Ирина Енц
Лошадь масти игреневой

И помню старец из района

Сказал, как шапку взял подвысь:

– Коль из машины, иль вагона

Коня увидишь – поклонись …

(Расул Гамзатов)

Пролог

Зима выдалась лютая, злая. Осень долго не хотела уходить из тайги. Все отпугивала северными ветрами своими листопадами. Все сдувала с речушек и стоячей воды в озерах раннюю наледь чуть теплым, оставшимся от лета ветерком. Вот зима и взлютовала. Налетела северными ветрами, запуржила, заморозила, засыпала снегом все тропинки и овраги. Не пройти ни зверю, ни человеку. Лес стоял притихший, испуганный такой неуемной силой. Зверье все попряталось по норам и дуплам. Хорошо медведям, да барсукам. Завалился в глубокую, теплую, обложенную сухими листьями нору – берлогу, и спи себе, посыпохивай, пока весеннее солнце снега не сгонит, морозы не упрячет обратно на север. А что остальным делать? Как перетерпеть свирепую злобу северных ураганов? Затихла тайга, напуганная высокими снегами. Замерла в ожидании какого-никакого послабления от беспощадных метелей.

Человек брел почти по пояс в снегу, низко наклоняя голову, стараясь защититься от порывов ледяного ветра, бросающего в лицо острые льдинки, смерзшиеся в один комок когда-то пушистых снежинок. Глаза почти невозможно было открыть, чтобы как следует увидеть путь. Борода превратилась в ледяную бахрому и позвякивала при ходьбе. Он так брел уже несколько часов. Хоть бы встретить какой завал из старых деревьев, чтобы, пускай только на несколько минут, укрыться от разгневанной Старухи-Зимы, открыть нормально глаза, осмотреться, куда это его занесло.

Сломанную лыжу он бросил там же в овраге, где наткнулся на вывороченный пень, заметенный глубоким снегом. А на вторую он сейчас опирался. Хоть какая-никакая помощь при ходьбе. Опять же, и яму поможет распознать впереди под слоем снега. Он старался забраться в гущу леса, надеясь, что там, укрывшись за мощными стволами вековых сосен, сможет открыть глаза и поднять голову. Наконец, мелкий березняк сменился пушистым подлеском из молодых сосенок. И вскоре ему удалось опереться о могучий ствол дерева, встав с подветренной стороны. Стянув зубами рукавицу, он провел ладонью по лицу и попытался немного оглядеться. Здесь, в крепи древних сосен, буран терял свою силу, не сумев справиться с мощью вековых деревьев. Даже злобным метелям эти великаны были не по зубам. Только в самых верхушках крон, вознесшихся высоко над землей, гудел ветер, стараясь пригнуть их могучие головы к земле, чтобы сломать, смирить и сделать покорными своей воле. Но сосны лишь поскрипывали под напорами ветра, как будто усмехались в ответ на все его безуспешные попытки. Отчего ветер сатанел еще сильнее, завывая в бессильной злобе.

Вдруг в эти завывания и стоны влился еще один звук. Протяжный, бередящий душу волчий вой. Человек огляделся, насколько позволяла пурга. Замерзшими негнущимися пальцами стал неловко стягивать с плеча ремень карабина. Вой прекратился, потерявшись в завывании метели. Но почему-то это совсем не успокаивало. Оторвавшись от ствола сосны, к которой стоял спиной, он сделал несколько шагов вперед, всматриваясь до рези в глазах в вихрящийся клубами снег. Ничего не увидев, вздохнул с облегчением. Только стал опускать ствол карабина вниз, как из белой кутерьмы, как призрак, выплыла серая фигура волка. Это был огромный самец. Он замер изваянием перед человеком. А потом вскинул вверх морду и завыл протяжно и тоскливо, будто оплакивая кого-то.

Глава 1

– Матильда!!!! Чтоб тебя …!!! Да, что ж на тебя нашло-то!!! Угомонись уже!!!

Я, плюнув в сердцах и кинув себе тяжелое кожаное седло под ноги, устало опустилась на бревно, лежащее под стенами маленькой конюшни. Уже битый час я не могла оседлать свою лошадь. Всегда покладистая (правда, только со мной), сегодня она, как сбесилась. Носилась по поляне кругами, вздымая снег из-под копыт. А за ней с радостным визгом бегала моя волчица Айра, давняя подружка моей лошади. Конечно, многие мне не поверят. Скажут, какая дружба может быть между волком и лошадью? Временами я и сама в это не верила. Но мне приходилось считаться со своими глазами. А они мне говорили, что может, еще как может!! И в доказательство этого факта я битый час наблюдала, как эти две красотки носились друг за другом по поляне. И, похоже, даже не помышляли о том, чтобы прекратить это безобразие. При всем моем раздражении я не могла не любоваться этой парочкой. Матильда, лошадь игреневой масти с жемчужным хвостом и гривой, и Айра, волчица с белой мордой и светло-серой спиной, серебрившейся под лучами зимнего солнца. Я любила моих девочек. Они не единожды спасали мне жизнь. Но я любила их вовсе не за это. Не помню, кто и когда сказал, что любят не «за что-то», любят «потому что». И моя любовь была взаимной. Не каждому в жизни выпадает такое счастье, как взаимная любовь. А вот мне повезло.

Я с тяжелым вздохом поднялась с бревна. Любовь любовью, но и на работу нельзя опаздывать.

– Айра, Матильда!!! А ну, прекращайте балаган!!! Я из-за вас на работу опоздаю! – Я добавила в голос суровых нот.

Волчица одумалась первой. Рванула ко мне стрелой и прыгнула, повалив в снег и облизывая мне лицо. Мы стали барахтаться с ней в мягких сугробах. И из головы у меня совсем вылетело, что я могу опоздать на работу. Матильда стояла рядом и обиженно фыркала, что мы не включили ее в свою дружескую потасовку.

Прошло несколько месяцев после страшных и таинственных событий, произошедших в моей жизни. Эпицентром которых послужила Игнатовская заимка, которая стала с недавних пор моим домом. При помощи своих друзей из деревни и, конечно, Айры с Матильдой, мне удалось раскрыть банду, охотящуюся за золотом купца Игнатова, запрятанным в подземелье еще со времен Гражданской войны. (Подробнее об этом написано в книге «Волчья песня»). Банду возглавлял наш охотовед, Переделкин Степан Ефимович. После того как он погиб, в Управлении Охотхозяйства мне предложили занять его должность. Но поскольку это означало оставить заимку и перебраться в деревню, где я не смогла бы жить в компании с моей волчицей, я отказалась от столь лесного предложения. Но руководство настаивало и даже было готово пойти на компромисс. Я оставалась жить на кордоне, выполняя частично обязанности егеря, но при этом с утра должна была появляться в конторе охотхозяйства, чтобы выполнять еще и обязанности охотоведа. Это сидение на двух стульях должно было продолжаться до тех пор, пока не подыщут достойную замену на должность охотоведа.

У нас начинали строительство лосиной фермы, и у охотоведа добавилось масса бумажной работы. Хотя само строительство должно было начаться весной, подготовительные работы, связанные с оформлением и написанием различных документов, проходили уже сейчас. В общем, по сути дела, я оказалась в свободном плавании, мечась между конторой и заимкой. Правда, это плавание проходило весьма суетливо. И у меня оставалось не так много времени, чтобы заняться своими мохнатыми друзьями. То есть, занималась я ими весьма регулярно, но вот чтобы просто поиграть… На это, увы, времени почти не оставалось.

Наконец мне удалось оседлать Матильду, приманив ее кусочком сахара. Вскочив в седло и дав наказ Айре следить за порядком на заимке, я поехала в деревню.

Возле конторы на скамеечке сидела Мария Афанасьевна. В старой шаленке и овчинной шубейке с протертым мехом в некоторых местах на рукавах она напоминала замерзшего нахохлившегося воробушка. При виде этой картины сердце мое защемило от жалости. Я соскочила с лошади и подбежала к ней.

– Мария Афанасьевна, здравствуйте! Вы почему здесь сидите мерзнете? Почему в контору не зайдете?!

Бабулька шмыгнула покрасневшим носом. Сейчас в ней мало было от той «матушки-царицы», которую я встретила полгода назад, когда только познакомилась с ней.

– Да, я и не замерзла вовсе, Олюшка. Вот, к тебе пришла. А директор ваш сказал, что тебя еще нет. Вот я сижу и жду, – как-то жалко проговорила она.

– Так отчего ж не внутри конторы-то?! Пойдемте, пойдемте скорее внутрь! Я сейчас чайник на печку поставлю. Горяченьким вас напою, не то заболеете.

Она ласково посмотрела на меня. Но в глубине ее голубых, по-девичьи молодых глаз затаился испуг. Она, держа меня за руку, зашептала горячо:

– Нет, нет!! Мне с тобой поговорить надо! Наедине… – загадочно закончила она.

Я решила проявить твердость.

– Я не буду говорить с вами, пока вы не зайдете внутрь и не согреетесь!

Афанасьевна как-то сразу поникла и послушно побрела за мной в контору. Тут дверь распахнулась, и на пороге появился наш директор охотхозяйства Леонид Егорович с загадочной фамилией Петров. Увидев меня, он радостно пропел:

– А-а-а… Ольга Викторовна, голубушка, как вовремя вы пришли.

Я хмыкнула про себя. Не так давно, кроме как «взбалмошной девицей», он меня не называл. А теперь, гляди-ка, «голубушкой» стала. А директор, недоуменно подняв бровь, глянул на старушку. Под его взглядом она как-то сморщилась и собралась рвануть обратно с крыльца. Страх перед «начальством» был крепок еще в нашем народе. Я пресекла возникший вопрос директора и побег бабульки на корню. Крепко взяв ее за сухонькую ручку, сдвинув брови, сказала:

– А Мария Афанасьевна ко мне пришла по делу. Так, Леонид Егорович, я вас внимательно слушаю.

Директор как-то хмыкнул неопределенно и, косясь на старушку, все еще старающуюся стать незаметной под его взглядом, проговорил строгим голосом:

– Тут у нас сегодня новый зоотехник приедет. Так, Ольга Викторовна, голубушка, уж вы встретьте его и введите в курс дела. Насчет общежития я распорядился. А меня опять срочно в область вызывают. Думаю, дня через четыре буду.

Все еще держа ладошку Марии Афанасьевны в своей руке, я заверила директора, что все будет исполнено в лучшем виде. Он закивал в ответ на мои заверения головой и скатился колобком с крыльца к ожидавшему его УАЗику.

Проводив начальство взглядами, мы зашли внутрь конторы, где нас окутало тепло топившейся печи. Усадив Марию Афанасьевну на стул, я бухнула чайник с водой на горячую плиту. Помогла раздеться старушке. Достала из шкафчика сахар и сушки в старой консервной банке из-под томатного соуса, приспособленной мною под вазочку. И только тогда, усевшись напротив бабульки, произнесла:

– Что у вас случилось, Мария Афанасьевна?

Она как-то сморщила личико, как будто собралась заплакать. И дрожащим от отчаяния голосом проговорила:

– Олюшка, «Слезы Ангела» пропали!

Глава 2

Сначала я даже не поняла, о чем она говорит. «Слезы Ангела» – это бриллиантовые серьги ее тетки Аграфены, которые я обнаружила в подземелье рядом со скелетами Аграфены и ее возлюбленного Ивана. Бриллианты чистой воды, около полутора карат каждый в виде капель, были подарены Аграфене ее несостоявшимся мужем, купцом Игнатовым, который заправлял всем в здешних краях еще при царе-батюшке, добывая между делом золото из рудника. Я нашла их в свое прошлое приключение и отдала Марии Афанасьевне вместе со строгим наказом никому их не показывать. Ни к чему было искушать людей. И вот сейчас старушка говорила, что эти самые серьги пропали.

Я похлопала на бабульку глазами, потрясла головой. Может, у меня со слухом проблемы наметились?

– Мария Афанасьевна, повторите, пожалуйста, что вы сейчас сказали?

Старушка закачала головой и вдруг разрыдалась. Сквозь всхлипы, произнося по одному слову:

– Слезы… Ангела… пропалииии…

Я кинулась ее утешать.

– Да, вы так не расстраивайтесь. Может, закатились куда, а вы и не заметили. Давайте я пойду с вами, и мы вместе их поищем.

Афанасьевна довольно быстро справилась со своими рыданиями. Утерла нос краешком платочка и быстро заговорила.

– Олюшка, дитятко, да бес бы с ними, с серьгами этими проклятыми! Я ведь чего боюсь. Кабы из-за этих висюлек смертоубийства какого не произошло. Сама ведь знаешь, искушение то великое. А виноватой то я будууууу… – Опять горестно взвыла она. – Ведь как я их брать-то не хотела!!! Словно сердце чуяло, не будет от них добра!!

Тяжело вздохнув, я подошла к печке, сняла закипевший чайник с плиты и заварила чай. А сама думала. Про серьги я никому не рассказывала. Ни милиции, ни Михалычу, ни даже Павлу. Надо бы расспросить старушку, может, случайно кому проговорилась.

Налила в кружку крепкой заварки, добавила кипятка и поставила перед Марией Афанасьевной. Пододвинула «вазочку» с сушками и сахаром.

– Вы пейте, пока горячий. А то, сколько просидели на морозе. Не дай Бог, простудитесь.

Старушка с благодарностью посмотрела на меня.

– Спасибо, дочка.

Я отмахнулась.

– Да, не за что! Дома бы я вас угостила, как полагается. А здесь что? Сушки, да кипяток с сахаром.

Старая женщина неспеша размешивала сахар в кружке. Ложка позвякивала о края.

– Да, я ж не о чае… Хотя и за него спасибо. За отзывчивость твою. Что не отмахнулась от старого человека. – Она как-то грустно посмотрела на меня.

У меня от жалости аж слезы на глаза навернулись. Я на мгновение отвернулась от нее, чтобы взять себя в руки. Потом подошла и крепко обняла ее за плечи.

– Мария Афанасьевна, я обещаю вам, что приложу все силы, чтобы найти эти серьги. Вы только не волнуйтесь. Все будет хорошо.

Обычные формальные фразы не могли передать всех моих чувств. Но я просто не знала, как еще могу утешить старую женщину.

Подождав, пока она допьет чай, я предложила пойти к ней домой и еще раз поискать как следует.

Вскоре мы сидели в теплой уютной комнате, где тикали старые ходики и потрескивали поленья, подброшенные в печь на рдеющие угли. Мария Афанасьевна юркнула в спальню и вышла оттуда, неся в руках резной деревянный ларчик.

– Ты ж помнишь, я при тебе их сюда прошлый раз положила. А теперь, глянь, нету их здесь.

И бабушка вытряхнула содержание шкатулки на стол. Серебряное обручальное колечко выкатилось оттуда и, звеня, упало на пол. Я наклонилась, подняла его и положила на стол. Мария Афанасьевна, приложив ладошку ко рту, в извечном жесте всех русских женщин.

– Это мое обручальное. Как мужа схоронила, так и сняла. Почто оно мне сейчас. Да и пальцы уже распухли, не налезает. – Стала она мне показывать свои сухонькие ручки с артритными косточками на пальцах. – А это от Алешеньки, сыночка, с армии письмо. – Она бережно взяла в руки затертый от частых соприкосновений с руками конверт. – Последнее… – Почти шепотом произнесла она.

Там лежало еще пара крестильных оловянных крестиков на простых шнурках, прядка светлых детских волос, перемотанных шелковой красной ниточкой. Она брала каждую вещь, смотрела на нее, а потом осторожно клала обратно. В каждом жесте – часть прожитой жизни. Потом она как-то встрепенулась и заговорила обычным голосом.

– Сама видишь, где тут затеряться-то серьгам. Более и нету ничего. – Вздохнула тяжело она. Села на лавку и начала складывать свои драгоценности обратно в шкатулку.

Я задумчиво смотрела на нее, потом решилась задать вопрос.

– Мария Афанасьевна, а вы никому про серьги не рассказывали случайно?

Она вскинула удивленно бровь.

– Что ж ты, думаешь, я уж из последнего ума выжила? Ты же мне наказывала, да я и сама понятие имею. Народ-то он… слаб на всякие цацки. Вон, из-за Игнатовского золота сколько народу-то пострадало.

Она закончила складывать все в шкатулку, сложила руки на коленях и задумалась. Потом подняла на меня глаза.

– А знаешь, я когда Алешино то письмо сидела читала, ко мне Степанида заходила. Ей маслобойку надо было. Так я, когда маслобойку-то ей эту принесла, она около шкатулки сидела, лиса лисой. А потом эдак, невзначай вроде и спрашивает. Все, мол, богатства свои пересматриваешь. Я помню, тогда даже осерчала на нее. Какие такие богатства, спрашиваю. А она, маслобойку-то ту хвать и в двери. Но я тогда в шкатулку-то письмо обратно положила. А серьги на месте были. Не брала она их. Может, конечно, нос свой любопытный запихала, пока я в сени за маслобойкой ходила. Но чтобы чужое взять… За ней сроду такого не водилось.

Я про себя только вздохнула тяжело. Нос запихала, да кому рассказала. Все понятно. А вслух только спросила.

– А где эта Степанида-то живет?

Мария Афанасьевна с испугом на меня посмотрела.

– Неужто думаешь она? Да нет! Серьги-то на месте были, я ж помню!

Я постаралась донести до старушки свою мысль.

– Взять-то она не взяла, но, скорее всего, видела. И уж наверняка кому-то могла рассказать. А тот еще кому-то. Сами знаете, как слухи по деревне быстро расползаются. – Потом внимательно посмотрела на бабульку, которая все еще смотрела на меня с испугом. – Знаете что, Мария Афанасьевна, я думаю, надо в милицию. Они должны разобраться. Я с Пиреевым поговорю. Он мужик толковый, шуму поднимать не будет. А так оно надежней будет.

Старушка только головой закивала, соглашаясь с моими доводами. А потом выдала неожиданно:

– Олюшка, может, Паше все рассказать? Он мужик толковый, может, чем поможет? – И глянула на меня с хитрецой.

При имени Павла я смутилась и постаралась отвернуться, чтобы это смущение скрыть. Ох, уж эти бабушки! Хлебом не корми, дай только чью-нибудь жизнь устроить. Я только головой покачала. Мария Афанасьевна опять испуганно на меня глянула и просяще протянула:

– Паша – он мужик верный. Может, чего умного подскажет?

Смирившись, я кивнула головой.

– Хорошо, Мария Афанасьевна. Я заеду, поговорю с ним.

Облегчение настолько явно читалось на ее лице, что я, не удержавшись, рассмеялась. Но тут я подумала о другом и стала рассуждать вслух.

– Ладно. Степанида нос свой засунула, серьги увидела и кому-то рассказала. Вопрос другой. Как этот кто-то смог в дом попасть и сережки те взять так, что вы и не заметили?

Бабулька опять покаянно опустила голову.

– Так это и не трудно вовсе. Я корову доить ухожу, так дом-то и не запираю. От кого запираться? Да и брать у меня нечего… – Тут она вспомнила о цене в три деревни пропавших сережек, язык прикусила и загрустила. – В общем, кругом я одна виноватая. А тебе хлопоты.

Я опять кинулась ее утешать, при этом не забывая себе напоминать, что именно меня черт сподобил найти эти треклятые бриллианты. Вот оно всегда так. Хочется, как лучше, а получается… В общем, черте чего получается!

Глава 3

Павла я застала, как обычно, в его мастерской. Спрыгнув с лошади, я осторожно открыла дверь и вошла в кузницу. Павел стоял у наковальни и чего-то колдовал над расплавленным куском железа. Я невольно залюбовалась им. Он сейчас неуловимо напоминал мне Сварога, Бога-Кузнеца наших предков. В каждом его движении виделась мощь и грация одновременно.

Он обернулся ко мне. Лицо его осветила улыбка. Так улыбаться мог только ребенок: чисто, открыто и, в то же время, мудро. Павел кивнул мне на лавку, стоявшую в углу рядом с небольшим деревянным столом, на котором стоял простой чайник, несколько чашек и мисочка с какими-то печенюшками. Как и большинство мужчин, Павел обожал сладкое. Он говорил, что, когда он ест сладости, образы рождаются в его голове легче. На что я со смехом отвечала, что так он просто оправдывается. А на самом деле он просто сладкоежка.

– Присядь, я сейчас закончу, – проговорил он и опять занялся металлом, рдеющим на наковальне.

Я опустилась на скамью и продолжала наблюдать за ним, ловя себя на мысли, что он мне стал очень дорог за последние несколько месяцев. Вскоре он закончил свои манипуляции и опустил железо в холодную воду. Оно протестующе зашипело, заплевалось, возмущенное таким обращением. Через мгновение Павел достал щипцами и показал, что у него получилось. Это был диковинный цветок с извивающимся стеблем. Тихим голосом, как будто оправдываясь, он проговорил:

– Вот, калитку хворобинскому батюшке для церкви обещал. Надо доделать.

Потом он опустил клещи на специальный столик, вытер руки о холщовый фартук и подошел ко мне. Я встала, с улыбкой наблюдая за его легкой, слегка танцующей походкой, так не вязавшейся с его мощной фигурой. Огромные руки сгребли меня в охапку так, что все косточки затрещали. Он поднял меня в воздух и закружился вместе со мной по кузнице. Потом осторожно опустил на пол, слегка отстранился и посмотрел на меня. И я растворилась в этой лазурной синеве его глаз, окутанная такой любовью и теплом, что на моих глазах выступили слезы, а сердце сладко защемило.

– Я скучал, – едва слышно произнес он.

– Я тоже… – прошептала в ответ я.

Он слегка нахмурился.

– Тогда я не пойму, почему мы должны таиться? Мы что, у кого-то что-то украли? Выходи за меня замуж, – вдруг внезапно выдал он.

Увидев мой растерянный взгляд, он стал быстро говорить.

– Я знаю, предложение девушке так не принято делать. Это должно быть как-то более торжественно: с цветами, кольцами, шампанским и все такое прочее. – Я слегка поморщилась от его слов. И он, боясь, что я его перебью, торопясь высказать свою мысль, продолжил. – Ты же знаешь, как я тебя люблю. Я, конечно, мужлан, медведь, я простой кузнец, и такой девушке, как ты, возможно, не пара… Но…

Я приложила ладонь к его губам.

– Остановись. Не то наговоришь сейчас таких глупостей… Все, что ты сказал сейчас – такая чушь, что я даже отвечать не буду. – Я быстро поправилась, видя, как его глаза начинают менять выражение. – Я имею в виду про шампанское и медведя. Ты же знаешь, для меня вся эта мишура давно не имеет никакого значения. – Я заговорила медленнее. – Знаешь, поживши с Айрой и Матильдой на своей заимке, я научилась распознавать главное. Саму суть жизни. Отделять всю эту пену от основного. Именно это главное и привлекает меня в тебе. Я тоже тебя люблю. Не могу сказать, что мне это было легко распознать, а еще труднее произнести сейчас. Но так есть. А «таимся» мы с тобой только по одной причине: Егорка. Я не знаю, как он среагирует. У твоего сына очень чуткая душа. И мне не хотелось бы ее травмировать.

Павел вдруг рассмеялся, запрокинув голову. Я слегка нахмурилась, глядя на него. Интересно, что такого смешного я сейчас сказала? Он, закончив веселиться, опять сгреб меня в охапку.

– Ты знаешь, что мне Егорка сказал вчера вечером? А нельзя ли тетю Олю уговорить, чтобы она пожила с нами?

Я захлопала на него глазами. А он опять рассмеялся. Потом немного отстранился от меня, заглянул мне в глаза и, уже серьезным голосом, произнес:

– Мы с Егоркой ждем от тебя ответа.

Я все еще продолжала растерянно хлопать глазами, не в силах произнести ни одного слова. Потом медленно опустилась на скамью, схватила чайник, налила в кружку и залпом выпила теплую воду. Потом подняла глаза на Павла и, заикаясь, проговорила:

– Ну, если так… Тогда… – Собрав все свое мужество в кулак, одним махом выпалила. – Тогда я согласна! – И аж зажмурилась, как будто нырнула в ледяную прорубь. Дыхание перехватило, а на глазах опять выступили слезы.

Сердце колотилось так, будто сию же минуту выскочит из груди. Я боялась поднять взгляд на Павла. Меня тут же опять сгребли в охапку, и теперь уже долго не отпускали.

Мне очень не хотелось покидать это уютное объятие. Но я вдруг вспомнила, зачем я вообще сюда приехала. Слегка отстранившись, я заговорила совсем другим голосом.

– Паш, я должна тебе кое-что рассказать. Прости, что нарушаю такой момент. Но у нас еще впереди будет много времени, чтобы поговорить о нас. А это дело совсем не терпит отлагательств.

Он посмотрел на меня лучистым взглядом.

– Я готов слушать обо всех делах, что ты захочешь мне рассказать, – голос был серьезным.

И я в который раз порадовалась тому, что в моей жизни появился человек, которому я смогу доверять отныне все свои секреты и проблемы. И который не будет их ни высмеивать, ни игнорировать.

Он быстро схватил чайник и поставил его на край горна, в котором рдели угли. Потом сел со мной рядом, взял за руку.

– Ну, я готов слушать.

И я ему поведала обо всем: о сережках Аграфены с пугающим названием «Слезы Ангела», о том, как я смогла выйти из подземелья благодаря призраку, и, конечно, о том, что эти серьги пропали из дома Марии Афанасьевны, и чего мы с бабулькой опасаемся больше всего. О своем решении рассказать об этой пропаже (конечно, не вдаваясь в подробности о призраке) следователю Пирееву.

Павел слушал молча, слегка хмурясь. Я с волнением наблюдала за ним. Что он скажет? После окончания моего короткого повествования он помолчал еще несколько минут, обдумывая все услышанное. Запустив пятерню в свою бороду, он начал ее слегка подергивать. Верный признак того, что он пытается найти верное решение. Я уже знала эту его привычку. Он говорил, что ему так легче думается. Наконец, он вздохнул, приобнял меня за плечи и, не торопясь, проговорил:

– Я очень рад, что ты мне все рассказала. Да-а-а… Ситуация не простая. Боюсь, ты права, и без милиции мы не разберемся. – Я как-то на автомате отметила это его «мы». И сердце опять радостно запело. Между тем, Павел продолжал. – Конечно, попытаться можем. Но боюсь, как бы дров не наломать. Тот, кто серьги украл, очень хорошо понимал их стоимость. И шутить он не будет. – И потом, совсем другим деловым тоном. – Если хочешь, поедем завтра с утра вместе в район. – Предвидя мои возражения, быстро проговорил. – Я только тебя отвезу. Ты на своем «Урале» в ледышку превратишься, пока до района доберешься. А на Матильде полдня потратишь на дорогу. Я просто тебя в машине подожду. Так сказать, тылы буду прикрывать. – И он улыбнулся мне так, что все возражения, готовые было сорваться с языка, куда-то испарились.

Я с готовностью кивнула и попробовала пошутить.

– Конечно, с надежными тылами мне будет намного спокойнее.

Но я чувствовала, что Павел хочет мне сказать что-то еще. Я внимательно посмотрела на него.

– Паша, что? Я же вижу, тебя что-то еще тревожит.

Он на мгновение опустил глаза. Потом, собравшись с духом, заговорил.

– У меня тоже есть одна… – Он попробовал подобрать слово. – Одна тайна. И я хочу, чтобы ты все знала обо мне. Я никому об этом не говорил. Но сейчас я думаю… Нет, я уверен, что ты должна знать все про меня.

Я замерла испуганно на лавке, не отрывая от него взгляда. И в этот момент двери растворились, и в морозных клубах пара появился Егор. Сразу с порога он начал:

– Бать, у нас тетя Оля? Матильда бродит одна во дворе, не привязанная. – Потом увидел меня, сидящую в углу, и разулыбался. – Здрасти, теть Оля. А чего Матильда не привязана?

Невозможно было не ответить на его открытую мальчишескую чистую улыбку. Я заулыбалась в ответ.

– Я ее редко привязываю. Она – дама самостоятельная. Захочет уйти – никакие привязи не удержат.

Я встала с лавки, посмотрела на Павла.

– Ну что? До завтрашнего утра?

Павел кивнул.

– Я знаю, ты встаешь еще до рассвета, так что я пораньше приеду.

Егорка крутил головой от меня к отцу и обратно.

– А что завтра утром…? – Любопытство уже сияло ярким огнем в его глазах.

Мы с Павлом усмехнулись.

– Я обещал завтра утром отвезти тетю Олю в район. У нее там дела. А мне надо в тамошнюю кузницу насчет железа поговорить, – ответил весьма расплывчато, на мой взгляд, Павел.

Егорка принял позу страдальца на церковной паперти и тоненьким голосочком запел:

– Бать, бать, возьмите меня с собой, а? Я буду сидеть тихо, как мышка. Ну, возьмите, а, тетя Оля?

Я рассмеялась.

– Ну разве можно отказать такому послушному мальчику?

В глазах «послушного мальчика» запрыгали чертенята, и он обратил умоляющий взгляд на отца. Павел нарочито нахмурил брови и строго спросил:

– А как же школа? Уроки?

Но Егорку его строгий взгляд не обманул. И он солидно ответил:

– Бать, ну ты же знаешь, у нас же ка-ни-ку-лы. – По слогам произнес он и лихо мне улыбнулся.

Глава 4

После ухода от Павла я пребывала в какой-то эйфории. Оно и понятно: не каждый день любимый человек делает мне предложение. Из-за этой самой эйфории я чуть не забыла, что должна сегодня встретить зоотехника, о котором меня предупреждал директор. Но к тому времени, как я про него вспомнила, Матильда увезла меня почти до самого дома. Развернув лошадь, я поехала обратно в деревню. Матильда никак не могла взять в толк, почему ей надо ехать от родного дома, теплой конюшни и хорошей порции овса и сена обратно. Поэтому мы с ней немного поскандалили, и весь обратный путь она продолжала вредничать: то всхрапнет, то на дыбы норовит встать. Но в конце концов кусочек сахара решил дело миром. Хотя она принимала его, как и положено царственной особе, делая мне великое одолжение. Когда мы подъехали к конторе, там уже был привязан Зайчик Михалыча. Ну как же можно было обойтись без него?

Спешившись и привязав Матильду, я быстро прошла в контору. Михалыч сидел за столом и с важным видом что-то втолковывал худенькому пареньку лет двадцати пяти в небольших круглых очках. Завидев меня, он вскочил и радостно кинулся навстречу.

– О, Викторовна! А мы тут с новым зоотехником ознакомительную беседу проводим. – Я закатила глаза, тем самым давая понять свое отношение к этой самой «ознакомительной беседе».

Глаза у парня вид имели уже даже не круглый, а квадратный. А Михалыч, тем временем, весело продолжил щебетать.

– Познакомьтесь. Это вот Ольга Викторовна, наш охотовед. – Слово «охотовед» он произнес так, как будто говорил: «А это Папа Римский».

Я только головой покачала и обратилась в сторону молодого человека. Вид он имел какой-то перепуганный. Было такое ощущение, что если бы я не стояла напротив него, загораживая проход к двери, он бы ломанулся в эту самую дверь со скоростью, на которую только был способен. Я бросила укоризненный взгляд в сторону старого егеря. Чего тут наговорил ему Михалыч, я могла только догадываться.

– Давайте знакомиться. Можно просто Ольга. – Протянула я ему руку. Парень шарахнулся от меня, как от змеи. Потом, смутившись, покраснел до корней своих рыжих волос и невнятно буркнул: – Алексей Андреевич. Можно просто Леша.

Вид наш новый зоотехник имел какой-то недокормленный. Я про себя вздохнула. Что же он в тайге-то делать будет, Леша, блин?! Но напомнила себе, что внешность бывает весьма обманчива. Меня вон тоже сначала за городскую фифу приняли. И я, нацепив на лицо улыбку доброжелательности, проговорила:

– Я не охотовед, а только частично исполняю обязанности. И то, это временно. Пока Управление не найдет на эту должность другого специалиста. А насчет вас мне директор отдал соответствующие указания. Самого его вызвали в область. Приедет через несколько дней. В общежитии место для вас готово. Пока там поживете, а потом будет видно. Вы как? Устали с дороги или готовы сразу к работе приступить? – Видя, как он нерешительно мнется, быстро проговорила. – Давайте так: я вам сейчас все документы, с которыми вам следует ознакомиться, отдам, а потом устрою вас в общежитие. А вы, как отдохнете, можете изучить все бумаги. Меня завтра с утра не будет. Но после обеда я в полном вашем распоряжении. Отвечу на все вопросы. Договорились?

Парень нерешительно закивал головой, жалобно поглядывая на Михалыча. Что этот черт старый ему тут наплел, что он косится на меня, как на Змея-Горыныча?! А Михалыч вопросительно уставился на меня.

– А куда это ты завтра с утра собралась?

Я выразительно посмотрела на старика и проговорила со значением:

– Срочно в район надо съездить. Думаю, до обеда управлюсь. А ты тут за старшего побудешь.

Михалыч широко улыбнулся и с довольным видом пропел:

– Это можно! – И почти тут же, без перехода. – Ну что, Леха, айда в общагу!

«Леха» дернулся, но я пресекла на корню их кавалерийский порыв.

– А документы? – Сурово спросила, обращаясь к зоотехнику.

Он как-то обреченно опустил свой тощий зад на стул и опять жалобно стал смотреть на Михалыча. Тот философски пожал плечами. Весь его вид говорил: «Что поделать, брат? Терпи. Я же терплю…» Мне сильно захотелось шваркнуть этой папкой с документами Михалыча по башке за его выкрутасы. Видимо, выражение лица у меня стало соответствующим, потому что старый егерь пробормотал скороговоркой: «Я тебя на улице подожду» и пулей выскочил за дверь. Парень остался сидеть с видом первых христиан мучеников на арене цирка перед пастью беспощадного хищника. Я подала ему документы и посоветовала:

– Вы их в стол положите. А как устроитесь, в любое время придете в контору и поработаете. Контору у нас закрывают в восемь часов вечера. Так что времени у вас более чем достаточно.

Тут у парня прорезался голос, и он жалобно проблеял:

– А можно мне документы с собой взять, в общежитие?

Я пожала плечами.

– Да, как вам будет удобно.

Алексей схватил папку с бумагами, бочком протиснулся мимо меня, не ходу подхватив рюкзак, стоявший сиротливо у самого выхода, и со скоростью, неожиданной для такой щуплой конструкции, вызвавшей у меня прилив уважения, выскочил за двери. Я только головой покачала. Надо потом у Михалыча спросить, чего он такого ему наговорил?

Не доезжая до заимки километра полтора, из леса на дорогу клубком выкатилась Айра. И сразу принялась скакать вокруг нас. Матильда тоже решила с ней поиграть. Правда, обе забыли, что я-то все еще была в седле, о чем мне пришлось обеим напомнить весьма суровым голосом.

Вечер прошел в обычных хлопотах, которые, впрочем, не смогли меня отвлечь от мыслей о Павле. При этом я ходила с глупой улыбкой на лице и тихонько что-то мурлыкала себе под нос. Айра следовала за мной по пятам, все время пытаясь заглянуть мне в глаза. Я периодически поглаживала ее по голове и чего-то шептала бестолковое и ласковое.

Ночью я проснулась, будто меня кто-то ударил в грудь. Соскочила с кровати, заполошно вглядываясь в темноту. Айра подошла ко мне и тоненько заскулила. Я, как будто, совершенно ясно услышала ее мысли: «Ну чего ты мечешься? Все же хорошо. Я с тобой». Вздохнув тяжело, я встала и прошлепала босыми ногами к лавке, на которой стояло ведро с водой. Выпив залпом целый стакан, накинула куртку на плечи, всунула босые ноги в валенки и вышла на крыльцо. Ночь, как хороший маляр, закрасила все в темно-синий, почти черный цвет. И только снег смутно белел вокруг, не желая быть закрашенным, да звезды мерцали в бархатной черноте неба.

Я стояла на крыльце, вдыхая морозный воздух и стараясь понять, что меня так встревожило. Так и не найдя причины своей тревоги, вернулась в тепло дома и забралась под одеяло. Айра положила голову на край кровати и тяжело вздыхала. Незаметно для себя я уснула. Проснулась от того, что волчица скребла лапой одеяло и тихонько повизгивала. Небо уже утратило свою черноту, и в окошко был виден кусочек розовеющего востока. Я вскочила, испугавшись, что проспала. Сейчас уже Павел приедет, а я еще в постели валяюсь. Одним рывком соскочив с кровати, опрометью кинулась к колодцу. Потом принялась топить печь, чтобы выпить горячего чая. Не успел чайник закипеть, как послышался звук мотора, и на поляну выехал УАЗик Павла. Я выскочила на крыльцо, чтобы встретить его. Из машины показалась голова Егорки. Вид он имел заспанный, но весьма бодрый. Он кинулся к крыльцу, на ходу крича:

– Теть Оль, папка сказал, что теперь вы будете жить с нами. Это правда? – Он подбежал ко мне с намерением обнять. Но потом как-то смутился и затормозил у самого крыльца.

Я, смеясь, спустилась с крыльца и притянула мальчишку к себе.

– Поживем – увидим, Егор. А пока пойдемте в дом. Чаю горячего выпьем. Я сейчас быстро оладушек напеку. Ты любишь оладьи?

Парнишка напустил на себя серьезный вид.

– Я чего, маленький что ли?

Подошедший Павел улыбнулся.

– При чем тут маленький? Я не маленький, а оладьи люблю. – Он просто поцеловал меня в щеку, как будто это было чем-то обычным.

Как будто он каждое утро вот так целовал меня уже много-много лет. Как будто никогда не было ничего другого в моей жизни. Не было боли, страха, пустоты, отчаянья и одиночества, тоже не было. Я счастливо улыбнулась. И мы вместе вошли в тепло дома.

До района мы добрались как-то незаметно. Егорка дремал на заднем сидении, укутанный заботливой рукой в старенький полушубок. А мы с Павлом тихонько разговаривали обо всем и ни о чем. Он высадил меня у дверей районного отделения милиции, а сам с Егором поехал в кузницу, сказав, что заедет за мной часа через два.

Спросив у дежурного, на месте ли следователь Пиреев, я отправилась по унылому коридору, серые стены которого навевали тоску. Иван Петрович сидел в своем кабинете, просматривая какие-то бумаги и прихлебывая чай из стакана, по цвету больше напоминавший деготь. Увидев меня, расплылся в улыбке, но взгляд стал настороженным. Про себя я вздохнула. Если так и дальше пойдет, он скоро станет от меня под столом прятаться.

– Ольга Викторовна! Сколько лет… Давненько вас не видел. Как вы поживаете? – Начал он задавать ничего не значащие вопросы, старательно скрывая за ними свою обеспокоенность.

Я скромненько так уселась на краешек стула и преданно уставилась в его глаза. Почему-то это не успокоило его, а даже наоборот. В глазах появились первые признаки настоящей паники. Нет, надо сразу приступать к делу. Иначе, его, чего доброго, Кондратий стукнет. И я приступила.

– Дорогой Иван Петрович… – Бодрым голосом начала я. – Тут такое дело: одну бабульку в нашем селе ограбили.

В глазах Пиреева явно проступило облегчение. А я про себя усмехнулась. Рано дяденька обрадовался.

– Что, поросенка со двора увели? – Как-то игриво заметил он.

Я замахала руками.

– Что вы!! Из-за поросенка я бы вас и не потревожила. Наш Василий Павлович вполне способен с такой бедой справиться.

Василий Павлович, по кличке «Чапай», присвоенной ему местными жителями из-за его шикарных усов, был нашим Пантелеевским участковым. Пиреев закивал головой.

– Ну да, ну да… Так что же украли у вашей бабульки такого, что вы приехали в район с этим? Неужто царские драгоценности? – Он попытался пошутить, но неясная тревога опять вернулась в его взгляд.

– Вы почти угадали. Серьги ее тетки. Бриллианты чистой воды, примерно по полтора карата каждая сережка, под романтическим названием «Слезы Ангела». – Выдала я спокойно.

У Пиреева глаза полезли на лоб. Набрав в грудь воздуха, он выпалил:

– Ольга Викторовна, надеюсь, это не шутка такая?!

Приложив руку к груди для большей убедительности и глядя ему в глаза максимально чистым и честным взором, заверила:

– Что вы?! Иван Петрович! Да разве ж когда-нибудь я давала вам повод думать, что я могу так неудачно шутить. Все сказанное – истинная правда. Хочу добавить, что о серьгах никто не знал в деревне, кроме меня и самой хозяйки. Ни я, ни она никому и словечком о них не обмолвились. Вы же понимаете, такая реликвия и цены немалой. Но не так давно к ней в гости заглядывала соседка. Шкатулка с серьгами на столе стояла, а хозяйка из комнаты на несколько минут выходила. Нет-нет… – Остановила я его не озвученное восклицание. – Соседка серег не брала. НО есть большая доля вероятности, что она их видела и легко могла о них кому-нибудь поведать. Вы же понимаете, деревня есть деревня. Бабулька по старости своей по районам кататься не может. Вот и попросила меня к вам заехать и на горькую судьбу пожаловаться. – Закончила я и скромно опустила глазки долу.

К концу моего рассказа вид следователя имел грустный. Я бы даже сказала, тосковать он начал нешуточно. Все его мысли явственно читались на его следовательском челе. И основная мысль, яркими буквами, прямо-таки была начертана на его лбу. Была она весьма незамысловатой и выражалась практически одной фразой: «Принес же черт!». Поэтому я сидела, стараясь слиться с мебелью, и голоса больше не подавала. Наконец, Иван Петрович сумел взять себя в руки и задал вопрос, глядя на меня с подозрением:

– А позвольте узнать, Ольга Викторовна, откуда же у простой деревенской бабульки такое богатство взялось?

Подозрения у него начали складываться нешуточные, поэтому вложив в голос максимум простоты и честности, я ответила:

– Так я ж говорила. Наследство это от тетки ее покойной досталось. У нее и доказательство имеется в виде фотографии. На ней тетушка стоит в этих сережках. И любая экспертиза это подтвердит.

Но сомнения следователя не оставляли, и он, изображая проницательный взгляд, продолжал вопрошать:

– А не та ли эта тетушка, кости которой не так давно упокоились в родной земле?

Я с готовностью кивнула:

– Именно что та! – И вроде как обрадовалась его сообразительности, растянула рот в улыбке.

Его слегка перекосило от моего оскала. Но больше он ничего не придумал спросить. И сейчас сидел и тяжело смотрел на меня, выискивая подвох.

– А от меня-то вы чего хотите, Ольга Викторовна?

От подобной постановки вопроса я слегка опешила, если не сказать больше.

– Как чего? – Вытаращила я глаза. – Соблюдения закона и справедливости. Вора отыскать. Добро хозяйке вернуть. В чем вижу вашу прямую обязанность. – И я выложила на стол листочек, вырванный из простой ученической тетради, на котором было написано заявление Марии Афанасьевны.

Пиреев от листочка шарахнулся, как будто боялся, что он его сейчас укусит.

– А это еще что? – В голосе уже звучало неприкрытое возмущение.

Я, изображая искреннее недоумение, ответила:

– Как это что? Это заявление потерпевшей. Оформлено как положено. На имя начальника райотдела, подполковника, товарища Копылова Владимира Дмитриевича. Так что регистрируйте и милости просим в Пантелеево. – Я встала со стула и стала бочком продвигаться в сторону двери.

– Куда это вы собрались, Ольга Викторовна? – Спросил он, привстав со стула.

– Как куда? Домой. Я свое дело сделала. Просьбу старушки уважила. А дальше уж ваше дело, дорогой Иван Петрович.

Не дожидаясь его ответа, сделала в дверях ручкой и выскользнула из кабинета.

У входа, дожидаясь меня, уже стоял Павел. Я быстренько плюхнулась на сиденье.

– Ну куда прикажете? – шутливым тоном спросил он.

– Паш, если вы все дела сделали, поедем домой. – А про себя мысленно добавила: «Пока растревоженный улей не начал гудеть в полный голос».

Но домой мы сразу не поехали. Егорка выпросил у отца посмотреть лошадей на конеферме (была и такая в нашем районе). Повиснув на деревянной загородке, он внимательно смотрел на лошадей, которых объезжали, минут сорок. Потом, тяжело вздохнув, выдал:

– Нет, теть Оля, все-таки лучшего, чем папкин Воронок, вашей Матильде не сыскать.

Мы с Павлом прыснули от смеха. Я в шутку сказала:

– Егорка, ты, наверное, зоотехником хочешь быть?

Мальчишка серьезно на меня посмотрел и, светлея лицом, торжественно проговорил:

– Нет, я буду, как батя, МАСТЕРОМ.

В общем, домой мы добрались уже после обеда. Голодные, как Жучки. Я, слегка смущаясь, предложила пообедать у меня. Со вчерашнего дня у меня были щи. Мужчины дружно согласились. Я смотрела, как они наминают щи, переглядываясь и улыбаясь, и сердце сладко пело: «Вот она, семья». У меня у самой кусок не лез в горло, слезы то и дело подступали к глазам от щемящего счастья.

Глава 5

К Марии Афанасьевне я попала только к вечеру. Рассказала все подробно о своем визите в милицию. Старушка, вздыхая, слушала и кивала головой. В конце я добавила:

– Мария Афанасьевна, думаю, завтра милиция будет у вас. Так вы не говорите, что я серьги в подземелье нашла. Стойте на одном: мол, наследство от тетки, и точка. Тем более, что у вас и доказательство имеется. – Я ткнула пальцем в висящую фотографию Аграфены в свадебном платье.

Бабулька продолжала горестно вздыхать, кивая головой в знак согласия. А потом, глядя на меня с тоской в глазах, со вздохом сказала:

– Да, поняла я, Олюшка все. Ведь, как чуяла, не будет добра от сережек этих, проклятущих! И тебя еще во все это втравила. А у тебя и так забот полон рот.

Я замотала головой.

– Не говорите так, Мария Афанасьевна. Это не вы меня, это я вас втравила. Думала, как лучше… Ну, теперь, чего уж там. Сама кашу заварила, сама и расхлебывать буду. А вы, только не волнуйтесь. Все устроится. – Стала я утешать старушку. Впрочем, я сама себе не верила.

Сердце ныло от предчувствия беды. Только я пока еще не могла понять, с какого конца ее ждать, беду эту. Тут Мария Афанасьевна прервала мои тяжкие раздумья и спросила совсем другим голосом:

– Свадьбу-то с Павлом когда играть надумали?

Я оторопела от ее вопроса. Задохнулась от изумления и зашлепала губами, как рыба на песке, не зная, что ответить. Афанасьевна смотрела на меня лукаво и улыбалась.

– Да, ты не гадай, не гадай. Никто мне не рассказывал. И в деревне об этом еще не знают.

Наконец, обретя дар речи, я выпалила:

– Так вы-то откуда…?

Она ласково мне улыбнулась и погладила меня по руке.

– Ох… Дитятко ты мое… Да, мне и говорить не надо. Ты, который день не ходишь, летаешь, ногами земли не касаешься. И глаза, как солнышко весеннее, светятся. Какие уж тут слова-то еще нужны?

Я смущенно опустила глаза.

– Мы еще про свадьбу и не говорили вовсе.

– Ну, ну… – покивала она головой.

А я принялась думать о другом, потом, уже стоя одетая в дверях, спросила:

– Мария Афанасьевна, а Степанида-то где живет?

Старушка сразу насторожилась.

– Так тут, недалече. Через два дома от меня. А почто тебе?

– Да, так. Маслица прикупить хочу домашнего. – Подмигнула я бабушке и вышла, не дожидаясь других вопросов.

Дом Степаниды я нашла быстро. В голове быстро родился план. Почему бы не провести малюсенькую разведку? Завтра нагрянет милиция и все поставят вверх дном. Начнут опрашивать, допрашивать. Всю деревню на уши поставят. А в результате я была, почему-то, не уверена. Точнее, я была уверена в отрицательном результате. Внутренний голос опять поднял голову, высунул свою ехидную морду и так сладенько спросил: «Ребра-то давно ли зажили?» Я на него цыкнула. Но на сердце было муторно. Оттого, что я не могла найти причину этого, нервничала еще больше.

Привязав Матильду, которую вела в поводу, у ворот дома Степаниды, громко постучала в ворота. Во дворе, надрываясь, забрехал кобель. Через несколько минут двери в дом открылись, и женский голос ворчливо спросил:

– Хто тама? Почто по дворам в такое время шастаете? Чего надо?

Отвечать я решила по мере поступления вопросов, то есть, по порядку.

– Тетка Степанида, откройте. Это я, Ольга, егерь с кордона. Дело до вас есть.

Двери закрылись, чтобы через мгновение опять открыться. К калитке затопали шаги, и габаритная тетка, в наброшенной на плече старой шубейке, открыла калитку, цыкнув на кобеля.

– А, ну, цыц!!! Дармоед проклятый!! Не видишь, свои это! Чего разгавкался, паразит? – От такого «ласкового» обращения кобель заскулил и полез обратно в будку.

– Проходи, Олюшка, – тут же, мгновенно сменив интонацию, пропела Степанида. – Проходи в избу. Студено сегодня, видать, к утру морозец грянет.

Я прошла за хозяйкой в дом. Степанида оказалась могутной бабой лет за пятьдесят. С носом картошкой, румяным круглым лицом и маленькими, глубоко посаженными поросячьими глазками. Я, не раздеваясь, присела на лавку возле дверей, а хозяйка, скинув шубенку с круглых гренадерских плеч, принялась меня бесцеремонно разглядывать. Потом, слегка прищурившись, спросила:

– Ты по делу, али как? Погостевать зашла?

А я начала мямлить.

– Тетка Степанида, Михалыч сказал, у вас масличко больно хорошее. Не продадите мне малую толику? А то магазинное – одна сыворотка. Ни вкуса, ни запаха.

Степанида усмехнулась.

– Отчего ж не продать, коли человек хороший просит? Сколько тебе? – А сама продолжала меня буравить взглядом. Нехорошим взглядом.

– Да мне с полкилограммчика. Если есть. – Мяукнула я.

– Есть, как не быть. Корова-то хорошо дает, и молоко жирное. – В растяжку проговорила она и вышла в сени.

Я вздохнула с облегчением, избавившись от ее колючего взгляда. Осмотрелась кругом. Обычная деревенская изба. Беленая печь, деревянные лавки и стол. Не богато, чисто, ухожено. По стенам висят фотографии в рамках. Тут и Степанида вернулась, неся в куске толстой бумаги сливочное масло.

– Сколько я должна? – Встала я со скамьи.

– Да, ты не торопись. Раздевайся, повечеряем. Небось со своей работой все бегаешь, и поесть по-человечески некогда? – Стала предлагать она, не сводя с меня пристального взгляда.

Я опять начала мямлить:

– За приглашение спасибо. Но есть не хочу. А вот чайку бы я попила. Правы вы, морозно сегодня.

Я сняла куртку, пристроила ее на краю лавки. Тетка тем временем быстро, без особой суеты стала накрывать на стол. А я стала рассматривать фотографии, висящие на стене. Степанида, заметив мой интерес, охотно стала рассказывать.

– Это муж мой, Иван. Царство ему небесное. – Ткнула она в фото щуплого мужичка, стоявшего рядом с ней и доходившего ей чуть выше пояса. – Не гляди, что малой. Не мужик – зверь лютый. Поколачивал меня по молодости. И, ее родимую, – щелкнула она пальцем по горлу, – крепко уважал. Вот и замерз по пьяни. На третий день только нашли. Уж тому пять лет, как прошло.

Окинув хозяйку быстрым взглядом, я засомневалась, кто еще кого поколачивал. Но вслух своих сомнений, по понятным причинам, не высказала.

Тут взгляд мой упал на одну фотографию. На ней я без труда узнала нашего покойного охотоведа Переделкина. Рядом с ним стояли три молодых парня, лет по семнадцати – восемнадцати. Двоих из них узнать тоже было не трудно. Сын Переделкина Василий и друг его Петро, которые сейчас, не без моей помощи, сидели в тюрьме. (Подробнее читай в повести «Волчья песня»). А вот третьего мальчишку я не знала. Поэтому спросила:

– А это кто?

Степанида ухмыльнулась.

– Это Степан Переделкин. Чай, узнала? А это сынок его, Васька. Тоже тебе знакомый. А это мой Степушка. Старший-то Переделкин крестным отцом ему был. А рядом Петька, сын моей сестры, значит, Степушке моему брат двоюродный.

У меня внутри все похолодело. Вот это я опять вляпалась! Натуральный гадючий выводок. Правда, с сыном Степаниды я была не знакома. Но было у меня сомнение великое, что при такой компании он мог остаться честным парнем. Все это время, пока я стояла столбом и пялилась на фотографию, тетка внимательно и пристально смотрела на меня. И усмешка мне ее не очень нравилась. Видно, что-то такое отразилось на моем лице. И, то сказать, воспоминания были не из приятных. Потому что Степанида, продолжая усмехаться, протянула:

– Да, ты никак испужалась, красавица?

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы взять себя в руки. И я уже спокойно смогла ответить.

– А чего мне бояться? Я дороги никому не переходила.

Степанида уперла руки в бока и пропела:

– Ой ли…?

Ответить я не успела. На улице опять залаял кобель и раздался громкий стук в ворота. Тетка с ворчанием: «Кого еще принесло на ночь глядя», накинула шубейку и вышла на крыльцо.

– Кого еще нечистая по ночам носит? – Грозно рыкнула она.

Кобель обиженно взвизгнул. А я, с облегчением, услыхала родной голос. Михалыч орал так, что переполошил всех собак в округе.

– Степанида, открывай!

Калитка скрипнула, и две пары ног затопали по крыльцу. Вскоре в дом ввалился Михалыч, Степанида замыкала процессию. Избытка вежливости в голосе ее совсем не слышалось.

– Чего тебе, черт старый?! Чего по ночам шастаешь?!

Михалыч мне лихо подмигнул, пока хозяйка не видела, и, не обращая внимания на неласковые ноты в голосе тетки, запел соловушкой:

– Степанидушка, выручай! Край четверть нужна. Кум из Хворобино приехал, а у меня пусто. Я ж знаю, у тебя есть маленько. Так уж не дай мне перед кумом то осрамиться!

Степанида недобро глянула на старика и полезла куда-то за печь. Вскоре показалась оттуда с поллитровой бутылкой, наполненной мутноватой жидкостью.

– Четверти нет. Думаю, вам и этого хватит. – Грохнула она бутылкой об стол так, что чашки подпрыгнули и жалостно звенькнули. Михалыч стал хлопать себя по карманам, пытаясь найти деньги, которых там отродясь не было. Я, воспользовавшись моментом, достала из кармана трешку. Положила ее на стол.

– За масло и самогонку хватит?

Степанида хмуро глянула на меня.

– А с каких это пор ты за самогонку егерям платишь?

Я улыбнулась на всю возможную ширину, так, что аж скулы заломило.

– Так свои люди, сочтемся.

Степанида от моей улыбки слегка передернуло, но возражать она не стала. Сгребла трояк и засунула себе в лифчик. Я подхватила куртку и направилась к выходу, дернув Михалыча за руку.

– А чай, как же? – Запоздало опомнилась гостеприимная хозяйка.

Я, чуть ли не земно кланяясь, скороговоркой выпалила:

– В другой раз обязательно. А сейчас уж поздно. Спасибо большое.

Михалыч все еще стоял на пороге, похоже, собираясь поясно кланяться. Я опять его дернула за руку.

– Пошли уже! Избу выстудишь, да и кум, поди, заждался.

Через несколько минут мы были с ним за забором. Я с облегчением выдохнула. Вот же, опять умудрилась вляпаться! Мои мысли прервал Михалыч.

– Надо бы к Афанасьевне заглянуть. Волнуется, поди.

Я похлопала на него глазами.

– А с чего это ей вдруг волноваться? Вроде, пока все спокойно. Ты мне лучше скажи, – я всунула ему поллитровку в руки, – с какого такого перепугу к тебе кум на ночь глядя явился? Вы там с ним сейчас накушаетесь. А тебе ведь завтра с утра на работу. У нас во, новый зоотехник приехал. Ему место надо показывать, где ферму лосиную будут строить. А место это – в твоем обходе.

Михалыч как-то странно на меня посмотрел, разулыбался, а потом и вовсе начал смеяться с подквакиванием, что выдавало крайнюю степень веселья у него. Я терпеливо ждала, пока он закончит веселиться, нахмурив брови. Когда, отсмеявшись, он стал вытирать ладонью глаза, я сурово спросила:

– И чего тебя так развеселило в моем вопросе?

Михалыч посмотрел на меня с улыбкой.

– Да, погоди ты, Викторовна, сердиться. Я думал, ты догадалась…

От подобных речей я стала еще больше злиться.

– Догадалась, о чем???! – Так у меня язык и чесался, чтобы добавить крепкое словцо.

Михалыч, довольный тем, что в кои-то веки он понимает больше, чем я, начал обстоятельно докладывать.

– Я с новым зоотехником в общаге был. Вводил, так сказать, молодого специалиста в курс дела. – Я нахмурилась еще больше. Надо будет еще потом разобраться, что это за «курс» такой, что парень смотрит на меня, как на дракона. Михалыч мою мимику заметил и поспешил перейти на следующее событие в его рассказе. – Так вот, смотрю, по улице в сторону конторы Афанасьевна бежит. Зайчика моего у крыльца увидала, да прямо в двери. Тут я вышел и спрашиваю, чего, мол, случилось. А она, испуганно так: «Олюшка к Степаниде за маслом пошла». А я, то, сначала, и не понял вовсе. Смотрю на нее и спрашиваю: «И чего ты в этом страшного нашла?» А она на меня так, по-особенному посмотрела, да и обругала еще. Ты что, говорит, козел старый, совсем из ума выжил? А мне такое обращение обидно стало. Только я собрался ей укорот дать, как она, жалобно так, говорит: «Ты что, забыл, что ли, кто у нее в кумовьях-то был? Да и Петька-то, племянник ейный. А где у нас сейчас Петька? То-то…!» Тут я сообразил, что ты за маслом-то пошла в это гнездо аспидное, а сама-то и знать ничего не знаешь. Вот и кинулся тебя выручать. Степанида-то баба сурьезная. И зашибить ненароком может.

Я хлопала на Михалыча глазами.

– Погоди, погоди… А кум-то твой есть или тоже придумал?

Михалыч обиженно надул губы.

– Что это значит «придумал»…? Конечно, есть!

Я, уже устав от собственной бестолковости, тупо спросила.

– Так, кум-то где?

Ну, каков вопрос, таков и ответ. Вот и Михалыч мне ответил.

– Как где? В Хворобине, конечно! Где ж ему еще-то быть?

Несколько минут мы пялились друг на друга. А потом начали вместе хохотать. Видимо, нервное напряжение дало о себе знать. Отсмеявшись, мы отправились дальше.

Вскоре мы подошли к дому Марии Афанасьевны. Старушка к нам кинулась с порога и сразу принялась причитать:

– Куда ж тебя понесло…!!! Я и слова сказать не успела, а тебя уж и след простыл… – И тут же, к Михалычу. – Спасибо тебе, что Олюшку вытащил из этого гнезда гадючьего.

Михалыч стоял на пороге и смотрел на нас. По его взгляду было понятно, что он ничегошеньки не соображает. Он сел на край лавки и, переводя взгляд с Афанасьевны на меня, протянул:

– Та-аак, девки… Чего-то вы мудрите. А ну, живо выкладывайте, в чем дело!

Он пытался выглядеть строгим. Но выглядел обычным, обеспокоенным за судьбу друзей, не очень молодым мужчиной. Я посмотрела на старушку с вопросом в глазах. Это все-таки была ее тайна. Она тяжело опустилась на лавку, вытерла уголком платка глаза, на которых были слезы, и, махнув рукой, проговорила:

– Рассказывай, Олюшка. Чего уж там!

Глава 6

Полночи я ворочалась в постели и никак не могла уснуть. Все думала, что, наверное, сваляла дурака, рассказав все милиции. Тут бы надо по-тихому, без суеты разобраться. Безо всяких допросов-протоколов. Степанида же от всего отопрется. Скажет, что ничего не знает, и видом не видывала, и слыхом не слыхивала. И что дальше? Воры только насторожатся. И уж точно, никто с повинной не прибежит и не покается. Мол, вот он я, вор неудачливый, вяжите меня. А шуму-то уж власти наделают, это точно! Ох, грехи мои тяжкие… Лучше бы надо было самой, потихонечку. А теперь что? Надо завтра, если Пиреев приедет, с ним как-то по секрету поговорить. Может, еще и обойдется.

С этими невеселыми мыслями я и уснула. Всю ночь мне, почему-то, снилась Матильда, а в ее ушах посверкивали «Слезы Ангела».

Проснулась я с тяжелой головой, будто в бане угорела. Холодная вода мигом привела меня в бодрое состояние и духа, и тела. Звезды мерцали над поляной, ночь никак не хотела покидать эти места. Лес стоял тихий, смирившийся с наступившими морозами. Только слабый ветерок в кронах вздыхал тяжело, опрокидывая снежные шапки вниз.

Я отпустила Матильду немного побегать на свободе перед тем, как оседлать ее. Она бродила по поляне, забитой снегом, грустно опустив голову. Ее подружка, Айра, только я открыла дверь, умчалась в лес. В последнее время она все чаще убегала и реже возвращалась. Близилось время волчьих свадеб. Я переживала, что скоро наступит такое время, когда звериные инстинкты возьмут свое, и моя девочка насовсем нас покинет, заведя настоящую семью. Но я хотела, чтобы все мои друзья были счастливы, независимо от того, буду ли я грустить при этом.

Пока не наступил рассвет, я решила поставить тесто, чтобы порадовать моих мальчиков пирогами. Поймала себя на мысли, что Егорку с Павлом я уже называю «мои мальчики». Было удивительно и радостно это осознавать. Вскоре дом наполнился ароматным духом печева. Я выстлала корзинку чистым полотенцем и аккуратно сложила в нее еще горячие пирожки. Оценивающе посмотрела на нее и добавила еще два свертка с пирогами для Марии Афанасьевны и Михалыча.

Я подъехала к дому Павла, когда рассвет только-только начал гасить последние звезды. Над крышей кузницы уже вился дымок, и слышен был звон молота о наковальню. Павел тоже был ранней птахой. Моему появлению он обрадовался. Поцеловал нежно в холодную с мороза щеку, отчего мое лицо запылало ярким румянцем и стало жарко. Поговорив немного и поведав о моем вчерашнем «походе» за маслом, я оставила корзинку с пирогами и поехала в контору. Зайчик Михалыча уже лениво жевал сено рядом с крыльцом, привязанный у коновязи. Михалыч топил печь в конторе, яростно орудуя кочергой. Пирогам он тоже обрадовался. Я быстро выскочила из конторы и бегом добежала до дома Марии Афанасьевны. Передала ей сверток с пирогами и попросила, чтобы, если вдруг я прогляжу подъехавших милиционеров, она без меня разговор не начинала. Я надеялась, что Пиреев сегодня, все-таки, пожалует в село, чтобы разобраться с заявлением старушки о пропаже серег. Так же бегом вернулась в контору. К моему удивлению, юный зоотехник уже был на рабочем месте. Про себя удивленно хмыкнула. Надо же, тоже ранняя пташка.

Несколько часов мы потратили с ним на то, чтобы разобраться в документах по возникшим у него вопросам. Михалыч скорбно, пождав губы, смотрел на Алексея. Видимо, его недокормленный вид вызывал острую жалость в его большом и добром сердце. Только этим я смогла объяснить себе то, что старый егерь поделился с ним своими пирогами. Глядя на то, как оба уплетают мои пироги, у меня возникло это самое чувство жалости. Они сейчас были похожи на двух великовозрастных беспризорных детей. Мое женское сердце не могло без слез вынести этой картины, и я решила, что завтра напеку ватрушек и сварю им свой коронный борщ. Мой внутренний голос ни с того ни с сего принялся ехидно мне нашептывать: «ты еще усынови их обоих». «Если потребуется, то и усыновлю!» – тут же я дала достойный ответ и показала язык, мысленно, конечно. Такого мой внутренний голос не ожидал и сразу заткнулся.

Пока я так сама с собой развлекалась, в утреннем морозном воздухе раздался звук мотора, и милицейский УАЗик затормозил у крыльца конторы. Я внутренне сжалась, готовясь принимать очередной бой с блюстителями порядка. Где-то очень глубоко в моем сознании теплился слабый лучик надежды, что Пиреев приедет один. Но вышедший из машины Володя на корню погасил этот самый лучик. В сердцах я аж плюнула.

Повернувшись к Михалычу, посмотрела на него со значением.

– Петр Михайлович, вам сейчас надо поехать на место и все там показать нашему новому зоотехнику. А вы, Алексей Андреевич, оцените местность, и после обеда я жду от вас ваши соображения по поводу расположения фермы.

Михалыч стал моргать мне глазами. Причем, сначала левым, а потом правым. Мы вместе с парнем смотрели с легким недоумением на эту клоунаду. Наконец, Михалыч, откашлявшись со значением, официальным голосом, спросил:

– Ольга Викторовна, а как насчет транспортной единицы для нового специалиста?

Милиционеры уже топали на крыльце. Я разозлилась на старого егеря. Какого беса он время тянет?! Мне очень хотелось ему ответить: «Как, как? Каком к верху!» Но в последний момент сдержалась.

– Скажите Митяю, пускай конька поспокойнее подберет. Все, вы свободны.

Воспользовавшись моментом, что Алексей смотрел в окно, а не на меня (как видно, его заинтересовали вновь прибывшие), я замахала на Михалыча руками, как ветряная мельница, чтобы быстрее выметался отсюда вместе с зоотехником. Он опять начал мне семафорить глазами. На что я просто сурово сдвинула брови. Михалыча, как ветром сдуло. При этом он тянул упирающегося Алексея за рукав. Тот пытался от него отбиться, мотивируя тем, что даже фуфайку еще не надел. Михалыч неожиданно на него рыкнул, что мол на улице оденешь. Зоотехник втянул голову в плечи и покорно вышел вслед за егерем. И наконец, я вздохнула с облегчением, видя, как за обоими закрылась дверь.

А я, нацепив на лицо улыбку, приготовилась встречать гостей. Мимолетно мелькнула мысль, что, пожалуй, в первый раз за все время встреча с Володей меня не пугает и не вызывает такого нервного напряжения, как раньше. Но на обдумывания этого у меня уже не осталось времени. Вновь прибывшие уже переступали порог, нестройно здороваясь. Володя, как всегда, имел хмурый вид. Ну, оно и понятно. Начальник районного отделения милиции – должность весьма хлопотная. А тут я еще без работы не оставляю. Не, нет, да подкину задачку, от которой потом район полгода лихорадит. Так что я его очень хорошо понимала. Иван Петрович, напротив, имел цветущий и радостный вид. Мне лично хотелось думать, что от встречи со мной. Да и к слову сказать, почему бы и нет. Мои пророчества исполнились. За обнаружение золота и обезвреживание опасной банды (правда, не всей. Но кто ж на мелочи внимание обращает) ему присвоили капитанское звание. Хотя, справедливости ради, надо было заметить, что на плечах у Копылова тоже сверкали подполковничьи звезды. Но от этого радости на его лице, как-то, заметно не было. Пиреев, видя такую серьезность начальства, улыбку с лица убрал тоже. Надо полагать, в знак солидарности.

Копылов сел на край ближайшего стола и сурово спросил:

– Ну, что тут у тебя опять стряслось?

Обида обожгла мое ранимое девичье сердце, поскольку, на мой взгляд, подобной суровости я не заслуживала. В отместку я тоже стерла улыбку с лица и сурово заметила:

– Так я вчера все товарищу капитану, вроде бы, очень подробно изложила.

При упоминании его нового звания Пиреев опять расплылся в улыбке. Володя бросил быстрый взгляд на подчиненного. Тяжело вздохнул, как будто на его плечах лежал груз свода небесного.

– Тогда веди.

– Куда вести? – включила я дурочку.

Смиряя свое раздражение, он сквозь зубы проговорил:

– Куда, куда… К потерпевшей веди! Куда же еще?!

Я слегка замялась, изображая задумчивость на челе.

– Тут такое дело, товарищ подполковник… – особенно ехидным голосом выделила я его новое звание, полученное, кстати, не без моей помощи. – К потерпевшей – оно, конечно, можно. Но я не уверена, нужно ли, – добавила я слегка ласковости в голос.

От моего ласкового щебетания Пиреев закатил глаза, а Володя нахмурился еще сильнее. Его раздражение слегка вырвалось наружу.

– Ты можешь толком все объяснить и не морочить нам голову?! Что у тебя за привычка такая? Информацию по капле выдавать?!

На меня его повышенный тон не возымел никакого действия, и я принялась спокойно объяснять.

– Напраслину на девушку возводите, дяденька. Информацию я вам еще вчера всю выдала. А сегодня – просто анализ и рациональное мышление. – Не дав ему перебить меня, я сразу же продолжила, по опыту зная, что наша перепалка может затянуться, а результатов все равно не будет. – Означенная Степанида легко отопрется от всего. Скажет, что ничего не знает и ведать не ведает. Предъявить ей нечего. Только одни догадки. Вы ее допрашивать отправитесь, всю деревню переполошите. Преступник затаится, и фиг его выковыряешь. Кстати, я только вчера вечером узнала, что покойный Переделкин являлся крестным отцом ее сына Степана. А осужденный Петр Вельяминов – это ее племянник, сын родной сестры Степаниды. Так что связь, вроде бы, есть, но доказательства по-прежнему отсутствуют.

Оба уставились на меня в совершенном обалдении. Тут Володя задал мне вопрос, от которого теперь уже я пришла в полнейшее растерянное состояние.

– И чего ты тогда от нас хочешь?

Я даже глазами пару раз хлопнула от такого вопроса.

– Как чего?! Чтобы вы выполнили свой профессиональный долг и нашли лихоимца! Серьги эти, сами понимаете, цены немалой. Чего доброго, может, еще какой труп из-за них появится.

От подобной перспективы их обоих перекосило. Пиреев, так тот даже сплюнул через левое плечо и постучал три раза по крышке деревянного стола. Пережив нарисованную мной неприятную перспективу, Копылов опять задал вопрос. На мой взгляд, еще глупее первого.

– И что, у тебя, конечно, уж и план готов? – сдерживаемое ехидство так и рвалось наружу.

Терпение мое подошло к концу, и я рявкнула, перестав себя сдерживать, так, что оба подпрыгнули и в испуге уставились на меня.

– Да, нету у меня никакого плана! Только я знаю, что здесь надо как-то по-тихому, что ли. Не то вражину эту спугнем и тю-тю, уплывут серьги-то. А они, серьги эти, между прочим, имеют историческую ценность!

Мужики при завершении моей пламенной речи сильно загрустили. Пиреев озадаченно спросил:

– Так, делать то сейчас что?

Я от такого вопроса даже забыла, что следует злиться. Они что, издеваются надо мной?! Прищурив глаз, я ехидно спросила:

– Это вы у меня спрашиваете? Может, тогда и звезды на погоны мне прилепить?! В общем так. – и тут, как говаривал классик, Остапа понесло. – Я вам всю информацию выдала, соображения свои высказала, а дальше – дело ваше. Мы с Афанасьевной переживали, чтобы из-за этих сережек какого смертоубийства не вышло. А то, сами знаете, два подельника чего не поделят, вот вам и покойничек в перспективе. А грех на ком? Сами же потом ногами топать начнете. Почему, мол, не сообщила, не сигнализировала и все прочее. А оно мне надо?! У меня вон работы выше крыши! Ферму лосиную строить собираемся. Зоотехник приехал, пацан сопливый. Директор в область смылся, а мне с ним нянчиться. А тут еще серьги эти, проклятущие!

Мужики сидели и смотрели на меня широко открытыми глазами. Я отдышалась после своей гневной речи. Сбегала к баку с водой и залпом выпила стакан холодной воды. Потом, оглядев их суровым взглядом, закончила:

– Я вас сейчас к Афанасьевне сведу. Там еще поговорите, все ее расспросите. А я свое дело сделала. Дальше сами решайте.

Надев куртку, я вышла из конторы. Понурив голову, мужчины плелись за мной, о чем-то перешептываясь, как будто боялись, что я ненароком чего услышу. Оно и понятное дело, служебная тайна, блин!

Глава 7

Мария Афанасьевна встретила стражей порядка настороженно. Без конца с тревогой поглядывая на меня, она принялась накрывать на стол. Как по-другому-то? Гости в доме. Потом, сев на уголок скамьи, сложила свои сухонькие ладошки на коленях и, слегка заикаясь, стала рассказывать о происшедшем. Рассказ занял минуты полторы. Мужчины с недоумением оглядывали дом, словно не веря своим глазам. Такое богатство украли, а в доме богатством и не пахнет. Потом они долго разглядывали фотографию на стене, на которой Аграфена стояла в свадебном платье и с серьгами в ушах. Пиреев даже взял лупу и долго рассматривал эти серьги. Повернувшись к начальству, молча кивнул. Да, мол, серьги имели место быть.

Все это время Мария Афанасьевна сидела как испуганный воробей и жалобно глядела на меня. Я положила свою ладонь на руку старушки. Жест во все времена назывался одинаково: «Не бойся, я с тобой».

Закончив осмотр и задав все возможные вопросы, а также выпив по кружке чая, «гости» собрались уходить. Перед самым выходом я шепнула бабушке, что обязательно вечером заскочу к ней. Выйдя на улицу, я стала приставать к следователю.

– Ну, и что вы собираетесь предпринять?

Мужчины хмурились, но мне все же ответили:

– Ольга Викторовна, вы нам такую задачку загадали… Трудно что-либо найти, не задавая вопросов местным жителям. Думаю, для начала по ломбардам надо информацию дать. Глядишь, вор и объявится.

Я хмыкнула.

– Не думаю, что местные жители, – я интонацией выделила последние слова, – кинутся вам рассказывать все, что знают. Вы-то уедете, а им тут жить. За такое богатство тот, кто его украл, легко прирежет, даже имени не спросив. А люди жить хотят. Эти серьги, пожалуй, по цене перевесят все Игнатовское золото. Хотя, я, конечно, не специалист, – поспешно добавила я. – Да и в ломбарды их не понесут, если захотят полную цену взять.

Пиреев оживился.

– Кстати, об Игнатовском золоте. Милейшая Ольга Викторовна, вы же в курсе, что вам положено двадцать пять процентов от всего найденного богатства. Это очень крупная сумма. Вас теперь можно считать одной из богатейших невест в наших краях.

При этих словах мы с Володей, не сговариваясь, сурово глянули на следователя. Тот смешался и принялся неловко оправдываться.

– Я только хотел сказать, что это большие деньги. Вам надо подъехать в район и все оформить, как полагается.

Я усмехнулась.

– Как-нибудь выберу время. А сейчас меня больше волнуют эти «Слезы Ангела». Боюсь, как бы снова в наших краях трупы не объявились. Ну, думаю, что теперь это не моя забота. Я вам все сообщила, рассказала и даже показала. Работайте, товарищи! – бодрым голосом с легкой усмешкой закончила я. И, сделав ручкой на прощание, быстрым шагом направилась к конторе.

Мужчины стояли и растерянно глядели мне вслед.

Несколько часов я провела за тем, что разбирала документы, пытаясь их классифицировать. Покойный охотовед не обладал страстью к порядку. Поэтому, когда я подняла голову от бумаг, за окном уже стояли густые, как крепко заваренный чай, сумерки. И только тут я начала понимать, что уже скоро на дворе ночь, а Михалыча с Алексеем до сих пор нет. Быстро собрав все документы и аккуратно убрав их в стол, я вышла на улицу. В небе начали загораться первые звезды. Дымок от печей тянулся вверх. Точно, ночью мороз будет. Матильда грустила у коновязи в одиночестве. Заскочив в седло, сначала я поехала к общежитию. Свет не горел ни в одном окне, а на дверях висел замок. Понятно, что здесь я никого не найду. Теплилась надежда, что старый егерь мог легко затянуть Алексея к себе домой. А там… В общем, для молодого неокрепшего, ни морально, ни физически, организма, каким выглядел наш новый зоотехник, могло возникнуть искушение в виде литровой бутылки самогона. Ну, Михалыч, ну змей-искуситель…! Только срок дай, устрою я тебе взбучку!

По дороге к дому старого егеря я завернула на конюшню. Ворота конюшни были распахнуты, свет горел, а изнутри слышалось неясное бормотание. Конюх Митяй явно был внутри. Вот еще один стахановец на мою голову! Почуяв Матильду, лошади в конюшне заржали, приветствуя свою сестру по крови. Из дверей показалась голова в треухе. Увидев меня, Митяй разочарованно произнес:

– Здорово, Викторовна!

– Здоровее видали. Ты чего домой не идешь?

Митяй сплюнул на землю себе под ноги, пытаясь изобразить передо мной взрослого бывалого мужика. Но торчавшие из-под треуха вихры и курносая физиономия восемнадцатилетнего парнишки с чуть пухлыми, еще по-детски, губами мешали ему войти в этот образ в полной мере.

– Ага, уйдешь тут домой! Этот ваш новый специалист, Карька, еще не привел. А коня обиходить требуется, в стойло поставить. Где его черти носят?!

Ответа на этот вопрос у меня не было, только имелись кое-какие догадки, которыми я с Митяем делиться не планировала. Поэтому я просто сказала:

– Митяй, ты ступай домой. Я сама за Карькой присмотрю. Если что, к себе на заимку уведу, там с Матильдой переночует. Конюшня у меня, конечно, тесновата. Но думаю, две лошади там поместятся. Так что ты ступай домой.

Митяй что-то пробурчал неясное, типа «бывают же на свете такие балбесы». Надо полагать, он имел в виду нашего молодого зоотехника. Загремел ключами, собираясь закрывать свое хозяйство. А я направилась в сторону дома Михалыча, вполне объяснимо, пылая праведным негодованием.

Дом Михалыча скоро появился из-за поворота улицы. Но встретил он меня темными окнами и отсутствием дыма из трубы. Михалыч был мужиком хозяйственным и, наверняка, уже должен был затопить печь. Можно было даже не подходить к дверям, чтобы убедиться, что в доме никого нет. Тревога начала наползать на меня с неспешностью приближающегося хищного зверя во время охоты. Я посоветовала себе не паниковать. Возникла надежда, что вдруг егерю пришло в голову затащить Алексея к Павлу. Я, пришпорив Матильду, заторопилась на край деревни, где стояла кузница.

В кузнице еще горел свет и слышался звонкий перестук молота. Павел торопился закончить калитку для Хворобинской церкви. Во дворе не было видно никаких лошадей. Только из маленькой конюшни раздалось приветственное ржание Воронка. Матильда с энтузиазмом ответила. Двери в кузнице растворились, и в светлом проеме показался Павел. Я спрыгнула с лошади и быстро пошла ему навстречу. Видимо, вид имела обеспокоенный, потому что в голосе Павла, задавшего мне вопрос, была тревога.

– Оля, что случилось? – он нежно обнял меня, поцеловав в щеку.

– Паш, Михалыч вместе с новым зоотехником не приехал из леса, – жалобно пропищала я.

Рядом с Павлом я сразу начинала чувствовать себя ранимой и нежной, какой и положено было быть девушке.

– Пойдем внутрь. Холодно. Егорка там что-то с ужином колдует. Поужинаем, согреешься и все мне расскажешь.

Мы зашли в кузницу. Я плюхнулась на лавку, а Павел сел рядом, все еще не убирая свою руку с моего плеча. Отчего по всему телу стали расходиться горячие волны, заставляя меня забывать обо всем на свете. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы заговорить серьезно.

– Паш, я сегодня утром отправила Михалыча показать нашему новому зоотехнику место, где планируем разместить лосиную ферму. Тут ехать-то от силы минут сорок. А их до сих пор нет. Алексей еще совсем пацан. Городской совсем. Видно, что все его знания пока только теоретические. Тайги совсем не знает. Михалыч-то, конечно, калач тертый, но и он, сам знаешь, захочет покрасоваться перед молодым специалистом, пыль в глаза пустить… В общем, волнуюсь я. Я бы сама с ними поехала, да тут из района Пиреев приезжал по поводу воровства сережек этих проклятущих. Я с ними к Афанасьевне ходила. – И я коротко рассказала об итогах визита районного начальства. В конце рассказа жалобно спросила: – Делать-то сейчас что? В лес ехать искать – так это бесполезно. Темень кругом такая, хоть глаз выколи. Даже следов не увидим. А до утра ждать… Смотри, как подмораживает. К утру может сильный мороз поддавить. – И я с отчаянием посмотрела на Павла, будто ждала, что он одним движением руки решит все мои проблемы и рассеет все мои тревоги.

Павел сосредоточенно слушал мой рассказ и с каждым мгновением становился все мрачнее. Потом, дождавшись, когда я замолчала, хмуро заметил:

– Ты права, до утра ждать нельзя. Надо искать ехать.

Любое принятое решение всегда вызывало у меня облегчение. Главное, найти направление движения. Я решительно встала.

– Фонари нужны, без них бесполезно. Я сейчас быстро домой сгоняю. У меня еще с подземелий остались два фонаря. И батарейки есть. Надо бы народ поднять. Знаешь, я пока на заимку езжу, ты бы тракториста Петровича, да Митяя с нашей конюшни поднял.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.