ее нравами, обычаями и законами». Наместник имел право личного доклада императору по всем вопросам, касавшимся управления области[249].

Бахметьев получил указание составить областное правление из местных жителей, чье знание местных обычаев способствовало бы окончательному определению формулы бессарабской автономии. «Можно ли надеяться, – вопрошал автор инструкции Бахметьеву, – чтобы щастие какого бы то ни было народа устроилось через принуждение, чтобы он переменил свойство свое и подчинил его образу правления, совсем для него чуждого?»[250] Главной задачей наместника стала разработка Бессарабского устава, который должен был заменить «Правила» 1812 года. Проект устава должен был определить права и обязанности всех социальных групп, предписать способ избрания членов в областные и уездные органы, обеспечить осуществление судопроизводства на молдавском языке и в соответствии с местными законами, а также заложить основы областной полиции и пограничной стражи[251].

Назначение подольского военного губернатора бессарабским наместником весной 1812 года весьма символично. Присоединенная к Российской империи в результате второго раздела Польши Подолия была территорией, в которой социально доминировала польская знать. В первые два десятилетия, последовавшие за российской аннексией, отношения между империей и польской элитой оставались неопределенными, особенно в условиях противостояния России революционной и наполеоновской Франции. В ответ на создание Наполеоном Великого герцогства Варшавского в 1807 году Александр I дал сигнал полякам о своей готовности предоставить им широкую автономию в составе Российской империи[252]. Несмотря на массовое участие поляков в наполеоновской кампании 1812 года, российский император создал в 1815 году королевство Польское со своей конституцией, связанное с Россией лишь посредством личной унии[253]. Александр I даже рассматривал возможность включения в его состав «земель от Польши возвращенных» в результате второго и третьего разделов[254]. В 1816 году политика сотрудничества с польскими элитами на западных окраинах шла полным ходом, и решение назначить подольского губернатора бессарабским наместником может свидетельствовать лишь о том, что император рассматривал Бессарабию в качестве одной из западных окраин России.

В инструкциях Бахметьеву отмечалось, что политика в отношении Бессарабии «находится в полном соответствии с тою, которую Его Императорскому Величеству было угодно принять в отношении других территорий приобретенных в правление Его Императорского Величества»[255]. Отсылка к Великому княжеству Финляндскому и Царству Польскому здесь очевидна, как и ожидание, что бессарабское дворянство сыграет ту же роль в областном управлении, которую играли польские и финские элиты в своих регионах. Назначение подольского губернатора бессарабским наместником свидетельствовало о намерении императора уважать привилегии бессарабской знати; свидетельствовало об этом и его указание разработать новый устав на основании местных законов и обычаев. Таким образом, политика бессарабской автономии была связана с политикой Александра I в отношении польских элит, которая, в свою очередь, определялась противостоянием с Наполеоном. Речь идет не просто о типологическом сходстве, но о прямой взаимосвязи: Бахметьев привез с собой в Бессарабию свою польскую канцелярию, начальник которой, Н. А. Криницкий, и стал главным автором Бессарабского устава 1818 года[256].

По прибытии в Кишинев наместник сконцентрировался на разработке Устава. Результатом его усилий стал «Проект главных оснований к образованию внутреннего гражданского управления в Бессарабской области», который составил основу Устава 1818 года[257]. Он предполагал создание в области Верховного совета, состоящего из наместника, гражданского губернатора, вице-губернатора, председателей уголовного и гражданского судов и четырех депутатов бессарабского дворянства, избираемых на три года. Совет представлял собой высший исполнительный орган и суд последней инстанции. Те решения Верховного совета, которые ни в чем не противоречили российскому законодательству, вступали в силу незамедлительно, хотя и могли быть впоследствии оспорены в Государственном совете или Министерстве юстиции. Большая часть членов уголовного и гражданского судов избиралась бессарабским дворянством, как и члены исправничеств и уездных судов[258].

Проект Устава развивал принципы «Правил» 1812 года и предполагал создание бессарабской автономии, основанной на местных особенностях. После предварительного утверждения в Петербурге в 1817 году Устав образования Бессарабской области был утвержден Александром I после встречи с представителями бессарабского дворянства в Кишиневе в апреле 1818 года. Тем самым, Устав стал своего рода соглашением между императором и представителями местной элиты. Бессарабское дворянство получило широкие возможности участия в местном управлении, основанном на местной правовой традиции и обычаях. Взамен император требовал, чтобы они не рассматривали «народный характер» области и «особый образ управления» в качестве узкосословной привилегии. В своем рескрипте Бахметьеву Александр I подчеркивал, что его «намерение не клонится к тому, чтобы сие безмерное благо и все от него проистекающее были исключительным уделом одного сословия жителей; все должны иметь участие к тому в справедливой мере»[259].

Риторика правления, сообразного с местными особенностями, сопровождавшая разработку и введение Бессарабского устава 1818 года, помогала заполнить пробелы имперской легитимности. К началу XIX столетия (а в ряде случаев и ранее) продолжающаяся территориальная экспансия привела к исчерпанию потенциала российской имперской мифологии. Никакое риторическое изощрение не позволяло оправдать присоединение Финляндии, Польши или Бессарабии в рамках «собирания русских земель» или вступления в наследство Золотой Орды[260]. Чтобы легитимизировать вхождение этих территорий в состав России, самодержавию потребовалось инкорпорировать в свой дискурс элементы местных политических традиций, а также придать последнему более систематическую форму.

Для достижения этих, несколько противоречивых, целей Александр I избрал риторику современного ему конституционализма, однако придал ему своеобразное звучание[261]. Конституционные режимы, принятые в 1809 и 1815 годах в Финляндии и Польше, обеспечивали взаимодействие с местными элитами и в то же время представляли собой модели организации местного управления для других регионов империи. Речь Александра I на открытии первой сессии Польского сейма в 1818 году, написанная самим императором при участии Каподистрии, иллюстрирует исходные посылки такого конституционализма:

Образование, существовавшее в вашем крае, дозволяло мне ввести немедленно то, которое я вам даровал, руководствуясь правилами законно-свободных учреждений, бывших непрестанно предметом моих помышлений, и которых спасительное влияние надеюсь я, при помощи Божией, распространить и на все страны, Провидением попечению моему вверенные. Таким образом, вы мне подали средство явить моему Отечеству то, что я уже с давних лет ему приготовляю, и чем оно воспользуется, когда начала столь важного дела, достигнут надлежащей зрелости[262].

Из этого пассажа очевидно, что: 1) император находил возможным предоставить Польше конституцию ввиду предшествовавшего политического развития этой страны; 2) что он находил Польшу более цивилизованной, чем остальные части Российской империи; 3) что император рассматривал как саму польскую конституцию, так и сходные установления, которые он собирался ввести в других частях империи, в качестве благосклонного дара со своей стороны, а не как уступку каким-либо требованиям или как необходимое признание каких-либо исторических привилегий.

Несмотря на заключавшиеся в ней обещания, варшавская речь Александра I вызвала недовольство со стороны русского дворянства и чиновничества, напоминающее реакцию великорусского дворянства на привилегии балтийских немцев и украинской казачьей старшины, проявившуюся во время работы Уложенной комиссии в 1767–1769 годах[263]. В обоих случаях представители русского дворянства выразили свое недовольство таким видением имперского пространства, в котором западные окраины России представлялись российским правителям более просвещенными, чем внутренние ее территории, и являлись примером для последних[264]. В 1818 году участие Каподистрии в формулировке такого подхода вызвало характерную реакцию со стороны Василия Каразина: «Ах ты проклятая грецкая душа, господин Д’Истрия! Каким ты языком заставляешь говорить нашего Александра с жалкого трона Варшавы! Чорт, тебя возьми, каналью! Вот какими сахарями окружил себя Государь – вместо Паниных, Зубовых и проч., и проч., которые у него без всякого дела лежат в берлоге и сосут лапу. Неужели он не терпит ничего русскаго?»[265]

Словно в ответ на подспудное недовольство русского дворянства привилегиями, пожалованными элитам западных окраин, Александр I указал своему представителю в Царстве Польском, Н. Н. Новосильцеву, начать работу над Государственной уставной грамотой, предполагавшей введение представительных учреждений во всех частях Российской империи[266]. Разработанный в 1818–1820 годах в канцелярии Новосильцева, этот конституционный документ предполагал деление империи на наместничества, каждое из которых должно было состоять из нескольких губерний «по мере народонаселения, расстояния, обширности и смотря на нравы, обычаи и особые местные законы, жителей между собой сближающие»[267]. Помимо общеимперских институтов, каждое наместничество должно было иметь свои исполнительные законодательные и судебные органы. Законодательные собрания наместничеств, называемые сеймами, должны были участвовать в разработке местных законов, окончательное утверждение которых оставалось, однако, за императором[268].

Наместнический принцип организации политического пространства империи представлял собой прямую противоположность институциональным реформам первой половины Александрова царствования[269]. В то время как создание министерств и Государственного совета в 1802–1811 годах были шагом к централизации и бюрократизации, проекты разделения России на наместничества, разрабатывавшиеся после 1815 года, можно рассматривать как попытку возврата к «дворянской монархии» Екатерины Великой. В некотором смысле Государственная уставная грамота Александра I была сходна с губернской реформой, осуществленной Екатериной II в 1775 году. Эта реформа предоставила дворянству широкие возможности для участия в местном управлении и в то же время способствовала административной ассимиляции окраин. Государственная уставная грамота также сочетала принципы децентрализации и униформизации административных практик и правовых режимов. Хотя местные особенности служили основой разделения на наместничества, Грамота также предполагала отмену Конституционной хартии Царства Польского, ввиду нецелесообразности существования двух конституций в одной империи[270]. Само Царство Польское должно было превратиться в одно из наместничеств. Таким образом, Государственная уставная грамота как бы тривиализировала привилегированное положение Польши, Финляндии и Бессарабии посредством распространения на остальную часть империи политико-административных форм, первоначально опробованных на этих окраинах.

Будучи наиболее амбициозным проектом реформ Александра I, Государственная уставная грамота Российской империи была готова уже в 1820 году, однако она так и не была введена в действие. Более того, в последующее десятилетие произошло значительное сокращение автономии западных окраин, включая Бессарабию[271]. Чтобы объяснить эту смену подхода, необходимо обратиться к европейской и восточной политике России после 1815 года. Как фактический министр иностранных дел Каподистрия снова сыграл здесь важную роль. Основанная на оригинальном видении посленаполеоновского порядка в Европе, его политика оказала существенное влияние на положение Молдавии и Валахии. В то же время княжества стали тем местом, в котором фактически решилась политическая судьба этого замечательного деятеля.

Восточная политика России и миссия Г. А. Строганова

Первые три или четыре года после заключения Бухарестского мира были неактивным временем в восточной политике России. Внимание Александра I, его дипломатов и военных было поглощено борьбой с Наполеоном, а затем участием в послевоенном мирном урегулировании. Порта воспользовалась этим затишьем, чтобы подавить Сербское восстание в 1813 году и восстановить свои позиции на Дунае. Новоназначенные господари Молдавии и Валахии Скарлат Каллимахи (1812–1819) и Иоан Караджа (1812–1818) стремились прежде всего удовлетворить требования Порты относительно провизии, строительных материалов и рабочей силы и зачастую игнорировали положения Бухарестского мира, по которому княжества освобождались от османской дани на двухгодичный срок. Со своей стороны, российский посланник в Константинополе А. Я. Италинский и генеральный консул в Молдавии А. А. Пини, не будучи способны подкрепить свои протесты военными угрозами, были вынуждены ограничиться перечислением нарушений мирного договора со стороны Османов.

Подобная ситуация не могла удовлетворить тех представителей балканских элит, которые выступили на стороне России в предыдущей войне и теперь были вынуждены томиться в изгнании вдали от родины. С окончанием войн в Европе и началом Венского конгресса некоторые из них попытались интернационализировать Греческий вопрос и вновь привлечь внимание Александра I к балканским делам. Другие воспользовались назначением Г. А. Строганова новым российским посланником в Константинополе для того, чтобы повлиять на направление его деятельности. Составленные и одними, и другими записки содержали в себе критику российской политики до 1812 года и предлагали альтернативный курс в отношении княжеств, основанный на более общем видении российского преобладания на Балканах.

Первая из этих записок была написана бывшим митрополитом Валахии Игнатием. Несмотря на его смещение в марте 1812 года и приказ Александра I переселиться в Крым, Игнатий остался на своем посту еще на несколько месяцев с позволения российского главнокомандующего Кутузова. Однако враждебность со стороны валашских бояр заставила Игнатия опасаться за свое будущее после вывода российских войск из княжеств[272]. Осенью 1812 года Игнатий покинул Валахию и обосновался в Италии, не оставляя надежды вернуться на митрополичий пост в случае активизации восточной политики России. Осенью 1814 года Игнатий прибыл в Вену к открытию Венского конгресса для того, чтобы поднять Греческий вопрос вместе с Каподистрией, с которым он поддерживал отношения еще со времени существования Республики Семи Островов[273].

В своей записке Ингатий указывал на то, что распространение просвещения среди балканских христиан способствовало развитию среди них патриотических чувств наряду с приверженностью к православию, которое на протяжении столетий обеспечивало их национальное существование[274]. Чтобы препятствовать усилению влияния неправославных держав в регионе, Россия должна была избегать в будущем ошибок, допущенных оккупационными властями в княжествах во время последней войны. Вместо того чтобы «угрожать молдаванам и валахам суровостями военного управления», российская политика должна была основываться на местном законодательстве, восходящем к римскому праву, а также на древних обычаях и султанских фирманах и господарских хрисовах[275]. Чтобы помешать Порте «сделать Россию ненавистной в княжествах», необходимо было обеспечить исполнение Бухарестского мирного договора, положить конец вторжениям османских начальников дунайских крепостей на территорию княжеств, обеспечить сбор налогов в соответствии с финансовыми регламентами Александра Ипсиланти и Константина Морузи, введенными после Кючук-Кайнарджийского мира, а также создать дунайский карантин под надзором российского и австрийского консулов[276]. Обеспечивая безопасность южных областей России, эти меры могли сочетаться с усилиями, направленными на укрепление приверженности к ней со стороны других единоверных народов, прежде всего греков. Игнатий рекомендовал привлекать молодых греков в российские учебные заведения и делать пожертвования греческим филантропическим обществам, поддерживавшим греческих студентов в западных университетах. Местные власти в Крыму и новоприобретенной Бессарабии должны были основать греческие школы и типографии, а также способствовать развитию греческой торговли. Греция, утверждал Игнатий, должна была «услышать язык… взывающий к ее уму и сердцу»[277].

Еще более амбициозное, хотя и менее детализированное видение восточной политики России содержалось в записке бывшего валашского господаря Константина Ипсиланти, проживавшего в Киеве с момента своего смещения в 1807 году. Не оставлявший надежду вернуться на валашский трон Ипсиланти в двух записках, составленных в апреле и мае 1816 года, советовал Александру I избрать более активную стратегию в восточной политике[278]. Бывший господарь полагал падение Османской империи неминуемым и утверждал, что ни ее раздел, ни ее сохранение в качестве «слабого соседа» не выгодны России. Вместо этого Ипсиланти напомнил императору о Греческом проекте Екатерины Великой и советовал объявить новую войну Порте, занять ее европейские провинции и восстановить Греческую империю под скипетром одного из своих младших братьев.

Вне зависимости от того, действительно ли Ипсиланти верил в реализуемость Греческого проекта или нет, его личный интерес заключался в том, чтобы снова стать господарем Валахии или Молдавии (а по возможности обоих княжеств). С этой целью он вернулся к идеям Адама Чарторыйского, который еще в бытность свою российским министром иностранных дел в 1804–1806 годах предлагал создать «пояс малых государств, почти полностью независимых и с вооруженными силами, на которые Россия могла бы положиться в случае войны»[279]. После того как будущее Молдавии, Валахии и Сербии будет обеспечено таким образом, Россия может потребовать автономии для Болгарии, которая тем самым превратится в «новую Сербию». Для того чтобы усыпить бдительность Османов и продемонстрировать другим великим державам бескорыстие России, Ипсиланти советовал вернуть Бессарабию в состав Молдавского княжества. Эта рекомендация, безусловно, была сделана с прицелом на возможное возвращение Ипсиланти на молдавский трон (в 1799–1802, еще до назначения валашским господарем, Константин Ипсиланти успел побывать господарем Молдавии).

Еще одна записка была написана близким сотрудником Ипсиланти Мануком Мирзаяном (Манук-беем). Первоначально Манук-бей был клиентом знаменитого рущукского аяна Мустафы-паши Байрактара, под покровительством которого он превратился в одного из крупнейших османских банкиров (саррафов). Во время Русско-османской войны 1806–1812 годов Манук-бей держал в своих руках всю торговлю между Рущуком и Бухарестом и был важным связующим звеном между противостоящими державами. После гибели Мустафы-паши в 1808 году он перешел на российскую службу по рекомендации Ипсиланти и стал владимирским кавалером в качестве вознаграждения за секретную информацию, которой он снабжал российское командование. После заключения Бухарестского мира Манук-бей перебрался в Трансильванию и, как и Игнатий, прибыл в Вену к открытию конгресса. Там он получил разрешение Александра I основать армянский город в Бессарабии и был произведен в чин действительного статского советника. Хотя задуманный город так и не был основан, Манук-бей продолжал снабжать российское правительство секретной информацией, получаемой у армянских купцов дунайских городов, у которых он пользовался большим уважением вплоть до своей смерти в 1817 году в результате падения с лошади[280].

Как и митрополит Игнатий, Манук-бей критически относился к российской политике в отношении Молдавии и Валахии. В своей записке он продемонстрировал неэффективность российского протектората, перечислив многочисленные нарушения положений Бухарестского мира касательно княжеств. Манук-бей сообщал, что каймакамы (представители) Иоана Караджи и Скарлата Каллимахи, назначенные после заключения мира, сразу же начали собирать налоги, предназначавшиеся для уплаты дани Порте, вопреки оговоренному в мирном договоре освобождению княжеств от таковой на двухлетний срок[281]. Чтобы заставить Порту вернуть княжествам незаконно собранную с них дань, Манук-бей предлагал сосредоточить на границе российские войска и потребовать уступки молдавской территории вплоть до реки Сирет, что составляло одно из промежуточных требований российской стороны во время мирных переговоров 1811–1812 годов, закончившихся уступкой Бессарабии[282]. В качестве альтернативной стратегии российский посланник в Константинополе мог требовать смещения Караджи и Каллимахи и их замены господарями, избранными боярами, при условии, что избранники обязуются исполнять положения Бухарестского договора по части налогообложения[283].

Записки Игнатия, Ипсиланти и Манук-бея попали в руки Каподистрии, курировавшего восточную политику России начиная с Венского конгресса. Как и все эти авторы, фактический министр иностранных дел выступал за избрание Россией более активной и настойчивой позиции в отношении Османской империи. Уже во время работы конгресса Каподистрия постарался убедить Александра I поднять Восточный вопрос и, в частности, требовать от Порты исполнения положений Бухарестского мира, которые среди прочего предполагали предоставление сербам автономии[284]. Каподистрия и А. С. Стурдза, ставший его секретарем и конфидентом в данный период, полагали, что подобная поддержка Россией освободительных стремлений балканских народов не противоречила ее борьбе с революцией в Европе. Поскольку балканские народы были скорее данниками, нежели подданными султанов, поддержка их требований рассматривалась Каподистрией и Стурдзой как вполне совместимая с политикой Священного союза, созданного для обеспечения лояльности европейских подданных своим государям[285].

В процессе разработки инструкций для нового российского посланника в Константинополе Г. А. Строганова Каподистрия еще раз изложил Александру I свое видение восточной политики России. Он предлагал использовать многочисленные нарушения Бухарестского договора Османами для того, чтобы вовсе отменить это наспех заключенное и во многом неудовлетворительное соглашение. Вместо этого он советовал царю потребовать от Порты заключения нового соглашения и подкрепить это требование, в случае необходимости, демонстрацией силы. Чтобы «избавить навсегда молдаван, валахов и сербов от произвольного и притеснительного правления», Каподистрия предлагал превратить Молдавию, Валахию и Сербию в союзные государства и посадить на их престолы немецких принцев, что позволило бы «согласить все выгоды и уничтожить всякий предлог к подозрениям». В качестве компенсации Порта могла бы получить право закупки провизии в княжествах по умеренной цене. Одновременно можно было бы «даровать княжествам европейское существование», поставив их «под защиту ручательства не только России и Австрии, но даже, если нужно, Великобритании и Франции»[286]. Приглашая другие европейские державы присоединиться к режиму протектората над княжествами, Россия могла преодолеть подозрения и зависть с их стороны и продемонстрировать им пример политики, которой будет придерживаться, «когда доведется отдать Эллинам наследство их предков». Тем временем экономическое развитие Молдавии, Валахии и Сербии заставило бы других христианских подданных султана «возлагать свои упования… на справедливость и щедрость России»[287].

Александр I нашел программу действий, предложенную Каподистрией, «хорошо продуманной», но неприемлемой, поскольку она требовала «выстрелить из пушки» и тем самым поставить под вопрос хрупкий мир, только что установившийся в Европе. «Деятели революции ничего бы так не желали, как разрыва между мной и турками», – отметил царь, демонстрируя свое нежелание рисковать сотрудничеством с другими европейскими монархами в деле подавления революции[288]. Ответ Александра I свидетельствует о том, что «возвышенный мистицизм» Священного союза был чем-то большим, чем просто хитрым прикрытием, под которым, по утверждению некоторых авторов, русский царь якобы преследовал реальные геополитические интересы[289]. Восточная политика Александра I по факту соответствовала консервативным принципам международного порядка, установившегося при непосредственном участии России в постнаполеоновской Европе. Хотя османский султан не входил в Священный союз, царь отказался ставить под сомнение существование Османской империи на Венском конгрессе или в последующие годы[290].

Каподистрия был вынужден отказаться от своего плана «с тяжелым сердцем»[291]. Хотя он и передал Строганову записки Игнатия, Ипсиланти и Манук-бея, инструкции, составленные им для нового посланника, существенно отличались от предложений этих авторов и его собственных предпочтений. Строганов должен был убедить Порту в дружественном расположении российского императора и в его желании упрочить мир и согласие в отношениях между султаном и его христианскими подданными посредством исполнения существующих русско-османских договоров[292]. Инструкции, полученные Строгановым, исключали возможность новой войны с Османской империей и запрещали ему использовать угрозу войны в качестве средства давления на османское правительство[293]. Сознательный отказ Александра I от использования своих преимуществ негативно повлиял на ход переговоров Строганова с Портой, которые вскоре зашли в тупик.

Посланник должен был добиться удовлетворения российских коммерческих интересов и прекращения притеснений, чинимых российским подданным в османских владениях, положить конец османским нарушениям общей границы в Азии и способствовать признанию Портой сербской автономии. В отношении княжеств Строганов требовал компенсации местным жителям за незаконные поборы и трудовые повинности, которые им пришлось нести в первые годы после заключения мира, а также двухлетнего освобождения княжеств от дани в соответствии с Бухарестским мирным договором. Строганов настаивал и на признании Портой неприкосновенности представителей господарей в Константинополе. Наконец, он потребовал возвращения княжествам земель, отчужденных в свое время в райи дунайских крепостей, что так и не было сделано Османами, несмотря на то что это положение было включено еще в Кючук-Кайнарджийский договор и недавно подтверждено Бухарестским миром. Однако Порта отказалась обсуждать все эти вопросы до тех пор, пока Россия не вернет ей Азиатское побережье Черного моря, и отвергла предложение Строганова рассмотреть взаимные претензии[294].

Общий тон восточной политики России после 1815 года не только не позволял Строганову добиться исправления прошлых нарушений российско-османских соглашений, но и существенно ограничивал его возможности препятствовать новым нарушениям. Характерным в этом смысле был обмен между Строгановым, Портой и российским Министерством иностранных дел относительно нарушений финансовых положений хатт-и шерифа 1802 года, подтвержденных Бухарестским миром. Хотя хатт-и шериф отменял все новые налоги, введенные в княжествах после 1783 года, молдавский господарь Скарлат Каллимахи попытался повысить косвенные налоги (так называемые русуматы) на миллион пиастров, что было немедленно опротестовано российским консулом А. Н. Пизани в ноябре 1817 года[295]. Месяц спустя российский генеральный консул в Бухаресте А. А. Пини опротестовал подобную же меру со стороны валашского господаря Иоана Караджи[296]. Сообщения консулов послужили основой для двух нот, адресованных Строгановым Порте в феврале и апреле 1818 года, в которых посланник потребовал, чтобы господари «всегда уважали представления российского министра и консулов» в налоговых вопросах[297]. В своем докладе Министерству иностранных дел Строганов предлагал оказать давление на господарей, чей семилетний срок правления (установленный хатт-и шерифом 1802 года) истекал в 1819 году. Посланник рассматривал возможность раннего смещения особенно непокорного Каллимахи и даже предлагал министерству несколько кандидатур вместо него[298].

Однако жесткая позиция, занятая Строгановым, не была поддержана в Петербурге. Уже в начале 1818 года Нессельроде писал ему, что смещение господарей, представлявшееся логическим наказанием за злоупотребления, противоречит интересам России, поскольку произошло бы до истечения семилетнего срока, на соблюдении которого настаивала сама Россия с 1802 года[299]. Настойчивость Строганова, вероятно, обеспокоила Александра I, который стремился продемонстрировать свои миролюбивые намерения в преддверии Ахенского конгресса Священного союза, назначенного на осень 1818 года. В результате Каподистрия, сопровождавший императора в его поездке по Бессарабии и Новороссии в апреле и мае 1818 года, написал Строганову из Одессы, что его агрессивность подрывает миролюбивый образ России в глазах европейских держав. Каподистрия напомнил посланнику о недопустимости войны с Османами и порекомендовал ему избрать «дружелюбную и пассивную позицию» в переговорах с ними. Такая политика должна была убедить европейские кабинеты, что Россия стремится лишь обеспечить исполнение условий Бухарестского мира и что российское правительство будет соблюдать статус-кво, даже если Порта откажется от дальнейших переговоров[300]. Строганову ничего не оставалось, кроме как посетовать на то, что Россия «жертвует своими правами и интересами в Леванте ради сохранения мира в Европе»[301].

Порта, по-видимому, осознала, что демарши Строганова не будут подкрепляться реальной силой, и воспользовалась возможностью подорвать российское влияние на своих православных подданных. Хотя османское правительство официально и не оспаривало принцип российского протектората над Молдавией и Валахией, его действия ставили под вопрос реальность этого протектората. Так, в ноябре 1817 года молдавский господарь Скарлат Каллимахи отказался принимать ноту российского консула Пизани, который опротестовал нарушение финансовых положений хатт-и шерифа 1802 года, и Порта не сразу отреагировала на протесты самого Строганова по поводу того, что он находил оскорбительным для достоинства России[302]. Османское правительство быстро отменило налог, незаконно введенный Каллимахи, но продолжало оправдывать его решение не принимать ноту Пизани. Порта настаивала на том, что право «представления» есть только у российских посланников в Константинополе, но не у российских консулов в княжествах[303].

Российские дипломаты и вопросы внутреннего управления молдавии и валахии

Трения внутри молдавских и валашских элит составляли другую проблему восточной политики России после 1815 года. Изданный под нажимом Петербурга хатт-и шериф 1802 года хорошо иллюстрирует неоднозначную роль России в борьбе «автохтонного» и «греческого» элементов среди боярства княжеств. Хатт-и шериф предписывал господарям «предоставить местным уроженцам государственные должности», однако в то же время позволял им назначать на государственные должности «честных греков, образованных и достойных этих постов»[304]. В своем отчете Александру I российский посланник в Константинополе В. С. Томара, способствовавший принятию хатт-и шерифа, признавал, что в плане отстранения греков от государственных должностей в княжествах, чего требовали природные молдавские и валашские бояре, «можно было сделать более, но не должно терять из виду службы здешних греков полезных министрам вашего в-ва»[305].

После 1812 года имевшие место ранее трения между господарями-фанариотами и их греческими клиентами, с одной стороны, и природным боярством, с другой, возобновились с новой силой. Сразу же после вступления на валашский трон Иоан Караджа сослал лидеров автохтонных бояр Григоре Гику, Константина Бэлэчяну и Константина Филипеску. В 1817 году после неудачного заговора против господаря Филипеску был выслан из страны и вскоре умер при загадочных обстоятельствах[306]. Сходные трения существовали и в Молдавии, где видные природные бояре, отстраненные от государственных постов господарем Каллимахи, составили партию, которая начала активно доносить российским властям о господарских злоупотреблениях. Эти донесения заключали в себе различные предложения реформ, которые вскоре составили повестку дня российских дипломатов.

В декабре 1816 года молдавские ворники Константин Гика и Лупул Бальш пожаловались на злоупотребления Каллимахи бывшему молдовлахийскому экзарху Гавриилу, ставшему тем временем митрополитом Кишиневским и Хотинским[307]. Бояре указали на то, что господарь проигнорировал двухлетнее освобождение от дани, предписанное Бухарестским миром, что лишило княжество столь необходимого ему отдыха после пяти с половиной лет войны и оккупации. Согласно Гике и Бальшу, «князь со своими греками» взимали с населения в десятикратном размере продовольствие и строительный материал для дунайских крепостей и Константинополя и обогащались от продажи избытка[308]. Господарь также монополизировал экспорт кукурузы и скота в Венгрию, что разоряло молдавских купцов и грозило голодом жителям.

Для пущего увеличения своих доходов Каллимахи прибег к продаже боярских титулов не только боярским слугам (чокоям), писцам и волостным старостам (околашам), но и «лавочникам, пирожникам, мясникам и дубильщикам кож», что унижало достоинство истинных бояр[309]. По утверждению Гики и Бальша, злоупотребления господаря в судебной сфере позволили ему нажить миллион пиастров и вызвали разорение целых семей. Каллимахи не чурался вымогать деньги даже у захваченных им бандитов, отпуская их затем на волю для продолжения разбоя[310]. С помощью нескольких епископов и митрополита господарь жестоко подавлял все проявления сопротивления. Один из представителей боярской оппозиции, попытавшийся донести Порте о злоупотреблениях, был схвачен в Константинополе по приказу Каллимахи и исчез. Отчаявшиеся бояре просили Гавриила привлечь внимание бессарабского наместника Бахметьева и самого Александра I к своим страданиям. Они признавали благие намерения, стоявшие за решением императора увеличить срок правления господарей до семи лет, однако настаивали на том, что это решение «было и есть для нас причиной совершенной нашей погибели, ибо ненасытное сребролюбие князя с года на год возрастает»[311].

К концу 1810‐х годов предводителем «коренных» молдавских бояр стал Иордаке Росетти-Розновану, сам происходивший из греко-фанариотской семьи, давно осевшей в княжествах и успевшей ассимилироваться. Розновану был великим казначеем (вистиерником) Молдавии в период российской оккупации 1806–1812 годов, однако утратил эту позицию после назначения Скарлата Каллимахи молдавским господарем[312]. В результате Розновану превратился в главного критика политики фанариотов и защитника исторических привилегий княжества в соответствии с древними османскими капитуляциями. В 1817 году Розновану сообщил Каподистрии и Строганову об османских поборах и вымогательствах Каллимахи и посоветовал новоназначенному российскому консулу в Молдавии А. Н. Пизани занять жесткую позицию по поводу взимания господарем чрезвычайного налога в размере миллиона пиастров[313]. Во время посещения Александром I Бессарабии в апреле 1818 года эмиссары Розновану прибыли в Кишинев для того, чтобы заручиться российской поддержкой против Каллимахи[314].

В этот момент Розновану адресовал Строганову несколько записок относительно реформы налоговой системы и более широкого политического преобразования княжества[315]. Он обращал внимание посланника на то, что практика назначения господарями-фанариотами исправников-греков в уезды сильно ограничивает способность великих казначеев контролировать сбор налогов и является главным источником злоупотреблений. Для их устранения необходимо отстранить греков от всех административных постов и оставить им лишь те должности, которые обслуживают непосредственно господаря. Розновану также указывал на необходимость ограничения османской торговой монополии. Поставки скота и строевого леса в Константинополь и османские крепости на Дунае должны оплачиваться Портой по рыночным ценам, существовавшим в Молдавии. В то же время Розновану настаивал на исторически сложившейся свободе экспорта скота в Германию, составлявшего единственный источник валютных поступлений княжества[316].

Предводитель молдавских бояр не ограничивался вопросами налогообложения и торговли и предложил Строганову свои соображения относительно реформы судов, которые также страдали от произвола господарей. По формуле Розновану, господари должны были выносить окончательные судебные решения совместно с боярским собранием «с объединением голосов самых достойных» и на основании «законов земли» (pravilele pămîntului)[317]. В отдельной записке Розновану также предложил реформу дивана, чтобы сделать его более независимым от господаря. В соответствии с принципом разделения властей боярин предложил разделить диван на судебную и административную палаты и указывал на важность сбора статистических данных о численности населения, состоянии сельского хозяйства и торговли. Наконец, Розновану отмечал необходимость строгого контроля над пожалованием скутельников и надзора за деятельностью исправников, общественных касс (фондов) и благотворительных заведений[318].

Розновану также наставал на полном самоуправлении Молдавии на основании собственных законов и полагал, что отношения княжества с Османской империей должны сводиться к уплате небольшой дани, оговоренной в первой османской капитуляции 1512 года[319]. Чтобы добиться невмешательства Порты во внутренние дела княжества, боярин предлагал восстановить правление природных молдавских господарей и предоставить России право выбирать их. Хотя избрание господаря Собранием страны было частью изначальной автономии княжества в системе османских владений, Розновану находил, что возвращение к такой практике после столетий «порочного правления» могло только породить беспорядки. По той же причине российское правительство, а не Собрание страны должно было определять цивильный лист господаря, утверждать налоги, которые господарь предлагал совместно с собранием первейших бояр, а также санкционировать все прочие законы. Можно заметить, что в своем желании минимизировать зависимость Молдавии от Османской империи бывший великий казначей был готов поставить княжество под фактический контроль России[320].

В то же время не только представители автохтонного боярства использовали риторику реформ для продвижения своих интересов. Чтобы консолидировать свою власть, и Караджа, и Каллимахи ввели новые кодексы законов, продолжавшие законотворчество господарей-фанариотов XVIII столетия, которое сочетало византийскую правовую традицию и влияния современной европейской правовой мысли[321]. Несмотря на трения с российской миссией, возникшие вокруг вопросов налогообложения, оба господаря стремились заручиться поддержкой Александра I и Каподистрии. Как и оппозиционные им бояре, господари воспользовались проездом императора через Бессарабию в апреле 1818 года для того, чтобы расположить его к себе. Во время встреч с Каподистрией дипломатические секретари (postelnici) Караджи и Каллимахи прозондировали отношение российского правительства к возможности продления их правления по истечении семилетнего срока, оговоренного хатт-и шерифом 1802 года.

Способы, с помощью которых господари стремились достичь своей цели, свидетельствуют о странной смеси интриги и наивности, характеризовавшей фанариотов. Чтобы оправдать свой замысел перед российскими властями, агенты Караджи и Каллимахи указали на многочисленные вымогательства и злоупотребления, которыми обычно сопровождалось назначение новых господарей. Они не ожидали от России, что ее представители напрямую потребуют от Порты продлить сроки их правления. Вместо этого агенты господарей предложили Каподистрии потребовать прекращения фанариотского правления в княжествах и восстановления древних прав молдавских и валашских бояр, которые включали и избрание господарей из числа уроженцев княжеств. Расчет Караджи и Каллимахи строился на том, что столь провокационное предложение со стороны России заставит Порту действовать прямо противоположным образом из желания навредить России и либо приведет к утверждению Караджи и Каллимахи на господарских престолах пожизненно, либо вызовет бесконечные переговоры, во время которых господари продолжат свое правление. Агенты господарей признались Каподистрии, что эта идея была им предложена австрийскими и британскими дипломатами, которые стремились таким образом саботировать российско-османские приговоры и ограничить российское влияние в Османской империи[322].

Помимо этого гротескного предложения, которое Каподистрия, разумеется, отверг, секретарь Караджи передал ему более серьезный проект российско-османской конвенции и особого регламента для Валахии и Молдавии, который должен был дополнить хатт-и шериф 1802 года. Проект конвенции подтверждал протекторат России над княжествами и предусматривал создание совместной российско-османской комиссии по расследованию злоупотреблений и незаконных поборов, имевших место с момента заключения Бухарестского мира[323]. Проект регламента подтверждал исторические привилегии княжеств и предусматривал возвращение земель, ранее превращенных в райи вдоль Дуная, их законным владельцам, а также определение цены провианта и строительного материала, поставляемых княжествами османским властям, специальными боярскими комиссиями под председательством российского консула. Проект регламента также предусматривал фиксацию размера подушной подати и налогов натурой, сбор этих налогов только чиновниками казначейства (запчиями), отмену послушников, ограничение числа скутельников, новую разбивку людоров, концентрацию всех налоговых функций в руках казначеев и комиссии из пяти местных бояр (чтобы сделать казначейство более независимым от господаря). Наконец, проект регламента предполагал фиксацию цивильных листов господарей и ограничивал их правление семилетним сроком[324].

Проект валашского господаря содержал многие идеи, высказывавшиеся Розновану в Молдавии. Самим фактом своего существования он, как кажется на первый взгляд, ставил под сомнение неоднократно выше упоминавшееся жесткое противопоставление фанариотских господарей местному боярству княжеств. Как будет показано в следующей главе, граница между фанариотскими элементами и местным боярством в действительности была несколько размыта. В то же время данный проект надо рассматривать скорее как отражение специфической ситуации, в которой оказался Караджа, нежели как политическую программу фанариотов в целом. Враждебность со стороны могущественного фаворита Махмуда II Халет Эффенди заставила Караджу опасаться за свою жизнь и готовить пути к бегству за границу. Чтобы получить российский паспорт, как только он окажется в Трансильвании, Караджа предложил свои услуги российскому Министерству иностранных дел. В частности, господарь раскрыл Каподистрии содержание своей переписки с секретарем Меттерниха Фридрихом Генцем, благодаря чему российские дипломаты узнали о попытках Австрии и Великобритании саботировать российско-османские переговоры[325].

В своих комментариях на полях проекта Караджи Строганов отмечал, что ограничение поставок продовольствия и строительного материала из княжеств, реформа казначейства и упорядочивание назначений на государственные должности, сколь бы полезными они ни были, вряд ли получат согласие Порты, поскольку на то не было оснований в предыдущих российско-османских соглашениях. Вместо этого посланник предлагал сконцентрироваться на возвращении земель, отчужденных в райи, ограничении числа скутельников и фиксации цивильного листа господарей, а также подтверждении семилетнего срока их правления[326]. В целом Строганов не мог не найти проект Караджи во многом совпадающим со своими собственными представлениями хотя бы потому, что этот проект включал ряд мер, принятия которых российский посланник уже пытался добиться от Порты. Речь идет прежде всего об идее назначения только коренных молдаван и валахов на государственные должности. Уже в мае 1817 года Строганов велел генеральному консулу Пини настоятельно советовать господарям назначать местных уроженцев на наиболее важные судебные и административные посты, как то предполагалось хатт-и шерифом 1802 года[327]. Однако, как известно, тот же хатт-и шериф позволял господарям назначать наиболее достойных греков на те же должности. Пини предложил преодолеть это противоречие посредством ограничения доступа греков только к тем должностям, которые обсуживали непосредственно господаря, и эта формула была воспроизведена спустя несколько месяцев в проекте Караджи[328].

Как и ранее, российская миссия маневрировала между фанариотами и представителями автохтонного боярства. Однако ее усилия по преодолению трений между греческими и местными элементами в элитах двух княжеств не могли не выглядеть двусмысленными хотя бы потому, что сам российский генеральный консул был константинопольским греком. Неудивительно, что местное боярство смотрело на Пини скорее как на врага, чем как на защитника. В уже цитировавшемся выше письме митрополиту Гавриилу Константин Гика и Лупул Бальш отмечали, что генеральный консул стал кумом господаря Каллимахи и его фактическим шпионом. По свидетельству этих бояр, Пини сообщал господарю об их жалобах и обращениях к российским властям, а агент Пини, также грек, ходил по боярским домам и докладывал Каллимахи об услышанных там разговорах. Гика и Бальш утверждали, что Пини помогал Каллимахи грабить страну. Утратив надежду достучаться до российской миссии через официальные каналы, бояре были вынуждены обратиться к бывшему молдовлахийскому экзарху[329].

Связи Пини и Каллимахи, возможно, стояли за решением российского Министерства иностранных дел перевести генерального консула из Ясс в Бухарест. Новый российский консул в Молдавии А. Н. Пизани (также уроженец Константинополя, однако итальянского происхождения) вскоре столкнулся с господарем по поводу чрезвычайного налога в размере миллиона пиастров[330]. Тем не менее и после 1817 года восточная политика России предполагала сохранение правления фанариотов в Молдавии и Валахии, что не могло радовать местное боярство. Характерной в этом смысле была реакция российского Министерства иностранных дел на решение Порты в 1819 году ограничить число претендентов на молдавский и валашский престолы представителями четырех фанариотских семей (Каллимахи, Суцу, Ханжерли и Морузи). Российский МИД предпочел промолчать по этому поводу и инструктировал Строганова, чтобы тот уверил Скарлата Каллимахи (ставшего Великим драгоманом Порты после завершения своего семилетнего правления в Молдавии в 1819 году), что Россия исключает возможность войны с Османской империей и не стремится к каким-либо территориальным приобретениям, которые положили бы конец правлению фанариотов в княжествах[331]. Эти заверения должны были поощрить фанариотов к разрешению спорных вопросов в российско-османских отношениях, накопившихся с 1812 года.

Вовлеченность российских дипломатов в вопросы налоговой политики в княжествах также свидетельствовала об их маневрировании между фанариотами и местным боярством. Как было показано выше, Строганов поначалу противостоял попыткам Караджи и Каллимахи увеличить косвенные налоги в нарушение хатт-и шерифа 1802 года и финансовых положений Константина Ипсиланти и Александра Морузи, изданных в 1804 году на его основе. Энергичные протесты российского посланника вынудили Порту отменить чрезвычайный налог Каллимахи в размере миллиона пиастров. Строганов также воспользовался потребностью Караджи в российской поддержке накануне планируемого им бегства для того, чтобы заставить господаря издать фискальный статут, который возвращал налогообложение к уровню 1804 года. Однако стремление Александра I продемонстрировать миролюбивый настрой и попытка Каподистрии заручиться поддержкой фанариотов для достижения прогресса в переговорах с Портой заставили Строганова сменить подход. Уже в июне 1818 года российский посланник написал Каллимахи о возможности увеличения его цивильного листа, что позволило господарю извлечь из княжества дополнительные 800 тысяч пиастров в последний год его правления[332]. Та же политика уступок по вопросам налогообложения продолжилась и в отношении преемников Караджи и Каллимахи Александру и Михая Суцу. Оба господаря утверждали, что инфляция, имевшая место с 1804 года, делала необходимым увеличение налогов в денежном эквиваленте[333]. Каподистрия нашел этот аргумент достойным внимания и предложил Александру I прозондировать мнение бояр по этому поводу неформальным образом через российских консулов[334]. В результате Александр I дал свое согласие на увеличение Александру Суцу косвенных налогов (русуматов) в Валахии в три раза[335].

Политика ублажения фанариотов в конце концов достигла своей цели в 1820 году, когда Порта согласилась возобновить переговоры по поводу нарушений условий Бухарестского мира. В ходе нескольких нелегких конференций с реисом-эфенди Строганов представил османскому правительству список незаконных поборов в княжествах, имевших место с 1812 года, а также перечень других нарушений хатт-и шерифа 1802 года[336]. Помимо получения удовлетворения по частым вопросам, таким как возвращение земель, отчужденных в райи, их законным владельцам, Строганов стремился консолидировать правовую основу российского протектората. Для этого российский посланник пытался добиться от Порты признания за Россией права вето на новые налоги в княжествах и занесения этого признания в протоколы конференции. Переговоры тем самым способствовали превращению общего права России делать «представления» Порте по поводу Молдавии и Валахии в ее непосредственный контроль над определенными аспектами внутреннего управления княжеств. Конечной целью российского посланника было заключение пояснительной конвенции к Бухарестскому миру, подобной той, что была заключена в Айналы-Каваке в 1779 году вслед за Кючук-Кайнарджийским миром[337].

Практическим результатом первых трех конференций Строганова с османским реис-эфенди было соглашение о необходимости новых финансовых регламентов для княжеств, которые были бы разработаны господарями совместно с диванами и утверждены Портой и Россией как державой-покровительницей[338]. На четвертой конференции в марте 1821 года Порта согласилась зафиксировать правовым образом цивильные листы господарей, признала противозаконность поборов, которым подверглись Молдавия и Валахия в первые годы после заключения Бухарестского мира, и выразила готовность выплатить компенсацию княжествам посредством освобождения их от дани на три года. Османское правительство также согласилось на ограничение своей торговой монополии в Молдавии и Валахии посредством предоставления российским консулам права контролировать закупочные цены на продовольствие и строительные материалы, поставлявшиеся княжествами в Константинополь и османские крепости на Дунае. Наконец, османский представитель согласился на создание дунайского карантина (предлагавшегося, как было указано выше, еще митрополитом Игнатием в его записке 1814 года)[339].

Как отмечал сам Строганов, легкость, с которой Порта приняла все эти российские требования после нескольких лет отказа даже обсуждать их, отражала не внезапную смену убеждений османскими чиновниками, а резко изменившиеся обстоятельства[340]. 22 февраля 1821 года отряд из 500 членов тайной греческой организации «Филики этерия» перешел границу на Пруте между российской Бессарабией и Молдавским княжеством и занял Яссы. Предводителем этого отряда был Александр Ипсиланти, сын пророссийского господаря Валахии Константина Ипсиланти и бывший адъютант Александра I[341]. В молдавской столице Александр Ипсиланти издал несколько революционных прокламаций, призывавших османских греков подняться против султана, обращавшихся к местным жителям с просьбой о помощи в этой борьбе, а также намекавших на скорую поддержку России[342]. В своем письме к Александру I, отправленном в тот же день, Ипсиланти утверждал, что греки восстали по воле Божией и что Провидение избрало царя помочь этому предприятию[343]. Тем временем последователи Ипсиланти начали свою борьбу с османским владычеством с истребления османских купцов и их охраны (бешлиев) в Яссах и Галаце, что запустило цепную реакцию этнического насилия в Европейской Турции на последующее десятилетие.

Хотя Александр I и Каподистрия поспешили осудить восстание, Порта, очевидно, опасалась, что дальнейшее упорствование в переговорах может заставить царя изменить свое решение. В результате османское правительство быстро согласилось на все требования, принятия которых Строганов безуспешно добивался на протяжении предыдущих пяти лет. Однако временная дипломатическая капитуляция Порты не имела практических последствий для положения Молдавии и Валахии в краткосрочной перспективе. Российско-османские отношения стремительно портились, несмотря на уступки Порты, в результате ее репрессивных мер в отношении греков и вызванных ими протестов Строганова. Последствия восстания «Этерии» и последовавшего за ним разрыва в российско-османских отношениях будут рассмотрены в следующей главе, в которой также будет показано значение переговоров Строганова для формирования российской повестки реформ в Молдавии и Валахии. Здесь необходимо лишь объяснить скорое и недвусмысленное осуждение Александром I восстания, начатого от его имени и под знамением православия и столь часто ассоциируемого с восточной политикой России. Для этого необходимо еще раз взглянуть на общую стратегию, избранную российским императором и его министром иностранных дел в отношениях с региональными элитами в революционную эпоху.

Каподистрия, Александр I и греческое восстание

В первые годы существования Священного союза видение Александром I монархического единства существенно отличалось от легитимизма австрийского канцлера Меттерниха. В то время как легитимизм служил прежде всего интересам Австрийской империи, обеспечивая восстановление ее традиционной гегемонии в Италии и Германии, Александр I рассматривал возможность оставления Иоакима Мюрата на неаполитанском троне и активно лоббировал поглощение Пруссией части Саксонии в качестве компенсации за российский контроль над большей частью бывшего Великого герцогства Варшавского. Российская альтернатива легитимизму Меттерниха включала в себя также поддержку умеренных конституционных режимов, таких как французская Конституционная хартия 1814 года, сопровождавшая реставрацию власти Бурбонов, конституция Баварии и Великого герцогства Баденского, а также поощрение (правда, безуспешное) конституционного разрешения конфликта между Испанией и восставшими против нее колониями в Новом Свете[344].

Эта политика монархического конституционализма использовала растущее осознание европейскими монархами невозможности править дореволюционными методами и представляла собой попытку заручиться поддержкой умеренной оппозиции, а также изолировать радикалов. Как уже отмечалось выше, Александр I никогда не рассматривал конституцию в качестве взаимообязывающего контракта между ним и представителями региональной элиты. В его представлении конституция была милостивым даром монарха представителям элиты, который должен был обезоружить оппозицию. С этой точки зрения создание конституционного Царства Польского, столь озадачившее и приближенных Александра I, и его противников, являлось вполне разумным решением. С другой стороны, принципы монархического конституционализма помогали российскому императору использовать недовольство политикой меттерниховского легитимизма в Италии и Германии[345].

Каподистрия активно поддерживал Александра I в этом подходе и даже шел дальше в своей попытке систематизировать антиреволюционную стратегию, альтернативную легитимизму. Весьма характерно в этом смысле письмо, адресованное им французскому министру иностранных дел и бывшему одесскому губернатору герцогу Ришелье в августе 1820 года, после начала революции в Испании и Италии. Каподистрия указывал своему французскому коллеге на возможность связей испанских и итальянских революционеров с Парижским клубом, состоящим из людей, «воспитанных в школе народного деспотизма во время Французской революции». Признавая революцию «болезнью столетия», российский министр иностранных дел отмечал, что социальное здание обрушилось именно в тех странах, где правительство «оказалось в изоляции в результате абсурдного и произвольного правления». Напротив, революционеры терпели неудачи везде, где «мудрые установления противопоставили их соблазнам неодолимую силу законов, которые обеспечивают наряду с сильной и необходимой властью законные права и интересы народов». Для пущей убедительности Каподистрия противопоставил пример Германии и Пруссии ситуации в Испании и Неаполе. В то время как правительства первых приняли или собирались принять конституции, вторые не сумели или не захотели заручиться поддержкой своих подданных[346].

Каподистрия писал Ришелье из Варшавы, куда он прибыл вместе с Александром I к открытию второй сессии Польского сейма. Созванный накануне конгресса Священного союза в Троппау, посвященного революциям в Испании и Италии, Польский сейм должен был продемонстрировать преимущества монархического конституционализма перед жестким легитимизмом Меттерниха. Об этом свидетельствует, в частности, письмо, отправленное Каподистрией из Варшавы российскому послу в Берлине барону Алопеусу. «В эпоху когда столь много событий кажутся подрывающими всякую уверенность, – писал Каподистрия, – утешительно видеть хотя бы одну европейскую страну, в которой общественный порядок основывается на добросовестности и управляется в соответствии с принципами истинной либеральности»[347]. Однако оптимизм Каподистрии вскоре не оправдался, поскольку Александр I столкнулся во время работы сейма с сильной оппозицией[348].

После того как ключевой элемент альтернативной контрреволюционной стратегии российского императора не сработал, Меттерних повел решительную атаку на всю политику монархического конституционализма в ходе своих встреч с Александром I в Троппау. Чтобы доказать опасность «либеральной» политики российского императора, австрийский канцлер представил революции в Испании и Неаполе, польскую оппозицию и даже так называемую «семеновскую историю» как звенья единого революционного заговора, направляемого тайным Парижским комитетом. В то же время Меттерних указывал на предложенный самим Александром I Священный союз как единственное средство противостояния революционной угрозе[349]. В то время как польская оппозиция требовала от российского императора стать по-настоящему конституционным монархом, австрийский канцлер призывал его быть истинным легитимистом. Искусное использование Меттернихом страха Александра I перед тайными обществами принесло свои плоды, и российский император оставил свои попытки противостоять австрийскому доминированию в Германии и Италии, а также свои проекты конституционной реформы в самой России.

Неудача монархического конституционализма как альтернативной формулы политического устройства для посленаполеоновской Европы объяснялась прежде всего отсутствием оригинального политического языка у его сторонников. Александр I и его министр иностранных дел были вынуждены использовать элементы риторики конституционализма и монархического единства, интерпретируя и то и другое весьма своеобразно. Будучи хрупким соединением взаимно противоречивых идей, монархический конституционализм пал жертвой более очевидных смыслов конституционализма и монархического единства, используемых его политическими противниками. Вынужденный стать или защитником легитимизма, или настоящим конституционным монархом, Александр I избрал первое. В условиях новой волны революций в Европе он вряд ли мог поступить иначе.

Конец политической карьеры Каподистрии в России также был результатом его неспособности контролировать идеологическое значение своей политики в условиях непримиримой вражды революционеров и легитимистов и, в частности, смысл своей политики по отношению к османским грекам. Каподистрия не был доктринером. Встретив препятствия в реализации своего Греческого проекта после 1815 года, он проявил гибкость, что позволило ему сохранить свое влияние на политику России на протяжении довольно длительного времени. При всех своих симпатиях делу греческого освобождения он оставался сторонником умеренности и компромисса. Он понимал, что примирительный тон политики Александра I после Венского конгресса делал маловероятной новую российско-османскую войну, на которую рассчитывали более радикальные греческие лидеры. Вот почему Каподистрия сконцентрировал свои усилия на формировании новой греческой элиты посредством образовательных инициатив и подготовки почвы для достижения греческой независимости, как только ситуация в Европе и восточная политика России сделают это возможным. С этой целью Каподистрия стал одним из активных членов Общества любителей муз («Филомузос этэрия»), основанного в Вене во время конгресса[350].

Очень скоро, однако, его имя стало использоваться последователями «Филики этерия», основанного в Одессе в 1814 году тремя греческими купцами, стремившимися к более радикальному решению греческой проблемы[351]. Введенные в заблуждение традиционным образом русского царя как покровителя православия этеристы рассматривали его министра иностранных дел в качестве естественного предводителя греческого революционного движения и даже предложили ему стать во главе их тайного общества. Несмотря на то что Каподистрия отверг это предложение с возмущением[352], этеристы продолжали использовать его имя для привлечения сторонников среди своих соотечественников как в России, так и в Османской империи, что поставило российского министра иностранных дел в крайне деликатное положение. В своих письмах к греческим лидерам Каподистрия снова и снова настаивал, что он никогда не поддерживал идею революционного восстания. Хотя его истинным намерением было развитие греческого образования, «некоторые интриганы намеренно… приписывают „Обществу любителей муз“ другие мотивы и преследование гораздо более далеко идущих целей», – писал Каподистрия ректору Высшей коммерческой школы в Одессе Вардолахосу[353]. Однако на практике статс-секретарь Александра I мало что мог сделать для того, чтобы остановить этеристов, будучи раздираем между симпатией к своим единоплеменникам, с одной стороны, и лояльностью к императору и своими политическими убеждениями – с другой.

Расчет греческих революционеров не был совершенно утопическим. Российские власти в Одессе и Кишиневе достаточно свыклись с ролью России как покровительницы православных единоверцев и потому закрывали глаза на военные приготовления этеристов, даже без приказа на то со стороны императора[354]. Уже после того, как Ипсиланти пересек Прут, он написал генерал-губернатору Новороссии А. Ф. Ланжерону, дабы убедить того, что император в курсе происходящего и что он, Ланжерон, ничем не рискует, пропуская сформированные в Одессе греческие отряды на соединение с повстанцами в Молдавии[355]. Тот же блеф использовался этеристами для вербовки сторонников в княжествах, не только среди местных греков (включая самого молдавского господаря Михая Суцу), но и среди молдавских и валашских бояр[356]. Весь план этеристов держался фактически на уверенности в неизбежности российской интервенции на стороне восставших греков, после того как бывший адъютант Александра I призовет греков к восстанию от его имени. Российская военная интервенция, однако, не последовала, поскольку к марту 1821 года Александр I уже отстаивал принципы меттерниховского легитимизма.

Уже в Троппау в сентябре 1820 года император был вынужден признать, что его «либеральная» политика была ошибкой, и заявил о готовности послать войска для подавления революции в Италии. Спустя пять месяцев Греческое восстание в княжествах грозило вовлечь его в борьбу против законного, хотя и нехристианского государя. Меттерних не преминул воспользоваться щекотливым положением российского императора во время Лайбахского конгресса, чтобы расправиться со своим политическим противником Каподистрией. Подобно греческим заговорщикам, австрийский канцлер предпочел проигнорировать различие между «Филомузос этерия» и «Филики этерия» и представил Каподистрию как тайного зачинщика восстания[357]. Хотя Александр I не сразу уступил давлению Меттерниха, он немедленно дезавуировал своего бывшего адъютанта и осудил все попытки использования его имени для поддержки восстания, в котором император усмотрел результат всеевропейского революционного заговора, руководимого мистическим Парижским комитетом[358]. В последующие месяцы царь отказывался рассматривать османские расправы над греческим населением как повод для объявления войны Порте. Все попытки Каподистрии побудить Александра I занять более агрессивную позицию в Восточном вопросе оказались безрезультатными и свидетельствовали о стремительной утрате им своего влияния на царя. В мае 1822 года Каподистрия получил бессрочный отпуск и навсегда покинул Россию.

Глава 3. Восстания 1821 года и их последствия

За пять недель до того, как Ипсиланти и его сторонники пересекли Прут и заняли столицу Молдавии, соседняя Валахия оказалась охвачена восстанием под предводительством Тудора Владимиреску[359]. Во время Русско-турецкой войны 1806–1812 годов Тудор командовал отрядом пандуров и был награжден орденом Святого Владимира за свои заслуги. После 1812 года он был второразрядным боярином, занимавшим мелкую административную должность в своей родной Олтении (Малой Валахии), и поддерживал связи со своим бывшим товарищем по оружию Иордаке Олимпиотом и начальником господарских арнаутов Яннисом Фармакисом, являвшимися членами «Филике этерия». По договоренности с ними Тудор должен был поднять восстание в Олтении для того, чтобы создать затруднения для Порты и тем самым помочь Ипсиланти и его сторонникам перебраться через Дунай. Смерть валашского господаря Александру Суцу, последовавшая 18 января 1821 года (вероятно, в результате отравления лекарем, являвшимся членом «Филики этерия»), предоставила возможность осуществить данный план.

Поскольку русско-османские договоренности запрещали османским войскам вступать на территорию княжеств в мирное время, временное боярское правительство (каймакамия) поручило задачу подавления движения Тудора начальникам господарских арнаутов Иордаке Олимпиоту и Яннису Фармакису, которые, разумеется, ничего не предприняли. Первоначально движение Владимиреску было ограничено территорией Олтении и включало только местных пандуров, недовольных политикой господаря Суцу, однако вскоре его характер и масштаб изменились. Достигнув первоначальных успехов, Тудор обратился ко всему валашскому населению с призывом составить «собрание для блага и пользы страны», а также захватывать «для общего блага» «имущества бояр-тиранов»[360]. Это обращение позволило Тудору увеличить число своих сторонников и обеспокоило крупных бояр, несмотря на то что предводитель восставших приказал им не трогать земли и собственность тех из крупных бояр, которые состояли с ним в заговоре.

Возможно, в ответ на эту озабоченность в своей следующей прокламации Тудор перенес акцент с социальных вопросов на национальные. Он требовал запретить господарям-фанариотам приводить многочисленную греческую свиту с собой в страну, а также национализировать все «преклоненные» монастыри, отменить новые налоги, введенные господарем Суцу, восстановить финансовое уложение Иоана Караджи, отменить внутренние таможни, торговлю государственными должностями и боярскими титулами, отменить послушников, сократить число скутельников, создать четырехтысячную армию из пандуров, сократить количество судей и судебные расходы, а также отменить кодекс законов, составленный Караджой, и вернуться к уложению Александра Ипсиланти 1780 года[361]. С этими требованиями Тудор и его сторонники пересекли реку Олт, являвшуюся границей Малой и Большой Валахии, и 21 марта 1821 года заняли Бухарест, за несколько дней до того, как к нему подошли отряды Ипсиланти.

По мере приближения Тудора к столице представители (каймакамы) новоназначенного господаря Скарлата Каллимахи удалились в османскую крепость Джурджу[362]. Некоторые из великих бояр, включая членов временного боярского правительства, бежали в Трансильванию. Из Брашова (Кронштадта) они обратились к австрийскому императору Францу I, Александру I и к Порте с осуждением фанариотского правления и восстаний Тудора и Ипсиланти[363]. Те из великих бояр, что остались в Бухаресте, составили новое временное правительство и также обратились к царю. В своем обращении они жаловались на тиранию последних двух господарей, в результате которой «многие несчастные налогоплательщики малой Румынии (т. е. Малой Валахии или Олтении. – В. Т.) были вынуждены восстать». Бояре молили Александра I направить русскую армию на защиту их страны от османских войск, которые при содействии фанариотов уже готовились к вторжению с южного берега Дуная[364].

После вступления Тудора в Бухарест высшее духовенство и остатки крупного боярства поклялись «никогда не замышлять ничего против его жизни и чести», а также действовать союзно с ним во всех устремлениях, «которые не будут вредить благу, безмятежности и честному образу жизни валашского народа»[365]. Со своей стороны Тудор поклялся «никогда не замышлять против жизни и чести соотечественников или похищать их собственность» и признал временное боярское правительство. Он также обещал принять меры для того, чтобы остановить «ущерб и зло», совершаемые его сторонниками, а также убедить жителей всех 16 уездов Валахии «подчиниться правительству»[366].

В этот момент пришла весть об осуждении Александром I восстаний Ипсиланти и Владимиреску[367]. Первой реакцией на нее бояр, остававшихся в Бухаресте, было обращение к султану, царю и австрийскому императору, в котором они попытались доказать, что движение Тудора не имело подрывного характера и лишь стремилось к восстановлению привилегий страны, попранных предыдущими господарями[368]. В письме к Строганову бояре утверждали, что народ «не был движим духом возмущения», однако «был приведен в последнюю степень отчаяния грабительством последних господарей». Бояре просили российского посланника заступиться за них перед османским правительством для того, чтобы предотвратить османскую оккупацию, а также сделать возможным их обращение к Порте с просьбой о восстановлении «прав и привилегий этой страны»[369]. По получении новости о переходе османскими войсками Дуная те же бояре адресовали еще одно отчаянное обращение командующему 2‐й российской армией в Подолии П. Х. Витгенштейну, после чего бежали из Бухареста[370]. Молдавские бояре покинули свою столицу еще ранее, вскоре после того, как силы этеристов перешли из Молдавии в Валахию и когда стало известно об осуждении Александром I предприятия Ипсиланти[371].

Надвигавшееся занятие княжеств османскими войсками вызвало бегство не только бояр, скомпрометировавших себя сотрудничеством с повстанцами, но и простых жителей, у которых было основание опасаться неразборчивого гнева Османов[372]. Тем временем отношения между Тудором и «Этерией» начали портиться. В январе предводитель пандуров обещал помочь греческим повстанцам пересечь Дунай, однако Ипсиланти даже не попытался этого сделать, не получив гарантий помощи со стороны сербского вождя Милоша Обреновича. В то же время Тудор отказался объединять свои силы с отрядами Ипсиланти и препятствовал занятию последними Бухареста. Два движения различались по своему социальному и этническому составу и, в конечном счете, по своим целям. Взывание Тудора к принципам социальной справедливости и осуждение им злоупотреблений господарей и бояр сочеталось с тактической декларацией лояльности султану, что противоречило ярко выраженной антиосманской борьбе, начатой Ипсиланти.

Уже в конце января Тудор обратился к паше Видина, чтобы тот направил в Валахию представителя, который мог бы удостовериться в жалком состоянии княжества, ограбляемого господарями и боярами[373]. В середине апреля он обратился к паше Джурджи с просьбой также направить в Бухарест представителя, который услышал бы жалобы валахов[374]. Призывы Тудора не были услышаны, и неминуемое вступление османских войск в княжество заставило его покинуть валашскую столицу и отойти в свою родную Олтению в надежде продержаться там до тех пор, пока вмешательство великих держав убедит Порту принять требования «румынского народа из Валахии». Однако пандуры проявляли все большее недовольство жестким стилем правления Тудора и сообщили Ипсиланти о его контактах с османскими властями. Предводитель греческих повстанцев приказал арестовать Тудора, который был подвергнут пытке, а затем умерщвлен 28 мая 1821 года. Вскоре после этого силы этеристов были разбиты Османами вблизи австрийской границы, а сам Ипсиланти бежал в Трансильванию, где был арестован австрийскими властями и заключен в тюрьму.

1821 год и антигреческие настроения в Молдавии и Валахии

Сложные отношения Ипсиланти и Владимиреску навели современников на мысль о том, что неудача этеристов объяснялась прежде всего неспособностью их лидера заручиться поддержкой негреческого христианского населения Османской империи[375]. Более внимательные наблюдатели не ограничились замечаниями по поводу личных недостатков Ипсиланти и усмотрели причину поражения восстания в глубоко укоренившейся враждебности молдаван, валахов, сербов и болгар по отношению к грекам, вызванной веками политического и культурного господства греков над своими единоверцами[376]. Столетнее правление фанариотов в Молдавии и Валахии было наиболее заметным проявлением этого господства, которое стало объектом критики со стороны националистически настроенных румынских историков ввиду того, что оно подавляло национальный характер княжеств. 1821 год представляется переломным моментом с точки зрения накопившихся трений между местными и греческими элитами двух княжеств. В условиях очевидной нелояльности греков султану молдавские и валашские бояре не преминули воспользоваться возможностью убедить Порту восстановить правление местных господарей. Это, в свою очередь, послужило толчком для румынского национального «возрождения», завершившегося возникновением румынского национального государства во второй половине XIX столетия.

В то же время антигреческие настроения молдавских и валашских бояр были как следствием неудачи этеристского восстания, так и ее причиной. Хотя антифанариотский настрой у бояр наблюдался задолго до 1821 года, их культурная и лингвистическая эллинизация делала границу между ними и фанариотами весьма размытой[377]. Слишком многие молдавские и валашские бояре имели связи с «Этерией», чтобы принимать за чистую монету их последующие усилия представить это движение как исключительно греческое. Антигреческая риторика бояр в период, последовавший за подавлением восстания, позволила им дистанцироваться от потерпевшего неудачу предприятия и реализовать свои политические задачи.

Как уже отмечалось, трения между господарями-фанариотами и боярством имели место еще до Русско-турецкой войны 1768–1774 годов. В то же время важно не принимать антифанариотские настроения, проявлявшиеся в боярских обращениях к Екатерине Великой, за свидетельство существования полномасштабной эллинофобии, которая якобы объясняет неудачу предприятия этеристов в Дунайских княжествах. Такая эллинофобия просто не могла развиться ввиду значительной эллинизации высшего класса Молдавии и Валахии на протяжении XVIII столетия. Бояре, жаловавшиеся на фанариотов, зачастую делали это на греческом языке и во многих отношениях были носителями греческой культуры[378]. Свое образование крупные бояре чаще всего получали в княжеских академиях Ясс и Бухареста, в числе преподавателей и выпускников которых находились крупнейшие представители греческого Просвещения и национально-освободительного движения, такие как Никифор Феотоки, Ризас Фереос, Иосиф Мисиодакс, Вениамин Лесбосский и Неофит Дукас, некоторые из которых стали членами «Филики этерия»[379].

Несмотря на свою приверженность «обычаям земли», представители автохтонного боярства Молдавии и Валахии не были модерными националистами. Современная румынская идентичность с акцентом на латинские корни румынского языка и непрерывность проживания романизированного населения в Карпато-Дунайском регионе с момента римского завоевания Дакии была сформулирована представителями униатского духовенства Трансильвании в конце XVIII – начале XIX века[380]. До 1821 года идеи представителей так называемой «трансильванской школы» распространялись в Валахии благодаря деятельности Георгия Лазаря, который сыграл важную роль в становлении образования на румынском языке как альтернативы господствовавшему на тот момент греческому. Однако Лазарь начал преподавать лишь за три года до этеристского восстания и повлиял прежде всего на молодое поколение бояр, которое взойдет на политическую сцену после 1821 года[381].

Родственные связи между боярами и господарями также сглаживали антифанариотские настроения накануне восстания. Характерным примером в этом смысле является боярская семья Стурдза, два представителя которой стали первыми природными молдавскими господарями после прекращения фанариотского режима в 1822 году[382]. Великий ворник Думитру Стурдза женился на дочери фанариотского господаря Григоре II Гики, правившего и в Молдавии, и в Валахии в первой половине XVIII столетия. Сын Думитру Скарлат последовал по стопам отца и женился на дочери Константина Морузи, господаря Молдавии в 1777–1782 годах. В то время как сын Скарлата Александр играл важную роль среди греческих выходцев в России, его племянник Михай Стурдза в 1820‐х годах был одним из лидеров крупного молдавского боярства, а затем стал вторым природным господарем Молдавии. При этом пылкий патриотизм не помешал Михаю Стурдзе жениться на дочери Стефана Вогориди, главного фанариота после 1821 года. Эллинизированный болгарин Вогориди был выпускником княжеской академии Бухареста и служил временным правителем (каймакамом) Молдавии в 1821–1822 годах, а впоследствии превратился в наиболее могущественного христианского чиновника в османской политической системе[383].

Даже поверхностный обзор этнического происхождения князей-фанариотов и лидеров природных бояр демонстрирует отсутствие четкой границы между ними. Наряду с этническими греками среди фанариотов встречались и семьи албанского (Гика) и румынского происхождения (Раковицэ, Каллимахи)[384]. Предводителями природных бояр, в свою очередь, были люди с очень нерумынскими фамилиями. В то время как лидером автохтонных бояр Валахии в период Русско-турецкой войны 1768–1774 годов был Михай Кантакузино, в начале XIX столетия в этой роли выступал Думитру Гика. И тот и другой были потомками иностранных господарей, правивших в княжествах с 1670‐х по 1770‐е годы XVIII века[385]. Лишь с небольшой натяжкой можно сказать, что автохтонные бояре Валахии имели в качестве своих предводителей бывших фанариотов.

Для лучшего понимания отношения бояр к «Филики этерия» стоит отметить, что последняя также в некотором смысле представляла собой организацию бывших фанариотов. Многие из заговорщиков находились в услужении у фанариотских господарей, начиная с основателя первой революционной «Этерии» в 1797 году Ригаса Фереоса, который служил секретарем валашского господаря Александра Ипсиланти, а затем стал секретарем Николая Маврогени, занимавшего валашский трон в 1786–1789 годах. Первые собрания «Филики этерия» проходили в московском доме Александра Маврокордата Фирариса, господаря Молдавии в 1785–1786 годах, чье последующее бегство в Россию стало одним из поводов к Русско-турецкой войне 1787–1791 годов[386]. Лидер «Филики этерия» Александр Ипсиланти был сыном другого фанариотского господаря, Константина Ипсиланти, перешедшего на сторону России в 1806 году. Главным отличием этих бывших фанариотов было то, что они стремились к разрушению Османской империи и тем самым действовали противно тем из своих соотечественников, которые продолжали служить султану и делали ставку на сохранение его державы. Среди «действующих» фанариотов, занимавших важные посты в начале 1821 года, только господарь Молдавии Михай Суцу был членом и горячим сторонником «Этерии». Напротив, валашский господарь Александру Суцу был врагом тайного общества, как и назначенный на валашский трон после его смерти Скарлат Каллимахи[387].

Надо признать, что немногие бояре были непосредственными членами «Этерии». В сущности, свидетельство такого членства имеется лишь в отношении Иордаке Росетти-Розновану в Молдавии и Григоре Брынковяну в Валахии[388]. Однако не стоит игнорировать гораздо более широкий круг бояр, которые знали о заговоре и сотрудничали с заговорщиками накануне и во время восстания. Как уже упоминалось, Тудор заключил секретное соглашение с главарями «Филики этерия» в Валахии Иордаке Олимпиотом и Яннисом Фармакисом, по условиям которого каждая из сторон была «вправе организовывать беспорядки и создавать внутренние и внешние затруднения, а также использовать всякую хитрость для достижения общей цели»[389]. 15 января 1821 года Григоре Брынковяну, Григоре Гика и Барбу Вэкэреску – члены временного боярского правления, созданного по случаю ожидавшейся с минуты на минуту смерти господаря Александра Суцу, – уполномочили Тудора «поднять народ с оружием в руках ‹…› для общего блага христианства и нашей родины»[390]. На следующий день боярское правление указало другому члену «Этерии», командиру пандуров Димитрие Македонски отправиться на помощь Тудору, поскольку «настало желанное и ожидаемое время и есть возможность с Божьей помощью освободиться ‹…› от ига чужеземного народа»[391].

Можно, конечно, утверждать, что, несмотря на антифанариотские настроения этеристов и природных бояр, последние никак не могли поддерживать проект Великой Греции, который являлся целью первых. Действительно, лидеры греческого национально-освободительного движения зачастую предполагали сохранение политической и культурной гегемонии греков над всем православным населением Юго-Восточной Европы. Так, в своем «Революционном манифесте, или Новом политическом строе для народов Румелии, Малой Азии, островов Средиземного моря, Валахии и Молдовы» Ригас назвал жителей этих территорий «потомками эллинов». Он признавал этническое и религиозное многообразие этих территорий, однако настаивал на сохранении их политического единства в рамках новой республики. Хотя Ригас оперировал гражданским определением нации, его проект, предполагавший всеобщее начальное образование на греческом языке, наверняка способствовал бы, в случае своей реализации, сохранению греческой культурной гегемонии как в Дунайских княжествах, так и в других частях «Великой Греции»[392].

В то же время риторика прокламаций Ипсиланти существенно отличается от проекта Ригаса и демонстрирует большую чувствительность предводителя повстанцев к политическим интересам молдаван и валахов. Сразу же после занятия Ясс Ипсиланти обратился к жителям Молдавии с прокламацией, в которой утверждал, что их правление и законы останутся неизменными, пока его силы будут готовиться к освобождению Греции от османской тирании[393]. В начале марта в своем обращении к валахам Ипсиланти говорил о «чудовищном деспотизме [Османов]» и «тирании князей», которые «затемнили их духовные силы и оклеветали их народные достоинства». Он представил начало греческой борьбы за независимость как наилучшую возможность для валахов «обрести святые ваши права, попранные на протяжении столетий»[394]. Наконец, в проекте будущего политического устройства Валахии, который Ипсиланти отправил валашским боярам в апреле 1821 года, он писал, что «верховная политическая власть должна всегда быть в руках уроженца страны и никогда не предоставляться иноземцу»[395].

Предложения Ипсиланти не остались без отклика со стороны бояр. Хотя к этому моменту многие из них уже бежали в Трансильванию, те бояре, что еще оставались в Бухаресте после вступления в него войска Тудора, ответили на приглашение греческого лидера рассмотреть будущее политическое устройство княжества. Представителем этих бояр был спэтар Григоре Бэляну, составивший обращение к Александру I[396]. В нем Бэляну писал, что, хотя бояре первоначально испугались Тудора и его сторонников, они затем увидели в действиях последних «стремление избавиться от тирании и пользоваться старинными их правами», в результате чего бояре «присоединились к этому патриотическому порыву и устремлению». Валашский боярин далее жаловался на нарушения прав и обычаев земли греческими господарями и просил царя восстановить древние свободы и самоуправление княжества[397].

Бэляну утверждал, что этой цели нельзя достичь посредством русско-османских договоров, поскольку «фанариоты своими происками легко их извращают». Поэтому необходимо «выхватить дакийскую землю в ее естественных границах и с населением в ней проживающим из-под османского господства». Автор полагал разумным, справедливым и естественным требовать, «чтобы народ наш отныне был народом свободным, суверенным, автономным и связанным единственно протекторатом вашего величества, православного, человеколюбивого и праведного монарха всероссийского». «Мы просим, – писал Бэляну, – возможности управлять сами собою на основании наших законов и обычаев на всем протяжении дакийской земли, разделяющейся на Олтению и Мунтению, имея над нами господаря одного с нами происхождения, который бы подчинялся законам земли и избирался бы народом, а также земское войско». Бэляну также требовал восстановления «естественных границ от Карпат до середины Дуная», разрушения османских крепостей и включения отчужденных в их пользу территорий обратно в состав княжества, что превратит Дунай в «непроницаемую границу всей Дакии и непреодолимую преграду для османской власти»[398]. Бэляну препроводил Ипсиланти текст этого обращения к царю с просьбой сделать все изменения, которые тот сочтет нужным, а также просил указать ему, что делать дальше[399].

Таким образом, революционное предприятие «Этерии» получило отклик со стороны боярства, которое усмотрело в нем возможность восстановления власти природных господарей. Последующие антиэтеристские и антигреческие выпады бояр были реакцией на бесчинства греческих повстанцев в княжествах, а также на осуждение всего предприятия Александром I. Отказ России от военного вмешательства на стороне повстанцев сделал неизбежным занятие княжеств османскими войсками, что заставило бояр бежать за границу. Укрывшись в Кронштадте (Брашове), Черновцах и Кишиневе, они стали составлять обращения и петиции к российскому императору и султану, жалуясь на постигшие их несчастья и подчеркивая свою непричастность к предприятию Тудора и «Этерии»[400]. В обращениях к своему сюзерену и своему покровителю бояре наводили адресатов на мысль о том, что их преданность заслуживает вознаграждения в виде восстановления природного правления в княжествах.

Уже в конце марта 1821 года молдавские бояре составили петицию Порте с просьбой назначить природного господаря «в соответствии с древними милостями всемогущей державы», чтобы был он избран боярским собранием и правил на основании законов и обычаев земли, будучи представлен в Константинополе представителем (капукехайей) также из числа местных бояр[401]. Быстрота, с которой молдавские бояре сформулировали это требование, несомненно, отражала специфические условия княжества, чей последний господарь-фанариот – Михай Суцу – скомпрометировал себя в глазах Порты участием в «Этерии»[402]. Молдавские бояре-эмигранты повторили эту просьбу спустя полгода в своем обращении к османскому правительству из Черновиц. На этот раз они также настаивали на составлении кодекса молдавских законов «на основании древних обычаев земли»[403]. Часть бояр пошла дальше простых обращений и, вернувшись в княжество по призыву османского каймакама Вогориди, весной 1822 года составила депутацию в Константинополь. Возглавляемая логофетом Иоаном Стурдзой, эта депутация снова попросила Порту вернуть их под власть природного господаря[404].

Среди валашских бояр, нашедших убежище в Трансильвании, требование восстановления власти природных господарей, назначенных пожизненно (однако обязанных править, советуясь «с наиболее знатными и старейшими и возрастом и мудростью среди бояр-уроженцев»), было впервые сформулировано в меморандуме от августа 1821 года[405]. Адресованный австрийскому императору Францу I данный меморандум так и не был отправлен ввиду разногласий между теми боярами, которые стремились к достижению этой цели посредством переговоров с Портой при посредничестве Австрии, и теми, кто избрал пророссийскую ориентацию под влиянием российского генерального консула Пини, также удалившегося в Кронштадт[406]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

См.: Манифест об объявлении войны Османской империи. 14 апреля 1828 // Полное собрание законов Российской империи. Т. 3. Сер. 2. № 1947. С. 383–384. Далее – ПСЗ. Здесь и далее все даты даются по старому стилю.

Вернуться

2

Более подробно эта тема разбирается в: Taki V. Moldavia and Wallachia in the Eyes of the Russian Observers // East-Central Europe / l’Europe du Centre-Est. Eine Wissenschaftliche Zeitschrift. 2005. Vol. 32. Nos. 1–2. P. 199–224; Idem. Tsar and Sultan: Russian Encounters with the Ottoman Empire. London: I. B. Tauris, 2016. Р. 191–200.

Вернуться

3

Фонтон Ф. Воспоминания. Лейпциг: Вангер, 1862. Т. 1. С. 37.

Вернуться

4

Константин Брынковяну (п. 1688–1716) был господарем Валахии, не пришедшим на помощь Петру I вопреки тайной договоренности. Решение Брынковяну остаться верным Османам объяснялось его враждой с молдавским господарем Дмитрием Кантемиром, вставшим на сторону Петра, медлительностью продвижения российских войск, а также быстрой мобилизацией османских сил.

Вернуться

5

Там же. С. 38.

Вернуться

6

Фонтон Ф. Воспоминания. Лейпциг: Вангер, 1862. Т. 1. С. 38.

Вернуться

7

Об этом см.: Davies B. Warfare State and Society on the Black Sea Steppe, 1500–1700. London: Routledge, 2007; Idem. Empire and Military Revolution in Eastern Europe: Russia’s Turkish Wars in the Eighteenth Century. London: Bloomsbury, 2011; Idem. The Russo-Turkish War, 1768–1774: Catherine the Great and the Ottoman Empire. London: Bloomsbury, 2016.

Вернуться

8

McNeill W. Europe’s Steppe Frontier, 1500–1800: A Study of the Eastward Movement in Europe. Chicago, IL: University of Chicago Press, 2011 [1964].

Вернуться

9

Об этой перемене в восточной политике России см.: Станиславская А. М. Русско-английские отношения и проблемы Средиземноморья, 1798–1807. М.: Академия наук СССР, 1962. С. 335–349; Достян И. С. Россия и балканский вопрос. М.: Наука, 1972. С. 43–45.

Вернуться

10

См.: Jelavich B. Russia’s Balkan Entanglements, 1806–1914. New York: Cambridge University Press, 1991. Российская политика в княжествах в конце 1820‐х – начале 1830‐х гг. довольно бегло рассматривается в: Jelavich B. Russia and the Formation of the Romanian Nation-State, 1821–1878. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1984. Значительно большее внимание в англоязычной историографии уделено российской политике в Болгарии спустя полстолетия. См.: Black С. The Establishment of Constitutional Government in Bulgaria. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1943; Durman K. Lost Illusions: Russian Policies Towards Bulgaria, 1877–1878. Uppsala: Uppsala Studies on the Soviet Union and Eastern Europe, 1988; Vinkovetsky I. Strategists and Ideologues: Russians and the Making of Bulgaria’s Tarnovo Constitution, 1878–1879 // Journal of Modern History. 2018. Vol. 90. No. 4. P. 751–791; Rekun M. How Russia Lost Bulgaria, 1878–1886. Empire Unguided. Lanham: Lexington Books, 2019.

Вернуться

11

Prousis T. Russian Society and the Greek Revolution. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 1994; Milojkovic-Djuric J. Panslavism and National Identity in Russia and the Balkans, 1830–1880: Images of the Self and Others. Boulder, Colo.: East European Monographs, 1994.

Вернуться

12

Kappeler A. The Russian Empire: A Multiethnic History. Harlow, UK: Pearson Education, 2001; Lieven D. Empire. The Russian Empire and Its Rivals. New Haven, Conn.: Yale University Press, 2001; Kivelson V., Suny R. Russia’s Empires. New York: Oxford University Press, 2017; Герасимов И., Могильнер М., Глебов С., при участии Семенова А. Новая имперская история северной Евразии. М.: Новое литературное обозрение, 2017. Т. 1–2.

Вернуться

13

Lebel G. La France et les Principautés Danubiennes (du XVIe siècle à la chute de Napoléon 1er). Paris: Presses Universitaires de France, 1955; Heppner H. Austria și Principatele Dunărene (1774–1812): O contribuție la politica Sud-Est Europeană a Habsburgilor. Cluj-Napoca: Editura Universitară Clujeană, 1999; Гросул Г. С. Дунайские княжества в политике России, 1774–1806. Кишинев: Штиинца, 1975; Florescu R. The Struggle against Russia in the Romanian Principalities. A Problem in Anglo-Turkish Diplomacy, 1821–1854. Iaşi: The Center for Romanian Studies, The Foundation for Romanian Culture and Studies, 1997.

Вернуться

14

Filitti I. Frământările politice în Principatele Române de la 1821 pînă la 1828. Bucureşti: Cartea Româneasca, 1932; Platon A.-F., Platon G. Boierimea din Moldova în secolul al XIX-lea. Context european, evoluţia socială şi politică. Date statistice şi observaţii istorice. Bucureşti: Ed. Academiei, 1995.

Вернуться

15

Eliade P. Influența franceza asupra spiritului public în România. București: Humanitas, 2000; Djuvara N. Între Orient şi Occident. Ţările române le începutul epocii moderne. Bucureşti: Humanitas, 1995; Georgescu V. Political Ideas and Enlightenment in the Romanian Principalities, 1750–1830. Boulder, Colo.: Eastern European Quarterly, 1971.

Вернуться

16

Drîganu T. Începuturile şi dezvoltarea regimului parlmentar în Romînia pînă la 1916. Cluj: Dacia, 1991. P. 55.

Вернуться

17

Xenopol A. Istoria românilor din Dacia Traiană. Bucureşti: Cartea Românească, 1930. Vol. 11. P. 100.

Вернуться

18

См. соответственно: Platon G. Moldova şi inceputurile revoluţiei din 1848. Chișinău: Universitas, 1993. P. 65; Iordache A. Principatele Române în epocă modernă. Bucureşti: Albatros, 1996. Vol. 1. P. 230.

Вернуться

19

Румынский историк Раду Флореску назвал Киселева «единственным русским, чей отъезд в 1834 г. вызвал искренное сожаление всех слоев населения». См.: Florescu R. Essays in Romanian History. Iaşi-Oxford-Portland, 1999. P. 207. Столь же критичный подход характеризует работу: Stan A. Protectoratul Rusiei asupra Principatelor Române 1774–1856. Între dominatie absoluta si anexiune. Bucharest: Saeculum, 1999, а также гротескно озаглавленную книгу: Arnăutu N. Douăsprezece invazii ruseşti în România. Prefaţa de Apostol Stan. Bucharest: Saeculum I. O. Vestala, 1996.

Вернуться

20

Сбалансированная оценка Органических регламентов в румынской историографии содержится в работе: Filitti I. Les principautés roumaines sous l’ occupation russe (1828–1834). București: Imprimerie de l’«Indépendence roumaine». 1904. P. 262–267. См. также: Idem. Domniile române sub Regulamentul Organic, 1834–1848. Bucharest: Librariile Socec și C. Sfetea, 1915.

Вернуться

21

Florescu. Essays in Romanian History. P. 159.

Вернуться

22

Об этих двух аспектах понятия империи см. соответственно: Lieven. Empire. The Russian Empire and Its Rivals. P. xi – xii; Tilly Ch. How Empires End // After Empire. Multiethnic Societies and Nation-Bulilding. The Soviet Union and the Russian, Ottoman and Habsburg Empires / Ed. K. Barkey, M. von Hagen. Boulder, Colo.: Westview Press, 1997. P. 7.

Вернуться

23

Единственная русскоязычная монография о российской политике в Молдавии и Валахии была опубликована более 50 лет назад. См.: Гросул В. Я. Реформы в Дунайских княжествах и Россия (20–30‐е гг. XIX в.). M.: Наука, 1966. Краткое, но более свежее рассмотрение этого предмета содержится у: Bitis A. Russia and the Eastern Question: Army, Government, and Society, 1815–1833. Oxford: Oxford University Press for the British Academy, 2006. P. 426–464.

Вернуться

24

Литература о Восточном вопросе весьма объемна. В качестве введения см.: Anderson M. The Eastern Question, 1774–1923. London: MacMillan, 1991; Восточный вопрос в политике России, конец XVIII – начало XIX вв. / Под ред. Н. С. Киняпиной. M.: Наука, 1978.

Вернуться

25

Наиболее значимыми исследованиями западных окраин Российской империи являются: Theodore W. Nation and State in Late Imperial Russia. Nationalism and Russification on the Western Frontier, 1863–1914. DeKalb: University of Illinois Press, 1996; Миллер А. И. Украинский вопрос в политике властей и русском общественном мнении. СПб.: Алетейя, 2000; Западные окраины Российской империи / Под ред. М. В. Долбилова, А. И. Миллера. М.: Новое литературное обозрение, 2006; Долбилов М. В. Русский край, чужая вера. Этноконфессиональная политика в Литве и Белорусии при Александре II. M.: Новое литературное обозрение, 2010.

Вернуться

26

Meyer J. Turks Across Empires: Marketing Muslim Identity in the Russian-Ottoman Borderlands. London: Oxford University Press, 2014; Kane Е. Russian Hajj. Empire and the Pilgrimage to Mecca. Ithaca: Cornell University Press, 2015; Robarts A. Migration and Disease in the Black Sea Region. Russian-Ottoman Relations in the Late Eighteenth and Early Nineteenth Century. London: Bloomsbury, 2016.

Вернуться

27

Bitis A. Russia and the Eastern Question; Герд Л. А. Константинополь и Петербург: Церковная политика России на православном Востоке, 1878–1898. M.: Индрик, 2006; Russian-Ottoman Borderlands: Eastern Question Reconsidered / Eds. L. Frary, M. Kozelsky. Madison, WI: University of Wisconsin Press, 2014; Frary L. Russia and the Making of Modern Greek Identity, 1821–1844. New York: Oxford University Press, 2015; Vovchenko D. Containing Balkan Nationalisms: Imperial Russia and Ottoman Christians, 1856–1914. London: Oxford University Press, 2016.

Вернуться

28

О реформах в России в XIX в. см.: Сафонов М. Проблема реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII и XIX вв. Л.: Наука, 1988; Мироненко С. В. Самодержавие и реформы. Политическая борьба в России в начале XIX в. M.: Наука, 1989; Lincoln W. B. In the Vanguard of Reform: Russia’s Enlightened Bureaucrats. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 1982; Idem. The Great Reforms: Autocracy, Bureaucracy and the Politics of Change in Imperial Russia. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 1990; Russia’s Great Reforms, 1855–1881 / Eds. B. Eklof, J. Bushnell, L. Zakharova. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1994; Russia in the Nineteenth Century: Autocracy, Reform, and Social Change, 1814–1914 / Eds. A. Polunov, L. Zakharova, Th. Owen, Armonik, NY: M. E. Sharpe, 2005.

Вернуться

29

Raeff M. The Well-Ordered Police State: Social and Institutional Change Through Law in the Germanies and Russia, 1600–1800. New Haven: Yale University Press, 1983.

Вернуться

30

Dorwart R. Prussian Welfare State before 1740. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1971.

Вернуться

31

Bartlett R. Human Capital: The Settlement of Foreigners in Russia, 1762–1804. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1979; Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca: Cornell University Press, 2004. О роли границ во внешней политике России см.: Rieber А. Persistent Factors in Russian Foreign Policy: An Interpretative Essay // Imperial Russian Foreign Policy / Ed. H. Ragsdale. New York: Woodraw Wilson Center Press and Cambridge University Press, 1993. P. 329–335.

Вернуться

32

См.: Rieber А. Complex Ecology of Eurasian Frontiers // Imperial Rule / Eds. A. Miller, A. Rieber. Budapest: Central European University, 2004. P. 178.

Вернуться

33

О нижнедунайской и северочерноморской пограничной зоне: Rieber A. The Struggle for the Eurasian Borderlands. From the Rise of Early Modern Empires to the End of the First World War. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2014. P. 314–372.

Вернуться

34

Об исламской границе в контексте общей типологии границ см.: Rieber A. Frontiers in History // International Encyclopedia of the Social and Behavioral Sciences / Ed. N. Smelser, P. Bates. New York: Elsevier Science, 2001. Vol. 9. P. 5812–5818. См. также: Agoston G. A Flexible Empire: Authority and Its Limits on the Ottoman Frontiers // International Journal of Turkish Studies. 2003. Vol. 9. Nos. 1–2. P. 15–31.

Вернуться

35

См.: Abu el-Haj R. The Formal Closure of the Ottoman Frontier in Europe, 1699–1703 // Journal of the American Oriental Society. 1969. Vol. 89. No. 3. P. 467–475. О военных, демографических и экономических аспектах трансформации османо-габсбургской границы после Карловицкого мира см.: The Peace of Passarowitz, 1718 / Eds. Ch. Ingrao, N. Samardzic and J. Pesalj. West Lafayette, Ind.: Purdue University Press, 2011.

Вернуться

36

См.: Whittaker C. Russian Monarchy: Eighteenth-Century Rulers and Writers in Political Dialogue. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2003.

Вернуться

37

О российской политике в Польше см.: Стегний П. В. Разделы Польши и дипломатия Екатерины Второй. М.: Международные отношения, 2002. О российской политике в Швеции см.: Metcalf M. Russia, England and Swedish Party Politics 1762–1766: The Interplay between Great Power Diplomacy and Domestic Politics during Sweden’s Age of Liberty. Totowa, N. J.: Rowman and Littlefield, 1977.

Вернуться

38

О Панине см.: Ransel D. The Politics of Catherinian Russia: The Panin Party. New Haven: Yale University Press, 1975. О Чарторыйском см.: Grimsted P. The Foreign Ministers of Alexander I: Political Attitudes and the Conduct of Russian Diplomacy, 1801–1825. Berkley, CA: University of California Press, 1969. P. 104–150; Zawadzki H. A Man of Honor: Adam Czartoryski as a Statesman of Russia and Poland, 1795–1831. London: Oxford University Press, 1992. P. 43–60.

Вернуться

39

О сопротивлении Александра I реставрации Бурбонов во Франции см.: Rey M.-P. Alexander I, Talleyrand and France’s Future in 1814 // Russia and the Napoleonic Wars / Eds. J. M. Hartley, P. Keenan, D. Lieven. London: Palgrave MacMillan, 2015. P. 70–83. О российской поддержке конституционных реформ в Германии после 1815 г. см.: Додолев М. А. Россия и проблемы Германской конфедерации в первые годы существования Священного союза (1815–1820) // Россия и Германия / Под ред. Б. М. Туполева. М.: Наука, 1998. Т. 1. С. 124–147; Гончарова О. В. Политика России в Германском союзе в 1816–1817 гг. // Вестник Волжского университета им. В. Д. Татищева. 2012. № 4 (11). С. 107–118; О российской политике в итальянских государствах в этот же период см.: Reinerman A. Metternich, Alexander I, and the Russian Challenge in Italy, 1815–1820 // Journal of Modern History. 1974. Vol. 46. No. 2. P. 262–276. О монархическом конституционализме в посленаполеоновской Европе вообще см.: Prutsch M. Monarchical Constitutionalism in Post-Napoleonic Europe // Constitutionalism, Legitimacy and Power / Eds. K. Greutke, M. Prutsch. Oxford, UK: Oxford University Press, 2014. P. 69–83.

Вернуться

40

О «мягкой силе» как способности одного государства влиять на политику других государств ненасильственными методами см.: Nye J., Soft Power: The Means to Success in World Politics. New York: Public Affairs, 2004. О «мягкой силе» в раннемодерный период см.: Early Modern Diplomacy, Theatre and Soft Power: The Making of Peace / Ed. N. Rivere de Carles. London: Palgrave Macmillan, 2016. Об использовании «мягкой силы» в XIX столетии см.: Royal Heirs and the Use of Soft Power in Nineteenth-Century Europe / Eds. F. Muller, H. Mehrkens. London: Palgrave Macmillan, 2016.

Вернуться

41

О роли религии в политике раннемодерных государств см.: Ideology and Foreign Policy in Early Modern Europe, (1650–1750) / Eds. G. Rommelse, D. Onnekink. Farnhem: Ashgate, 2011; Nexton N. The Struggle for Power in Early Modern Europe: Religious Conflict, Dynastic Empires and International Change. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016.

Вернуться

42

Об отношениях России с православными единоверцами Польско-литовского государства см.: Skinner B. The Western Front of the Eastern Church: Uniate and Orthodox Conflict in the Eighteenth-Century Poland, Ukraine, Belarus and Russia. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2011. О взаимоотношениях Московского государства с православным населением Османской империи см.: Каптерев Н. Ф. Характер отношений России к православному Востоку в XVI и XVII столетиях. M.: Снегирев, 1885. См. также: Taki V. The Limits of Protection: Russia and the Orthodox Co-Religionists in the Ottoman Empire. The Carl Beck Papers in Russian and East European Studies, no. 2401. Pittsburgh, PA: Center for Russian and East European Studies, 2015.

Вернуться

43

Подход к национализму, характеризующий настоящую работу, основывается на следующих классических исследованиях данного феномена. Gellner E. Nations and Nationalism. Ithaca: Cornell University Press, 1983; Anderson B. Imagined Communities. Reflections on the Origins and Spread of Nationalism. London: Verso, 1991; Hobsbawm E. Nations and Nationalism since 1780. Programme, Myth, Reality. Cambridge: Cambridge University Press, 1992; Brubaker R. Ethnicity Without Groups. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2004.

Вернуться

44

О данном отчуждении в румынском контексте см.: Antohi S. Civitas Imaginalis. Istorie și utopie în cultura românească. Iași: Polirom, 1999.

Вернуться

45

Об «изобретенности» национальных традиций см.: The Invention of Tradition / Eds. E. Hobsbawm, T. Ranger. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1983. Об изобретении традиции в румынском контексте см.: Boia L. Jocul cu trecutul: istoria între adevăr şi ficţiune. București: Humanitas, 1998; Idem. History and Myth in Romanian Consciousness. Budapest: CEU Press, 2001. Другой характерный пример конструирования национальной традиции в восточноевропейском контексте проанализирован в: Himka J.-P. The Construction of Nationality in Galician Rus’: Icarian Flights in Almost All Directions // Intellectuals and the Articulation of the Nation / Eds. R. Suny, M. Kennedy. Ann-Arbor: MI: University of Michigan Press, 1999. P. 109–164. Сравнительное исследование нациостроительства в Восточной Европе содержится в: Snyder T. The Reconstruction of the Nations: Poland, Lithuania, Ukraine, Belarus, 1569–1999. New Haven, CT: Yale University Press, 2003. О конструировании нации в Юго-Восточной Европе см.: Kitromilides P. «Imagined Communities» and the Origins of the National Question in the Balkans // European History Quaterly. 1989. Vol. 19. No. 2. P. 149–192; We, the People: The Politics of National Peculiarity in South-Eastern Europe / Ed. D. Mishkova. Budapest: CEU Press, 2009.

Вернуться

46

О роли так называемой «трансильванской школы» в этом процессе см.: Hitchins K. The Romanian National Movement in Transylvania, 1780–1849. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1969.

Вернуться

47

О роли России в открытии княжеств французским влияниям см.: Eliade P. La Roumanie au XIX-e siècle, vol. 2, Les trois présidents plénipotentiaires (1828–1834). Paris: Hachette, 1914. О роли французских влияний в становлении модерного румынского национализма см.: Campbell J. French Influence and the Rise of Roumanian Nationalism, 1830–1857. New York: Arno Press & The New York Times, 1971 [1940].

Вернуться

48

О русском панславизме см.: Petrovich M. The Emergence of Russian Panslavism, 1856–1870. New York, NJ: Columbia University Press, 1956; Fadner F. Seventy Years of Panlsavism in Russia. Karazin to Danilevskii, 1800–1870. Wahsington, DC: Georgetown University Press, 1962.

Вернуться

49

См.: Vovchenko. Containing Balkan Nationalisms; Герд. Церковная политика.

Вернуться

50

Реализм и идеализм составляют две главные школы в теории международных отношений, каждая из которых породила огромную литературу. См.: Crawford R. Idealism and Realism in International Relations: Beyond the Discipline. New York: Routeldge, 2000.

Вернуться

51

Papacostea Ș. Relaţiile internaţionale în răsăritul şi sudestul Europei în secolul XIV–XV // Papacostea Ș. Geneza statului românesc în Evul Mediu. Bucureşti: Corint, 1999. P. 254–277.

Вернуться

52

О византийских влияниях см.: Georgescu Val. Bizanţul şi instituţiile româneşti pînă la mijlocul secolului al XVIII-lea. Bucharest: Editura Academiei Republicii Socialiste România, 1980.

Вернуться

53

Замена церковнославянского румынским в качестве языка богослужения в XVII столетии была вызвана резким сокращением количества славянских священников в православной церковной иерархии Османской империи ввиду усиления греков. См.: Xenopol A. Istoria românilor din Dacia Traiană. București: Cartea Românească, 1929. Vol. 7. P. 71–75. Господари-греки, правившие княжествами в XVIII в., поддерживали богослужение на румынском ради дальнейшего осабления славянского элемента. В этом им помогал приток трансильванских румын в Молдавию и Валахию. С середины XVI столетия Трансильвания была местом противостояния различных протестантских течений и католической контрреформации, что способствовало развитию румынской письменности и, в конечном итоге, модерного румынского национализма.

Вернуться

54

Guboglu M. Le tribut payé par les principautés roumaines à la Porte jusqu’au début du XVIe siècle d’ après les sources turques // Revue des études islamiques. 1969. No. 1. P. 49–80; Gemil T. Românii și otomanii în secolele XIV–XVI. București: Editura Academiei Române, 1991.

Вернуться

55

Согласно Виорелу Панаите, в XIV и XV столетиях княжества рассматривались Османами как часть Предела войны. См.: Panaite V. Pace, război și comerț în Islam. Țările române și dreptul otoman al popoarelor (secolele XV–XVII). București: B. I. C. ALL, 1997. P. 280–283. В XVI в. Османы все чаще стали называть княжества «завоеванными мечом» и «включенными в Предел ислама»: Ibid. P. 410–413. Эта тенденция продолжилась и в XVIII – начале XIX столетия, когда султаны называли княжества своей «собственностью», составлявшей их «наследие»: Ibid. P. 414–415. Согласно Панаите, юридический статус княжеств выражался категориями dar al muvada’a (Предел перемирия) и dar al dhimma (Предел защиты и дани), составлявшими в рамках используемой османами ханафитской правовой традиции наиболее близкие понятия к категории dar al ahd (Предел соглашения), которая использовалась шафиитской школой: Ibid. P. 421. См. также: Maxim M. Țările Române și Înalta Poarta cadrul juridic al relațiilor româno-otomane în evul mediu. Prefața de Halil Inalcik. Bucharest: Editura Enciclopedică, 1993.

Вернуться

56

Sugar P. South Eastern Europe under the Ottoman Rule 1354–1804. Seattle and London: University of Washington Press, 1977. P. 127.

Вернуться

57

Hitchins K. The Romanians, 1774–1866. Oxford: Clarendon Press, 1996. P. 19.

Вернуться

58

Sugar. South Eastern Europe under the Ottoman Rule. P. 126.

Вернуться

59

Istoria Romîniei / Eds. P. Constantinescu-Iași et als. București: Editura Academiei R. P. R., 1960–1964. Vol. 3. P. 201.

Вернуться

60

Djuvara N. Le Grands Boïars ont-ils constitué dans les principautés roumaines une véritable oligarchie institutionnelle et héréditaire? // Südost Forschungen. 1987. Vol. 26. P. 1–56.

Вернуться

61

О взаимоотношениях княжеств с Польским государством в раннемодерный период см.: Ciobanu V. Țările Române și Polonia, secolele XIV–XVI. București: Editura Academiei Republicii Socialiste România, 1985; Idem. Politica și diplomația în secolul al XVII-lea: Țările Române și relațiile polono-otomano-habsburgice. București: Editura Academiei Române, 1994.

Вернуться

62

Hitchins. The Romanians. P. 11.

Вернуться

63

См. просьбу Досифея о присылке печатного пресса, адресованную московскому патриарху Иоакиму, от 15 августа 1679 г.: Исторические связи народов СССР и Румынии / Под ред. Я. С. Гросула, А. А. Новосельского, Л. В. Черепнина. М.: Наука, 1970. Т. 3. С. 58.

Вернуться

64

См. обращения молдавских господарей и царские ответы на них в 1674 и в 1684 гг.: ПСЗ. Сер. 1. № 1324. Т. 2. С. 965–971, 957–959 соответственно.

Вернуться

65

См. просьбу Досифея, обращенную к Ивану V и Петру I, от 23 ноября 1688 г.: Исторические связи народов СССР и Румынии. Т. 3. С. 99–100.

Вернуться

66

О Досифее см.: Чебан С. Н. Досифей, митрополит Сочавский и его книжная деятельность. Киев: Отделение русской словесности Академии наук, 1915; Грекул И. Д. Дософтей, свет приходит из Москвы. Кишинев: Картя молдовеняскэ, 1960; Стадницкий А. Исследования по истории молдавской церкви. СПб.: Вайсберг и Гершунин, 1904. С. 52–56.

Вернуться

67

См. общий обзор ранних русско-румынских отношений: Bezviconi Gh. Contribuții la istoria relațiilor romîno-ruse (din cele mai vechi timpuri pîna în 1854). Bucharest: Academia Republicii Populare Romîne, Institutul de Studii Romîno-Sovietic, 1962. P. 5–108.

Вернуться

68

Каптерев. Характер отношений. С. 262–263.

Вернуться

69

Dragomir S. Contribuții privitoare la relațiile bisericii românești cu Rusia // Analele Academiei Române. Memoriile Secțiunii istorice. 1911–1912. Ser. 2. Vol. 34. P. 1092–1098; Ionescu D. Tratatul lui Gheorghe Stefan cu rușii // Revista istorică română. 1933. No. 3. P. 234–247; Очерки внешнеполитической истории молдавского княжества (последняя треть XIV – начало XIX в.) / Под ред. Д. М. Драгнева и др. Кишинев: Штиинца, 1987. С. 218–219.

Вернуться

70

Там же. С. 234. Соправители Иван V и Петр I, а также царевна Софья благосклонно откликнулись на стремление Кантакузино поступить «под высокую руку их Царских Величеств» и предложили согласовать военные действия. См.: ПСЗ. Сер. 1. Т. 2. С. 959–962. Однако неудача Крымского похода 1689 г. положила фактический конец этому союзу.

Вернуться

71

Каптерев Н. Ф. Характер отношений. С. 271; См. также: Кочубинский А. А. Сношения России при Петре Первом с южными славянами и румынами. M.: Университетская тип., 1872. С. 6–7.

Вернуться

72

Очерки внешнеполитической истории Молдавского княжества (последняя треть XIV – начало XIX в.) / Ред. Д. М. Драгнев. Кишинев: Штиинца, 1987. С. 219–220.

Вернуться

73

См. соответствующий рескрипт в: ПСЗ. Сер. 1. Т. 2. С. 964–965.

Вернуться

74

Речь идет о валашском господаре Константине Брынковяну (1690, 1698) и молдавских господарях Антиохе Кантемире (1699), Константине Дуке (1701) и Михае Раковицэ (1704). См.: Исторические связи народов СССР и Румынии. Т. 3. С. 114–118, 132–135, 166, 204–206 соответственно. О связях Петра с господарями до 1711 г. см.: Очерки внешнеполитической истории Молдавского княжества. С. 240–242; Ardeleanu G. Știri din corespondența lui Petru I // Studii și cercetări de istorie medie. 1950. No. 1. P. 192–208. О Луцком договоре см.: Panaitescu P. Tratatul de alianţă dintre Moldova şi Rusia din 1711. 250 de ani de la încheierea lui // Studii. Revista de Istorie. 1961. Vol. 14. No. 4. P. 897–914; Focșeneanu I. Tratatul de la Luțk și campania Țarului Petru I în Moldova (1711) // Studii privind relațiile romîno-ruse. București: Academia Republicii Populare Romîne, 1963. P. 1–55.

Вернуться

75

См. «статьи», предоставленные молдавским митрополитом Гедеоном и логофетом Некулом 12 мая 1656 г., согласно которым молдавский господарь должен был «быть в том же чину», что и его предшественники до попадания в зависимость от Османов, и которые гарантировали, что «честь и чин государства нашего не порушился бы, как не была порушена и от нечестивых». Статьи были подтверждены Алексеем Михайловичем 20 мая 1656 г., после чего молдавские представители принесли клятву верности царю. См.: ПСЗ. Сер. 1. Т. 2. С. 385–390.

Вернуться

76

См.: Статьи, присланные из Варшавы к царю Алексею Михайловичу от волохских бояр Радула и Петрашки на каких условиях желают они быть в российском подданстве // ПСЗ. Сер. 1. № 1324. Т. 2. С. 971–972.

Вернуться

77

Диплом, данный валашскому князю Дмитрию Кантемиру // ПСЗ. Сер. 1. № 2347. Т. 4. С. 659–661.

Вернуться

78

Окруженный османскими войсками на Пруте Петр отказался выдавать Кантемира и после заключения мира взял его с собой в Россию, где последний посвятил остаток жизни научной деятельности. Свита Кантемира, некоторые из бояр и часть войска, собранного господарем в поддержку Петра, всего около 4 тысяч человек, последовали за князем в Россию, хотя большинство из них вскоре вернулось в Молдавию. См.: Cazacu М. Familles de la noblesse roumaine au service de la Russie, XV–XIXe siecle // Cahiers du monde russe et sovietique. 1993. Vol. 34. No. 1–2. P. 211–226. Эмиграция молдавской знати была частью общего процесса переселения представителей всех слоев населения княжеств в южные губернии России на протяжении XVIII в. См.: Vianu A. Cîteva date privitoare la emigrarea romînilor în sudul Rusiei în secolul al XVIII‐lea // Studii privind relațiile romîno-ruse. București: Academia Republicii Populare Române, 1963. P. 57–65.

Вернуться

79

О пророссийских настроениях молдаван и валахов этого периода см.: Murgescu B. Anul 1711 și filorusismul romănesc în secolul XVIII-lea // Murgescu B. Țările române între Imperiul Otoman și Europe creștină. Iași: Polirom, 2012. P. 121–130.

Вернуться

80

Как и другие представители молдавских и валашских элит, Кантемир был под сильным впечатлением от победы Петра над Карлом XII под Полтавой в 1709 г. См.: Ciobanu V. Les Pays Roumains au seuil du 18e siècle (Charles XII et les Roumaines). Bucharest: Editura Științifică și Enciclopedică, 1984. P. 168–169.

Вернуться

81

Конфликт интересов между Кантемиром и боярами иллюстрируется альтернативной версией Луцкого договора, включенной в хронику Иона Некулче, крупного молдавского боярина того периода. В этом варианте договор включал две дополнительные статьи, согласно которым господарь не имел права лишать бояр их титулов и права на суд пэров: Subtelny O. Domination of Eastern Europe. Native Nobilities and Foreign Absolutism, 1500–1715. Gloucester, UK: Sutton Publishing, 1986. P. 141.

Вернуться

82

Пророссийские устремления Фомы Кантакузино были дополнительным фактором, мотивировавшим действия Брынковяну в 1711 г. О Фоме Кантакузино см.: Ţvircun V. Viaţa şi activitatea contelui Toma Cantacuzino în Rusia (I) // Revista istorică. 2010. Vol. 22. Nos. 5–6. P. 501–516.

Вернуться

83

Sumner H. Peter the Great and the Ottoman Empire. Oxford: Basil Blackwell, 1949. P. 43–44.

Вернуться

84

Papacostea Ș. Oltenia sub stăpînirea austriacă (1718–1739). Bucureşti: Editura Academiei R. S. R., 1971.

Вернуться

85

Отношения румынских историков XIX в. к фанариотам было очень критическим. См.: Kogâlniceanu М. L’ Istoire de la Dacie, des Valaques Transdanubiennes et de la Valachie. Berlin: Librairie B. Behr, 1854. P. 372; Xenopol А. D. Epoca Fanarioţilor pâna la 1812. Iași: Editura Librăriei şcoalelor Fraţii Saraga, 1896. Напротив, историки XX столетия расценивали их правление более благосклонно. См.: Iorga N. Le despotisme éclairé dans les pays roumains au XVIIIe siècle // Bulletin of the International Committee of Historical Sciences. 1937. Vol. 9. P. 101–115; Constantiniu F., Papacostea Ș. Les réformes des premiers princes phanariotes en Moldavie et en Valachie: Essai d’ interprétation // Balkan Studies. 1972. Vol. 13. No. 1. P. 89–118. Обзор историографии фанариотского режима представлен в: Lemny S. La critique du régime phanariote: clichés mentaux et perspectives historiographiques // Culture and Society / Ed. A. Zub. Iași: Editura Academiei Republicii Socialiste România, 1985. P. 17–30; Papacostea-Danielopolu C. État actuel des recherches sur l’ époque phanariote // Revue des études sud-est européens. 1986. Vol. 24. No. 3. P. 227–234. Недавнее и в целом позитивное рассмотрение роли фанариотов содержится у: Philliou Ch. Biography of an Empire: Governing Ottomans in an Age of Revolution. Berkley, CA: University of California Press, 2011. P. 5–37.

Вернуться

86

Iscru Gh. Fuga ţăranilor – forma principală de lupta împotriva exploatării în veacul al XVIII-lea în Ţara Românească // Studii: Revistă de istorie. 1965. Vol. 18. No. 1. P. 128.

Вернуться

87

Mihordea V. Maîtres du sol et paysans dans les Principautés romaines au XVIIIe siècle. Bucureşti: Editura Academiei R. S. R., 1971. P. 257; Istoria Românilor. Vol. 6. Românii între Europa clasică și Europa Luminilor / Eds. P. Cernovodeanu. Bucureşti: Editura Enciclopedică, 2002. P. 504. В качестве компенсации за отмену крепостного права бояре получили право на ограниченное количество лично зависимых от них крестьян (scutelnici), которые не платили государственных податей.

Вернуться

88

Constantiniu, Papacostea. Les réformes des premiers princes phanariotes. P. 111.

Вернуться

89

Berindei D., Gavrilă I. Mutaţii în sânul clasei dominante din Ţara Românescă în perioada de destrâmare a orînduiri feudale // Revista de istorie. 1981. Vol. 34. No. 11. P. 2029–2046. В то же время законодательство фанариотов ввело элементы благородного статуса, избавив бояр и их детей от налогов даже тогда, когда они переставали занимать государственную должность.

Вернуться

90

О боярской идеологии см.: Georgescu V. The Romanian Boyars in the Eighteenth Century: Their Political Ideology // East European Quarterly. 1973. Vol. 7. No. 1. P. 31–40; Idem. Political Ideas and Enlightenment in the Romanian Principalities.

Вернуться

91

Об истоках этих трений см.: Cotovanu L. Chasing Away the Greeks: The Prince-State and the Undesired Foreigners (Moldavia and Wallachia between the 16th and the 18th century) // Across the Danube: Southeastern Europeans and Their Travelling Identities (17th–19th C.) / Eds. O. Katsiardi-Hering, M. Stassinopoulou. Leiden: Brill, 2017. P. 215–252; Iordachi C. From Imperial Entaglements to National Disentanglement: The ‘Greek Question’ in Moldavia and Wallachia, 1611–1863 // Entangled Histories of the Balkans. Vol. 1. National Ideologies and Language Policies / Eds. Roumen Daskalov and Tchavdar Marinov. Leiden: Brill, 2013. P. 67–148, особенно 104–117.

Вернуться

92

Единственными исключениями были молдавский господарь Александру Маврокордат-Фирарис (Беглец), бежавший в Крым в момент пребывания там Екатерины II в 1787 году, что спровоцировало Русско-турецкую войну 1787–1791 гг., и валашский господарь Константин Ипсиланти, перешедший на сторону России накануне Русско-турецкой войны 1806–1812 гг. в надежде установить наследственное правление в обоих княжествах. См.: Jewsbury G. Russian Annexation of Bessarabia, 1774–1828: A Study of Imperial Expansion. Boulder, Colo.: East European Monographs, 1975. P. 37–43; Mischevca V., Periklis Zavitsanos P. Principele Constantin Ypsilanti. Chişinău: Civitas, 1999.

Вернуться

93

Шульман Е. Б. Прорусская партия в Валахии и ее связи с Россией, 1736–1737 // Русско-румынские и румынско-русские отношения / Ред. В. Я. Гросул. Кишинев: Штиинца, 1969. С. 7–41.

Вернуться

94

Цит. по: Семенова Л. Е. Княжества Молдавия и Валахия, конец XIV – начало XIX вв. Очерки внешнеполитической истории. M.: Индрик, 2006. С. 316. О миссии Драгунеску см.: Шульман Е. Б. Миссия валашского ворника Драгунеску в Россию (1736–1737 гг.) // Вековая дружба. Кишинев: Штиинца, 1963. С. 211–239; Очерки внешнеполитической истории Молдавии / Ред. Д. Драгнев. С. 262.

Вернуться

95

Масловский Д. Ф. Ставучанский поход. Документы 1739 г. СПб.: Военная тип., 1892. С. 187–188; Очерки внешнеполитической истории Молдавии / Ред. Д. Драгнев. С. 271–273.

Вернуться

96

Очерки внешнеполитической истории Молдавии. С. 298–299; Семенова Л. Е. Княжества Молдавия и Валахия. С. 320–321.

Вернуться

97

Хотя все русско-турецкие договоры, начиная с Кючук-Кайнарджийского (1774), содержали условие об амнистии «всем тем подданным без всякого отличия, каким бы то образом ни было, которые сделали какое-либо против одной или другой стороны преступление», на практике не существовало механизма, обеспечивавшего бы исполнение данного положения, о чем свидетельствует значительная эмиграция молдаван и валахов в Россию после каждой Русско-турецкой войны XVIII столетия. См.: Vianu. Cîteva date privitoare la emigrarea romînilor.

Вернуться

98

Примечательно, что в ходе войны 1787–1791 гг. бояре не предпринимали попыток перевести Молдавию и Валахию под российское подданство.

Вернуться

99

Intrebările ce a facut contele Panin deputatilor și răspunsurile acestora // Genealogia Cantacuzinelor de banul Mihai Cantacuzino / Ed. N. Iorga. București: Institutul de Arte grafice și Editură Minerva, 1902. P. 461.

Вернуться

100

Răspunsurile ce am dat noi scris cneazului Vezemschi // Ibid. P. 481–484.

Вернуться

101

Цит. по: Дружинина Е. И. Кючук-Кайнарджийский мир 1774 года. M.: Академия наук СССР, 1955. С. 122.

Вернуться

102

Речь молдавских депутатов на аудиенции Екатерины II. 28 марта 1770 г. // Бессарабия на перекрестке европейской дипломатии / Ред. В. Н. Виноградов. М.: Индрик, 1996. С. 65.

Вернуться

103

См. список вопросов П. А. Румянцева членам валашской делегации к Екатерине Великой, а также ответы на них валашских депутатов в: Genealogia Cantacuzinelor / Ed. N. Iorga. P. 456–457.

Вернуться

104

См. грамоту, привезенную валашскими депутатами Екатерине II, в: Ульяницкий В. А. Дарданеллы, Босфор и Черное море в XVIII в. M.: A. Гацули, 1883. С. ciii – civ. Высшее валашское духовенство обращалось к Екатерине II уже в 1769 г. См.: Scrisoare archiereilor către augusta Impărăteasă // Genealogia Cantacuzinelor / Ed. N. Iorga. P. 439–441.

Вернуться

105

Екатерина II – А. Г. Орлову. 22 марта 1771 г. // СИРИО. Т. 97. С. 252–253; Н. И. Панин – А. Г. Орлову. 12 ноября 1771 г. // Русский архив. 1880. Кн. 3. С. 240.

Вернуться

106

Actele ce s-au dat contelui Orlof la Congresul din Focșani, August 30, 1772 // Genealogia Cantacuzinelor / Ed. N. Iorga. P. 495–508.

Вернуться

107

Проблема османских «капитуляций», предоставленных якобы княжествам, породила обширную литературу и продолжающуюся до сих пор историографическую дискуссию. Румынские историки XX в. доказали, что тексты капитуляций, публиковавшиеся их предшественниками в предыдущем столетии, были на самом деле позднейшими подделками (наиболее ранняя копия датируется 1804 г.): Genealogia Cantacuzinelor / Ed. N. Iorga. P. 68; Giurescu C. Capitulațiile Moldovei cu Poarta Ottomană. București: Institutul de Arte Grafice Carol Göbl, 1908. Passim; Mémoires et projets de réforme dans les Principautés roumaines, 1769–1830 / Ed. V. Georgescu. Bucarest: Association d’ Etudes Sud-Est Européens, 1970. P. 6–7. В настоящее время в румынской историографии преобладает мнение, что, хотя «капитуляции», публиковавшиеся румынскими историками в XIX в., и являлись подделками, им предшествовали оригинальные османские ахд-наме и хатт-и шерифы, выданные султанами господарям в XV и XVI вв., тексты которых впоследствии были потеряны. Однако тексты этих хатт-и шерифов и ахд-наме все еще предстоит обнаружить в османских архивах. Обзор историографии «капитуляций» можно найти в: Семенова Л. Е. Княжества Молдавия и Валахия. С. 21–31.

Вернуться

108

Genealogia Cantacuzinelor / Ed. N. Iorga. P. 496–497.

Вернуться

109

Ibid. P. 498–499.

Вернуться

110

Stricăciunea privilegiilor și ruinarea a Țerii Românești // Ibid. P. 500–505.

Вернуться

111

Giurescu C. Capitulațiile Moldovei. P. 6–11.

Вернуться

112

Сомнительность истории о «преклонении» Молдавии Богданом следует из многочисленных фактологических неточностей, содержавшихся в записке и свидетельствующих о влиянии трудов Дмитрия Кантемира: Cantemir D. The History of the Growth and Decay of the Othman Empire: 2 vols. / Trans. N. Tindal. London: James, John, and Paul Knapton, 1734–1735. Переведена на французский и немецкий в 1743 и 1744 гг. соответственно; его же «Описание Молдавии» (первоначально издано на немецком в 1769 г.). См.: Giurescu. Capitulațiile Moldovei. P. 16–21.

Вернуться

113

Митрополит Гедеон – П. А. Румянцеву. Без даты // Петров А. Война России с Турцией и польскими конфедератами, 1768–1774. СПб.: А. Траншель, 1874. Т. 4. С. 138.

Вернуться

114

См. их обращение к Обрескову от 3 января 1773 г.: Genealogia Cantacuzinelor / Ed. N. Iorga. P. 508–512.

Вернуться

115

Как сообщал Обресков Панину 19 января 1773 г. Цит. по: Дружинина Е. И. Кючук-Кайнарджийский мир. С. 237.

Вернуться

116

Обресков – Абдур-Резаку. 4 февраля 1773 г. // Ульяницкий. Дарданеллы, Босфор. С. ccxli – ccxliii.

Вернуться

117

См. § 4 и 2 статьи 20 проекта мирного договора, переданного Обресковым Абдур-Резаку и опубликованного в: Дружинина Е. И. Кючук-Кайнарджийский мир. С. 345, превратившиеся в § 4 и 2 статьи 16 Кючук-Кайнарджийского договора: Договоры России с Востоком / Ред. Т. П. Юзефович. СПб.: Бакст, 1869. С. 32–33.

Вернуться

118

В соответствии с просьбами бояр Обресков требовал от Османов возвращения монастырям и частным землевладельцам княжеств земель, которые были незаконно отчуждены в райи пашами крепостей Хотина, Бендер и Брэилы. См. статью 20 проекта мирного договора: Дружинина Е. И. Кючук-Кайнарджийский мир. С. 345–346. Обресков передал эти условия Абдур-Резаку в последний день Бухарестского конгресса 8 марта 1773 г.: Ульяницкий. Дарданеллы, Босфор. С. cclvi – cclvii. Спустя 16 месяцев все эти положения вошли в текст Кючук-Кайнарджийского мира: Договоры России с Востоком / Ред. Т. П. Юзефович. С. 32–34.

Вернуться

119

См. § 11 статьи 20 проекта мирного договора: Дружинина Е. И. Кючук-Кайнарджийский мир. С. 346, ставший § 10 статьи 16 Кючук-Кайнарджийского мира: Договоры России с Востоком / Ред. Т. П. Юзефович. С. 34. В отличие от итальянского текста договора, подписанного как российским, так и османским представителем (Recueil des principaux traites d’ alliance / Ed. G. von Martens. Gottingen: Jean Chrétien Dietrich, 1791. Vol. 2. P. 304, 306), в русском тексте договора было пропущено слово «представления», что сделало его несколько неправильным с грамматической точки зрения. См.: Договоры России с Востоком / Ред. Т. П. Юзефович. С. 34.

Вернуться

120

См. их обращение к Екатерине II от 30 марта 1774 г.: Genealogia Cantacuzinelor / Ed. N. Iorga. P. 514–518. Одновременно в своем обращении к Румянцеву бояре нарисовали перед российским главнокомандующим перспективу вхождения «знаменитой Дакии» в Российскую империю. Они также предложили Румянцеву почетный титул «Дакийский» еще до того, как Екатерина Великая пожаловала ему титул «Задунайский»: Ibid. P. 519–521.

Вернуться

121

См. обращение бояр к Екатерине Великой от июня 1774 г., а также их письма Н. И. Панину, Г. А. Потемкину, Г. Г. Орлову и З. Г. Чернышеву: Ibid. P. 524–525, 529–532.

Вернуться

122

См. обращение бояр к Румянцеву от 10 июля 1774 г.: Ibid. P. 526. Хотя опубликовавший это обращение валашских бояр к Румянцеву Николае Йорга указал его дату как 10 июля 1774 года, по-видимому это описка и в действительности обращение бояр к Румянцеву было составлено 10 июня 1774 г. В пользу такого предположения говорит то обстоятельство, что 10 июля русско-турецкие переговоры завершились подписанием Кючук-Кайнарджийского мира.

Вернуться

123

Валашские бояре – Румянцеву. 13 июня 1774 г. // Ibid. P. 533.

Вернуться

124

Ibid.

Вернуться

125

См. § 8 и 9 статьи 20 проекта мирного договора: Дружинина Е. И. Кючук-Кайнарджийский мир. С. 345. Бывший российский министр-резидент в Константинополе, по-видимому, полагал, что вассалитет позволит обеспечить права и привилегии Молдавии и Валахии, гарантию которых Екатерина Великая предоставила боярским делегациям в 1770 г.

Вернуться

126

Валашские бояре – Румянцеву. 13 июня 1774 г. // Genealogia Cantacuzinelor / Ed. N. Iorga. P. 534.

Вернуться

127

Anaforaua Mitropolitului Țării și a celorlalți boieri pentru privileghii către contele Romanțov după închierea păcii. 10 июля 1774 г. // Ibid. P. 537–540.

Вернуться

128

См.: Alte trei ponturi adaogite în anaforele către Măria Sa Impărătească și către contele Panin date prin prințul Potemkin // Ibid. P. 540.

Вернуться

129

Л. Е. Семенова обратила внимание на подозрительную датировку записки Кантакузино, отсутствие экземпляров этой записки и сопровождавших ее документов в российских архивах и отсутствие упоминаний о них в корреспонденции российских дипломатов в период Фокшанского и Бухарестского конгрессов, а также на различия между «правами и привилегиями» Валахии в изложении Кантакузино и тем, как эти права и привилегии были определены в тексте Кючук-Кайнарджийского мира. С другой стороны, Семенова заметила сходство между содержанием записки Кантакузино и описанием валашских привилегий, предоставленных боярами Румянцеву после того, как они узнали о заключении мирного договора и о упоминавшихся в нем выгодах, которыми пользовались княжества во времена Мехмеда IV. Исходя из этого, Семенова предположила, что Кантакузино изобрел валашские «капитуляции» после заключения мира, уже находясь в России, возможно с целью преувеличения роли валашской делегации в мирных переговорах: Семенова Л. Е. Княжества Молдавия и Валахия. С. 40–41, 44–46, 52.

Вернуться

130

И в данном случае Семенова поставила под вопрос преобладавшую до тех пор в историографии точку зрения Константина Джуреску, который датировал описание молдавских «капитуляций» временем Фокшанского конгресса: Giurescu. Capitulațiile Moldovei. P. 21–33. Семенова также отметила, что хатт-и шериф, якобы выданный Богдану, не упоминается в «Истории Молдавии», составленной для российских дипломатов, участвовавших в переговорах 1772–1773 гг. Согласно Семеновой, описание молдавских привилегий было составлено по запросу чрезвычайного посланника Н. В. Репнина, останавливавшегося в княжествах на пути в Константинополь в 1775 г. и обещавшего молдавским боярам заступиться за княжество: Семенова Л. Е. Княжества Молдавия и Валахия. С. 48.

Вернуться

131

См. статью 7 Анайлы-Кавакской конвенции: ПСЗ. Сер. 1. № 14851. Т. 20. С. 804 (другое издание: Recueil d’ actes internationaux de l’Empire Ottoman / Ed. G. Nouradounghian. Paris: Librairie Cotillon, 1897. Vol. 1. P. 343). См. также статьи 4 и 5 соответственно Ясского и Бухарестского мирного договоров: Договоры России с Востоком / Ред. Т. П. Юзефович. С. 43–44, 51–52.

Вернуться

132

См. хатт-и шерифы 1775 г. молдавскому господарю Григоре Гике и валашскому господарю Александру Ипсиланти: ЧИОИДР. 1886. Кн. 1. Ч. 2. С. 52–61.

Вернуться

133

Об учреждении русских консульств в Молдавии и Валахии см.: Spiridonakis B. G. Le Consulat Russe dans les principautés Danubiennes // Balkan Studies. 1963. Vol. 4. P. 289–314; Dvoichenko-Markov D. Russia and the First Accredited Diplomat in the Danubian Principalities // Slavic and East European Studies. 1963. Vol. 8. P. 200–229; Гросул. Дунайские княжества в политике России. С. 78–81.

Вернуться

134

Хотя вскоре в Молдавии и Валахии появились представители прочих европейских правительств, российские консулы долгое время не имели себе равных в отношении их политического влияния в княжествах, основанного на русско-османских договорах.

Вернуться

135

См. инструкции Лашкареву, цитируемые в: Гирс А. Из прошлого консульства в Яссах // Русская старина. 1897. Т. 89. № 2. С. 317. См. также инструкции Коллегии иностранных дел и российского поверенного в делах в Константинополе А. Хвостова И. И. Северину от 15 апреля 1792 г. и 1 ноября 1792 гг. соответственно: Бессарабия на перекрестке европейской дипломатии / Ред. В. Н. Виноградов. С. 81–84.

Вернуться

136

См. сообщения Северина от 24 февраля 1784 г., 10 апреля 1785 г., 9 ноября 1786 г., 5 мая 1787 г. и 12 сентября 1794 г.: Там же. С. 77–79, 86.

Вернуться

137

В качестве примера подобных жалоб см.: Обращение молдавских бояр от имени жителей всего княжества в российское консульство. 10 марта 1799 г. // Там же. С. 87–89. Румынский оригинал опубликован: Vianu A. Manifestări antifanariote în Moldova la sfîrșitul secolului al XVIII-lea // Studii. Revista de istorie. 1962. Vol. 15. No. 4. P. 923–924.

Вернуться

138

О временном освобождении княжеств от дани см. § 7 статьи 16 Кючук-Кайнарджийского мира, § 3 статьи 4 Ясского мира и статью 5 Бухарестского мира: Договоры России с Востоком / Ред. Т. П. Юзефович. С. 33, 44, 52 соответственно.

Вернуться

139

Возвращение этих земель предписывалось Кючук-Кайнарджийским договором (§ 3 статьи 16) и Айналы-Кавакской конвенцией (§ 2 статьи 7): Договоры России с Востоком / Ред. Т. П. Юзефович. С. 33; Recueil / Ed. G. Nouradounghian. Vol. 1. P. 343 соответственно.

Вернуться

140

См. § 8 статьи 16 Кючук-Кайнарджийского договора в: Договоры России с Востоком / Ред. Т. П. Юзефович. С. 33, подтвержденный § 4 статьи 7 Объяснительной конвенции: ПСЗ. Сер. 1. № 14851. Т. 20. С. 804. См. также хатт-и шериф 1784 г. в: Recueil des principaux traites d’ alliance / Ed. G. Martens. Vol. 3. P. 281–292.

Вернуться

141

Обращение молдавских бояр и духовных чинов к Александру I, не позднее 24 января 1802 г.: Бессарабия на перекрестке европейской дипломатии / Ред. В. Н. Виноградов и др. С. 97.

Вернуться

142

См.: Гросул. Дунайские княжества. С. 154–65.

Вернуться

143

Recueil / Ed. G. Nouradunghian. Vol. 2. P. 63–64.

Вернуться

144

См. список вопросов Румянцева членам валашской делегации к Екатерине Великой и их ответы, которые российский главнокомандующий принял во внимание в своей политике в период российской оккупации княжеств: Genealogia Cantacuzinelor / Ed. N. Iorga. P. 448–460.

Вернуться

145

Архив военно-походной канцелярии графа П. А. Румянцева-Задунайского. 1700–1774 гг. // ЧИОИДР. 1865. № 1. С. 243–244. О Румянцеве см.: Клейман Ю. Г. Фельдмаршал в период русско-турецкой войны 1767–1774 гг. M.: Академия наук СССР, 1951.

Вернуться

146

Румянцев – Н. И. Панину. 21 февраля 1771 г. // П. А. Румянцев. Документы, 1768–1775 / Ред. П. К. Фортунатов. M.: Воениздат СССР, 1953. Т. 2. С. 227. О временной российской администрации в княжествах о время этой войны см.: Ткач В. Организация центральных органов русско-молдавской администрации в период русско-турецкой войны 1768–1774 // Социально-экономическая и политическая история Молдавии периода феодализма / Ред. П. В. Советов. Кишинев: Штиинца, 1988. С. 127–134.

Вернуться

147

Безбородко – Д. П. Трощинскому (?). 17 ноября 1791 // Архив князя Воронцова / Ред. П. И. Бартенев. M.: Лебедев, 1879. Т. 13. С. 224–225.

Вернуться

148

О Русско-турецкой войне 1806–1812 гг. см.: Петров А. Война России с Турцией, 1806–1812: В 3 т. СПб.: Военная тип., 1885–1887.

Вернуться

149

О российской оккупации Молдавии и Валахии см.: Накко А. К. Очерк гражданского управления Бессарабии, Молдавии и Валахии во время 1806–1812 гг. // Записки одесского общества истории и древностей российских. 1879. Т. 11. С. 269–310; Rosetti R. Arhiva senatorilor din Chişinău și ocupaţia rusească de la 1806–1812 // Analele Academiei Române. Memorile secțiunii istorice. 1909. Ser. 2. Vol. 31. P. 356–328, 581–724. Советская историография в целом избегала обсуждения негативных сторон российской оккупации для населения Молдавии и Валахии и концентрировалась на прогрессивном влиянии России в истории княжеств. См.: Россия и освободительная борьба молдавского народа против османского ига / Ред. М. П. Мунтян, И. В. Семенов. Кишинев: Штиинца, 1984. Постсоветская молдавская историография впала в другую крайность, обвиняя Россию во всех бедах местного населения: Agachi A. Moldova și Țara Românească sub ocupația militară rusă, 1806–1812. Teza de doctorat. Chișinău: Academia de Științe a Republicii Moldova, Institutul de Istorie, 2003. Более или менее объективное освещение этого периода можно найти у: Jewsbury G. Russian Annexation of Bessarabia. P. 39–66. См. также: Dvoichenko-Markov D. The Impact of Russia in the Danubian Principalities, 1806–1812 // South East European Monitor. 1994. Vol. 1. Nos. 3–4. P. 24–50.

Вернуться

150

О попытках молдавских бояр установить контакты с Наполеоном в 1802 г. см.: Vîrtosu E. Napoleon Bonaparte și proiectul unei republici aristo-democraticeşti // Viața Românească. 1946. Nos. 6–7. P. 32–39.

Вернуться

151

Jewsbury G. Russian Annexation of Bessarabia. P. 37–43.

Вернуться

152

Ипсиланти проводил политику в духе эллинистического возрождения, что способствовало еще большему недовольству автохтонного боярства. См.: Vîrtosu E. Despre corpul de voluntari eleni creat la București în 1807 // Studii și materiale de istoria medie. 1962. Vol. 5. P. 529–582. Собственно, проектов антироссийской направленности, составленных боярами в период российской оккупации 1806–1812 гг., до нас не дошло. Есть только свидетельство румынского историка Раду Росетти о том, что его родственник Иордаке Катарджи, с которым мы неоднократно встретимся в дальнейшем на страницах этого исследования, якобы составил такой проект в 1810 г., однако текст его не сохранился: Rosetti R. Familia Rosetti. București: Imprimeria Națională, 1938. Vol. 1. P. 24. В свое время Емил Выртозу ввел в историографический оборот проект объединения Молдавии и Валахии в единое государство с названием «Дакия» или «Большая Валахия» под гарантией великих держав. Адресованный Наполеону в октябре 1807 г. этот проект был сформулирован в подчеркнуто антироссийских терминах. Автор утверждал, что «все зло происходит от [российского] орла», полагал Россию неспособной ввести «доброе, справедливое и прочное» правление княжествам, поскольку она не смогла обеспечить благоденствие своих собственных подданных. Однако, как отмечал сам Выртозу, проект был составлен представителем молдавского католического меньшинства, а не кем-то из крупных или мелких молдавских бояр. См.: Vîrtosu E. Napoleon Bonaparte și dorințele moldovenilor la 1807 // Studii. Revista de istorie. 1965. Vol. 18. No. 2. P. 403–420.

Вернуться

153

Jewsbury G. Russian Annexation of Bessarabia. P. 42.

Вернуться

154

Халиппа И. Н. Описание архива гг. сенаторов, председательствовавших в Диванах княжеств Молдавии и Валахии с 1808 по 1812 год // Труды Бессарабской губернской ученой архивной комиссии. Кишинев: Шлиомович, 1900–1907. Т. 3. C. 468–469.

Вернуться

155

Там же. C. 467.

Вернуться

156

Там же. C. 476–477.

Вернуться

157

Rosetti R. Arhiva senatorilor. P. 644–645; Langeron A. Journal des campagnes faites aux services de la Russie // Documente privitoare la istoria Românilor / Ed. Al. Odobescu. București: Ministerul Cultelor și Instrucțiunii Publice, 1889. Supplement 1. Vol. 3. P. 118–120.

Вернуться

158

Цит. по: Накко А. К. Очерк гражданского управления. C. 285. Кушников начал свою службу в армии и был ветераном Русско-турецкой войны 1768–1774 гг., дослужившись до звания генерал-майора. Затем Кушников перешел на гражданскую службу и стал сенатором прежде, чем был назначен председательствующим Молдавского и Валашского диванов. Его пример свидетельствует, что гражданская бюрократия как социальная и профессиональная группа только начинала формироваться в царствование Александра I. Практика назначения бывших военных на посты в гражданской администрации, характерная для XVIII столетия, сохранялась какое-то время и после 1800 г. Как наиболее эффективный институт, порожденный реформами Петра Великого, армия поглощала наиболее способных представителей российского дворянства, особенно на провинциальном и уездном уровнях. Попытки компенсировать недостаток гражданских администраторов посредством отставных военных имели смешанные результаты.

Вернуться

159

См. инструкции Прозоровского Кушникову, цитируемые в: Егунов А. Н. Материалы для новейшей истории Бессарабии // Записки Бессарабского Статистического комитета. Кишинев: Тип. Бессарабского статистического комитета, 1868. Т. 3. С. 143.

Вернуться

160

Там же. С. 145.

Вернуться

161

Там же.

Вернуться

162

Накко А. К. Очерк гражданского управления. C. 293, 304.

Вернуться

163

Халиппа И. Н. Описание архива // Труды Бессарабской губернской ученой архивной комиссии. Т. 2. C. 352–353.

Вернуться

164

Халиппа И. Н. Описание архива. Т. 3. С. 505.

Вернуться

165

Там же. Т. 1. С. 341.

Вернуться

166

Савицкий – Кушникову. Август 1808 г. Яссы // ANRM. Ф. 1. Оп. 40. Д. 590. Л. 3–4.

Вернуться

167

Леду – Шампаньи. 1810 г. // Documente privitoare la istoria românilor / Ed. N. Hodoș. București: 1912. Vol. 16. P. 849.

Вернуться

168

Ibid.

Вернуться

169

Из предложения П. И. Багратиона сословию первоклассных бояр княжества Валахии по вопросу управления княжеством. 24 января 1810 г. // Багратион в Дунайских княжествах / Ред. Н. В. Березняков, В. А. Богданова. Кишинев: Госиздат Молдавии, 1949. С. 78.

Вернуться

170

Там же. С. 76.

Вернуться

171

Там же. С. 77.

Вернуться

172

Та же процедура была введена и в отношении постов в центральной администрации: Там же. С. 79.

Вернуться

173

Там же. С. 82. Однако данная мера не достигла желаемого результата, поскольку помощники исправников быстро попали в полную зависимость от последних: Agachi A. Moldova și Țara Românească sub occupația militară rusă, 1806–1812. P. 64.

Вернуться

174

Из предложения П. И. Багратиона сословию первоклассных бояр княжества Валахии по вопросу управления княжеством. 24 января 1810 г. // Багратион в Дунайских княжествах. С. 83.

Вернуться

175

Предложение П. И. Багратиона дивану. 28 января 1810 г. // ANRM. Ф. 1. Оп. 40. Д. 1418. Л. 27–27 об.

Вернуться

176

Там же. Л. 23–23 об.

Вернуться

177

Письмо П. И. Багратиона генерал-майору Бахметьеву и генерал-майору Назимову о порядке работ комиссии по злоупотреблениям валашских бояр. 12 февраля 1810 г. // Багратион в Дунайских княжествах. С. 86.

Вернуться

178

Там же. С. 87–89.

Вернуться

179

Савицкий с опасением указывал на валашское «предательство» Петра I во время несчастного Прутского похода, которое оставило российскую армию без продовольствия и фуража. Савицкий боялся, что Филипеску воспользуется своим фактическим контролем над Валашским диваном для достижения своих целей: Савицкий – Кушникову. 15 января 1809 г. // ANRM. Ф. 1. Оп. 40. Д. 590. Л. 63–64 об. В свою очередь Милорадович уверял Кушникова, что отставка Варлаама продемонстрировала «пример строгости и справедливости взыскания, который, к крайнему сожалению, необходимо нужен в здешнем краю». Милорадович сообщал, что «отдаление Варлаама здесь ощутительно» и что «все интригующие бояре спокойны»: Милорадович – Кушникову. 30 января 1809 г. // Там же. Л. 79–79 об.

Вернуться

180

Дубровин Н. Ф. Князь П. И. Багратион // Военный сборник. 1865. Т. 41. № 2. С. 210, 245.

Вернуться

181

См. петицию бояр Кушникову, датированную 19 декабря 1808 г., и ответ Кушникова Валашскому дивану от 28 января 1809 г.: ANRM. Ф. 1. Оп. 40. Д. 590. Л. 5–10, 14 соответственно.

Вернуться

182

См. также донесение российского агента Фонтона о Филипеску в: Дубровин. Князь П. И. Багратион. С. 245–248; Багратион – Кушникову. 18 февраля 1810 г. // ANRM. Ф. 1. Оп. 40. Д. 1456. Л. 1–1 об.

Вернуться

183

Langeron. Journal. P. 151.

Вернуться

184

Дубровин Н. Ф. Князь П. И. Багратион. С. 213.

Вернуться

185

Дело Филипеску создало нездоровую атмосферу в русской ставке, что было хорошо передано А. Ф. Ланжероном в своих мемуарах. Временно исполнявший обязанности главнокомандующего после заболевания Н. Ф. Каменского в марте 1811 г. Ланжерон писал: «Окруженный изменниками, принужден я был весьма остерегаться, и собственноручно, или рукою верного мне адъютанта, писал все мои повеления генералам и все мои донесения генералу Багратиону. Я их никогда не велел в моем журнале заносить, месячных рапортов не отправлял опасаясь, чтобы писарь моей канцелярии не был подкуплен». Цит. по: Петров А. Война России с Турцией. Т. 2. С. 343–344.

Вернуться

186

Всеподданнейший рапорт В. И. Красно-Милошевича от 15 июня 1810 г. // Сборник исторических материалов, извлеченных из архива Собственной Е. И. В. канцелярии / Ред. Н. Ф. Дубровин. СПб.: Государственная тип., 1890. Т. 3. С. 232–235.

Вернуться

187

Rosetti R. Arhiva senatorilor. P. 654–655.

Вернуться

188

О Гаврииле см.: Стадницкий А. Митрополит Гавриил Бэнулеску-Бодони. Кишинев: Шлиомович, 1894.

Вернуться

189

О православном сообществе в Средние века см.: Obolensky D. The Byzantine Commonwealth: Eastern Europe, 500–1453. New York: Preager Publishers, 1971. О послевизантийском периоде см.: Iorga N. Bizanț după Bizanț. București: Editura enciclopedică română, 1972 [1935]; о роли России в православном сообществе см.: Каптерев Н. Ф. Характер отношений.

Вернуться

190

Об эмиграции православного греческого духовенства из Османской империи в Россию см.: Batalden S. Catherine II’s Greek Prelate: Eugenios Voulgaris in Russia, 1771–1806. Boulder, Colo.: East European Monographs, 1982.

Вернуться

191

Стадницкий А. Митрополит Гавриил Бэнулеску-Бодони. С. 47–91. Константин Ербичану объяснял уход в отставку Вениамина интригами «русской партии» в Яссах, состоявшей якобы из фанариотских элементов, враждебно настроенных по отношению к патриотичному Вениамину. См.: Constantin Erbiceanu. Istoria Mitropoliei Moldaviei și Sucevei. Iași: Tipografia cărților bisericești, 1888. P. LXVII. Документы, приводимые Ербичану, действительно говорят о том, что некоторые бояре нападали на Вениамина, в то время как другие защищали его: Ibid. P. 45–47, 49–50. Однако эти документы совсем не свидетельствуют о том, что российские власти желали смещения Вениамина, который был известен своими пророссийскими настроениями. Напротив, решение Вениамина покинуть Яссы удивило российского главнокомандующего Прозоровского. См.: Прозоровский – Вениамину. 28 февраля 1808 г. // Ibid. P. 85–86.

Вернуться

192

Vovchenko D. Containing Balkan Nationalisms.

Вернуться

193

Стадницкий А. Исследования по истории молдавской церкви. С. 36–39.

Вернуться

194

Хотя молдавская и валашская церкви были фактически автономными с момента их основания, формальная автокефалия была предоставлена в 1885 г., после обретения Румынией независимости.

Вернуться

195

Помимо исполнения должности молдовлахийского экзарха, Гавриил был также членом Святейшего синода: Стадницкий А. Митрополит Гавриил Бэнулеску-Бодони. С. 114.

Вернуться

196

В 1788–1792 гг. Амвросий был экзархом только в Молдавии, поскольку Валахия не была формально занята российскими войсками во время войны 1787–1791 гг.

Вернуться

197

Стадницкий А. Митрополит Гавриил Бэнулеску-Бодони. С. 120–121.

Вернуться

198

Там же. С. 122; Накко А. К. Очерк гражданского управления. С. 293. Усилия экзарха в этом направлении позволили более или менее точно определить количество духовенства в княжествах, а также посчитать живших на монастырских землях крестьян и других податных людей. См.: Tomescu C. Cartografia numerică din Moldova, Valahia și Basarabia din 1810 // Revistă Societății Istorico-Arhiologice Bisericești din Chișinău. 1928. Vol. 18. P. 52–63. См. также: Popescu N. Cartografia eparhiei Ungrovlahia din 1810 // Biserica Ortodoxa Română. 1914. Vol. 38. No. 8. P. 494–504.

Вернуться

199

Стадницкий А. Митрополит Гавриил Бэнулеску-Бодони. С. 123–136.

Вернуться

200

Как сообщал Савицкий Кушникову. 1 февраля 1809 г. // ANRM. Ф. 1. Оп. 40. Д. 590. Л. 80–81 об.

Вернуться

201

Стадницкий А. Митрополит Гавриил Бэнулеску-Бодони. С. 172–178.

Вернуться

202

О российской политике на Ионических островах см.: Станиславская А. М. Россия и Греция в конце XVIII – начале XIX века. Политика России в Ионической республике 1798–1807. M.: Наука, 1976.

Вернуться

203

Bulat Т. Știri despre conspirație boierească contră mitropolitul Ignatie Grecul al Ungrovlahiei // Arhivele Basarabiei. 1936. Nos. 2–3. Р. 7–11.

Вернуться

204

См. их обращение к Гавриилу 25 марта 1811 г., цитируемое в: Стадницкий А. Митрополит Гавриил Бэнулеску-Бодони. С. 188–189.

Вернуться

205

См. ответ бояр на вопросы Гавриила: Там же. С. 190–192.

Вернуться

206

Там же. С. 193.

Вернуться

207

Batalden S. Metropolitan Gavriil Banulesco-Bodoni and the Conflict Over Dedicated Monastic Estates (1787–1812) // Church History. 1983. Vol. 52. No. 4. P. 468–478. См. также: Iordachi C. From Imperial Entanglements to National Disentanglement. P. 131–137.

Вернуться

208

Стадницкий А. Митрополит Гавриил Бэнулеску-Бодони. С. 194–206.

Вернуться

209

Накко А. К. Очерк гражданского управления. С. 304; Стадницкий А. Митрополит Гавриил Бэнулеску-Бодони. С. 207–214.

Вернуться

210

Там же. С. 215–241.

Вернуться

211

Записка митрополита и экзарха Гавриила, поданная М. Сперанскому. 8 февраля 1812 г. // Сборник исторических материалов / Ред. Н. Ф. Дубровин. Т. 3. С. 235–238.

Вернуться

212

Записка митрополита и экзарха Гавриила, поданная М. Сперанскому. С. 238–239.

Вернуться

213

См. записку, приложенную к письму Гавриила Сперанскому от 6 марта 1812 г.: Там же. С. 240.

Вернуться

214

Там же. С. 246.

Вернуться

215

Там же. С. 245.

Вернуться

216

О мирных переговорах см.: Кассо Л. А. Россия на Дунае и образование Бессарабской области. СПб.: Тип. Министерства просвещения, 1913. С. 89–145; Jarkuțchi I., Mischevca V. Pacea de la Bucureşti (Din istoria diplomatică a închererii tratatului de pace ruso-turc de la 16 (28) mai 1812). Chişinău: Editura știinţifică, 1992; Goşu A. Rusia la Dunăre de jos. Pacea de la Bucureşti (Mai 1812) // Studii şi materiale de istorie modernă. 1996. Vol. 10. C. 19–96.

Вернуться

217

Цит. по: Дубровин. Князь П. И. Багратион. С. 246–247.

Вернуться

218

Согласно подсчетам Влада Джорджеску, бояре адресовали России 24 петиции в 1769–1800 гг. и 18 петиций в 1800–1820 гг. Количество петиций, адресованных ими Франции в тот же период, возросло с 0 до 5. Количество боярских петиций, адресованных Австрии, возросло с 4 до 5 и осталось неизменным для Османской империи: в последние три десятилетия XVIII в. бояре адресовали Порте 4 петиции и такое же количество в первые два десятилетия XIX столетия. См.: Georgescu V. Istoria ideilor politice românești. Munchen: Jon Dumitru Verlag, 1987. P. viii.

Вернуться

219

О политике Екатерины Великой в отношении греков см.: Арш Г. Л. Россия и борьба Греции за освобождение. От Екатерины II до Николая I. M.: Индрик, 2013. C. 11–34; Смилянская Е. Б., Смилянская И. М., Велижев М. Б. Россия в Средиземноморье. Архипелагская экспедиция Екатерины II. M.: Индрик, 2011.

Вернуться

220

Принимая во внимание соотношение сил, высадка российских войск в Морее и последовавшее за этим восстание были примером авантюризма, за который греки заплатили высокую цену после эвакуации российских войск. Вот почему российская пропаганда в Морее во время следующей Русско-турецкой войны 1787–1791 гг. была менее действенна: Camariano-Cioran A. La Guerre Russo-turque de 1768–1774 et le Grecs // Revue des Etudes Est-Européenes. 1965. Vol. 3. Nos. 3–4. P. 513–547.

Вернуться

221

Арш Г. Л. Россия и борьба Греции за освобождение. C. 97–130.

Вернуться

222

Литература по истории Греческого вопроса весьма обширна. Среди недавних работ см.: Russian-Ottoman Borderlands: Eastern Question Reconsidered / Eds. L. Frary, M. Kozelsky. Madison, WI: University of Wisconsin Press, 2014; Арш Г. Л. Россия и борьба Греции за освобождение. C. 35–52.

Вернуться

223

Один из наиболее пророссийски настроенных господарей второй половины XVIII столетия Александр Ипсиланти, возможно знакомый с русско-австрийскими планами раздела Османской империи, адресовал австрийскому правительству записку, в которой рекомендовал восстановить Греческую империю под властью русского царевича: Botzaris N. Visions balkaniques dans la préparation de la révolution Grecque. Paris: Minard, 1962. P. 19, сноска 4.

Вернуться

224

Обзор греческой общественной мысли конца XVIII – начала XIX века содержится в: Петрунина О. Е. Греческая нация и греческое государство в XVIII–XX вв. M.: КДУ, 2010. C. 131–146.

Вернуться

225

Арш Г. Л. Этеристское движение в России. М.: Наука, 1970. C. 100–102; Botzaris. Visions balkaniques. P. 25–33.

Вернуться

226

О Каподистрии см.: Grimsted. The Foreign Ministers of Alexander I. P. 226–258; Арш Г. Л. И. Каподистрия и греческое национально-освободительное движение, 1809–1822. М.: Наука, 1976; автобиографическую записку самого Каподистрии: Aperçu de ma carière publique // Сборник императорского русского исторического общества. 1868. Т. 3. С. 163–296. Далее – СИРИО.

Вернуться

227

О тройной границе см.: Rieber. The Struggle for the Eurasian Borderlands. P. 301–314; Bracewell W. The Historiography of the Triplex Confinium. Conflict and Community on a Triple Frontier, 16th–18th Centuries // Frontiers and the Writing of History, 1500–1850 / Eds. S. Ellis, R. Esser. Hanover-Laatzen: Wehrahn Verlag, 2006. P. 211–227.

Вернуться

228

Об Иллирийских провинциях Французской империи см.: Bundy F. The Administration of the Illyrian Provinces of the French Empire, 1809–1813. New York: Garland Publishing, 1987.

Вернуться

229

Станиславская. Россия и Греция в конце XVIII – начале XIX века. С. 106–111.

Вернуться

230

Grimsted P. Kapodistrias and the New Order for Restoration Europe: The Liberal Ideas of a Russian Foreign Minister, 1814–1822 // Journal of Modern History. 1968. Vol. 40. No. 2. P. 166–192.

Вернуться

231

Арш Г. Л. Каподистрия. С. 18.

Вернуться

232

Каподистрия. Mémoire sur les moyens qui peuvent concourir à terminer la guerre actuelle entre la Russie et la Porte. 31 января 1810 г. // АВПРИ. Ф. 133. Оп. 468. Д. 13377. Л. 237–240 об.

Вернуться

233

Там же. Л. 242 об.

Вернуться

234

Там же. Л. 243.

Вернуться

235

Там же. Л. 243 об., примеч.

Вернуться

236

Там же. Л. 244 об.

Вернуться

237

Каподистрия. Mémoire sur une diversion à opérer dans le Midi de l’ Europe en cas de guerre entre la Russie et la France. 1811 г. // АВПРИ. Ф. 133. Оп. 468. Д. 11607. Л. 301.

Вернуться

238

Там же. Л. 302.

Вернуться

239

Там же. Л. 303–304.

Вернуться

240

Там же. Л. 305 об. – 308 об. Несмотря на панславистские коннотации его плана, сам Каподистрия совсем не был панславистом. Он сомневался в возможности формирования корпуса из 50 или 60 тысяч южных славян, как это предлагали сделать некоторые российские военные и дипломаты. В целом Каподистрия советовал не идеализировать южных славян или степень влияния православной церкви на них. Как высокообразованный грек, Каподистрия рассматривал славян как «вооруженных полуварваров», которые могут быть полезны России, только если их хорошо вооружить и хорошо им заплатить: Там же. С. 302–302 об.

Вернуться

241

Антиавстрийское измерение данного проекта развилось в качестве реакции на сообщения о заключении франко-австрийского союза. См.: Крылова Н. Б. Проект адриатической экспедиции адмирала П. В. Чичагова, в 1812 г. // Известия ВГПУ. Исторические науки. 2015. № 97. С. 186–190.

Вернуться

242

Mémoires inédits de l’ Admiral Tchitchagoff. Berlin: F. Schneider, 1855. P. 6–9. См.: Из записок адмирала Чичагова. Дела Турции в 1812 году // Русский архив. 1870. № 9. С. 1522–1551. См. также: Кассо. Россия на Дунае. С. 146–164.

Вернуться

243

О российской политике в Бессарабии в 1810‐х гг. см.: Jewsbury. The Russian Annexation of Bessarabia. P. 55–118; Кушко А., Таки В., при участии Гром О. Бессарабия в составе Российской империи, 1812–1917. М.: Новое литературное обозрение, 2012. C. 108–127.

Вернуться

244

Чичагов – Александру I. 6 августа 1812 г. // СИРИО. 1871. Т. 6. С. 28–29.

Вернуться

245

Правила для временного управления Бессарабии // Записки Бессарабского статистического комитета. Т. 3. С. 109–110. О роли А. С. Стурдзы в разработке «Правил» см.: Ghervas S. Réinventer la tradition. Alexandre Stourdza et l’Europe de la Saint-Alliance. Paris: Champion, 2008. P. 62–63.

Вернуться

246

Правила для временного управления Бессарабии. C. 111.

Вернуться

247

См. более подробное рассмотрение этого периода в: Кушко А., Таки В. Бессарабия в составе Российской империи. C. 154–159.

Вернуться

248

Каподистрия – Бессарабскому наместнику А. Н. Бахметьеву. 4 июня 1816 г. // История Молдавии. Документы и материалы / Ред. К. П. Кржановская, Е. М. Руссев. Кишинев: Госиздат, 1957. Т. 2. С. 206.

Вернуться

249

См.: Высочайшее повеление, объявленное Комитету министров графом Аракчеевым. О назначении в Бессарабской области полномочного наместника. 26 мая 1816 г. // ПСЗ. Сер. 1. № 26289. Т. 33. С. 866–868.

Вернуться

250

См.: Записка, приложенная к Высочайшему рескрипту Его Императорского Величества и служащая полномочному Наместнику руководством к образованию правления Бессарабской области. 21 мая 1816 г. // РГИА. Ф. 1286. Оп. 2. Д. 70. Л. 26.

Вернуться

251

Там же. Л. 30–33.

Вернуться

252

О политике Наполеона в Польше см.: Blackburn Ch. Napoleon and the Szlachta. Boulder, Colorado: East European Monographs, 1998. О российской политике в «польских» губерниях см.: Долбилов, Миллер. Западные окраины Российской империи. С. 75–78. См. также сравнительное исследование российской, австрийской и прусской политики на территориях бывшей Речи Посполитой: Wadycz P. The Lands of Partitioned Poland, 1795–1918. Seattle: University of Washington, 1993. О намерении Александра I предоставить полякам автономию накануне вторжения Наполеона см.: Zawadzki. A Man of Honor. P. 194–195, 200–204.

Вернуться

253

О создании Царства Польского и его существовании в составе Российской империи см.: Долбилов, Миллер. Западные окраины Российской империи. С. 83–94; Thackeray F. Antecedents of Revolution: Alexander I and the Polish Kingdom, 1815–1825. Boulder, Colorado: East European Monographs, 1980.

Вернуться

254

Это намерение вызвало большое недовольство среди русского дворянства и стало одним из источников заговора декабристов: Долбилов, Миллер. Западные окраины Российской империи. С. 90–91.

Вернуться

255

Записка, приложенная к Высочайшему рескрипту // РГИА. Ф. 1286. Оп. 2. Д. 70. Л. 25–26.

Вернуться

256

Вигель Ф. Ф. Замечания на нынешнее состояние Бессарабской области // Вигель Ф. Ф. Записки Филиппа Филипповича Вигеля. M.: Университетская тип., 1892. Т. 6. С. 4 (отдельная пагинация).

Вернуться

257

Материалы для новейшей истории Бессарабии // Записки Бессарабского статистического комитета. Т. 3. С. 147.

Вернуться

258

Там же. С. 150, 152.

Вернуться

259

Рескрипт Александра I – А. Н. Бахметьеву. 29 апреля 1818 г. // ПСЗ. Сер. 1. № 27357. Т. 35. С. 222.

Вернуться

260

Каппелер А. Формирование Российской империи в XV – начале XVIII века: Наследство Византии, Руси и Орды // Российская империя в сравнительной перспективе / Ред. А. И. Миллер. M.: Новое изд-во, 2004. С. 94–116.

Вернуться

261

Существует обширная литература о проектах реформ в царствование Александра I. См.: Предтеченский А. В. Очерки общественно-политической истории России в первой четверти XIX века. M.; Л.: Академия наук СССР, 1957; Минаева Н. В. Правительственный конституционализм и передовое общественное мнение в России в начале XIX в. Саратов: Саратовский университет, 1982; Мироненко. Самодержавие и реформы; LeDonne J. Administrative Regionalization in the Russian Empire, 1802–1826 // Cahiers du Monde Russe. 2002. Vol. 43. P. 5–34.

Вернуться

262

См. речь Александра I на открытии Польского сейма, 15 марта 1818 г.: Величайшие речи русской истории. От Петра Великого до Владимира Путина / Ред. А. Клименко. М.: Алгоритм, 2014. С. 36.

Вернуться

263

Мадарьяга И. Россия в эпоху Екатерины Великой. M.: НЛО, 2002. C. 283. Об административной ассимиляции этоих территорий и вызванных ею трениях см.: Thaden E., Thaden M. Russia’s Western Borderlands, 1710–1870. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1984. P. 5–31, 96–120, 169–200; Kohut Z. Russian Centralism and Ukrainian Autonomy: Imperial Absorbtion of the Hetmanate, 1760s–1830s. Cambridge, MA: Harvard Ukrainian Research Institute, 1988.

Вернуться

264

О реакции русского дворянства на речь Александра I перед Польским сеймом см.: Мироненко. Самодержавие и реформы. C. 159–161.

Вернуться

265

Цит. по: Сироткин В. Г. Борьба в лагере консервативного русского дворянства по вопросам внешней политики после войны 1812 года и отставка Каподистрии // Сироткин В. Г. Проблемы международных отношений и освободительных движений. М.: Государственный педагогический институт, 1975. С. 41. Об отношении российской элиты к Каподистрии см.: Арш Г. Л. Россия и борьба Греции за освобождение. С. 227–238.

Вернуться

266

О Государственной уставной грамоте см.: Вернадский Г. В. Государственная уставная грамота Российской империи. Прага: Б. и., 1925; Мироненко. Самодержавие и реформы. C. 163–177.

Вернуться

267

Государственная уставная грамота Российской империи / Ред. Т. Шиманн. Берлин: Готгеймер, 1903. С. 11.

Вернуться

268

Там же. С. 25.

Вернуться

269

В каком-то смысле Государственная уставная грамота развивала Проект учреждения наместничеств, разработанный в 1816 г. в канцелярии Новосильцева или в Министерстве полиции А. Д. Балашева. См.: Институт генерал-губернаторства и наместничества в Российской империи / Ред. И. Д. Луковская, Д. И. Раскин. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского университета, 2001. C. 72.

Вернуться

270

Проект соответствующего указа опубликован в: Вернадский. Государственная уставная грамота Российской империи. С. 42–43.

Вернуться

271

Более детальное рассмотрение взаимосвязи между бессарабской автономией, Государственной уставной грамотой и другими проектами реформ данного периода можно найти в: Taki V. Construction of Center and Periphery in the Reign of Alexander I. The Case of Bessarabia, 1812–1828 // The Enigmatic Tsar and His Empire. Russia Under Alexander I, 1801–1825 / Eds. A. Kaplunovsky, I. Kusber, B. Conrad. Berlin: Peter Lang, 2019. P. 317–338.

Вернуться

272

См.: АВПРИ. Ф. 321. Оп. 530/3. Д. 105. Об опасении валахского митрополита Игнатия оставаться в Валахии после выступления войск из этого края, 1812.

Вернуться

273

О деятельности Игнатия в Италии после 1814 г. см.: Kitromilides P. The Orthodox Church and the Enlightenment: Testimonies from the Correspondence of Ignatius of Ungrowallachia with G. P. Vieusseux // Religion and Politics in the Orthodox World: The Ecumenical Patriarchate in the Modern Age. London: Routledge, 2019. P. 12–24.

Вернуться

274

Митрополит Игнатий. Mémoire sur l’ état actuel de l’Empire Ottoman et sur les moyens d’ y établir l’ influence russe. 27 октября 1814 г. // АВПРИ. Ф. 133. Оп. 468. Д. 2309. Д. 105 об.

Вернуться

275

Митрополит Игнатий. Précis historique de la dernière guerre entre la Russie et la Porte // Там же. Л. 117–125 об.

Вернуться

276

Митрополит Игнатий. Mémoire sur l’ état actuel de l’Empire Ottoman. Л. 107 об.

Вернуться

277

Там же. Л. 110–110 об.

Вернуться

278

Константин Ипсиланти. Aperçu sur l’ état actuel de l’Empire Ottoman. 2 апреля 1816 г. // АВПРИ. Ф. 133. Оп. 468. Д. 2309. Л. 132–144 об.; Он же. Des relations de la Russie avec l’Empire Ottoman // Там же. Л. 173–184.

Вернуться

279

О ранних проектах Чарторыйского по созданию Славянского союза, который включал бы польские земли и Балканы под эгидой России, см.: Zawadzki. A Man of Honor. P. 74–77.

Вернуться

280

Миллер А. Ф. Мустафа Паша Байрактар. Османская империя в начале XIX века. М.: Наука, 1947. C. 200–201, 422–423, сноска 69.

Вернуться

281

L’ annexe a la notice additionnelle ou mémoire pour servir d’ instruction au Baron Stroganoff // АВПРИ. Ф. 133. Оп. 468. Д. 2309. Л. 229 об.

Вернуться

282

Там же. Л. 232–232 об. В качестве прецедента Манук-бей указывал на австрийскую аннексию Буковины в 1774 г.

Вернуться

283

Там же. Л. 233–233 об.

Вернуться

284

Каподистрия. Соображения по поводу ноты относительно Сербии, Проект циркулярной ноты А. К. Разумовского участникам Венского конгресса // Внешняя политика России XIX и в начале XX века / Ред. A. O. Нарочницкий. M.: Политиздат, 1972. Сер. 1. Т. 8. С. 193–195, 197–199. Далее – ВПР.

Вернуться

285

Достян И. С. Передовая общественная мысль и балканские народы. М.: Наука, 1981. C. 162, 165.

Вернуться

286

См. пересказ разговора Каподистрии с Александром I в: Каподистрия. Aperçu de ma carrière publique // СИРИО. 1868. Т. 3. С. 210–211.

Вернуться

287

Там же. С. 211–212.

Вернуться

288

Там же. С. 212.

Вернуться

289

Kissinger H. A World Restored: Metternich, Castlereagh, and the Problems of Peace, 1812–22. Boston: Houghton Mifflin, 1973. P. 159.

Вернуться

290

См.: Bourquin М. Histoire de la Sainte-Alliance. Geneve: Georg, 1954; Ley F. Alexandre Ier et sa Sainte-Alliance. Paris: Fischbacher, 1975.

Вернуться

291

Каподистрия. Aperçu de ma carrière publique // СИРИО. 1868. Т. 3. С. 212.

Вернуться

292

В своем рескрипте Строганову от 30 июня 1816 г. Александр писал, что исполнение Бухарестского договора принесет Порте многие преимущества: «Наступит мир с ее подданными – христианами, которые получат удовлетворение; ее благодетельная власть распространится на бунтующие провинции, ставящие ее перед тягостным выбором: оказаться свидетельницей раздела своих владений или способствовать установлению в империи иностранного влияния. Она, наконец, избавится от этого влияния. Восстановив по-настоящему свою роль независимой державы, Порта будет использовать сама и для собственного блага находящиеся в ее распоряжении огромные ресурсы»: ВПР. Сер. 2. Т. 1. С. 211.

Вернуться

293

См. инструкции Строганову: Там же. С. 173–175.

Вернуться

294

См. резюме переговоров Строганова в циркуляре российского МИДа, разосланном в конце 1819 г.: Des relations de la Russie avec la Porte Ottomane et la Perse. 23 декабря 1819 г. // ПСЗ. Сер. 2. Т. 3. С. 212–213; Exposé sommaire des relations entre la Russie et la Porte depuis l’ année 1812 et énoncé de l’ opinion de l’ empereur sur l’ état actuel de négociation. 27 декабря 1819 г. // Там же. С. 285–289, представленное Строгановым Порте во время конференции 19 февраля 1820 г.

Вернуться

295

Пизани – Каллимахи. 17 ноября 1817 г. // ВПР. M.: Политиздат, 1977. Сер. 2. Т. 2. С. 66–68; Строганов – Нессельроде. 2 января 1818 г. // Documente privitoare la istoria românilor / Ed. N. Hodoș. Bucharest, 1916. Vol. 18. P. 374–375.

Вернуться

296

См.: Пини – Карадже. 20 декабря 1817 г.; Пини – Строганову. 25 декабря 1817 г. // ВПР. Сер. 2. Т. 2. С. 121–122, 130–135 соответственно. И Каллимахи, и Караджа увеличивали размер русуматов, т. е. налогов на вино, мед и овец, доходы от которых пополняли личную казну господаря, в отличие от прямого налога (бира), который шел на выплату дани Порте.

Вернуться

297

Как это предписывал хатт-и шериф 1802 г., см.: Recueil / Ed. G. Nouradunghian. Vol. 2. C. 64. Две ноты Строганова Порте опубликованы в: Documente privitoare la istoria românilor / Ed. N. Hodoș. Vol. 18. P. 375–376; ВПР. Сер. 2. Т. 2. С. 318.

Вернуться

298

Строганов – Нессельроде. 16 февраля 1818 г. // Там же. С. 238.

Вернуться

299

Нессельроде – Строганову. 5 января 1818 г. // Documente privitoare la istoria românilor / Ed. N. Hodoș. Vol. 18. P. 377.

Вернуться

300

Каподистрия – Строганову. 6 мая 1818 г. // ВПР. Сер. 2. Т. 2. С. 362–363.

Вернуться

301

Строганов – Нессельроде. 1 июня 1818 г. // Там же. С. 389.

Вернуться

302

Как сообщал Строганов Нессельроде 16 февраля 1818 г.: Там же. С. 234. См. также ноту Строганова Порте от 12 апреля 1818 г.: Там же. С. 310–314. В своем письме Каподистрии от 1 февраля 1818 г. Каллимахи оправдывал свое решение ввести новый налог обесцениванием османской монеты, а также ростом цен на облагаемые налогом продукты: Там же. С. 773, сноска 115.

Вернуться

303

Позиция османского правительства была изложена в ноте от 7 мая 1818 г.: Там же. С. 791, сноска 147. См. также: Строганов – Нессельроде. 15 апреля 1818 г. // Documente privitoare la istoria românilor / Ed. N. Hodoș. Vol. 18. P. 380–381.

Вернуться

304

См. текст хатт-и шерифа 1802 г. в: Recueil / Ed. G. Noradoughian. Т. 2. С. 65.

Вернуться

305

Томара – Александру I. 16 сентября 1802 г. // ВПР. M.: Политиздат, 1960. Сер. 1. Т. 1. С. 302.

Вернуться

306

Международные отношения на Балканах, 1815–1830 / Ред. В. Н. Виноградов. M.: Наука, 1983. С. 84.

Вернуться

307

Гика и Бальш – Гавриилу. 15 декабря 1816 г. // Сборник исторических материалов, извлеченных из архива Собственной Е. И. В. канцелярии. Т. 7. С. 348.

Вернуться

308

Записка приложенная к письму митрополиту Гавриилу. 15 декабря 1816 г. // Сборник исторических материалов, извлеченных из архива Собственной Е. И. В. канцелярии. Т. 7. С. 350.

Вернуться

309

Там же. С. 351.

Вернуться

310

Там же. С. 352.

Вернуться

311

Там же. С. 353–354.

Вернуться

312

О Иордаке Росетти-Розновану см.: Costache S. At the End of Empire: Imperial Governance, Inter-Imperial Rivalry and «Autonomy» in Moldavia and Wallachia (1780s–1850s). Doctoral Thesis, University of Illinois, 2013. P. 30–41.

Вернуться

313

Rosetti-Roznovanu I. Exposé des tributs de toute nature et des pertes supportées par la Moldavie. После мая 1817 г. // Mémoires et projets de réformes / Ed. Georgescu. P. 47–69.

Вернуться

314

См. доклад Каподистрии о его беседе с секретарями Караджи и Каллимахи от 28 апреля 1818 г.: Documente privitoare la istoria românilor / Ed. N. Hodoș. Vol. 18. P. 389–390. Агент молдавского господаря жаловался Каподистрии на интриги Розновану и Пизани.

Вернуться

315

Rosetti-Roznovanu I. Mémoire sur la Moldavie fait en 1818 // Mémoires et projets de réformes / Ed. Georgescu. P. 71–80.

Вернуться

316

Rosetti-Roznovanu I. În scurt luare aminte pentru oareșcări îndreptări care o milostivire ar pute face în administrația fiscală a Moldovei. До 16 ноября 1818 г. // Documente privind istoria Romîniei. Răscoala din 1821 / Ed. A. Oțetea. București: Editura Academiei Republicii Populare Romîne, 1959. Vol. 1. P. 121–124.

Вернуться

317

Ibid. P. 123.

Вернуться

318

Rosetti-Roznovanu I. Mémoire adressé à Stroganoff au sujet de la réorganisation administrative et judiciaire de la Moldavie // Mémoires et projets de réformes / Ed. Georgescu. P. 80–83.

Вернуться

319

Согласно Розновану, юрисдикция господарей распространялась на всех иностранных подданных, проживавших в княжестве и ныне пользовавшихся статусом экстерриториальности «ввиду того, что Молдавия якобы составляет часть Турции». См.: Rosetti-Roznovanu I. État de la Moldavie // Ibid. P. 69.

Вернуться

320

Ibid. P. 70–71.

Вернуться

321

См.: Georgescu Val. Trăsăturile generale ale izvoarelor codului Callimachi. Contribuțiile lui Vasilie Conta la studiul izvoarelor acestui cod // Studii. Revista de istorie. 1960. Vol. 13. No. 1. P. 74–106.

Вернуться

322

См. резюме беседы Каподистрии с секретарями Караджи и Каллимахи от 28 и 29 апреля 1818 г.: Documente privitoare la istoria românilor / Ed. N. Hodoș. Vol. 18. P. 388–393.

Вернуться

323

Отрывок проекта конвенции опубликован: Ibid. P. 383.

Вернуться

324

Проект опубликован: Там же. С. 383–385.

Вернуться

325

См. резюме письма Караджи Каподистрии от 17 июня 1817 г.: ВПР. Сер. 2. Т. 2. С. 751–752, примеч. 48.

Вернуться

326

См. комментарии на проект конвенции, май 1818 г.: Documente privitoare la istoria românilor / Ed. N. Hodoș. Vol. 18. P. 386–387.

Вернуться

327

Строганов – Пини. 1 мая 1817 г. // ВПР. Сер. 2. Т. 1. С. 531–532.

Вернуться

328

Пини – Строганову. 25 декабря 1817 г. // Там же. Сер. 2. Т. 2. С. 132–133.

Вернуться

329

Записка приложенная к письму митрополиту Гавриилу. 15 декабря 1816 г. // Сборник исторических материалов, извлеченных из архива Собственной Е. И. В. канцелярии. Т. 7. С. 349. Трудно сказать, были ли обоснованы эти обвинения или же они являлись продуктом местных интриг, однако в любом случае они свидетельствуют о существенных трениях, которые не учитывались ни Греческим проектом Каподистрии, ни политикой Священного союза, проводимой Александром I.

Вернуться

330

О Пизани см.: Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. 1898. Т. 23а. С. 578–579.

Вернуться

331

См. отрывок министерской записки, адресованной Строганову 17 марта 1820 г.: Documente privitoare la istoria românilor / Ed. N. Hodoș. Vol. 18. P. 427. Вероятный автор записки Каподистрия отмечал, что боязнь фанариотов потерять престолы Молдавии и Валахии была основной причиной упорного отказа Порты уступить княжества России в 1810 и 1811 гг.

Вернуться

332

Строганов – Каллимахи. 1 июня 1818 г. // ВПР. Сер. 2. Т. 2. С. 395.

Вернуться

333

См.: Михай Суцу – Строганову. После июня 1819 г. Mémoire sur l’ état actuel des finances de la Principauté de Moldavie // Mémoires et projets de réformes / Ed. Georgescu. P. 83–90. Суцу, в частности, предложил увеличить налог на иностранных подданных и на соль, а также повысить ввозные пошлины.

Вернуться

334

См. его отчет Александру I от 15 июня 1820 г.: Documente privitoare la istoria românilor / Ed. N. Hodoș. Vol. 18. P. 430–433.

Вернуться

335

Нессельроде – Строганову. 24 октября 1820 г. // Там же. С. 448.

Вернуться

336

См. резюме этих пунктов и протокол конференции Строганова с османскими представителями от 29 ноября 1820 г., на которой они были обсуждены: Там же. С. 459–460, 449–459 соответственно.

Вернуться

337

Строганов – Нессельроде. 14 декабря 1820 г. // Там же. С. 462–464.

Вернуться

338

Строганов – Нессельроде. 19 февраля 1821 г. // Там же. С. 481–485. См. также протоколы конференции от 23 декабря и 24 января 1820 г.: Там же. С. 464–481.

Вернуться

339

См. протокол конференции Строганова с османскими представителями от 22 марта 1821 г.: Строганов – Нессельроде. 19 февраля 1821 г. С. 485–493.

Вернуться

340

Строганов – Нессельроде. 22 марта 1821 // Там же. С. 493–494.

Вернуться

341

Об отношениях Александра Ипсиланти с российскими властями см.: Арш Г. Л. Россия и Борьба Греции за освобождение. С. 131–160.

Вернуться

342

См.: Proclamation aux Grecs des Principautés, Proclamation aux Grecs. 24 февраля 1821 г. // Botzaris. Visions balkaniques. P. 226–228.

Вернуться

343

Формулировка Ипсиланти свидетельствовала о его желании затронуть мистические настроения Александра I: Ibid. P. 228–230.

Вернуться

344

См.: Rey. Alexander I’s, Talleyrand and France’s Future in 1814. P. 70–83; Додолев. Россия и проблема Германской конфедерации в первые годы существования Священного союза (1815–1820). С. 124–147; Гончарова. Политика России в Германском союзе в 1816–1817 гг. С. 107–118.

Вернуться

345

Reinerman A. Metternich, Alexander I, and the Russian Challenge in Italy, 1815–1820 // Journal of Modern History. 1974. Vol. 46. No. 2. P. 262–276.

Вернуться

346

Каподистрия – Ришелье. 22 августа 1820 г. // СИРИО. 1886. Т. 54. С. 548.

Вернуться

347

Каподистрия – Алопеусу. 22 августа 1820 г. // РГИА. Ф. 1101. Оп. 1. Д. 359. Л. 16 об.

Вернуться

348

Thackeray. Antecedents of Revolution. P. 70–78.

Вернуться

349

Grimsted. The Foreign Ministers of Alexander I. P. 248–254.

Вернуться

350

Общество было основано в 1813 г. под почетным председательством Фредерика Норта, известного британского эллинофила. К моменту открытия конгресса общество было перенесено в Вену. В 1815–1818 гг. штаб-квартира находилась в Мюнхене, и общество пользовалось поддержкой короля Баварии Максимилиана и его наследника принца Людвига. Затем общество было перенесено в Санкт-Петербург и возглавлено Каподистрией и Александром Стурдзой. Целью общества был сбор средств на создание греческих академий в Афинах и на г. Пилоне, а также поддержка молодых греков в европейских университетах. О «Филомузос этерии» см.: Botzaris. Visions balkaniques. P. 69; Ghervas. Réinventer la tradition. P. 353–364.

Вернуться

351

О создании «Филики этерия» в России см.: Арш Г. Л. Этеристское движение в России. M.: Наука, 1970; Йовва И. Ф. Бессарабия и греческое национально-освободительное движение. Кишинев: Штиинца, 1974. С. 24–73.

Вернуться

352

Арш Г. Л. Каподистрия. С. 202–205.

Вернуться

353

Арш Г. Л. Каподистрия. С. 292–294. Каподистрия адресовал подобные письма бывшему валашскому митрополиту Игнатию, российскому консулу в Апулии и Архипелаге Л. П. Бенаки и правителю Мани Петро-бею Мавромихалису.

Вернуться

354

Арш Г. Л. Этеристское движение в России. С. 262–263; Jewsbury G. The Greek Question: The View from Odessa, 1815–1822 // Cahiers du Monde Russe. 1999. Vol. 40. No. 4. P. 751–762.

Вернуться

355

Цит. по: Арш Г. Л. Этеристское движение в России. С. 309.

Вернуться

356

Oţetea A. Tudor Vladimirescu, şi revoluitia din anul 1821. Bucureşti: Editura Ştiinţifică, 1972. P. 181.

Вернуться

357

Grimsted. The Foreign Ministers of Alexander I. P. 254–255.

Вернуться

358

См. письмо Александра I обер-прокурору Святейшего синода А. Н. Голицыну, цитируемое в: Романов Н. М. Император Александр I. Опыт исторического исследования. СПб.: Экспедиция заготовления государственных бумаг, 1912. Т. 1. С. 558. Осуждение царем предприятия Ипсиланти было сообщено последнему Каподистрией в частном письме 26 марта 1821 г.: Botzaris. Visions balkaniques. P. 230–232.

Вернуться

359

Традиционно рассматривающиеся в качестве отправной точки румынской истории Нового времени события 1821 г. стали предметом многочисленных исследований. Данное описание основывается на: Oţetea. Tudor Vladimirescu; Berindei D. L’ Année révolutionnaire 1821 dans les Pays Roumains. Bucarest: L’ Academie de la Republique Socialiste de Roumaine, 1973.

Вернуться

360

Cea dintîi proclamație revoluționară a lui Tudor Vladimirescu. 23 января 1821 г. // Documente privind istoria Romîniei / Ed. Oțetea. Vol. 1. P. 207–208.

Вернуться

361

Cererile norodului românesc. До 16 февраля 1821 г. // Ibid. P. 272–274.

Вернуться

362

Константин Негри и Стефан Вогороиди прусскому консулу Барону фон Кречули. 13 марта 1821 г. // Documente privitoare la istoria românilor / Ed. N. Iorga. București: n. p., 1897. Vol. 10. P. 119–120.

Вернуться

363

Обращение бояр к Францу I от 25 марта 1821 г. опубликовано в: Documente privind istoria Romîniei / Ed. Oțetea. Vol. 1. P. 400–402. Обращение к Александру I и петиция к Порте упоминаются в письме Григория Брынковяну и Григория Гики к австрийскому агенту Флейшхакелю от 26 марта 1821 г.: Ibid. P. 407–408.

Вернуться

364

Валашские бояре – Александру I. 18 марта 1821 г. // Ibid. Р. 380–381. Молдавские бояре обратились к царю тремя неделями ранее, 24 февраля 1821 г., прося прислать войска и обещая всю необходимую поддержку. См.: Mémoires et projets de réformes / Ed. Georgescu. P. 101–102.

Вернуться

365

Cartea de adeverire ce s-au dat slujerului Theodor. 23 марта 1821 г. // Documente privind istoria Romîniei / Ed. Oțetea. Vol. 1. P. 395–396.

Вернуться

366

Juramîntul lui Theodor. 23 марта 1821 г. // Ibid. P. 396–397.

Вернуться

367

Пини сообщил об осуждении царем предприятия Ипсиланти валашскому митрополиту Дионисию Лупу уже 17 марта, однако митрополит не предавал это гласности еще неделю, как следует из письма агента российского консульства Котова митрополиту Дионисию от 23 марта 1821 г.: Documente privitoare la istoria românilor / Ed. N. Iorga. Vol. 10. P. 563–564.

Вернуться

368

См. обращения бухарестских бояр к Порте, царю и австрийскому канцлеру Меттерниху от 27 марта 1821 г.: Documente privind istoria Romîniei / Ed. Oțetea. Vol. 1. P. 409–414.

Вернуться

369

Бухарестские бояре – Строганову. 29 марта 1821 г. // Documente privitoare la istoria românilor / Ed. N. Iorga. Vol. 10. P. 565.

Вернуться

370

См. их обращение к Витгенштейну от 30 марта 1821 г.: Ibid. P. 566–567.

Вернуться

371

См. обращение молдавских бояр-эмигрантов в Бессарабии к Каподистрии. 20 марта 1821 г.: Documente privitoare la istoria românilor / Eds. D. A. Sturdza, D. C. Sturdza, O. Lugoșianu. București: Ministerul Cultelor și Instrucțiunei pubice, 1891. Supliment 1. Vol. 4. P. 1–2. Русский консул Пизани сообщил об осуждении царем восстания господарю Суцу 19 марта 1821 г.

Вернуться

372

Бояре-эмигранты составили лишь малую толику 40 тысяч жителей княжества «разных званий и наций», которые в период с марта до сентября 1821 г. бежали в Бессарабию. Бессарабскому наместнику И. Н. Инзову пришлось создать специальную комиссию по обустройству беженцев. См.: Инзов – Голицыну. 23 февраля 1823 г. // ВПР. Сер. 2. Т. 5. С. 50. В то же время не менее 17 тысяч валахов бежали в Трансильванию. См.: Vîrtosu E. 1821. Date și fapte noi. București: Cartea Românească, 1932. P. v – vi.

Вернуться

373

Arzul adresat Înaltei Porți de către Tudor Vladimirescu din partea norodului românesc. 23 января 1821 г. // Documente privind istoria Romîniei / Ed. Oțetea. Vol. 1. P. 208–210.

Вернуться

374

Arz către pașa de Giurgiu pentru trimitera unui representant turc care să asculte plângerile norodului. 12 апреля 1821 г. // Ibid. Annex 2. Vol. 2. P. 60–61.

Вернуться

375

Характерный пример подобной интерпретации предоставил советник российской миссии в Константинополе С. И. Тургенев. См.: Barratt G. Notices sur l’ insurrection des Grecs contre l’Empire Ottoman. A Russian View of the Greek War of Independence // Balkan Studies. 1973. Vol. 14. P. 47–115.

Вернуться

376

Обсуждение откликов российского общества на Греческое восстание можно найти у: Йовва. Бессарабия и греческое национально-освободительное движение. С. 166–192; Достян. Русская общественная мысль. С. 160–170; Prousis. Russian Society and the Greek Revolution. P. 26–54.

Вернуться

377

Об изменчивости разделительной черты между греками и негреками и множественности значений, которые современники вкладывали в понятие «грек», см.: Cotovanu L. Chasing Away the Greeks // Across the Danube / Eds. O. Katsiardi-Hering, M. Stassinopoulou. Leiden: Brill, 2017. P. 215–252.

Вернуться

378

Во время восстания этеристов валашские бояре продолжали переписываться на греческом языке. См., например, письмо Григоре Брынковяну, адресованное Александру Филипеску, от 2 марта 1821: Vîrtosu. 1821. Date și fapte noi. P. 59–60.

Вернуться

379

Господарские академии в Яссах и Бухаресте были важными греческими образовательными центрами наряду с «великой школой нации» – Патриаршей академией в Константинополе. Хотя академии были основаны до оформления фанариотского режима, они были полностью эллинизированы на протяжении XVIII столетия. См.: Camariano-Cioran A. Academiile domnești din București și Iași. București: Editura Academiei Republicii Socialiste România, 1971.

Вернуться

380

См.: Hitchins. The Romanian National Movement in Transylvania.

Вернуться

381

При всем интересе, который могли проявлять бояре старшего поколения, занимавшие основные государственные должности в 1821 г., к образовательным идеям Георге Лазаря, их собственное образование было совершенно греческим. В качестве характерного примера можно привести Константина (Динику) Голеску, валашского боярина, ставшего автором первого описания путешествия в Западную Европу на румынском языке, и его сыновей Штефана, Николае и Александру, которые сыграли важную роль в Валашской революции 1848 г., а впоследствии стали премьер-министрами Румынии в 1860‐х гг. В то время как Динику Голеску был выпускником господарской академии Бухареста и, как следствие, писал на румынском с большим трудом, его сыновья получили образование на румынском языке в Академии святого Саввы, основанной Георге Лазарем на месте альма-матер их отца, упраздненной Османами после подавления этеристского восстания. См.: Iordache A. Golești: Locul și rolul lor în istoria României. București: Editura Științifică și Enciclopedică, 1979.

Вернуться

382

См.: Popișteanu C., Matei D. Sturdzeștii. Din cronica unei familii istorice. București: Fundația Culturală Magazin Istoric, 1995.

Вернуться

383

О Вогориди см.: Filitti I. Notice sur les Vogoridi // Contribuții la istoria diplomatică a României în secolul XIX-lea. București: n. p., 1935. P. 12–17; Philliou. Biography of an Empire.

Вернуться

384

Критический разбор термина «фанариот» можно найти у: Pippidi A. Phanar, Phanariotes, phanariotisme // Pippidi A. Hommes et idées du Sud-Est Européen à l’ aube de l’ âge moderne. București: Editura Academiei, 1980. P. 339–350.

Вернуться

385

Среди предков Думитру Гики насчитывалось пять господарей-фанариотов, последний из которых, Григоре III Гика, правил в Валахии и Молдавии в 1760‐х и 1770‐х гг.

Вернуться

386

Палаузов С. Н. Румынские господарства Молдавия и Валахия в историко-политическом отношении. СПб.: Глазунов, 1859. С. 166.

Вернуться

387

О кандидатуре Николае Суцу на валашский престол в 1821 г. и об оппозиции по отношению к ней со стороны Брынковяну см.: Pippidi. Nicolas Soutzo (1798–1871) et la fin du régime Phanariote dans les Principautés roumaines // Ibid. Hommes et idées du Sud-Est Européen. P. 323.

Вернуться

388

Berindei. L’ Année révolutionnaire. P. 94.

Вернуться

389

Documente privind istoria Romîniei / Ed. Oțetea. Vol. 1. Р. 193.

Вернуться

390

Ibid. P. 196.

Вернуться

391

Ibid. P. 197.

Вернуться

392

Georgopoulos C. La Constitution de Rigas // La Révolution Française: Revue d’ histoire contemporaine. 1935. No. 2. P. 165.

Вернуться

393

Proclamation aux Moldaves. 23 февраля 1821 г. // Botzaris. Visions balkaniques. P. 225.

Вернуться

394

Proclamation aux Valaques. Март 1821 г. // Ibid. P. 232–233.

Вернуться

395

Proclamation aux boyards refugiées a Brasov. 10 апреля 1821 г. // Ibid. P. 233–235.

Вернуться

396

Бэляну – Ипсиланти. 20 апреля 1821 г. // Vîrtosu. 1821. Date și fapte noi. P. 91–92.

Вернуться

397

Бэляну – Александру I. 10 апреля 1821 г. // Documente privind istoria Romîniei / Ed. Oțetea. Vol. 2. P. 54.

Вернуться

398

Бэляну – Александру I. 10 апреля 1821 г. // Documente privind istoria Romîniei / Ed. Oțetea. Vol. 2. P. 54–55.

Вернуться

399

Бэляну – Ипсиланти. 20 апреля 1821 г. // Vîrtosu. 1821. Date și fapte noi. P. 91–92.

Вернуться

400

Первые из подобных записок молдавских бояр, адресованных Александру I, были составлены в апреле 1821 г.: Documente privind istoria Romîniei / Ed. Oțetea. Vol. 2. P. 29–31, 119–120. См. также их письмо Нессельроде от мая 1821 г.: Ibid. P. 187–189. Первая записка валашских бояр Александру I (от 1 июня 1821 г.) осудила восстания Владимиреску и этеристов: Ibid. P. 191–192. Подобные же послания были адресованы молдавскими и валашскими боярами Порте 5 апреля и 9 мая соответственно: Ibid. P. 42–45, 154–157.

Вернуться

401

Jalba boierilor moldoveni către Înaltă Poata. 31 марта 1821 г. // Documente privind istoria Romîniei / Ed. Oțetea. Vol. 1. P. 441–442.

Вернуться

402

Как подчеркивали бояре-эмигранты из Черновцов в своем обращении к Порте от 4 апреля 1821 г.: Ibid. Vol. 2. P. 42–45.

Вернуться

403

Обращение датировалось 20 сентября 1821 г.: Ibid. Р. 347–349.

Вернуться

404

Suplica (arz-maghiarul) boierilor moldoveni emigrați cerând de la Poata guvern pămîntean. 1822 // Documente privitoare la istoria Românilor / Eds. D. A. Sturdza, C. Colescu-Vartic. București: Socecu, 1894. Supplement 1. Vol. 5. P. 4.

Вернуться

405

Эта записка валашских бояр-эмигрантов, датированная 31 августом 1821 г., опубликована в: Documente privind istoria Romîniei / Ed. Oțetea. Vol. 2. P. 324–326.

Вернуться

406

О боярской оппозиции Пини среди валашских бояр-эмигрантов см. анонимное письмо от августа 1821 г.: Ibid. P. 330–332, а также памфлет: Dacia nenorocită către locuitorii globului pămîntesc // Documente privitoare la istoria românilor / Eds. D. A. Sturdza et als. Supliment 1. Vol. 4. P. 3.

Вернуться