Наталья Антарес
Контролируемая авария

ГЛАВА I

К сожалению или к счастью, по прошествии определенного промежутка времени даже самая романтичная профессия, изначально казавшаяся сосредоточием сплошного удовольствия от выполняемой работы, неизбежно превращается в повседневную рутину, и в итоге мы всё реже замечаем прекрасное в обыденном, притом, что фактически романтика никуда не девается, а всего лишь безнадежно тонет под толщей многочисленных обязанностей далеко не возвышенного свойства. В моем конкретном случае отрезвляющий момент наступил под конец первого года в авиакомпании, и я всерьез задумалась, а не лучше ли для меня будет решительно проститься с восторженными ожиданиями и в буквальном смысле спуститься с небес на землю вместо того, чтобы самозабвенно продолжать регулярно витать в облаках. Но записываясь на собеседование к национальному авиаперевозчику, я и не подозревала, как сильно впоследствии затянет меня совершенно иной ритм жизни, ничуть не похожий на унылый и однообразный труд офисного планктона, на представителей которого я теперь в зависимости от текущих обстоятельств смотрела либо свысока, либо с тщательно скрываемой завистью.

Я отродясь не принадлежала к числу тех, кто с ранней юности мечтал стать бортпроводником, и уж тем более никогда не планировала связать свою судьбу с самолетами. Если уж совсем не грешить против истины, я вообще не чувствовала явного призвания к какой-либо деятельности, и преимущественно плыла по течению, ориентируясь на путеводные маяки общественного мнения, однако, когда после окончания института, я так и не смогла трудоустроиться по специальности, необходимость оплачивать аренду жилья в небезосновательно славящейся космическими расценками столице вынудила меня рассматривать любые варианты. Как это нередко происходит, туда, куда я не особо-то и стремилась, меня взяли с первой попытки: я успешно преодолела несколько туров достаточно внушительного конкурса, без малейших усилий обаяла строгих членов комиссии, играючи прошла все этапы ВЛЭК¹ и уже вскоре была официально зачислена на трехмесячные курсы стюардесс. До последнего мне толком не верилось, что однажды меня допустят к полетам, и я не прекращала параллельно искать более «приземленную» работу до тех пор, пока впервые не отправилась на стажировку. По возращении из рейса я уже была твердо уверена, что останусь в гражданской авиации, и хотя за минувшие с того дня три года у меня неоднократно появлялись поводы горько раскаяться в своем несколько поспешном выборе, я больше не представляла себя в другой сфере.

Благодаря эстафетам, я побывала в десятке экзотических стран и в перерывах между рейсами от души погрелась на солнышке всемирно известных курортов, я облетела практически весь мир, и, если упустить кое-какие мелкие нюансы вроде того, что на разворотах мои впечатления ограничивались лишь скудным обзором из окна гостиницы, а то и вовсе видом из иллюминатора на взлетно-посадочную полосу, по количеству посещенных городов я сейчас не уступала самым заядлым путешественникам. Естественно, что перед тем, как попасть на международные линии, я по полной программе отпахала на внутренних рейсах, где пресловутой романтики присутствовало примерно в той же мере, что и пользы для желудка в просроченных консервах, и также успела поработать на чартерах, оставивших у меня непреходящее чувства панического ужаса, сравнимого разве что с невыходом шасси у идущего на посадку лайнера. Судя по откровенно скотскому поведению, направляющиеся к турецким берегам пассажиры искренне полагали, что система «всё включено» начинается в аккурат на борту самолета, и воспринимали бортпроводников исключительно в качестве обслуживающего персонала. Даже будучи абсолютно трезвыми, наши соотечественники постоянно демонстрировали неподражаемые образчики бытового хамства, а уж стоило данной категории граждан принять на грудь, как в салоне мгновенно начинался форменный дурдом, в котором именно стюардессам выпадала малопочетная роль санитаров, отчаянно пытающихся утихомирить буйных пациентов. Пассажиры чартеров крыли бортпроводников отборным матом, в пьяном угаре дрались друг с другом, занимались сексом в туалетах, а особо тяжких случаях и вовсе принимались ломиться в кабину пилотов. Справедливости ради, нужно сказать, что на обратном пути вся эта публика выглядела гораздо более спокойной и умиротворенной, однако, у меня в памяти навеки отложился леденящий душу эпизод, когда мне пришлось связывать одного такого дебошира специальной пломбой, предварительно въехав тому ребром ладони по подбородку. Впрочем, мне тогда, по всем признакам, еще здорово повезло: хотя мой «клиент» угомонился не сразу и еще долго жирной гусеницей ползал по салону, пугая незадачливых попутчиков, я бы не хотела разделить судьбу моей коллеги с печально знаменитого чартера в Доминиканскую республику, получившей в аналогичной ситуации перелом носа. Говоря по правде, после подобных инцидентов, я с нежностью относилась даже к полетам, скажем, в Анадырь, или еще куда-нибудь в черту на кулички: даже приполярная зона с ее экстремальными погодными условиями и вполне реальной угрозой по зиме застрять всем экипажем месяца так на два не внушала мне такого первобытного страха, как чартерные рейсы в теплые края, плотно набитые пьяными туристами, ошалевшими в преддверии грядущего отдыха, будто почуявшие скорое приближение весны медведи.

Одним словом, как только сезон злополучных чартеров подошел к логическому завершению, я вздохнула с неподдельным облегчением и сделала всё о меня зависящее, дабы сей кошмар не повторился со мной впредь. Хорошее владение английским вкупе с положительными рекомендациями инструкторов непосредственно поспособствовали тому, что меня поставили на регулярные международные рейсы, и я наконец-то начала летать в европейские столицы с выгодно отличающимся от порядком навязших в зубах туристов контингентом пассажиров. Не скажу, что моя нынешняя работа дышала тишиной и покоем, но число разномастных неадекватов на борту закономерно сократилось в разы. Конечно, и на этих направлениях нередко попадались «самородки из глубинки», ворующие пледы и обрушивающие на многострадальных стюардесс шквал глупых вопросов. Если классика жанра из серии «Есть ли у вас парашюты?» давно вызывала у меня лишь снисходительную улыбку, то, признаюсь, как на духу, ультимативное требование положить в холодильник сверток с копченой рыбой, недавно поверг меня в явное недоумение. Получив категорический отказ, «рыболов» не иначе, как в знак протеста, разместил остро пахнущий пакет у себя на коленях, и все три часа полетного времени пассажиры коллективно наслаждались плывущим по салону ароматом.

На тему питания вообще можно было говорить бесконечно: прежде чем меня допустили до обслуживания бизнес-класса, я до автоматизма отточила скороговорку «мясо с макаронами, рыба с рисом, курица с картошкой», и у меня сформировалась философское отношение к претензиям недовольных пассажиров, почему-то наивно считающих, что у нас тут ресторан на борту, а бортпроводник – это эдакий воздушный официант, обязанный бегать на задних лапках, интуитивно предугадывая любые капризы. Самый цирк в этом плане наступал в хвостовой части салона, когда в меню, как правило, оставалась только пользующаяся наименьшим спросом рыба. Тут звучали и пафосные фразы вроде «Мною всё уплочено», и обещание накатать на меня жалобу в вышестоящие инстанции, и всякая прочая ерунда, давно ставшая для меня таким же неотъемлемым атрибутом полета, как демонстрация спасательного оборудования. Но меня всегда поражало другое: при возникновении угрозы безопасности полета, в глазах перепуганных пассажиров личность стюардессы внезапно трансформировалась из девочки на побегушках в небесного ангела, мало того, что готового прийти на помощь, так еще и детально осведомленного о происходящем на борту. Любая турбулентность заставляла всем телом вжиматься в кресло даже самых закоренелых хамов и в обращенных на мое невозмутимое лицо взглядах отныне читалась лишь немая мольба о спасении. Однако, после посадки эти же товарищи не гнушались разразиться потоком письменных жалоб на «вопиющий непрофессионализм криворуких пилотов, не умеющих нормально водить самолет» – конец цитаты.

Что касается меня, то мое персональное восприятие полета и пассажиров с течением времени прошло существенную эволюцию. Сначала я нежно обожала каждого пассажира и изо всех сил старалась угодить, на второй стадии я прониклась к ним яростной ненавистью и мечтала, чтобы перед взлетом в салон подавался усыпляющий газ, а с опытом ко мне пришло четкое понимание, как следует относиться в работе, и я постепенно обрела душевное равновесие и внутреннюю гармонию. А что до типичных страхов, так бортпроводнику априори не полагалось страдать аэрофобией, а на практике у меня элементарно не было свободной минутки, чтобы прислушаться к своим ощущениям. При полной загруженности рейса, стюардессы крутились, как белки в колесе, и присесть нам удалось только на взлете и посадке. Так что бояться нам было некогда, ибо дел невпроворот, и, если проблемы в полете все-таки возникали, мы дружно делали морду чайником и без зазрения совести спирали все турбулентность. Был, конечно, один раз, когда я едва не поседела, но тут, что называется, издержки профессии. Помнится, в прошлом году мы четыре часа кружили в воздухе: была вероятность, что при посадке с лопнувшим правым колесом самолет протрет землю, вот и вырабатывали топливо, на случай если пробьем баки. Уж не знаю, как там КВС² посадил самолет на левое колесо, но всё обошлось, правда, наиболее впечатлительных пассажиров прямо с трапа забирала скорая. А посадки при боковом ветре чего стоили, это же отдельная история, как говорится, «блевпакетов» не напасешься… Какая уж тут, к чертовой бабушке, романтика? Как-то на взлете самолет рванул, пассажиры напряглись, а у меня все мысли на тот момент были только об одном: как бы на кухне опять касалетки с горячим не разлетелись, а то неровен час, придется нам- бедолагам снова вручную курицу от рыбы и рис от гречки отделять и всё это изобилие по контейнерам раскладывать. Меня потом еще долго терзали непримиримые противоречия, как было правильней поступить: честно признаться пассажирам, что их обед разлетелся по полу и собирать его оттуда, мягко говоря, негигиенично, или умолчать о случившемся во избежание международного скандала, с неизменной улыбкой своевременно обеспечив всех горячим питанием? Так и получалось, что думать о сакральном смысле бытия в полете приходилось в последнюю очередь, и страх притуплялся сам собой, вытесненный насущными заботами, зато на земле я первое время здорово веселила друзей и родственников, когда машинально начинала искать в маршрутке аварийный выход. Сейчас друзей у меня почти не осталось, а выбираться из столицы домой мне удавалось только в отпуске, и я все явственней чувствовала, что моя настоящая жизнь проходит на высоте в десять тысяч метров, а все остальное – лишь краткие мгновения между полетами.

Три года назад я верила, что волшебное словосочетание «гибкий график работы» позволит мне планировать время по собственному усмотрению, но в реальности, это не я контролировала свой распорядок, а мой распорядок всецело подчинил меня. Сомнительное удовольствие знать свои рейсы на пару дней вперед и не более того: тебя в субботу зовут на шашлыки, а тут вдруг выясняется, что тебе нужно лететь в Париж. Парень приглашает тебя на свидание, а тебя ждет самолет в Лондон. Всякий раз, когда мне удавалось построить нормальные отношения с противоположным полом, моя семейная идиллия вдребезги разбивалась о суровую действительность: кому понравится, чтобы твоя девушка часиков так в одиннадцать вечера наносила макияж, нежно чмокала тебя в щечку и клятвенно обещала вернуться из командировки через пару-тройку дней? Увы, но мне упорно не попадалось приятных исключений, и в этом свете, было совсем не удивительно, что с личной жизнью у меня никак не ладилось. Похоже, такова была доля большей части стюардесс, и мои коллеги боролись с фатумом самыми разными методами. Кто-то сначала выходил замуж, рожал ребенка, сбагривал чадо на бабушек и дедушек и только потом воплощал давнюю мечту о небе. Кто-то умудрялся создавать семью уже будучи «небесной ласточкой», выходил в декрет, а дальше или нанимал няню, или также прибегал к помощи старшего поколения. Ну а кто-то вроде вашей покорной слуги, так и болтался годами между небом и землей, теряя здоровье за счет постоянного сбоя биоритмов, облучения, вибрации и перепадов давления, не просто ведь так стюардесс отправляли на пенсию в сорок пять лет. Варикоз у бортпроводников по праву считался притчей во языцех, а о том, что репродуктивная система лет за пять непрерывного стажа полетов тоже убивалась в хлам, на каждом углу вслух никто не кричал. Те из нас, кому не повезло обрести женское счастье, довольствовались короткими романами, в том числе и служебными, но у меня не выходило даже этого. Не то, чтобы мной никто не интересовался – тут уж скорее все обстояло в точности до наоборот. Моя профессия как никакая другая, требовала безупречного внешнего вида, и поклонников у меня имелось хоть отбавляй. Встречались среди них и пассажиры бизнес-класса, и юные коллеги-стюарды, и женатые пилоты, и даже один разведенный КВС – при желании я запросто могла бы менять ухажеров, как перчатки и, что называется, в ус не дуть, однако, мое сердце уже целый год принадлежало одному единственному человеку.

Мы работали с ним в одной авиакомпании, и несколько раз вместе попадали на разворотные рейсы в Европу. В обоих случаях я всеми правдами и неправдами на предполетном брифинге добивалась от старшего бортпроводника возложения на меня обязанности кормить летчиков, и вопреки всей моей хваленой стрессоустойчивости, твердая поверхность мигом уходила из-под ног, стоило мне переступить порог кабины пилотов. Я питала к второму пилоту Урмасу Лахту глупую подростковую любовь, достойную разве что ученицы старших классов, но никак не опытной двадцатипятилетней стюардессы с колоссальным налетом часов, и лишь волевым усилием заставляла себя не краснеть в его присутствии. Я страстно мечтала о возращении советской системы многочленных экипажей, когда пилоты и бортпроводники постоянно летали одним составом и проводили друг с другом намного больше времени, чем со своими семьями. Сегодняшняя практика незакрепленных экипажей приводили к тому, что иногда мы только за пару часов до рейса узнавали, с кем вообще летим, и поэтому за год мне лишь дважды посчастливилось оказаться на одном борту с Урмасом. Но даже при таком раскладе я не переставала надеяться на взаимность и не упускала малейшего шанса подарить ему улыбку при мимолетной встрече. Толку от моих потуг было немногим больше, чем от кислородной маски после пятнадцати минут с момента разгерметизации салона: Урмас банально не помнил меня в лицо, не утруждался держать в памяти моего имени и в довершение к вышеупомянутому беспределу готовился к свадьбе со своей подругой. Мы могли встречаться на аэродроме хоть по сорок раз на дню – для Урмаса я по-прежнему оставалась одной из… Он относился ко мне просто как к коллеге по летному делу и не более того, а я в это время жестоко терзалась муками ревности, просматривая его страничку в социальной сети и тщетно силясь понять, чем эта Симона настолько лучше меня. Я понимала, что свадьба уже не за горами, и когда внезапно выяснилось, что спустя четыре месяца с последнего рейса, мы с Урмасом завтра снова летим вместе в Штутгарт, у меня созрело поистине безумное решение. По прибытию в пункт назначения я была твердо намерена сказать Урмасу правду о своих чувствах, и если уж не добиться от него ответной любви, то хотя бы разорвать замкнутый круг и освободить сердце от тяжкого груза бессмысленной тайны.

ГЛАВА II

За прошедший год я изучила Урмаса, можно сказать, вдоль и поперек, но в глубине души я прекрасно понимала, что с объективной точки зрения общедоступная информация из социальных сетей ни в коей мере не способна заменить живого контакта, и на самом деле я ничего не знаю о предмете своего преданного обожания. Активность Урмаса в интернете в основном сводилась к обсуждению сугубо профессиональных вопросов с коллегами и единомышленниками, он не имел обыкновения публично распространяться о своих увлечениях, и только мое беззаветно любящее сердце привыкло в каждом слове находить тайный подтекст. Тщательно проштудировав список контактов на странице Урмаса, я обнаружила несколько знакомых фамилий, и когда у меня изредка выдавались полностью свободные от работы часы, осторожно вела «разведывательную деятельность». Так, мне удалось выяснить, что родители Урмаса развелись много лет назад, его отец остался на родине в Эстонии, а мать вернулась в столицу, где и проживала по сей день. Урмас получил лицензию пилота европейского образца и даже прошел часть обучения в США, однако, по неясным для меня причинам, вдруг оказался за штурвалом принадлежащего отечественного перевозчику авиалайнера. Мне было сложно понять, что заставило его предпочесть работу в нашей стране блестящим перспективам, открывавшимся в Европе, но как бы там ни было, выглядело всё это несколько странным.

Я не так уж и хорошо разбиралась в многочисленных хитросплетениях профильного законодательства, но любому имеющему маломальское отношение к авиации человеку было известно, что, к примеру, в той же «Люфтганзе» или «Эйр Франс» без ведома профсоюза и муха не пролетит, а у нас же извечный конфликт труда и капитала регулярно выливался в пренебрежение санитарными промежутками между полетами, отсутствие фиксированного оклада наряду с продленными нормами до девяноста часов вынуждало пилотов работать на износ, а планы руководства сократить ежегодные отпуска с семидесяти до сорока восьми дней и вовсе заставляли испытывать смутные сомнения в адекватности идейных вдохновителей подобных прожектов. Один наш летчик, настойчиво набивавшийся ко мне в очень близкие друзья, в неформальной беседе как-то озвучил мне крайне здравую мысль: если уж даже беспристрастная статистика гласит, что подавляюще большинство авиакатастроф происходит по вине человеческого фактора, то может быть, высоким чинам пора все-таки перестать молиться на всемогущую бортовую электронику и считать пилотов не более, чем «операторами воздушного судна». Насколько я поняла тогда со слов моего несостоявшегося кавалера, компания-перевозчик не видела ничего страшного в том, чтобы в двухчленном экипаже продать место третьего, но не взятого в рейс пилота в салоне бизнес-класса, и успешно поиметь на этом деле весьма недурственную выручку. В общем, на месте Урмаса я бы зубами цеплялась за любую возможность обосноваться в Европе, причем, судя по всему, этих возможностей у него было превеликое множество, но, наверняка, причины, по которым он выбрал «Авиастар» значительно преобладали над потенциальными выгодами от работы за рубежом, вот только мне о них, естественно, никто не докладывал. В результате мне ничего не оставалось, кроме как тихо радоваться, что нам с Урмасом довелось пересечься не только на земле, но и в небе, хотя, с другой стороны, наступали в моей жизни такие мгновения, когда я мечтала никогда его не знать и, самое главное, не влюбляться в него с такой неистовой силой.

Спроси меня сейчас кто-нибудь, что я нем нашла, я бы вряд ли смогла четко сформулировать ответную фразу. Урмас Лахт не обладал выдающимися внешними данными, да и летная униформа шла ему не больше и не меньше, чем остальным пилотам. Он был в меру улыбчив и меру молчалив, в меру сосредоточен и в меру эмоционален, в меру приветлив и в меру безразличен, о людях такого сорта обычно и сказать-то было нечего, но нечто неуловимое магнитом притягивало меня к нему. Я мечтала об Урмасе с нашего первого совместного рейса, он снился мне ночами и являлся в грезах сладкой полудремы, я каждый раз искала его глазами в аэропорту и лелеяла надежду случайно столкнуться с ним взглядом, а когда это внезапно происходило, потом весь день порхала на крыльях всепоглощающего счастья. А Урмас между тем невозмутимо шествовал дальше, и знать не знал, что его дежурный кивок я теперь буду многократно прокручивать в голове, с наслаждением смакуя мельчайшие детали нашей короткой, будто заячий хвост, встречи. Уверена, я давно нашла бы в себе смелость поговорить с Урмасом начистоту, если бы не его отношения с Симоной. Совесть не позволяла мне нагло вторгаться в их безоблачное счастье – я великолепно понимала, что Урмас равнодушен ко мне в частности и его не интересуют другие женщины в целом, что скоро он станет женатым человеком, и я должна смириться с его выбором. Я в мазохистском упоении рылась на страничке Симоны, скрипела зубами от обиды и ревности, и с горечью напоминала себе, что летчики практически никогда не вступают в брак со стюардессами, и на, то у них есть масса логичных оснований.

За три года в «Авиастаре» я на своем опыте убедилась в справедливости данного утверждения: в большинстве своем подобные союзы были обречены со дня свадьбы. Никакая любовь-морковь не в состоянии была выдержать несовпадение графика полетов, а уж о домашнем уюте в такой семье и речи не велось. Пилоты хотели возвращаться из изнурительных рейсов в теплое гнездышко, где их с нетерпением дожидались жены с детишками и обширное меню из горячих блюд, не имеющих ничего общего с разогретой пищей на борту, а вымотанные продолжительным полетом бортпроводники стремились домой вовсе не для того, чтобы провести единственный выходной за плитой – вот вам и вся жестокая правда. Как вариант, стюардесса могла завершить полеты и превратиться в домохозяйку или найти работу на земле, но мало кому из «небесных ласточек» это удавалось, уж слишком неизгладимый отпечаток накладывал на нас специфический образ жизни. Однако, несмотря на то, что почти все пилоты в «Авиастаре» были давно и счастливо женаты на «земных» женщинах, романтические связи между представителями летного и каминного экипажа на моей памяти вспыхивали достаточно часто. Но это были именно типичные «курортные романы»: экипаж на пару недель оставался где-нибудь на Канарах, солнце, море, пляж и далее по списку. Как-то раз я наблюдала натуральную оргию, устроенную в номере КВС на одном из экзотических островов, и, сказать честно, увиденное вызвало у меня лишь острое чувство брезгливого отвращения. Иногда я задавала себе вопрос на засыпку: а что, если бы я оказалась в аналогичных обстоятельствах с Урмасом? Пользовалась бы моментом и разгуливала бы перед ним в крошечном бикини? Стучалась бы к нему ночью в кружевном белье? Или открытом текстом предложила бы приятно провести время без взаимных обязательств? Некоторые наши девочки ведь так и поступали, и что-то я не замечала бурного осуждения со стороны летного состава… Не знаю, что это было, шестое чувство, интуиция, называйте, как хотите, но я готова была поклясться, что Урмас бы меня не одобрил и с девяносто девятипроцентной вероятностью выставил вон, да и я сама не могла вообразить себя с разбегу прыгающей к нему в постель.

Симона и Урмас знали друг-друга уже очень давно, и она была также далека от авиации, как комариный писк от лирического баритона. Возможно, невеста Урмаса уступала мне в эффектной внешности, но у нее имелось одно неоспоримое преимущество: профессия школьной учительницы позволяла ей полноценно заниматься семьей и домом. Могла ли я подарить Урмасу тоже самое? Видимо да, потому что ради него я с легкостью пожертвовала бы своей жизнью, а не то что работой бортпроводника, но место рядом с ним было занято, и единственное, чего я рассчитывала добиться в ходе предстоящего объяснения, это покончить с разрывающим моем сердце сомнением. А вдруг, тешила себя я, вдруг еще не поздно? Сразу после того, как Урмас поставит свою подпись в ЗАГСе, передо мной окончательно захлопнутся все двери, но сейчас, пока он еще формально свободен, я должна была попытаться… Я толком не знала, действительно ли мне станет легче от разговора с Урмасом начистоту, но гораздо тяжелее для меня было понимать, что если я не открою ему свою тайну, то до конца дней буду изводить себя этим проклятым «А вдруг?». Да, я, пожалуй, соглашусь, что для признания в любви следовало выбрать более подходящее место, чем комната отдыха в Штутгартском аэропорту, но особых альтернатив у меня по сути и не было. Не вылавливать же мне Урмаса прямиком на ВПП³, в конце-то концов! Я полагалась исключительно на удачу и пламенно надеялась, что мне хотя бы удастся избежать посторонних ушей – больше от этого жеста отчаяния я ничего не ждала.

Ни к одному рейсу я не готовилась так, как к завтрашнему. Налаженные связи в администрации помогли мне заранее узнать фамилии КВС и второго пилота, и как только утвержденный план оказался у меня в руках, я едва сдержалась от того, чтобы в порыве ликования изобразить из себя взбесившегося кенгуру. Четыре месяца, без малого полгода ожидания, четыре месяца сухих кивков и сдержанных улыбок…. И пусть после этого рейса между нами навсегда повиснет напряжение, во всяком случае я буду знать, что Урмасу известно о моих чувствах. До часа X у меня оставалось чуть меньше суток, и я решила не тратить время даром. Плотный график полетов ни для кого из бортпроводников не проходил бесследно, и как раз эти самые предательские следы я и намеревалась стереть с лица.

Ни в каких должностных инструкциях этого не прописывалось, но по негласному правилу ухоженная внешность являлась неотъемлемой частью нашей работы. Знали бы еще господа пассажиры да и прочие обыватели, как нелегко давался стюардессам безупречный вид. Сухость кожи, ломкость волос и еще целый ворох проблем сопровождали нас изо дня в день, а если рейс выдавался с задержками или еще с какими-нибудь сюрпризами, так по прилету я на свое отражение в зеркале без слез и взглянуть мне могла. Тут уж каждый боролся по-своему: у кого-то была хорошая генетика, а у кого-то – проверенный косметолог.

С Леськой мы познакомились еще в студенческие годы: снимали комнаты у одной и той же квартирной хозяйки и быстро сдружились между собой. После вуза я подалась в стюардессы, а Леська пошла работать ассистентом косметолога, а недавно открыла собственный кабинет, арендовав помещение в здании одной из столичных клиник. Деньгами ей здорово помог муж, но в остальном моя подруга и сама была не лыком шита. Как специалисту ей во многом не было равных, и я постоянно рекомендовала Леську своим коллегам, наряду со мной страдающим от последствий долгого пребывания в воздухе. Если я кому и могла доверить свою физиономию перед таким ответственным днем, так это только Леське, а еще в ходе косметических процедур она никогда не задавала вопросов о моей работе. С Леськой можно было обсуждать одежду, музыку, политику, что угодно, и наша праздная болтовня заставляла мне окунаться в мир обычных людей, которых я в большинстве своем видела только в пассажирских креслах. У Леськи не было привычки бестактно лезть мне в душу, но обстановка на личном фронте всегда вызывала у нее приступ исконно женского любопытства. Леська знала обо всех мои неудавшихся отношениях и даже периодически предлагала познакомить с кем-нибудь из своей компании, но я деликатно отнекивалась от ее предложений. Весь последний год я вообще не выходила за рамки легкого флирта, поглощенная своими чувствами к Урмасу, и мне при всем желании ничего было рассказать подруге: разве что правду о моих планах на завтра.

– Давно было пора ему сказать! – горячо поддержала меня Леська, – чего было столько ждать погоды с моря? Я за прямоту: да так да, нет так нет, а ходить вокруг да около –это не мое. Ну всё, я закончила, иди посмотри на себя, красотка!

– Ох, Леська, то ли твои средства волшебные, то ли ты сама- ведьма! – рассмеялась я, созерцая в огромное настенное зеркало свое заметно посвежевшее лицо, – спасибо тебе, я себя не узнаю!

– Ну так! – довольно фыркнула Леська, – для тебя все самое лучшее. Я бы на месте этой Симоны своего жениха с тобой в рейс не пустила!

– Брось ты, скажешь тоже! – отмахнулась я, – Урмас ее любит, а на меня и внимания не обращает. Так что, Леська, правильно говорят, не родись красивой…

– Красота – это лишь обещание счастья, – философски протянула Леська и с многозначительной ухмылкой добавила, – а хороший косметолог- залог успеха.

– Тут мне и возразить нечего! –охотно согласилась я, – ладно, подружка, спасибо тебе, побежала я…

–Может, пообедаем вместе? У меня как раз перерыв? – подкинула идею Леська, – подожди минутку, я кабинет закрою, табличку повешу и пойдем. Тут рядышком кафешка есть, я там постоянно обедаю.

– С удовольствием, – кивнула я, – а то неизвестно, когда я в следующий раз вырвусь.

–Я готова, – Леська спрятала ключ в сумочку и, не дождавшись ответной реакции, потормошила меня за плечо, – ты чего застыла, как вкопанная, привидение увидела?

– Леська, это Урмас, – одними губами прошептала я, зачарованно проводила глазами до боли знакомую мужскую фигуру, и в недоумении подняла брови, когда вдруг обнаружила, что Урмас только что отошел от окошка выдачи больничных листов.

– Тот самый? – разочарованно выдохнула Леська, – я б еще за ним так убивалась… Парень как парень. Что-то он смурной какой-то, заболел что ли?

– Не знаю, – насторожилась я, – у него же утром рейс, неужели он больничный взял?

– Да может, просто спросить что-нибудь хотел, – обнадежила меня Леська, – а вы разве не в своей ведомственной поликлинике обслуживаетесь?

– Да, -подтвердила я, – сама не понимаю, зачем Урмас сюда приходил.

– А хочешь, я тебе всё выясню? – заговорщически подмигнула Леська, – на выдаче больничных моя клиентка сидит, я к ней сейчас потихоньку подкачусь, и она мне на ушко шепнет…Постой тут, я сейчас вернусь.

– Ну что? – ринулась навстречу Леське я, после того, как та закончила общаться со своим «осведомителем».

– Придется тебя расстроить, – мрачно сообщила подруга, – твоему Урмасу и правда дали на завтра больничный, так что лететь тебе с другим пилотом. Только не спрашивай, что да почему, у них тут врачебная тайна строго соблюдается, нам с тобой никто не расскажет. Ну не кисни ты, вдруг кого в десять раз получше встретишь!

ГЛАВА III

От радужного настроения, заставлявшего меня вдохновенно парить в непосредственной близости от седьмого неба, осталось лишь горькое послевкусие, и завтрашний рейс мигом перестал быть для меня символом грядущего освобождения от мучительных оков больше похожей на помешательство любви. Без Урмаса в кресле второго пилота это будет такой же рядовой рабочий день, как и все предыдущие, и, если за расчетное время полета на борту лайнера не произойдет никаких эксцессов, я просто запишу этот рейс в своей актив и благополучно забуду о нем, как только сойду на землю. Что ж, значит, не судьба, главное, чтобы заболевание Урмаса оказалось не слишком серьезным, а то больничный ведь на пустом месте не выписывают, мало ли чего…

Весь остаток дня я старательно пыталась понять, какого рода обстоятельства вынудили Урмаса обратиться в частное медицинское учреждение и выложить приличную сумму за платные услуги, вместо того, чтобы пролечиться за счет работодателя в рамках обязательного социального пакета. Ситуация выглядела откровенно подозрительной, и чересчур богатое воображение без устали подкидывало мне самые неожиданные объяснения, но крупицы рациональности в них были настолько мелкими и жалкими, что больше напоминали бесцельное переливание из пустого в порожнее. Всегда отличавшаяся острым язычком Леська так и вовсе сходу предположила, что Урмас подцепил венерическую инфекцию на одной из недавних эстафет и теперь опасается, как бы о его похождениях не стало известно широкой общественности, включая Симону. Надо сказать, что, если бы дело не касалось Урмаса, которого я изначально вознесла на недосягаемый пьедестал, я бы легко признала Леськину правоту, однако, мне глубоко претила сама мысль об участии моего возлюбленного в повсеместно распространенных вакханалиях на базировках, и я с видом оскорбленной невинности решительно пресекла подобные разговоры. Леська выразительно хмыкнула в кулак, но вступать со мной в непроизводительные дебаты не стала, быстро сообразив, что в противном случае я не дам ей нормально пообедать. Более того, уставшая бесконечно лицезреть мою унылую мину, Леська авторитетно посоветовала мне «забить» и успокоиться, но, несмотря на данное подруге обещание в точности последовать ее совету, сразу по прибытию домой я намертво прилипла к лэптопу.

На странице Урмаса царила тишь и благодать. За прошедший день он отписался в нескольких пабликах, посвященных гражданской авиации, и поставил лайки под панорамными снимками ночного неба. Зато Симона запостила фотографию своего нового автомобиля и снабдила кадр красноречивой подписью «Подарок». Машинка бы маленькая, красненькая и очень женская – по стоимости модель явно выходила за рамки бюджетной линейки и, что уж греха таить, я бы и сама не отказалась от такого презента, особенно от Урмаса, пусть даже в моей бескорыстной любви и начисто отсутствовал меркантильный компонент. Но тут, как говорится, был важен сам факт, и я совсем расстроилась. Может, оно действительно и к лучшему, что завтра мы с Урмасом не встретимся: ну, зачем мне лезть со своими признаниями в эту волшебную идиллию, это же свинство какое-то, честное слово! Люди счастливы, они нежно любят друг-друга и собираются связать себя священными узами Гименея, ежу понятно, что мои шансы находятся в пределах ничтожно малых величин, к чему питать наивные чаяния, когда только слепой не видит, до какой степени бесплотны и призрачны мои надежды? Хватит себя изводить, пора четко уяснить, что мне ничего не светит, и оставить идею открыть Урмасу сердце – толку с этого все равно будет не больше, чем фактического удоя с рогатого и бородатого героя народного фольклора, а позору потом не оберешься. Услышит ненароком кто-нибудь мои душевные излияния, и будет весь аэропорт у меня за спиной шушукаться, а злые языки, как известно, в разы страшнее пистолета, так что мне впору либо сразу застрелиться, либо держать чувства внутри и не портить репутацию ни себе, ни Урмасу. Раз табельного оружия бортпроводникам по статусу не полагалось (хотя, скажем, на чартерах в Хургаду меня регулярно обуревало непреодолимое желание дать распоясавшимся пассажирам вооруженный отпор, а в особо запущенных случаях вроде десятичасового перелета через Атлантику в компании пьяных туристов я и вовсе мечтала пустить себе пулю в висок), я все сильнее склонялась к тактике благоразумного молчания и лишь искренне надеялась, что мне и дальше удастся скрывать разрывающие мое несчастное сердце чувства.

За ночь у меня в голове всё понемногу устаканилось, я смирилась с неизбежным, удалила профайлы Урмаса и Симоны из закладок браузера и с твердым намерением начать новую жизнь прямо с сегодняшнего утра, уехала в аэропорт на предполетный брифинг. Еще на первом собеседование в «Авистаре» меня недвусмысленно предупредили, что жилье мне лучше подыскивать поближе к месту службы, так как хваленый «гибкий график» периодически будет требовать моего присутствия в комнате для брифингов, к примеру, в пять часов утра, и как только меня утвердили на должность стюардессы, мы с Леськой разъехались по разным квартирам. Я сняла убитую однушку, а моя подруга оперативно вышла замуж, тут ж, что называется, каждому свое. Заниматься бытом мне все эти три года было совершенно недосуг, и каждый раз, когда меня навещала мама, она неизменно пребывала в подлинном шоке от условий моего проживания, не понимая, что дома я бываю не настолько уж и часто, чтобы тратить время на интерьерный дизайн. Этой весной мама начала отрыто намекать, что я стала заложницей своей работы, и мне не помешало бы задуматься о перемене сферы деятельности. Я сделала вид, что намеки до меня не доходят, и мама отбыла домой несолоно хлебавши, а я тем же вечером улетела в Амстердам, а оттуда, по-моему, в столицу Туманного Альбиона, и вопрос обустройства жилища являлся последним в списке из заботивших меня на тот момент проблем.

Рейс на Штутгарт отправлялся в десять сорок пять по столичному времени, но экипаж должен был в полном составе находиться в аэропорту не позже восьми. Однажды на заре своей карьеры я, будучи неопытной провинциалкой, выбрала не тот транспорт и фатально опоздала на целых двадцать минут: старший бортпроводник отстранил меня от полета, а из моей зарплаты вычли драконовский штраф, раз и навсегда отучивший меня пренебрегать пунктуальностью. Впоследствии я таких казусов не допускала, но страх не успеть к началу брифинга по-прежнему сидел где-то в подкорке, и для подстраховки я приезжала раньше назначенного часа. Сейчас все эти формальные процедуры меня уже не впечатляли, и многие вещи я давно делала на автомате: очень редко на брифинге можно было услышать что-то новое, и завороженно внимать каждому слову СБЭ⁴ могли разве что ли стажеры, на которых любая мелочь производила неизгладимое впечатление. Для меня же совещания стали частью текущей рутины, неотъемлемой, обязательной, немаловажной, но при этом выученной практически наизусть. Определенное разнообразие в брифинги вносили постоянно меняющиеся бригады бортпроводников. Иногда мне приходилось работать с такими уникумами вселенной, что я буквально диву давалась, как этих «существ» вообще занесло в авиацию. Одна мадемуазель вопреки требованиям к внешнему виду ухитрилась просочиться на борт с накладными ногтями, видимо, посмотрели на брифинге, выглядят незаметно, и пропустили, а когда мы начали собирать еду для пассажиров, один ноготь возьми да отклейся. И ведь отлетел ни куда-нибудь в пространство, а прямиком в касалетку с горячим. Хорошо, я обратила внимание, а то бы всей бригаде досталось на орехи! Другая красавица пришла на утренний брифинг, сняла пальто, а под ним нет нижней части униформы, как вам это нравится? Ой, говорит, как же это я юбку надеть забыла, я, наверное, не проснулась еще. И глазками подведенными луп-луп, ресницами хлоп-хлоп, вроде как, что тут такого, с кем не бывает! Была еще одна фифочка, только что после стажировки, так это вообще анекдот: поставили ее летчиков кормить, она еду отнесла, села в свое кресло и сидит отдыхает, облаками в иллюминаторе любуется. СБЭ к ней подходит и спрашивает, чего она тут расселась, когда в экономе еще полсалона завтрак не получили, а фифа с достоинством так отвечает: я свою работу честно выполнила, что вам еще от меня надо? И как-то же отстажировалась она с такими представлениями о распределении обязанностей, не иначе как чья-то дочка с детской мечтой о небе…

Сегодняшний состав навскидку выглядел относительно терпимо. Старшего бортпроводника Иру я знала уже много лет, со второй девочкой, Катей, мы тоже неоднократно летали вместе, но единственного в бригаде парня по имени Семен я видела впервые. Мужской пол в нашем деле вообще встречался редко, это на европейских авиалиниях стюардов было хоть пруд пруди, а в отечественных реалиях наша профессия традиционно не пользовалась популярностью среди юношей. Бортпроводник-мужчина в «Аэростаре» выглядел почти столь же странно, как и женщина-КВС – и те, и другие в штате компании работали, но составляли скорее исключение, чем правило. Наш паренек был молод, строен и достаточно хорош собой, но в глазах у него проскальзывала явная растерянность, свидельствующее о минимальном налете, да и словам Ирины он внимал чуть ли не раскрытым ртом, а отсутствие здорового пофигизма лучше всего выдавало новичков. Еще вчера я разработала целую стратегию как напроситься на обслуживание летного экипажа, но сейчас мне было, в принципе, без разницы, чем заниматься. Даже извечная конкуренция за бизнес-класс казалась мне мышиной возней, не стоящей усилий, хотя на моей памяти соперничество за право доступа к VIP-пассажирам несколько раз едва не переросло в драку, а учитывая, что в последние месяцы меня чаще других ставили на бизнес, градус зависти со стороны менее удачливых коллег порою просто зашкаливал. Но в моем нынешнем состоянии меня абсолютно не интересовали ни щедрые чаевые, ни возможность получить отдельную плату за пересадку в бизнес-класс из эконома: я была настроена просто отлетать рейс и успешно вернуться домой.

Ира командным голосом озвучила сведения о количестве пассажиров, сообщила о наличии на борту инвалидов, диабетиков и несопровождаемых детей, придирчивым взором осмотрела нас с ног до головы и принялась экзаменовать на предмет знания техники безопасности. У Семена ответы отскакивали от зубов, Катя пару раз что-то ляпнула невпопад, но в общем, уровень у обоих оказался вполне пристойным, и с облегчением констатировала, что сегодня нам повезло, и при формировании бригады чудом обошлось без сюрпризов, если только не считать за таковое мое внезапное распределение на обслуживание бизнес-класса. Обиженно зыркающую на меня Катю СБЭ отправила в эконом вместе с Семеном, ей же достались и летчики. Однако, не тут-то было! Покончив с контрольными вопросами, Ира пригласила в комнату летный экипаж, чтобы согласовать условные сигналы и кодовое слово на случай захвата авиалайнера, и когда в дверях появился второй пилот, у меня безнадежно отвисла нижняя челюсть. Урмас Лахт как ни в чем не бывало стоял рядом с КВС Стекловым и с подчеркнутой внимательностью слушал инструктаж. Вероятно, Леська ошиблась, и никакого больничного Урмас не брал, а я, доверчивая дурочка, развесила уши.

– Разрешите представить вам командира воздушного судна Стеклова Ивана Михайловича и второго пилота Урмаса Лахта, – в своем привычном репертуаре чеканила Ирина, – наша бригада: старший бортпроводник Ирина Маркова, бортпроводники Семен Грушин, Екатерина Родкевич и Дора Савицкая. Некоторые из вас уже знакомы между собой…

– Да, привет, ласточки! И тебе, соколик, тоже привет! – добродушно усмехнулся Стеклов, исключительно мировой дядька с пышной шкиперской бородой. Иван Михайлович считался старожилом «Аэростара» и за двадцать лет непрерывного стажа успел примелькаться всем вокруг. Через несколько лет Стеклов собирался на заслуженный отдых, и я не сомневалась, что буду искренне скучать по его веселому нраву, неконфликтному характеру и высокому профессионализму – поверьте мне на слово, это не так уж и часто встречающееся сочетание.

– Ириша, ну что, давайте пробежимся по основным пунктам, и айда, принимать самолет, – распорядился КВС, -значит так….

Голос Стеклова звучал для меня словно издалека. Вроде бы я всё отчетливо слышала, вроде бы всё сосредоточено фиксировала в памяти, но в голове упорно стоял какой-то непонятный шум. Вскоре до меня запоздало дошло, что это за спецэффекты такие: сердце яростно долбило в грудную клетку, и его стук болезненно отдавался в виски. Я украдкой бросила взгляд на Урмаса, и меня окончательно накрыло. Он стоял на расстоянии вытянутой руки, кивал в унисон словам КВС, кончиками губ улыбался его неизменным шуткам-прибауткам, но что-то с ним всё же было не так. Я изучила каждую черточку Урмаса, его движения, манеры, привычки, я могла даже со спины узнать его из тысячи, и сейчас меня не покидало устойчивое чувство, будто сегодня он не похож на самого себя. Как если бы над ним довлело невероятное внутреннее напряжение, но он изо всех сил старался вести себя легко и непринужденно. Хотя его сухощавое, немного удлиненное лицо вовсе не выглядело застывшей маской, в мимике незримо присутствовало что-то неестественное, нечто такое, чему я никак не находила дать четкого определения. Одно я могла сказать наверняка: в данный момент мои собственные ощущения кардинально отличались от классических симптомов страстной влюбленности. Обычно рядом с Урмасом я впадала в эйфорию, и у меня непроизвольно захватывало дух в приступе безудержного стремления распахнуть объятья, но сегодня в присутствии второго пилота я испытывала лишь интуитивную тревогу, для которой у меня формально не было ни малейших оснований.

ГЛАВА IV

Предполетный брифинг шел своим чередом, возникающие вопросы решались по ходу дела, и уже вскоре Ирина доложила КВС о стопроцентной готовности кабинного экипажа к рейсу. Стеклов удовлетворенно кивнул и отдал команду направляться к служебному автобусу, следующему от здания аэропорта к стоянке воздушного судна. Я исподтишка взглянула в сторону Урмаса в отчаянной попытке разобраться со своими предчувствиями, но второй пилот по-прежнему не подавал ни единого повода для беспокойства: в его серо-зеленых глазах не отражалось и толики волнения, а резкие, заостренные черты невозмутимого лица дышали уверенностью хорошо знающего свою непростую работу человека. Форменный китель был тщательно застегнут на все пуговицы, ботинки начищены до блеска, и лишь из-под фуражки непокорно выбивались русые, с едва заметным оттенком рыжины волосы. На тонких губах Урмаса периодически мелькала улыбка, он чутко реагировал на балагурство КВС, но я при всем желании не могла заглушить в себе мысль, что второй пилот старательно контролирует свое поведение и в реальности ему сейчас не так уж и весело. Но по факту у меня не было ничего, кроме призрачных догадок, и как бы я не силилась постичь суть происходящего, намеренно держась рядом с Урмасом на протяжении всего пути к самолету, у меня упрямо не выходило поймать за хвост неумолимо ускользающую истину. Я нервно барабанила пальцами по сиденью, задумчиво созерцала бесстрастное лицо Урмаса и тайно надеялась, что никакого двойного дна в этой ситуации нет и быть не может, а второй пилот банально не выспался, скажем, после бурной ночи со своей невестой, вот теперь и сдерживает непроизвольные зевки, дабы не заставлять КВС усомниться в его пригодности к управлению самолетом. Но проклятая интуиция продолжала безостановочно долбить в виски, причем, давление на психику увеличивалось пропорционально степени приближения к авиалайнеру.

Наш «Арбуз»⁵ тихо-мирно стоял себе на положенном месте и терпеливо ждал своего часа. У багажного отсека уже суетились грузчики, швыряющие многочисленные чемоданы и сумки практически с космическим ускорением вопреки клятвенным обещанием представителей авиакомпании обращаться с имуществом пассажиром с почтением и осторожностью. Я была прекрасно осведомлена, как здорово живется некоторым нечистым на руку сотрудникам погрузочно-разгрузочной службы, и даже лично знавала одного такого товарища, ежедневно возвращавшегося с работы подшофе. Дорогущий алкоголь из дьюти-фри без зазрения совести экспроприировался в пользу рабочего класса и успешно распивался прямо в аэропорту, и хотя оклады у грузчиков, в принципе, были достаточно смешными, возможность не отказывать себе в элитных спиртных напитках, нередко становилась для них основным стимулом мертвой хваткой держаться за свою низкооплачиваемую должность. Багаж вскрывался народными умельцами с виртуозностью опытных «медвежатников», а приобретенный на мелком воровстве опыт позволял безошибочно определять, в каком отделении наивный пассажир припрятал искомое. Конечно, иногда «обокраденные» граждане устраивали грандиозные скандалы, но в большинстве своем масштабы хищений выглядели слишком незначительными, чтобы тратить время на разборки с авиакомпанией. Надо отметить, что в кругу бортпроводников также бытовала поговорка «Уходя с аэродрома, захвати что-то для дома», и несмотря на риск попасться на проверке, мои коллеги вовсю таскали выпивку из бизнес-класса и прочие полезные в хозяйстве штучки-дрючки, вроде каноничного набора из нераспечатанных упаковок с соками –водами и печеньем.

Проверка пассажирской кабины перед вылетом состояла точно из такого же строго регламентированного перечня вопросов, как и предполетный брифинг в аэропорту: ходишь по салону, осматриваешь его на предмет отсутствия посторонних предметов, заглядываешь в туалеты, убеждаешься, что вакуумный слив функционирует нормально и делаешь соответствующие отметки в журнале, а потом сдаешь все бумажки старшему бортпроводнику и шагом марш получать бортовое питание и мягкий инвентарь. Бывали, правда, случаи, когда при визуальном осмотре обнаруживались неполадки, требующие вмешательства техников, и к всеобщему недовольству рейс задерживался на время устранения выявленных проблем. Помнится, один раз лампочка аварийного освещения салона перегорела, так мы из-за такой ерунды на полдня застряли, пока техбригада искала, чем бы эту самую лампочку заменить, притом, при нормальном снабжении, дело выеденного яйца не стоило. А еще помню, в двигателе что-то там забарахлило, и как началась чехарда до самого вечера. Задержали нас на час, потом на два, потом на три, на четвертом часу техники отчитались, что с поломкой разобрались, но без гонки двигателей не обойтись и нужно вызывать тягач. В общем, я слышала, что пассажиры в тот день чуть копытами не затоптали представителя авиакомпании прямо на стойке регистрации, пока мы всем экипажем баклуши били и карты резались. Впрочем, пассажирам о настоящих причинах задержки, как правило, старались особо не рассказывать, иначе можно было такую панику спровоцировать, что мама не горюй. В самолете унитаз фекалии не смывает, а люди думают, что у нас в воздухе крылья отвалятся! Обычно было принято валить всё либо на позднее прибытие лайнера, либо на метеоусловия, а что лайнер с одним неисправным реверсом лететь собрался, простым смертным, как говорится, знать совсем не обязательно.

К счастью, сегодня всё шло по плану, и, закончив осмотр салона, я вплотную занялась инспекцией АСО⁶, оказавшегося в полном порядке за исключением экземпляра «Инструкции по безопасности», который пассажиры предыдущего рейса, похоже, использовали в качестве салфетки за обедом, и который по халатности уборщицы так и остался демонстративно торчать из кармашка на кресле. Густо заляпанный жирными пятнами лист был немедленно отправлен в утиль и заменен на более презентабельный вариант, а я с чувством выполненного долга переключилась на буфетно-кухонное оборудование, легкомысленного отношения категорически не терпящее. В прошлом году одна новенькая стюардесса на этапе проверки прошляпила дефект крепления печки и, когда самолет попал в яму, ее этой печкой так придавило, что КВС пришлось экстренно садиться в ближайшем аэропорту для срочного оказания бедняге медицинской помощи. А теперь вообразите, если б дело где-нибудь над Атлантикой было? Оттого в нашей работе и недопустимо халтурное отношение, даже если внешне кажется, будто и заморачиваться не на чем: как любил говорить КВС Стеклов, «на самолете полететь – это вам не на трамвае прокатиться»!

За что я любила бизнес-класс, так это за относительно достойное меню. Нет, не то чтобы я сама являлась таким уж изысканным гурманом, но тут по крайней мере не было стыдно перед пассажирами за ту безвкусную субстанцию, что подавалась на рационах в экономе. Как-то раз меня натуральным образом поставил в глухой тупик резонный вопрос пассажира касательно видовой принадлежности подаваемой ему рыбы, после разогрева выглядевшей так неэстетично, что желудочный сок на нее мог выделиться только у обладателей зверского аппетита. На свой страх и риск я уверенно обозвала сию невразумительную пищу треской, и можно сказать, выкрутилась из положения, но на будущее взяла за обыкновение заранее уточнять, что за бяку нам натолкали в касалетки повара. В бизнесе все обстояло гораздо поприличнее, и еда в общей массе не вызывала ощущения, что ее приготовили невесть из чего и теперь внаглую пытаются выдать за бюджетное произведение кулинарного искусства. Благополучно заполнив все необходимые чек-листы, я с облегчением вздохнула, констатировала, что обширный фронт работы позволил мне временно отвлечься от мыслей об Урмасе, отчиталась перед Ирой и, наконец, позволила себе ненадолго присесть, великолепно сознавая, что следующие три часа плюс час, отведенный на разворот в Штутгарте, я буду носиться, как Сивка-Бурка, ибо даже обычно наполовину свободный бизнес-класс сегодня оказался забит буквально под завязку. Так уж получалось, что за весь рейс у стюардессы было в целом сорок минут на то, чтобы примостить свою пятую точку в кресло: двадцать минут на взлете и ровно столько же перед посадкой, все остальное время не то посидеть, дух перевести толком некогда. Хотя на этот раз я была даже рада, что мне придется выкладываться по полной программе: всяко лучше, чем изводить себя и разрываться между желанием перераспределить обязанности с Семеном и отнести еду летчикам и здравым смыслом, недвусмысленно подсказывающим, что, если уж я приняла вчера решение ничего не рассказывать Урмасу, значит, нечего и бередить кровоточащую рану на безответно влюбленном во второго пилота сердце.

С тех пор, как наш экипаж в полном составе поднялся по трапу, Урмаса я больше не видела – вместе со Стекловым он проследовал в кокпит, а я осталась в пассажирской кабине. Часы отсчитывали заключительные минуты до начала посадки, старший бортпроводник ушла с докладом к КВС, а мы с Катей и Семеном готовилась к наплыву неуправляемой толпы, почему-то искренней считающей, что в самолет нужно ломиться, как в отъезжающий автобус. А уж что творилось во время снижения, вообще словами не описать: самолет еще не коснулся ВПП, а все проходы уже были завалены баулами, причем, хрупких стюардесс, безуспешно пытающихся заставить пассажиров оставаться на своих местах, при определенном напоре могли и с легкостью смести с пути. В подобные моменты я откровенно завидовала пилотам: закройся себе в кокпите и сиди спокойно, пока бортпроводники за всех отдуваются. Конечно, работа у летчиков не пример сложней и ответственней нашей, но все равно бывало чисто по-женски обидно.

Автобус с первой партией пассажиров подъехал к трапу без существенных отклонений от расписания. Разношерстную толпу встречала Ирина, самая старшая и опытная в нашей бригаде. СБЭ недавно разменяла четвертый десяток, и с возрастом в ее характере появлялась все большая жесткость. В отличии от смазливой блондинки Кати, весь облик Иры пронизывало строгое достоинство знающего себе цену человека: по ней сразу было видно, что она пришла в авиацию работать, а не искать богатого мужа. Она радушно улыбалась поднимающимся на борт людям, всегда приходила на помощь новичкам-коллегам, но в довершение ко всему еще и мастерски умела справляться с конфликтными ситуациями. Если честно, у меня порой складывалось впечатление, что пьяницы, дебоширы и просто недовольные обслуживанием пассажиры инстинктивно тушевались в присутствии Ирины и под ее хладнокровным взглядом мигом теряли добрую половину задора. Ту же Катю, с ее кокетливой челочкой, пухлыми губками и ямочками на щеках терроризировали чуть ли не в каждом рейсе, а вот чтобы перед Ирой кто-нибудь высыпал на соседнее кресло салат и демонстративно приказал «Убирай», я и теоретически представить не могла, потому что так бы и летел этот любитель унижать стюардесс в компании своего салата до самого пункта назначения. Я пока только училась ставить себя на такую же недосягаемую высоту, как СБЭ, и от души надеялась, что какие-никакие перспективы у меня все-таки имелись.

Иностранцев на рейсе сегодня было довольно много, в основном, естественно, немцев. Бизнесмены возвращались из деловых командировок, наши бывшие соотечественники летели домой от родственников, а для кого-то рейс выполнял только транзитную функцию. Билеты в первый класс экономные и прагматичные немцы почти никогда не брали, три часа, как говорится, можно и в экономе пережить, а вот многие мои сограждане считали перелет по высшему разряду неотъемлемым атрибутом финансового благосостояния. Опытным взглядом я сразу вычленила потенциально проблемных пассажиров: молодую супружескую пару с младенцем, напыщенную даму с невообразимо сложной укладкой, при создании которой неизвестный парикмахер, по всем признакам, вдохновлялся шпилем столичной телебашни, и скованного мужчину, похожего на робота с заклинившим чипом.

Маленький ребенок на борту сам по себе был способен в мгновение ока превратить самолет в воздушный дурдом, а подобные леди обладали удивительным даром выкручивать нервы бортперсоналу. Это им не нравился цвет обивки сидений, якобы создающий гнетущую атмосферу в салоне, это они на полном серьезе выпытывали местонахождение женского туалета, будучи свято уверенными, что таковой у нас в самолете непременно предусмотрен, это они могли прицепиться к искаженному интерфоном голосу КВС и на весь салон заявить, что пилот пьян. Это они требовали свежевыжатый сок, и обязательно тот, которого у нас не было на кухне, это они принципиально отказывались сдавать в багаж негабаритную сумку, нахрапом вынуждали наземные службы оформить ручную кладь, а потом во всеуслышание возмущались, что эта «кладь» не помещается на полке, а гадкие стюардессы не соглашаются поставить громадный баул «где-нибудь у себя», а то и в аккурат в кабине пилотов. А что, пусть бы охраняли, им же полете заняться нечем, скучают, небось! Лишь ближе к концу полета, леди так уставала от собственной бурной деятельности, что откидывала спинку и тихо дремала под мерный гул моторов, но стоило загореться красному табло, как у пассажирки открывалось второе дыхание. Если необходимость пристегнуть ремни она еще худо-бедно признавала, то вопрос «А зачем мне приводить кресло в вертикальное положение, я лучше еще подремлю» заставлял мне до скрежета стискивать зубы. Попробуй только скажи, что в противном случае при жесткой посадке сидящий позади «Ее величества» пассажир свернет себе шею, со всей силы впечатавшись в спинку, паника на борту будет обеспечена. Леди тотчас начнет голосить, что лайнер падает и мы все вот-вот разобьемся, причем ссылаться будет на секретную информацию от стюардессы.

Что касается «деревянного» мужчины, то это, бесспорно, был жуткий аэрофоб и, вероятнее, всего еще и заядлый курильщик. Этот тип пассажира весь полет прислушивался к окружающим звукам и даже звон посуды на самолетной кухне трактовал как фатальные технические неполадки. Бледный, напряженный, с выступившими на лбу каплями пота, аэрофоб судорожно сжимал подлокотники и мысленно прощался с жизнью еще на взлете, а когда лайнер выходил на эшелон, внезапно отмирал и начинал предлагать стюардессам деньги за разрешение покурить. В особо запущенных случаях аэрофоб мог так наклюкаться, что перепутать с туалетом гермодверь аварийного выхода и яростно пытаться ее вскрыть, что, между прочим, считалось прямой угрозой безопасности на борту. Один такой неадекват как-то направился в кокпит, чтобы заставить пилотов немедленно посадить самолет, потому что он, представьте себе, больше не хочет никуда лететь. Дело было на двухпалубном «Бобике»⁷, там кабина пилотов располагается наверху, а наш аэрофоб ее на нижней палубе искал. Открывает он дверь якобы в кокпит, а там пустой шкаф и никаких следов экипажа – отсюда, наверное, и разговоры потом, что все самолеты на автопилоте летают, а летчики в это время с молоденькими стюардессами развлекаются.

В общем, сегодня мне досталась та еще публика, но я уже давно не испытывала по этому поводу мандража. С приветственной улыбкой я наблюдала, как припорошенные снежком пассажиры рассаживаются по своим местам и не ждала от этого рейса ничего, кроме дополнительных часов в копилку своего ежемесячного налета.

ГЛАВА V

Перед тем, как поступил приказ поднять трап, я последний раз выглянула наружу, полной грудью вдохнула сырой морозный воздух ранней столичной весны и решительно вернулась в салон. Между тем, в экономе пустовали сразу пятнадцать мест: выяснилось, что кресла были закреплены за группой школьников, летевших в Германию в рамках образовательной программы и почему-то в полном составе не явившихся на рейс. В данных обстоятельствах я могла только порадоваться за Катю – оставшиеся без попечения родителей и предоставленные самим себе подростки обычно считали своим священным долгом дать волю юношескому духу протеста и дружно пренебречь правилами поведения на борту авиалайнера. А еще большинство тинейджеров образца нынешнего столетия испытывали невероятную привязанность к свои мобильным гаджетам и мало того, что внаглую отказывались выключать телефоны и планшеты, так еще и массово пыталась сжульничать, вновь активируя злополучный девайс, стоило бортпроводнику покинуть расстояние прямой видимости. Читать подрастающему поколению проникновенные лекции о пагубном влиянии смартфонов на бесперебойную работу бортовой электроники было столь же бессмысленно, как и надевать водолазное снаряжение для восхождения на Эверест: «юноши и девушки со взором горящим», похоже, обладали существенно притупившимся инстинктом самосохранения и воспринимали препирательства со стюардессами как очередной вызов обществу, не понимая, что если из-за выхода из строя навигационных приборов наш самолет столкнется в воздухе со встречным лайнером, оценить их безрассудство уже никто не сможет.

Не знаю, что за причины помешали школьникам своевременно занять свои места, но высшие силы сегодня явно выступали на стороне безнадежно опаздывающих пассажиров. Несмотря на то, что самолет находился в полной готовности к вылету, мы по-прежнему никуда не двигались, а когда стрелки часов достигли отметки в десять сорок пять, стало очевидно, что у нас налицо задержка рейса. Я уже было испугалась, что в самолете обнаружилась поломка, и нам придется высаживать пассажиров, параллельно принимая на себя поток возмущений, облеченный преимущественно в непечатную форму, но получающая информацию непосредственно от КВС Ирина шепнула мне на ушко истинные причины простоя. Виновата оказалась диспетчерская служба, своими несогласованными действиями умудрившаяся создать на ВПП натуральную пробку и выдавшая слот сразу нескольким воздушным судам. В результате на вылет скопилась очередь, и чтобы самолеты не жгли понапрасну топливо, диспетчера на разрешали запуск двигателей, пока полоса не освободится. Рассказывать пассажирам о столь узкоспециальных нюансах, конечно, было не принято, и в салоне постепенно копилось всеобщее напряжение. Судя по всему, нервничали не только пассажиры, но и члены летного экипажа: на пятнадцатой минуте задержки из кокпита вышел Урмас и целенаправленно пошел в сторону вверенной мне кухни. Я с большим трудом уняла резко участившееся сердцебиение, но на этом героическом поступке резервные запасы силы воли были напрочь исчерпаны и по велению внезапного наития я последовала за вторым пилотом, только что скрывшимся за шторкой.

– Ты мог бы попросить кого-нибудь из нас, совсем необязательно было ходить самому, – заметила я, со спины наблюдая, как Урмас самостоятельно разливает по стаканам горячий кофе.

– Что? – при звуках моего голоса второй пилот всем телом вздрогнул от неожиданности, и только чудом не ошпарился при этом кипятком.

– Я говорю, что тебе достаточно было просто нажать кнопку вызова, и кофе уже принесли бы в кабину, – с той самой глупой улыбкой, которая автоматически расплывалась у меня на губах при виде Урмаса, повторила я.

– У вас в салоне и так работы невпроворот, я не хотел никого беспокоить, – пояснил второй пилот, и поспешно спрятал правую руку в карман форменных брюк, а, возможно, мне это только померещилось, настолько молниеносным был его жест.

–Известно, когда мы вылетим? – спросила я в бесконтрольной жажде любыми способами продлить время нашего пребывания наедине, – сам понимаешь, паксы волнуются…

– Думаю, уже скоро нам дадут отмашку, – неопределенно повел плечами Урмас, всем видом показывающий, что мое общество ему совершенно не интересно, и от его извечного равнодушия меня не в силах спасти даже вчерашние процедуры у косметолога, – приоритет на вылет дается иностранным перевозчикам, вот и ждем, пока они все не стартуют. Извини, мне нужно вернуться в кокпит…э…Дора.

Я прекрасно видела, как серо-зеленые глаза второго пилота скользнули по моему бейджику, и едва не задохнулась от разочарования, с горечью констатировав, что Урмас даже после совместного брифинга не помнит моего имени, довольно редкого для наших широт, между прочим. Ну да, а зачем ему память всяким мусором захламлять? Я же одна из многих, отлетал и забыл, чего уж тут!

– Да, конечно, – я неохотно пропустила сжимающего стаканчики с кофе Урмаса, и вдруг осознала, что в это самое мгновение разбушевавшаяся интуиция безуспешно пытается достучаться до моего затуманенного неразделенной любовью разума, а я намеренно игнорирую ее настойчивые старания. Второй пилот вел себя со мной вежливо, но безразлично, и по сути своей в этом не было равным счетом ничего странного, однако, я не переставала терзаться смутным предчувствием. В принципе, что здесь такого, ну сходил летчик сам за кофе, честь ему, как говорится, и хвала за то, что не стал отвлекать стюардесс, но почему у него тогда был вид застигнутого на месте преступления грабителя? Будто бы своим появлением я застала Урмаса врасплох, и он моментально ретировался во избежание разоблачения…

Урмас давно скрылся за дверью кабины, а я никак не могла заглушить истошно вопящую интуицию, надрывно предупреждающую меня о чем-то невыразимо жутком. Впервые за год, я поймала себя на мысли, что не хочу лететь с Урмасом одним рейсом, и это меня действительно испугало. Было в его глазах что-то такое, отчего у меня неприятно похолодело на душе и болезненно екнуло сердце. Несомненно, я всё также безраздельно обожала Урмаса, но сейчас мне отчетливо казалось, что заглянувший на кухню человек что-то тщательно скрывает, и, вопреки природному любопытству я ни капли не желала узнать бессознательно страшившую меня правду. Начиная с нашей утренней встречи в комнате брифингов, я не находила себе покоя, но после того, как мы с Урмасом пересеклись на кухне, я окончательно перестала понимать, что со мной происходит. Формально мне было абсолютно не к чему придраться, к примеру, я видела, что Урмас приходил явно не за алкоголем, а страшнее этого, в сущности, ничего и быть не могло. Я на всю жизнь запомнила один феерический эпизод, когда я лично приносила спиртное КВС, на моих глазах накатившего грамм двести джина прямо за штурвалом. Хотя и долетели мы нормально, и приземлились без проблем, все оставшиеся до посадки два часа я не могла пассажирам в глаза смотреть. По крайней мере, если бы я увидела, что Урмас навестил кухню с тайной целью разжиться выпивкой, то вопросы отпали бы сами собой, и я бы сразу поставила в известность Стеклова: дружба, что называется, дружбой, а служба службой, лучше уж сразу бомбу на борту взорвать, чем допустить пьяного пилота к управлению самолетом. Но все бутылки стояли нетронутыми, и элементарная проверка подтвердила, что второй пилот не взял с кухни ничего, кроме двух стаканчиков черного кофе. Я мысленно обругала себя за подобные подозрения в адрес любимого человека, фактически виновного лишь в том, что он не отвечает мне взаимностью и собирается жениться на другой девушке, обозвала себя чокнутой истеричкой, еще смеющей насмехаться на паникующими в любых ситуациях пассажирами, и после того, как меня немного опустило, снова вышла в салон. Если Урмас не ошибся, и мы вот-вот вырулим на ВПП, пора доставать комплект АСО и показывать неразумным пассажирам, как пользоваться кислородной маской и спасательным жилетом.

Пока мы с Урмасом беседовали за шторкой, на борту произошли изменения: к вящему неудовольствию Кати, явно раздосадованной внезапным появлением галдящей толпы, опоздавшие на рейс школьники благополучно успели подняться в самолет Краем уха, я услышала, что автобус с подростками застрял в пробке по пути в аэропорт, и лишь непредвиденная задержка рейса помогла им успеть на самолет. Тинейджеры топтались в проходе и массово отзванивалась родителям, в полный голос рассказывая тем о своих захватывающих приключениях, вследствие чего Катя никак не могла приступить к демонстрации АСО. Сопровождающий появление школьников шум-гам предсказуемо разбудил младенца, и тот так громко заорал благим матом, что у меня заложило уши задолго до взлета. Леди со шпилеобразной укладкой начала было возмущаться, а сидящий в соседнем кресле аэрофоб издал тяжелый вздох и, по всем признакам, уже приготовился принять мученическую смерть. Во всяком случае, во время демонстрации он взирал на меня с настолько обреченным выражением мертвенно бледного лица, будто я не способы спастись при аварии ему объясняла, а лично планировала устроить авиакатастрофу только ради того, чтобы злорадно понаблюдать, как обезумевший аэрофоб будет локтями расчищать себе дорогу к аварийному выходу, ничтоже сумняшеся отпихивая женщин и детей.

К счастью, транспортный коллапс завершился, самолет, наконец-то, поехал, и я пошла проверять, все ли пассажиры подчинились требования пристегнуть ремни, благо в бизнес-классе фронт работы был не так широк, как в экономе, где Катя справлялась лишь на пару с Семеном. Младенец продолжал истошно вопить, аэрофоб –трястись, напыщенная леди – брезгливо стряхивать невидимую пылинку с обивки, а разного рода сотрудники крупных фирм, летающие бизнес-классом за счет работодателя, – таращиться в иллюминаторы, одним словом, если отбросить получасовую задержку, события развивались по своей привычной схеме. Я сидела в кресле рядом с Ирой, вытянув ноги, и отрешенно наслаждалась короткими минутами покоями. Лайнер оторвался от земли и начал набирать высоту, давление скакануло, но вскоре выровнялось, как только самолет достиг эшелона. Ну вот и всё, отдых кончился, пора на кухню, тележку собирать да обеды разогревать.

КВС Стеклов представился, извинился за причиненные задержкой рейса неудобства, коротко поведал о текущих параметрах за бортом и сердечно пожелал пассажирам приятного полета. Табло погасло, жизнь вошла в свое рутинное русло, и не успела я расстегнуть ремни, как мои любимые пассажиры мигом взяли меня в оборот. В частности, претенциозная леди не обманула даже самых смелых ожиданий.

– Девушка, будьте любезны, скажите мне, зачем я взяла место рядом с иллюминатором? – не сулящим ничего хорошего тоном осведомилась дама, и я сразу догадалась, что вопрос этот в большей степени риторический, а значит, подавать голос мне пока не положено.

– Я рассчитывала весь полет наблюдать ландшафт, а у вас тут облачность! – продолжила леди и обличительно ткнула указательным пальцем в окно, – сами посмотрите!

– Увы, но повлиять на небесную канцелярию не в нашей компетенции, – честно призналась я, не забывая про неизменную улыбку, – зато прохладительные напитки я начну разносить в ближайшее время, и вы будете первая в очереди.

– Хоть шерсти клок, – буркнула леди, поправила залакированный шпиль на голове и многозначительно уточнила, – я надеюсь, соки у вас свежевыжатые?

Ну как с такими феноменами прикажете разговаривать? Ну что вы, милостивая госпожа, естественно, да, ведь мы всей бригадой сидим и выжимаем фрукты в тетрапаки! А если бортпроводникам силенок не хватает, так еще летчики подключаются, помните же, им в полете делать нечего!

– Замечательные соки, причем в ассортименте, – клятвенно заверила я и мелкими шажками попятилась в сторону кухни, пока у пассажирки не вызрели еще более каверзные вопросы. Но в этот момент ожил притихший на период взлета аэрофоб. Мужик встал с места и поволокся за мной на пищеблок.

– Девушка, Дора, войдите в мое положение, – жарко забормотал аэрофоб мне ухо, плотно зажав меня в ближайшей нише, – позвольте покурить, поймите, плохо мне, сейчас на стенку полезу, если не покурю. Дора, я заплачу, сколько скажете, пожалуйста! Никто и не узнает, я аккуратно!

– Поверьте, я вам очень сочувствую, но правилами безопасности курение на борту строго запрещено, -заученно отчеканила я, – прошу прощения, мне нужно работать.

– Дора! – сдавленно взвыл аэрофоб и еще больше позеленел не то от злости, не то от страха,– умоляю вас, просто назовите сумму! У всего есть своя цена!

–Уважаемый, послушайте меня внимательно, – попросила я, – видимо, вы не в курсе, но в среднем самолет полностью выгорает за две минуты, а для экстренного снижения нужно минимум двадцать минут, да и то, если есть куда садиться. Не знаю, как для вас, но для меня человеческие жизни бесценны. А теперь, вернитесь, пожалуйста, в салон.

Никотинозависимый аэрофоб судорожно вздохнул и несолоно хлебавши поплелся на свое место, но я прекрасно знала, что так быстро он не успокоится. Неровен час, этот кадр попрется в эконом и примется там окучивать Катю и Семена. Не скажу про Семена, а вот за Катей водился грешок: как-то мы вместе летели на Дальний Восток, так один товарищ семь тысяч предложил, и моя коллега не удержалась от соблазна, даже подсказала, как все правильно обставить, чтобы комар носа не подточил. Оставалось лишь уповать, что Ирина вовремя пресечет бардак, а то мало ли чего, у меня и так на этот рейс предчувствия плохие.

– Дора, как там у тебя? – спросила Ира, когда я закончила с разогревом контейнеров и собралась выкатывать тележку в салон, – все в порядке?

– Как обычно, – махнула рукой я, – один товарищ без сигарет помирает, другая при всем честном народе кормит ребенка грудью, третья потребовала добавить в гранатовый сок две ложки сахару… Короче, пока ничего экстраординарного…

– Ну и хорошо, – кивнула СБЭ, – Дора, слушай, у нас в экономе парочка неадекватов, Катька совсем зашивается с ними, пришлось Семена тоже на раздачу поставить. Давай я твоих паксов сама обслужу, а ты иди летчиков покорми, я тут уже всё подготовила, только отнести нужно. Вот это Стеклову, а вот это Лахту, поняла?

– Да, всё ясно, сейчас отнесу, – с воодушевлением согласилась я, даже и не зная, что меня радует в большей мере: предстоящее «свидание» с Урмасом или возможность переложить на Ирину дискуссии с капризными пассажирами бизнес-класса.

ГЛАВА VI

К визитам в кабину пилотов я всегда относилась как к посещению своего рода святой святых на борту самолета. Для меня это место выглядело непостижимо загадочным, словно здесь творилось удивительное волшебство, слишком сложное и многогранное для моего дилетантского понимания. Нет, инструктора на курсах подробно объясняли нам, для чего предназначены все эти кнопочки, рычажки и дисплеи, но одно дело самозабвенно вызубрить теорию и совсем другое – научиться подчинять себе гравитацию и поднимать в воздух железную громадину, напичканную людьми, как соты медом. Даже на четвертый год в гражданской авиации я не переставала неизменно взирать на внутреннюю обстановку кокпита с благоговейным трепетом, всякий раз замирая в восхищении, когда на моих глазах вершилось торжество человеческого гения над законами природы. И если на земле пилоты моментально превращались в простых смертных, с лихвой наделенных недостатками и подверженных порокам, то на высоте в десять тысяч метров они были практически богами, держащими в своих всемогущих руках жизни сотен пассажиров. Чувство сопричастности к чему-то великому ничуть не притуплялось даже по прошествии длительного промежутка времени, и сейчас, стоя с разносом напротив камеры видеонаблюдения, я по-прежнему ощущала подспудное волнение, будто после того, как КВС откроет дверь, меня ждет неизведанная территория, населенная существами высшего порядка.

Карьеру бортпроводника я начинала на 737-ом «Бобике» и, переквалифицировавшись на «Арбузы», сразу отметила, до какой степени отличается в этих двух самолетах устройство кабины пилотов. По сравнению с «Аэробусом», кокпит «Боинга» представлял собой слегка облагороженную версию аналогичного отсека на военном бомбардировщике: непонятные кресла клепаной конструкции с различными барабанчиками и рукоятками по бокам, великолепно дополнялись отсутствием откидного столика, на место которого американцы воткнули большой штурвал. В «Арбузе» штурвалов не было как таковых, а их функцию успешно выполняли две замечательные штуки под названием «сайдстик», внешне приблизительно напоминающие ручку переключения скорости в автомобиле, а кресла пилотов радовали эргономичной и плавной формой с минимумом острых и выступающих углов и регулируемыми поясничными подпорами. Лично у меня сложилось впечатление, что создатели «Боинга» делали основной упор на комфортабельность перелета для пассажиров, а производители «Аэробуса» уделяли больше внимания удобству пилотирования. Да и просто на вид кокпит «Арбуза» казался гораздо симпатичнее: никаких тебе торчащих кнопок и выступающих поверхностей – всё красиво, аккуратно и рационально, а уж как органично вписывался в эту технологическую эстетику второй пилот Урмас Лахт…

До Штутгарта оставалось чуть больше часа, полет проходил довольно ровно, воздушные ямы на пути следования лайнера почти не попадались, и в кокпите предсказуемо царила спокойная рабочая атмосфера. Самолет летел в режиме автопилота где-то над Польшей, а периодически сверяющийся с показаниями приборов КВС Стеклов в своем привычном репертуаре травил байки. Второй пилот весьма, на мой взгляд, натянуто смеялся в ответ, но в его серо-зеленых глазах по-прежнему отражалась напряженная задумчивость, как если бы он параллельно просчитывал одному ему ведомую схему, а голос капитана при этом служил лишь досадной фоновой помехой непрерывному ходу мыслей.

– Значит, представь, ИЛ-96, восемьдесят девятый год, взлетели мы из столицы, поднимаемся на эшелон, наш КВС тянется к микрофону, проникновенно так откашливается и вдруг спрашивает: «Товарищи пассажиры, а есть здесь летчики?». Ну, в салоне, естественно, паника, у народа глаза по пять копеек, кому-то вообще плохо стало, даже стюардессы и те, перепугались. А КВС помолчал с пару минут, и весело так заявляет: «Да не бойтесь вы, товарищи пассажиры, конечно же есть летчики! Вас приветствует командир воздушного суда Епифанцев! Температура за бортом минус 60 градусов Цельсия, высота такая-то такая-то, и т.д., и т.п.! Я думал до пенсии он теперь точно не долетает, ан нет, обошлось благополучно. Недавно, кстати, видел его, аж сердце защемило. Ехал он на какую-то конференцию, так ты не поверишь, приличного пиджака ему было не на что купить, и он со старого форменного кителя погоны отпорол, пуговицы пластмассовые взамен металлических пришил, вот тебе и парадно-выходной костюм. И так ведь со всеми получилось, кто при Союзе летал: государство до нитки обобрало, пенсии нищенские понасчитало и выживай, как хочешь. Попробуй списанному летчику на земле нормальную работу найди! Я, например, только одну такую профессию знаю, где также, как в небе, платят за то, что ты постоянно борешься с земным притяжением! Угадай, Урмас, о чем речь?

– Ума не приложу! Может, космонавт? – с деланным недоумением развел руками второй пилот, и я внезапно заметила, что во взгляде Урмаса ослепительно вспыхнул нетерпеливый огонек, словно сам факт присутствия КВС вызывал у него бесконтрольный приступ раздражения.

– Эх ты, салага! – добродушно хохотнул Стеклов, – грузчик это, груз-чик, понял? Ну, ласточка, разворачивай свою скатерть-самобранку! Посмотрим, что там у тебя за яства заморские! Мяса хоть дают?

– Еще как дают, причем, с салатом, гарниром и холодными закусками, – успокоила командира я, расставляя контейнеры на столике, – приятного аппетита! Вам что принести, чай или кофе?

– Ой, не надо, наверное, ничего! – красноречиво вздохнул КВС, – мы пока разрешения на взлет ждали, я так этого кофе надулся, что скоро из ушей польется. А как высоту набрали, так-то одно, то другое, некогда даже в уборную отлучиться. Ладно уж, до посадки как-нибудь дотерплю.

– Зачем терпеть, Иван Михайлович? – резонно осведомился Урмас, я готова была поклясться, что его серо-зеленые глаза вновь озарились нехорошим отблеском, – я вам уже сколько твержу, идите в туалет, я возьму управление на себя. Ничего страшного за десять минут не случится, а если и случится, я справлюсь.

– Не положено КВС покидать кабину, – в сомнении нахмурился Стеклов, явно склоняющийся к тому, чтобы передать второму пилоту контроль над лайнером, – да и пора уже к посадке понемногу начинать готовиться.

– А я тут на что? Для интерьера? – на губах Урмаса играла насмешливая улыбка, но меня до физической боли обжигал леденящий душу холод его глубоко посаженных глаз, хотя справедливости ради, стоило отметить, что именно на мою персону второй пилот и смотрел как на самый настоящий предмет мебели, априори не заслуживающий отдельного внимания, – идите и ни о чем не волнуйтесь, я же не в первый день за штурвал сел…

– Шут с тобой, уговорил! –вынужденно согласился КВС, не в силах и далее выносить давление в мочевом пузыре, – чтоб я еще перед рейсом кофе пил! Ласточка, спасибо тебе за обед, мы как поедим, тебя позовем посуду забрать! Урмас, я туда и обратно. Ты управляешь! Слышал последнее указания диспетчера? Держать высоту 11400 метров!

– Есть, командир, – как-то уж чересчур официально откликнулся второй пилот, все это время, неотступно следивший за каждым движением Стеклова, без малейшего энтузиазма, снимающего с себя гарнитуру связи и неохотно расстегивающего ремни безопасности.

– Оставляю все под твоим контролем, Урмас, – КВС встал с кресла, бросил последний взгляд на приборную панель, и, открыв дверь кокпита, первой выпустил меня наружу, – и не куролесь мне тут, чтобы не было потом, как в том анекдоте. Решил молодой пилот над диспетчером подшутить, идет на снижение, вызывает вышку и спрашивает: «Угадай, кто?». А диспетчер выключает все огни и говорит: «Лучше ты угадай, куда?».

Улыбка Урмаса заставила меня непроизвольно передернуть плечами: интуиция пронзительно взвизгнула, а сердце на мгновение перестало сокращаться. Когда дверь бесшумно закрылась у меня за спиной, я исподтишка взглянула на Стеклова, но, судя по всему, на данный момент КВС мог думать исключительно о своих естественных потребностях, и внушающее мне бессознательную тревогу поведение второго пилота, не вызывало у него подозрений. Вскоре Стеклов исчез в туалете, а вернулась в свой родной бизнес-класс, где Ирина как общалась с леди-телебашней, настойчиво пытающейся добиться от старшего бортпроводника, почему вид из иллюминатора не так живописен, как того хотелось бы. СБЭ демонстрировала чудеса самообладания и ровным, хорошо поставленным голосом обещала пассажирке, что проблема однообразия пейзажей решится при заходе на посадку. Леди недоверчиво морщила лоб, но капитулировать без боя, вероятно, считала ниже своего достоинства, и продолжала мучить Иру очередным потоком несусветного бреда. Аэрофоб жадно глотал содержимое касалетки и не иначе как отчаянно пытался заесть стресс, а насытившийся младенец умиротворенно сопел на руках у своей лишенной комплексов мамаши. В экономе гомонили школьники и громко переругивались с Катей нетрезвые пассажиры, а сидевшая рядом с любителями выпить женщина слезно умоляла Семена пересадить ее в другой салон. Так как в бизнесе сегодня не было свободных кресел, просьба осталась без удовлетворения, и обиженная пассажирка не нашла ничего лучшего, кроме как уподобиться своим попутчикам и оторваться на стюардессе.

Я с благодарностью кивнула Ирине, добровольно взявшей на себя обслуживание бизнес-класса и уже собралась было прийти ей на помощь и вполовину ускорить процесс раздачи еды, как самолет вдруг пошел на снижение. Пассажиры вряд ли почувствовали, что с лайнером что-то не в порядке, так как камнем вниз наш самолет не падал, однако, каждый член кабинного экипажа, включая вчерашнего стажера Семена, мигом ощутил пока еще совсем слабое, едва уловимое дыхание опасности. Фирменная улыбка на лице Иры стала шире и лучезарнее –классический прием опытных проводников, не позволяющий возникнуть панике в салоне. Ну, попали в воздушную яму, в конце концов, с кем не бывает, хоть болтанки нет, и то хорошо: помнится, один раз так вляпались, ручная кладь с багажных полок посыпалась, и чуть пассажирку не пришибла, а ведь ничего, как говорится, не предвещало беды, даже предупредительного сигнала не было. Пока КВС успел соответствующую кнопочку нажать, мы уже во вторую яму провалились, и так раза три за пять секунд! Но если я была права, и причиной снижения была воздушная яма, самолет должно было здорово тряхануть, а наш лайнер терял высоту так плавно, будто бы шел на посадку. Но до начала посадки оставалось еще немало времени, а самолет продолжал целенаправленно снижаться, причем уверенно, мягко и…безостановочно.

Стеклов выскочил из туалета, как ошпаренный, и в иных обстоятельствах мы с Ириной еще долго подхихикивали бы потом над незастегнутой молнией на его форменных брюках, однако сейчас КВС имел полное моральное право экстренно покинуть санузел даже со спущенными до колен штанами, потому что за период его краткосрочного отсутствия в кокпите, однозначно, произошло нечто страшное. По глазам Стеклова я сразу поняла, что дело вовсе не в попадании самолета в зону турбулентности, а после того, как КВС стремглав помчался в сторону кабины, даже невозмутимая, словно египетский сфинкс Ира, чуть заметно изменилась в лице.

А дальше на борту начали твориться уже совершенно жуткие вещи. КВС буквально приплясывал перед глазком видеокамеры, но дверь кокпита упорно не открывалась.

– Урмас, открой, это я! – крикнул Стеклов и дробно забарабанил кулаками по бронированному металлу, но его старания снова не принесли результата. В то время, как КВС торопливо вводил комбинацию экстренного доступа на кодонаборной панели, лайнер продолжал снижаться, а Урмас – молчать. Я могла только предполагать, что случилось со вторым пилотом, но в мозгу навязчиво вертелась мысль о вчерашнем инциденте с больничным. Теперь я почти не сомневалась, что Урмас действительно получил в частной клинике лист нетрудоспособности, но для чего-то скрыл этот факт от авиакомпании, и в итоге ему стало плохо прямо в полете. Я уже приготовилась к зрелищу пребывающего в глубоком обмороке второго пилота, и даже успела возненавидеть саму себя за то, что не доложила о его состоянии КВС, но, оказалось, что я не могла и вообразить масштабы разворачивавшейся на борту трагедии. Самолет неумолимо терял высоту, а система экстренного открытия дверей не сработала. Произойти такое могло только по одной причине: дверь в кокпит была намеренно заблокирована изнутри.

– Урмас, ради бога, открой! – можно сказать, взмолился Стеклов, но ответом ему по-прежнему было полное безмолвие, ужасающее до такой степени, до какой только может ужасать близость неизбежной гибели ста пятидесяти человек.

– Дора, дай огнетушитель! – порывисто обернулся ко мне КВС, – быстрее, Ласточка, давай же!

В тот момент, когда Стеклов безуспешно пытался выбить дверь поданным мною баллоном, бортовой компьютер внезапно подал первый звуковой и визуальный сигнал тревоги. На курсах меня учили, что он означает. «Слишком быстрое снижение».

ГЛАВА VII

У пилотов есть такое выражение: «Посадка –это не что иное, как контролируемая авария», и почему-то именно эта фраза неожиданно вдруг пришла мне на ум, когда пребывавшие до сего времени в счастливом неведении пассажиры начали массово прозревать относительно того факта, что наш самолет терпит бедствие. Высота стремительно падала, заблокированная дверь в кокпит никак не поддавалась яростному натиску Стеклова, и надо было быть уж совсем махровым идиотом, чтобы не сообразить, до какой степени далеко зашла образовавшаяся на борту критическая ситуация. Нельзя сказать, что билеты на рейс приобрели сплошь циолковские и эйнштейны, но, если до пункта назначения еще битый час лететь, а лайнер неизбежно приближается к матушке-земле, тут и ежу понятно, что до встречи с создателем осталось всего-ничего.

–Что происходит? – иерихонской трубой взвыл аэрофоб, в первобытном ужасе протягивая мне навстречу перепачканные в соусе руки, – сделайте что-нибудь!

– Господи, мы все разобьемся! – неожиданно тонким, по-бабьи писклявым голоском заскулил отец младенца, а его жена словно превратилась в живую статую, крепко прижавшую плачущего ребенка к груди и разом окаменевшую в мраморной неподвижности. И лишь одна только капризная леди с многоэтажной прической сумела вопреки законам логики разглядеть в грядущей катастрофе положительный аспект:

– Смотрите, я вижу горы! – с неуместным восторгом воскликнула прильнувшая к иллюминатору дама, – какой великолепный ландшафт!

– Урмас, открой эту чертову дверь! – перекрикивая надрывающийся сигнал тревоги, заорал Стеклов, лучше всех на борту понимающий, что при таком темпе снижения наш самолет через несколько минут и сам станет частью ландшафта, – Дора, в задней части есть топорик, тащи его сюда скорее! Бегом, Ласточка, счет идет на секунды!

Я пулей метнулась через бизнес-класс, едва не сбила на пути Иру, без особого результата призывающую пассажиров не терять самообладания и оставаться на своих местах, и на всех парах влетела в эконом, где градус коллективного сумасшествия уже находился в шаге от точки кипения. Двое бортпроводников, как могли, боролись с охватившей салон истерикой, но мне было достаточно одного мимолетного взгляда на перекошенное лицо Кати, дабы с легкостью догадаться, что и сама стюардесса пребывает в состоянии непреходящего панического страха.

– Пристегните ремни безопасности, согнитесь и плотно обхватите руками голени. Голову постарайтесь уложить на колени, а если этого не получается, наклоните ее как можно ниже. Вытяните ноги, насколько возможно, далеко и упритесь ими в пол, – довольно уверенно для новичка командовал грамотно сориентировавшийся в обстановке Семен, – оставайтесь в фиксированной позе и не меняйте ее без разрешения экипажа.

– Девушка, что случилось? – неожиданно рванулся мне наперерез долговязый, нескладный паренек, внаглую пренебрегающий требованиям бортпроводника и вместо того, чтобы наряду с остальными пассажирами сидеть в своем кресле, хаотично циркулирующий в узком проходе.

– Немедленно займите свое место! – гаркнула я так зычно, что юноша сразу ретировался с моего пути и преграждать мне дорогу больше не рискнул. Я схватила топорик и во весь опор понеслась обратно, кожей ощущая, как оседает на мне липкий концентрированный страх. Вслед мне неслись пронзительные крики пассажиров и севший от постоянного напряжения связок голос Семена, а рядом с кухней сидела на полу впавшая в абсолютный ступор Катя, меланхолично доставала из касалетки кусочки курицы и руками последовательно отправляла их рот.

– Командир, держите! – Стеклов ни на миг не прекращал попыток взломать защищенный вход в кокпит, и когда я подскочила к нему с топориком, лишь благодарно кивнул и со всех сил замолотил по двери. Мощные металлические удары раздавались одним за другим, но значительного эффекта по-прежнему не приносили.

– «Сближение с землей, набирайте высоту!» – надрывалась система автоматического оповещения, и вопли пассажиров приобрели какой-то совершенный дикий, животный характер. Надежда на спасение корчилась в агонии и билась в предсмертных судорогах, и даже склонным к истерикам аэрофобом постепенно овладевала отстраненная, тупая апатия, когда хоть ори, хоть не ори, а толку все равно нет. Но КВС все также вел неравное сражение с неподатливой дверью, и его решительные, неподвластные эмоциям действия не позволили мне окончательно провалиться в черную пучину неуправляемого страха. Что бы не происходило на борту, КВС честно выполнял свой долг, и я как никто иной, разделяла мучительное и острое чувство вины, вне всяких сомнений, пожиравшее сейчас Стеклова изнутри. Но КВС не знал, что я была виновата гораздо больше него: это ведь именно я умолчала о больничном Урмаса, это я не указала Стеклову на подозрительное поведение второго пилота и это я, в конце концом, не осталась в кабине, пока КВС выходил в туалет. Это из-за моей преступной беспечности, замешанной на безумном, иррациональном влечении к Урмасу, самолет вот-вот рухнет оземь, и жизни полутора сотен пассажиров бессмысленно оборвутся лишь потому, что какая-то глупая стюардесса сегодня утром сделала неверный выбор.

– «Сближение с землей, набирайте высоту!» – повторяющийся сигнал вкупе с перепадом давления и беспрестанными ударами топорика по железному дверному полотну больно бил по ушам, аэрофоб горько рыдал, уткнувшись лысеющей головой в колени, пара с младенцем сидела в обнимку и даже не шевелилась, а напыщенная леди с неподдельным интересом созерцала в иллюминаторе горный пейзаж и, похоже, единственная из пассажиров, имела все шансы умереть счастливой. К вящему сожалению, я столь специфическими особенностями психики не обладала, но перед смертью я должна была хотя бы попытаться облегчить душу. До Штутгарта мы теперь уже точно не долетим, так что-либо моя тайна отправится со мной в могилу, либо я раскрою правду прямо сейчас! И пусть Урмас находится без сознания и никого не может услышать, я все равно не хочу умирать, не выплеснув наружу своих чувств к нему.

–Урмас! – я оттолкнула опешившего КВС, и тесно прильнула к двери кокпита, – Урмас, это Дора! Если ты меня слышишь, я хочу, чтобы ты знал – я люблю тебя! Я люблю тебя, Урмас! Мне так много нужно тебе сказать! Пожалуйста, приди в себя, открой дверь, прошу тебя!

Снаружи что-то оглушительно грохотнуло, самолет затрясло, и он резко накренился набок. С багажных полок повалились сумки, пассажиры душераздирающе закричали в ультразвуковом диапазоне, а до последнего пытавшуюся предотвратить панику в салоне Иру по инерции отшвырнуло в сторону кухни. СБЭ на скорости приложилась головой о выступающий угол, и судя по всему, потеряла сознание, чему я в нынешних обстоятельствах могла лишь искренне позавидовать.

– Крылом за гору зацепились, -машинально констатировал красный, как переспелый помидор, КВС, с ненавистью отбросил бесполезный топорик и с какой-то обреченной пустотой в голосе добавил, – кранты нам, Ласточка! И любви твоей кранты!

Самолет дернулся, словно переживающий тяжелый приступ эпилептик, и мне даже на долю секунды показалось, что лайнер снова набирает высоту, но обманчивая иллюзия бесследно рассеялась уже через мгновение.

– Простите меня, командир! Я знала, что на сегодня врач выписал Урмасу больничный, –всхлипнула я, сглотнула отдающую металлическим привкусом слюну и плотно зажмурила глаза. Я не могла больше видеть разом постаревшее на десяток лет лицо Стеклова, не могла смотреть на объятых ужасом пассажиров – пусть и без злого умысла, но я убила сто пятьдесят человек, я лично принесла их жизни на жертвенный алтарь своей безответной любви. Я всегда понимала, что профессия бортпроводника неотъемлемо сопряжена с риском и я изначально испытывала смутные сомнения по поводу этого рейса, однако, я не могла даже предположить, что трагический финал настигнет меня настолько нелепым образом, да еще и по моей же косвенной вине. Я заслужила самую жестокую смерть из всех возможных и, хотя моей вины уже нельзя было искупить, я воспринимала свою неминуемую гибель в качестве справедливой кары за содеянное. Последней мыслью перед роковым ударом, поставившим жирную точку в моей никчемной судьбе, стало запоздалое сожаление о том, что крушение лайнера не произошло в результате взрывной декомпрессии, когда пассажиры лишаются чувств от перегрузок, и ничего не осознают задолго до столкновения с землей: по крайней мере они умерли бы легко и безболезненно, толком не успев понять, что случилось. А я бы в свою очередь не услышала этих невыносимых криков, адской какофонией звучавших в моем взрывающемся мозгу и полностью стихших только после того, как окружающий мир внезапно рассыпался на мириады светящихся точек и навсегда погрузился в безжизненную тьму вечного небытия.

ГЛАВА VIII

Я никогда не считала себя глубоко верующим человеком и привыкла жить с твердым убеждением, что после смерти человека не ждет ничего, кроме мрака и тлена, а все эти религиозные сказки про чистилище придуманы священнослужителями, великолепно понимающими, насколько сложно заставить человека следовать закону божию, если над ним постоянно не довлеет страх неминуемой расплаты за совершённые грехи. Однако, на практике все оказалось совсем иначе, и когда ко мне начало постепенно возвращаться сознание, я вынуждена была констатировать, что загробный мир существует вопреки ключевым положениям научного атеизма. Более того, судя по нестерпимо высокой температуре окружающей среды, за непредумышленное преступление против человечности я автоматически отправилась прямиком в преисподнюю, благополучно миновав разного рода промежуточные звенья, и теперь моя заблудшая душа с шипением и треском поджаривалась в раскаленной жаровне дабы я на собственной шкуре прочувствовала, каково пришлось погибшим пассажирам авиалайнера.

Я до последнего тянула время и не открывала глаза в инстинктивном страхе увидеть огненные языки адского пламени, жадно тянущиеся к моей обугленной до черноты душе, но отчетливый звук чьих-то тяжелых шагов, внезапно раздавшийся буквально под ухом, вызвал у меня непреодолимое желание разлепить веки. Похоже, за особо тяжкие прегрешения бонусом к классическому набору вечных мук прилагалась еще и личная встреча с самим дьяволом, собственной персоной явившимся поприветствовать очередное пополнение в своем беспокойном хозяйстве. Ну а чего я, в принципе хотела? Нечего было молчать, как рыба, а сейчас уже поздно лить крокодиловы слезы: на моей совести жизни ста пятидесяти человек, и что действительно выглядело бы странно, так это если бы вокруг меня дружно шелестели крылышками серафимы, херувимы и прочие коренные небожители.

Говорят, у каждого есть свой персональный ад, где бесконечно материализуются наиболее жуткие кошмары конкретного грешника. К примеру, жестокий убийца навеки обречен слышать крики своих умирающих жертв, а бросившую ребенка нерадивую мать будут преследовать образы голодных и больных младенцев… Для меня изощренный ум владыки тьмы тоже подготовил мастерски адаптированный «спецпроект», и, распахнув глаза, я даже удивилась, насколько правдоподобно и красочно было реконструировано в аду место падения нашего самолета. Разбросанные повсюду обломки фюзеляжа, дымящиеся очаги пожара, изуродованные фрагменты тел пассажиров – на представшую передо мной картину нельзя было смотреть без содрогания, а всепроникающий запах горелой плоти и вовсе сводил с ума. Но дьявольская изобретательность одним этим, естественно не ограничилась: низко склонившийся надо мной второй пилот Урмас Лахт выглядел потрясающе реалистично, и я, наконец, осознала, какую именно кару определил для меня беспощадный хозяин преисподней. Отныне мне было предначертано целую вечность непрерывно созерцать последствия своей роковой ошибки, а иллюзия присутствия Урмаса была призвана многократно усугубить мои страдания ежесекундным напоминанием о том, что я могла бы предотвратить катастрофу, если бы мой разум не застилал туман беззаветной любви.

Спокойный, задумчивый, отстраненный, второй пилот стоял на выжженной земле среди обломков развалившегося на сотни мелких частей лайнера, и равнодушно взирал на разверзшийся вокруг нас ад, но, когда его серо-зеленые глаза остановились на мне, я заметила едва ощутимую тень недоумения, словно Урмас откровенно не ожидал снова пересечься со мной на том свете. А может быть, это была никакая и не иллюзия, а самый настоящий Урмас, в смысле, душа Урмаса: по идее, что мешало здешним прокураторам объединить два дела в одно и поместить нас в эдакий компактный двухместный адик, чтобы мы до скончания времен терзали друг-друга взаимными обвинениями на фоне превратившихся в кровавое месиво останков пассажиров и членов экипажа. Ну а что, по-моему, здорово придумано, и главное, обоим нам сполна воздастся по делам нашим!

– И ты тут…, – исключительно хладнокровно для очнувшегося в аду человека констатировал второй пилот, а его следующий вопрос своим поразительным цинизмом окончательно убедил меня в том, что я с филигранной точностью угадала содержание итогового вердикта председателя Страшного Суда, – ну и как, нравится тебе?

– Что? – на выдохе переспросила я, сосредоточившись на невозмутимом лице Урмаса и стараясь не смотреть по сторонам в жалкой попытке уберечь свою психику от неотвратимо приближающегося истерического состояния.

– Ад, – лаконично пояснил второй пилот и выразительно обвел рукой непередаваемо зловещий пейзаж, – пойдем взглянем на наши трупы.

– Что? – с интонациями безнадежно заклинившей пластинки повторила я, не в силах понять тайный замысел основательно взявшегося за мою душу дьявола. Неужели, за основу сценария моего наказания взято бессметное произведение великого Данте Алигьери, только вместо Беатриче в проводники мне достался Урмас? Умно придумано, что тут скажешь! Это вам не примитивные райские кущи со стандартным набором благ и наслаждений, здесь над грешниками измываются с фантазией и искрой, ни на мгновение не позволяя забыть о содеянном.

Серо-зеленые, глубоко посаженые глаза Урмаса пристально взглянули на меня из-под надвинутой на лоб фуражки, я вдруг поймала себя на мысли, что теперь мы так и будет до скончания веков носить служебную форму – Урмас навсегда останется в летном кителе, а я в темно-синем костюме стюардессы с фирменной аэростаровской пилоткой на голове и пластиковым бейджем на груди. Так и придется нам бродить по руинам безвинно загубленных судеб и в исступлении молить творца даровать прощение. Правда что-то по Урмасу не скажешь, что он огорчен столь незавидными перспективами, да и вообще вид у него такой, будто в случившемся его удивляет только наличие моей персоны, а всё остальное, включая разбросанные по всему периметру обломки самолета и тошнотворный вид изувеченных тел, не вызывает у него значительных эмоций. Впрочем, о какой логике можно вести речь, находясь в аду? Остается только покорно принять свой горький удел и отправиться в путь по описанным в знаменитой поэме кругам.

–Веди меня! – безысходно кивнула я, попыталась резко подняться на ноги, и протяжно взвыла от боли в поясничной области. Интересно знать, когда это я успела заработать себе ушиб копчика, вследствие которого мне се      йчас хочется лезть на стенку? Или это тоже часть уготованных мне мук, чтобы жизнь, то есть тьфу ты, смерть, малиной не казалась?

–Дай руку! – сквозь стиснутые до скрежета зубы попросила Урмаса я, – у меня спина разламывается!

–Какая спина? – мрачно усмехнулся Урмас, и я увидела, как на его погоны медленно опустилась влажная снежинка,– ты же призрак! Просто встань и иди.

–Легко сказать, – простонала я, объективно понимая, что второй пилот прав, и пронзающая поясницу боль, имеет под собой фантомную природу. А с другой стороны, что ему, руку подать трудно? Да и вообще сдались ему эти наши трупы? После такого удара их скорее всего только по ДНК идентифицировать и удастся…

Вертикальное положение я все-таки с горем пополам приняла, хотя и не без волевых усилий, закушенной до крови губы и выступивших на глазах слез. Ну ничего, помнится, одна моя коллега-бортпроводница упала с трапа и проломила себе череп, так «Авистар» ей даже страховку не выплатил, потому что якобы на ней были сапоги неустановленного образца и за перила она не держалась. А то, что сам трап на ладан дышал, это уже ни для кого не важно. Так мне со своим пустяковым ушибом даже жаловаться неприлично, особенно, если дело происходит в аду.

Если до того момента, как я встала во весь рост, у меня еще были сомнения относительно текущего места нашего пребывания, то сейчас они развеялись без следа. Мы, однозначно, попали в преисподнюю, причем, не абы куда, а в самое ее сердце. При столкновении с горой наш бедный самолет раскололся, как орех, или, если уж пользоваться профессиональным сленгом, как «Арбуз», и детали фюзеляжа расшвыряло по довольно внушительной площади. Лайнер рухнул в долину между покрытыми снегом вершинами, и столбы черного дыма, поднимающиеся от горящей обшивки, разительно контрастировали с ослепительно белым покровом горного массива. Сверху медленно планировали изящные, фигурно очерченные снежинки, а вокруг стояла девственная, нерушимая тишина, которую порой принято называть гробовой. Я твердо знала, что в трагедии нет и не может быть выживших. Да, иногда чудеса случаются, но в данном случае шансов спастись просто не было. Мы с Урмасом убили всех: шумных подростков с гаджетами, пафосную леди с умопомрачительным начесом, молодую семью с младенцем… Мы воплотили в явь панический страх аэрофоба, мы оставили без отца и мужа семью командира Стеклова, мы разрушили Катину мечту встретить в воздухе своего принца, мы не позволили безусловно талантливому новичку Семену вырасти до инструктора, мы нелепо оборвали жизнь Ирины, мы оба заслужили стоять сейчас здесь в мельчайших подробностях видеть оторванные конечности, сплющенные под гнетом искореженного металла тела и окровавленные обрывки одежды! Мы оба заслужили вдыхать удушливый запах гари и холодеть от внутреннего ужаса вопреки исходящему от горящих обломков жару.

–Не плачь! – в приказном потребовал Урмас, и его голос прозвучал до такой степени жестко, что комок рыданий мгновенно застрял у меня в горле, – ничего уже не изменить. Все они мертвы, и мы с тобой тоже.

–Спасибо, утешил, – бесконтрольно передернулась я, боясь сделать неверный шаг и по неосторожности наступить на чьи-то останки. Ушибленный при неизвестных обстоятельствах копчик болезненно заныл, и я совсем раскисла, однако, мне достаточно было мельком взглянуть Урмасу в глаза, чтобы мои слезы скоропостижно высохли. Не хватало еще балаган устраивать, это в конце концов кощунство и надругательство над памятью погибших.

–Если ориентироваться по траектории падения, кокпит должен быть где-то там, – красноречивым жестом указал направление Урмас, – пошли…

–Я не хочу! – решительно заартачилась я, -мой труп наверняка искромсало так, что даже я сама его не опознаю.

–Опознаешь! – уверенно возразил второй пилот, – это же твое тело, душа должна его обязательно почувствовать.

– Во-первых моя душа сейчас чувствует только дикую боль пониже спины, а во-вторых, что мне это даст? – уточнила я, стоя, как цапля на одной ноге и никак не отваживаясь занести вторую для следующего шага, – острых ощущений у меня и так с избытком.

–Ты примешь свою смерть, – ответил Урмас, помолчал несколько секунд и с кривой усмешкой добавил, – и тебя перестанут мучить фантомные боли.

–О да, мощный стимул! – схватилась за нещадно саднящий копчик я и осененная внезапной догадкой спросила, – а у тебя что, тоже ощущения не те? Нет призрачной легкости бытия?

В демонстративном молчании второй пилот с искаженным от боли лицом закатал рукав форменного кителя и по-прежнему без единого слова показал мне опухшее, покрасневшее запястье. Аналогичные действия Урмас повторил со вторым рукавом, и я увидела такие же симптомы.

–Растяжение? – сообразила я, запоздало понимая, по какой причине Урмас не помогал мне вставать, – надо снег приложить…

–Идем! – проигнорировал мой совет второй пилот, – ты опять забыла, что мы покойники, и у нас ничего не может болеть.

Словно назло мне в поясницу будто иголку вонзили, и я вынуждена была поковылять за Урмасом по усеянной обломками авиалайнера земле. Ох, не люблю я всю эту эзотерику: душа, тело, смириться со смертью, пятое, десятое. Мне бы холодный компресс, таблетку обезболивающего или мазь какую-нибудь, на худой конец, но где тут в преисподней такой роскошью обзаведешься? Вот и приходится прибегать ко всяким «народным средствам» сомнительной эффективности.

В довершение ко всему, по мере продвижения вперед меня с каждой минутой все сильнее мутило, а когда я случайно наткнулась взглядом на обезображенные останки Ирины, напоминающие сейчас разорванную надвое тряпичную куклу, над которой вдоволь наиздевался обладатель садистских наклонностей, меня все же вырвало. Я узнала Иру только по туфлям, вернее, по одной туфле – дорогой итальянской обуви, без сноса служившей СБЭ уже на протяжении трех лет. Тогда, в Милане, меня задушила жаба, я и пожадничала, а Ирина выложила за туфли баснословные деньги: за прошедшее с того дня время я сменила минимум пять пар, а СБЭ по злой иронии в этой обуви и умерла.

–Всё? – нетерпеливо осведомился Урмас, уставший ждать, пока меня слегка отпустит. Невзирая на ледяные нотки в голосе, лицо его было бледным и почти испуганным – похоже, самообладание он сохранял буквально из последних сил, и блевпакеты были жизненно необходимы не только мне одной, – идем дальше.

–Дай хоть отдышаться! – я машинально втянула ртом воздух и тут же закашлялась от попавшего в легкие дыма, чем вызвала у второго пилота новый приступ раздражения.

– Откуда ты здесь вообще взялась? – нервно выплюнул Урмас, – что же ты при жизни такого натворила?

–Скрыла от КВС, что на сегодня тебе выписали больничный! – честно поведала я, – я виновата не меньше тебя.

–Ты знала? – остолбенел второй пилот, и сразу побледнел еще на несколько тонов, после чего его кожа приобрела пугающее сходство с вымоченной в отбеливателе скатертью.

–Да, вчера я видела тебя в клинике на Меженском Бульваре, у меня там подруга работает, – подтвердила я, благоразумно не распространяясь по поводу цели своего визита к косметологу, – а когда ты появился на брифинге в аэропорту, я подумала, что произошла ошибка, и промолчала. Если бы я знала, что тебе станет плохо в полете, да еще и эта чертова дверь заклинит, я бы никогда не…

–Хватит! – перебил меня Урмас, – я считаю, что дело не в этом. Ты попала сюда из-за тех слов, которые ты кричала мне, когда мы падали. Ты в аду лишь потому, что полюбила такого человека, как я.

–Хочешь сказать, что ты был в сознании и всё слышал? –растерялась я, и до меня постепенно начала доходить страшная правда о случившемся. Но истина оказалась настолько жуткой, что я не могла в нее поверить, предпочитая прятать голову в песок. Я неподвижно стояла среди исковерканных обломков самолета, перемешанных с человеческими останками, и мой воспаленный рассудок упорно отказывался воспринимать эту ужасающую действительность. А Урмас тем временем продолжал вколачивать в мой разум раскаленные докрасна гвозди:

–Тогда, на кухне, я подсыпал в кофе Стеклову мочегонное, а после того, как он вышел из кабины, я принудительно заблокировал дверь. Затем я задал автопилоту параметры снижения и увеличил скорость. Ну так что, ты меня всё еще любишь?

ГЛАВА IX

Нет, всё, что я видела, слышала и ощущала до этого момента на самом деле вовсе не было адом: чистилище, своеобразный «предбанник», подготовительные курсы – называйте, как хотите, но ад как таковой наступил для меня именно после не укладывающегося в голове признания второго пилота. И еще сегодня я своими глазами узрела истинное обличие дьявола, имя которому было Урмас Лахт.

На протяжении целого года я неизменно испытывала психологический дискомфорт в присутствии Урмаса: я краснела и бледнела от смущения, теряла дар речи в смятении чувств, у меня дрожали руки, когда я приносила еду в кокпит, а от одного лишь взгляда серо-зеленых глаз земля плыла у меня под ногами. Рядом с Урмасом опытная стюардесса превращалась в по уши влюбленную девчонку, страстно мечтающую с визгом повиснуть на шее у предмета своего обожания, стиснуть его в объятьях и больше никогда и ни за что не отпускать. Моя любовь к Урмасу была чиста, светла и бескорыстна, даже жгучая ревность по отношению к Симоне отродясь не выходила за рамки дозволенного. Семейное будущее Урмаса стояло для меня превыше собственного счастья, я фактически отпустила его, отказавшись от намерения раскрыть свою душу в Штутгарте. Мне достаточно было просто знать, что Урмасу хорошо с Симоной, что он доволен жизнью, что у него всё отлично складывается на работе, и лишь изредка наслаждаться совместными рейсами, где нам обычно не выпадало даже пары минут наедине. Слабый уголек тлеющей в моем сердце надежды пробудить во втором пилоте ответные чувства потух еще вчера, после того, как я увидела в сети фотографии Симоны на фоне новенькой машины, но это совсем не означало, что факел моей любви угас вместе с наивными чаяниями – я продолжала преданно любить Урмаса до своего последнего вздоха, я, можно сказать, умерла с его именем на губах, и что же произошло в итоге? Сбылись мои самые смелые иллюзии, воплотились в явь взлелеянные бессонными ночами мечты, и мы с Урмасом навеки остались вдвоем. Только вот вместо нежной и трогательной привязанности друг к другу нас объединяют лишь общие грехи, а сформировавшийся в моем воображении образ идеального мужчины оказался маской дьявола во плоти, виртуозно затаившегося в ожидании часа своего страшного триумфа. И этот человек…нет, такое чудовище не достойно называться человеком…этот монстр еще смеет спрашивать меня, люблю ли я его до сих пор?

–Я тебя ненавижу! – вложив в свои слова всю разом вскипевшую внутри ярость, прошипела я, – если бы мы оба не были мертвы, я своими руками убила бы тебя! А потом я бы покончила с собой, потому что не смогла бы и дальше нести груз вины за гибель самолета.

–У тебя всё? – сухо уточнил второй пилот, словно и не особо удивленный моей, в принципе, довольно закономерной реакцией, и его оскорбительное, противоестественное спокойствие окончательно вывело меня из себя. Я мигом позабыла про боль в пояснице и в бешенстве заколотила кулаками Урмасу в грудь. Разочарование и боль придавали мне доселе невиданные силы, в душе у меня бурлил и клокотал переполненный котел отчаянной злости. Я ненавидела Урмаса, ненавидела себя, ненавидела весь этот несправедливый мир, где жизни ста пятидесяти пассажиров полностью зависели от прихоти одного невменяемого летчика, стремящегося побыстрей отправиться в преисподнюю, чтобы невозмутимо бродить среди смятых в лепешку обломков лайнера в поисках собственного трупа.

–Будь ты проклят, Урмас, – истерически вопила я, не прекращая со всей мочи лупить второго пилота по щекам, – я не знаю, зачем ты это сделал, но тебе нет оправдания! Убийца! Тварь! Нелюдь!

За все то время, пока я бесновалась в неуправляемом порыве испепеляющего гнева, Урмас не проронил ни слова. Белый, как полотно, он молча замер в отрешенной неподвижности, и на его худощавом лице не отражалось ровным счетом никаких эмоций. В его глазах стояла ледяная пустота, а плотно сжатые в тонкую ниточку губы ни разу ни приоткрылись для ответной реплики. Казалось, второй пилот толком меня не слушал, а лишь устало ждал, когда я закончу извергать поток обвинений, и мы все-таки займемся делом. В обреченном понимании этого уже ставшего очевидным факта, я вдруг совершенно по-детски разревелась: так рыдает до смерти перепуганный ребенок, потерявший родителей в запутанном лабиринте международного аэропорта и впервые ощутивший свою жалкую беззащитность. Сегодня рухнул оземь не только самолет – сегодня вдребезги раскололся мой уютный мирок. Я больше никогда не увижу маму, никогда не поднимусь на борт авиалайнера, никогда не налетаю своих заветных часов, не поболтаю с Леськой за косметическими процедурами, теперь у меня вообще ничего не будет – только одна и та же картина перед глазами как вечное напоминание об одной единственной ошибке, допущенной мной в пылу любовной лихорадки. Что ж, если всё действительно уже кончено, и адскому пеклу суждено стать мне родным домом, придется признать правоту Урмаса и взглянуть на свой труп: похоже, иного способа примириться со случившимся просто не существует.

–Идем! Ты же этого добивался! – я крепко схватила второго пилота в аккурат за растянутое запястье и стремительно потащила за собой, упорно стараясь не думать о том, что, возможно, именно сейчас мы ступаем по останкам кого-нибудь из членов экипажа. По крайней мере, их души коллективно отлетели на небеса обетованные, и я искренне надеялась, что пережитый в последние мгновения перед смертью кошмар им будет в полном объеме компенсирован вечным блаженством в раю.

Когда-то в прошлой жизни я бы многое отдала за возможность держать Урмаса за руку, чувствовать его тепло и свято верить, что у нас еще всё может получиться. Правда, для призрака ладонь у него и сейчас казалась уж чересчур горячей, более того, она была влажной и липкой от выступившего пота, как правило, сопровождающего глубокое волнение. Внешне второй пилот оставался холоден, словно высеченная столичными умельцами скульптура в ледовом городке, но теперь я слишком хорошо знала, насколько обманчива бывает внешность, и поэтому испытывала лишь безмерное отвращение от прикосновения к убийце полутора сотен человек. Стоило мне убедиться, что Урмас не собирается сворачивать с избранного пути, как я незамедлительно отдернула руку и недвусмысленно вытерла ее о подол форменной юбки, всем видом демонстрируя брезгливое омерзение. Второй пилот равнодушно повел плечами, едва заметно поморщился от боли в запястье и уверенно двинулся вперед, будто и не обратив особого внимания на мою донельзя выразительную мимику. Сейчас его занимало лишь место падения обломков кокпита, среди которых он рассчитывал обнаружить наши трупы. Что Урмас планировал делать затем, я понятия не имела, но твердо знала, что наши дороги кардинально разойдутся сразу после достижения общей цели. Даже если этот ад обладает сферической формой, я готова вечно нарезать по нему круги, только бы избежать постоянных встреч с Урмасом, и я согласна на любую разновидность Сизифова труда, лишь бы свести к минимуму визуальные контакты с этим безжалостным извергом, еще буквально с утра заставлявшим мое влюбленное сердце ускоряться чуть ли не до первой космической скорости.

Чем ближе мы подходили к предполагаемому участку, тем больше усиливались мои сомнения. Самолет так мощно приложило о землю, что он развалился на мелкие кусочки, а под действием ударной волны фрагменты фюзеляжа разметало по всей долине. Мне на глаза уже попадалось одинокое колесо шасси, осколок пассажирской кабины с фирменным логотипом «Авиастара» и множество каких-то покореженных деталей, но ничего напоминающего нос самолета я пока не замечала. Впрочем, о какой наблюдательности здесь могла идти речь, если я каждую минуту рисковала угодить ногой в фаршеобразную массу из чьих-то мозгов и костей и снова согнуться пополам, терзаемая невыносимыми рвотными спазмами?

–Ищи где-то в этом районе! – распорядился Урмас, и меня в очередной раз покоробило от его черствых, будто позавчерашняя буханка, интонаций, – смотри, видишь сайдстик? А это, похоже, часть высотомера… Мое тело определенно должно быть здесь. Да и твое, кстати, тоже.

–Черт, это КВС! – в ужасе отпрянула я, внезапно наткнувшись взглядом на припорошенные снегом часы: настоящие, командирские, тикающую легенду канувшего в лету СССР и предмет личной гордости Стеклова. Часы достались КВС от отца – потомственного военного летчика, получившего ценный подарок за успешное выполнение боевой задачи в горячей точке, и Стеклов относился к семейной реликвии с невероятным трепетом. Со своими любимыми «командирскими» он не расставался ни секунду, но я никогда и представить не могла, что однажды своими глазами увижу эти часы при столь жутких обстоятельствах. Летала я как-то давно с одним экипажем, так был там старший бортпроводник Легонцов – идет он по салону, проверяет, все ли пассажиры пристегнуты и под нос себе бурчит потихонечку: «Те, кто пристегиваются, в случае аварии как живые сидят, а непристегнутых совковой лопатой в черные мешки наливают». Такой вот черный-пречерный юмор или, как сказал бы наш доктор на ВЛЭКе – профессиональная деформация личности. Но кто бы мог подумать, что Легонцов этот, будь он трижды неладен, словно в воду глядел?

–Я больше не могу! – решительно заявила я, волевым усилием отводя неотрывно прикованный к изувеченным останкам Стеклова взгляд, – если для тебя настолько критично посмотреть на свой труп, ищи его самостоятельно, а с меня хватит!

–Хорошо, – безразлично кивнул Урмас, – я позову тебя, когда найду твое тело. У тебя есть особые приметы?

–Есть, но тебя они не касаются! – отрезала я, – и вообще, мне всё равно, найдешь ты мой труп или нет, у меня уже и без того отпали все вопросы. Мне предельно ясно, что я умерла и очнулась в аду, где нам обоим самое и место. И ты напрасно считаешь, что тебе станет легче, если ты увидишь свое мертвое тело. Ад в твоей душе, Урмас, и ты никуда от него не денешься. Не понимаю, куда ты так спешишь, у нас впереди целая вечность мучений! И они только начинаются, вот увидишь, скоро все погибшие поднимутся из своей братской могилы и спросят тебя: «За что ты нас убил? Что мы тебе сделали? Мы просто хотели долететь из пункта А в пункт Б!» И, черт возьми, я всем сердцем желаю, чтобы это произошло как можно скорее!

Ответа на мою проникновенную тираду предсказуемо не последовало. Второй пилот повернулся ко мне спиной и твердой походкой направился к обломкам кокпита, а я в изнеможении опустилась на колени, закрыла лицо ладонями и мелко затряслась в беззвучных рыданиях. К мокрому снегу прибавился ветер, и вопреки расхожим стереотипам об адском пламени, меня вдруг охватил озноб. Ноги в капроновых колготках замерзли, под блузку проник неприятный сырой холод, а из рта вырвалось облачко пара. Вот тебе и Геенна Огненная, так и насмерть закоченеть недолго…Стоп, я же и так мертва, а значит, опасаться мне нечего, если это, конечно, не пытка такая: умри и снова воскресни, переживи падение самолета заново, и опять всё с начала…

Слезы бесконтрольно катились у меня по щекам, размазанная тушь щипала глаза и оставляла на щеках черные дорожки, а я все плакала и плакала, не в состоянии унять неудержимые соленые потоки. Я до такой степени погрузилась в бездонную пучину своих неподъемно тяжелых мыслей, что напрочь потеряла счет времени. Здесь, в преисподней, время текло иначе, оно было вязким и тягучим, как болотная жижа, и я даже не пыталась сориентироваться, насколько долго я пребывала в оцепенении. Я не хотела открывать глаза, я мечтала выключить мозг и провалиться во мрак, но жестокая реальность моего персонального ада была такова, что я ни на долю секунды ни могла абстрагироваться от крушения авиалайнера и от второго пилота Урмаса Лахта.

–Я ничего не понимаю, – признался Урмас, бесцеремонно выдергивая меня из мягких объятий спасительной отстраненности, – я проверил почти все крупные фрагменты кокпита, но не нашел никаких следов своего тела. И твоего тоже.

–Я же тебе говорила, – напомнила я, однако, менять неудобную позу принципиально не стала, хотя ушибленный копчик и относился к ней с явным неодобрением, -из этой каши не каждый эксперт сможет ДНК выделить…Странно, что до тебя это сразу не дошло!

–Там ничего нет, даже, как ты выражаешься, «каши»! – раздраженно воскликнул второй пилот, – такое ощущение, будто на момент крушения кокпит был пуст. Ни крови, ни одежды, кое-какие наши личные вещи и оборудование. Я даже свою кислородную маску нашел! Она должна была быть одета на мне…на моем трупе, но маска есть, а трупа нет.

-Наверное, ты плохо искал, – весьма натурально сымитировала равнодушный тон Урмаса я, по-прежнему слушая второго пилота с закрытыми глазами, – а маска-то тебе зачем понадобилась? Разгерметизации же вроде не было?

–Я хотел…, – начал было Урмас, но вдруг умолк на полуслове, прерванный отдаленным рокотом. Я непроизвольно распахнула веки и не поверила своим глазам: высоко над горами кружил вертолет, и непосредственным источником гула как раз и являлись его непрерывно вращающиеся лопасти.

ГЛАВА X

Винтокрылая машина, несомненно, облетала окрестности с конкретной целью, и я была почти стопроцентно уверена, что задание экипажа напрямую связано с поисками разбившегося в горах «Аэробуса». Настораживало и удивляло в данной ситуации другое: что-то наш ад был уж слишком щедро нашпигован различными сюрпризами, и всё сильнее походил на компьютерную игру в популярном жанре квеста. Мало того, создавалось устойчивое впечатление, что Владыка Преисподней оказался далеко не чужд научно-технического прогресса, и его отказ от нестареющей классики вроде всяких там котлов с кипящим маслом в пользу современных технологий открыто об этом свидетельствовал. Я, конечно, понимала, что, если столько лет безвылазно торчать в аду, изо дня в день измываясь над грешными душами, запросто можно одуреть от однообразия, но все-таки вертолет откровенно не вписывался ни в одну из известных мне религиозных концепций. Что ж, похоже, нынешнее положение вещей лишний раз доказывало, насколько, в сущности, ничтожны были познания человечества об загробном мире. Зуб даю, никому из проповедников и голову не приходило, что за беспредел творится на том свете: вертолеты летают, ветер дует, снег валит – в общем, добро пожаловать, товарищи мертвецы, чувствуйте себя, как дома!

В лучших традициях переменчивого горного климата погода портилась неуклонно и стремительно. Порывы пронизывающего ветра обжигали наши лица, а жесткий, колючий снег больно царапал кожу. Благодаря заколкам- невидимкам моя пилотка сумела удержаться на месте, а вот с Урмаса ветер сорвал фуражку и моментально унес ее в свободный полет. В таких поганых метеоусловиях, когда, как говаривал наш покойный КВС, хороший диспетчер даже собаке разрешения на выгул не даст, разглядеть что-либо вокруг уже через пару минут не представлялось возможным, но, судя по удаляющемуся гулу в небе, пилотам вертолета был отдан приказ приостановить разведку до улучшения видимости. Никогда не подозревала в себе обладателя столь пытливого ума, но сейчас мне стало по-настоящему интересно, как тут всё организовано в плане иерархии и распределения обязанностей. Это ж какой штат нечисти надо раздуть, чтобы обеспечить для каждого грешника свою отдельную «комнату страха» со всей необходимой атрибутикой? Или в исключительно тяжелых случаях наподобие нашего даже черти согласны на голом энтузиазме пахать в три смены, чтобы если уж наказать так наказать?

–Что-то здесь не так, ты не находишь? – неожиданно спросил Урмас, наряду со мной безуспешно пытающийся постичь суть происходящего.

–А чего ты ждал? – язвительно скривилась я, – пути Господни неисповедимы, а пытка неизвестностью – тоже та еще мука…

–Не знаю, не знаю, -задумчиво протянул второй пилот, провел ладонью по влажным от снега волосам и внезапно впился мне в лицо немигающим взглядом серо-зеленых глаз, – это ведь был вертолет спасательных служб, ты должна это понимать. Лайнер пропал с радаров и на земле забили тревогу. Нас ищут.

–На том свете с фонарями? – с ехидцей в голосе предположила я, – ты в своем уме? Ах, да, о чем это я, тут и спрашивать не стоит…

–Возьми меня за руку! – без какого-либо логического перехода попросил Урмас, и после того, как я многозначительно воззрилась на него полными недоумения глазами, милостиво снизошел до краткого пояснения, – надо кое-что проверить.

–Что именно? – уточнила я, разрываясь между инстинктивным отвращением, внушаемым мне одной лишь мыслью о тактильном контакте с этим чудовищем, и непреодолимо острым желанием, наконец, разобраться в хитросплетении окружающего нас безумия.

Вместо ответа второй пилот решительно стиснул мои дрожащие пальцы, и я с первобытным ужасом ощутила, что снова таю от счастья, будто забытое на жаре мороженое. Я так сильно испугалась нахлынувших на меня эмоций, что грубо вырвала руку и на всякий пожарный даже отступила в сторону на пару шагов.

– Что ты почувствовала? – словно специально вздумал поиздеваться надо мной Урмас, -говори, это очень важно!

–А ты? – в лоб осведомилась я в надежде выиграть немного времени и на ходу сочинить более или менее убедительную ложь, – расскажи о своих ощущениях?

–Слегка повышенную температуру тела и учащенный пульс, – спокойно озвучил свои выводы второй пилот, и у меня непроизвольно вырвался расстроенный вздох, – теперь твоя очередь.

–Всё тоже самое, – не стала мудрствовать лукаво я, -плюс, у тебя еще ладони вспотели.

–Отлично, – удовлетворенно кивнул Урмас, – сердца у нас бьются, кровь циркулирует, потовые железы работают. Что скажешь?

–А что тут сказать? – развела руками я и с выразительным стоном поморщилась, – разве только то, что у меня в довесок ко всему прочему поясница разламывается и после рвоты желудок к позвоночнику прилипает. Но разве не ты сам говорил, что мы призраки и все наши чувства фантомны? Это какая-то иллюзия, нам кажется, что мы способны реагировать на тепло и всё такое, а в реальности мы всего лишь астральные сгустки энергии или как там это правильно называется?

–Ладно, допустим, ты права, – не слишком впечатлился приведенными мною аргументами Урмас, – тогда следующий вопрос: эти горы, обломки самолета, труп КВС – тоже иллюзия?

–Наверное да, – кивнула я, несколько секунд подумала и неуверенно добавила, – а, может быть и так, что наши души бродят по реальному месту катастрофы.

–Это легко проверить, – заметил второй пилот, – смотри, вот это кусок от приборной панели, я наступаю на него ногой, и он ломается, ломается, потому что он настоящий. Отсюда третий вопрос. Наступив на осколок, я раздавил его собственным весом. Итак, сколько, по-твоему, весит призрак?

– Нисколько, естественно, – автоматически вырвалось у меня, – но это ничего не доказывает. Даже если бы при падении выжили лишь мы двое, а ты должен понимать, что это невозможно, то у нас сейчас бы ни одной целой кости не осталось. На нас нет ни царапинки, Урмас, мы умерли, смирись уже с этим! Когда погода наладится и сюда доберется спасательный отряд, нас никто не заметит и не услышит!

– Раз мы призраки, значит, мы должны проходить сквозь материальные объекты, да? – не унимался второй пилот, – попробуй, я с удовольствием посмотрю, что у тебя получится. Ну, давай, что же ты? Ничего не выходит? Хреновый из тебя призрак!

–На себя посмотри! – обиделась я, и вдруг осознала, что наш конструктивный диалог безнадежно перерос в театр абсурда, – прекрати нести околесицу! Честное слово, лучше бы меня черти живьем на гриле поджарили, чем заставили терпеть твое общество.

–Хочешь знать, я тоже не был рад тебя здесь увидеть, – отбил подачу Урмас, в течении последних минут лишившийся львиной доли самообладания, -я понятия не имею, как объяснить все эти нестыковки, но я готов поклясться, что мы не умерли, или не совсем умерли, я не знаю. Трупов нет, признаки жизни присутствуют, это же очевидно.

–Нет, это не ад, а психбольница сплошная! – в сердцах выдохнула я, будучи на грани нервного срыва, -дьявол намеренно сводит нас ума этими штучками с силой тяжести и так далее, вот что тут происходит! Это часть нашей кары, мы должны чувствовать себя живыми и страдать еще больше! Не веришь? Тогда давай дождемся поисковую команду! Мы будем для них невидимы, неслышны и неосязаемы, потому что мы мертвы! Мерт-вы, понял?

–Прости, но мы не будем никого ждать, – жестко рубанул второй пилот, – мы заберем аварийный самописец и покинем это место, как можно скорее. Ты примерно представляешь, как выглядит «черный ящик»?

–Прежде всего у меня сформировалось четкое представление, как выглядит убийца ста пятидесяти человек, а по совместительству еще и полный идиот! – взвилась от ярости я, – куда ты собрался идти? Отсюда нет выхода, это ад!

–Это Восточные Судеты на границе Польши и Чехии, – звенящим от напряжения голос сообщил Урмас, – я хорошо знаю эти места, когда-то мы тут часто отдыхали с семьей.

–О, Боже! – молитвенно сложила руки я и всенепременно опустилась бы на колени, если бы не проклятый копчик, не замедливший напомнить о себе при первой же попытке, – ты совсем свихнулся! Не зря говорят, что, если Господь хочет наказать человека, он лишает его рассудка! Делай всё, что тебе угодно, только оставь меня в покое!

–Нам нужно отыскать именно речевой самописец, CVR, запомни эти три буквы, CVR, – невозмутимо проинструктировал меня второй пилот, от которого мои обличительные речи, похоже, отскакивали не хуже гороха от стенки, – на параметрическом «ящике» есть маркировка «FDR», если обнаружишь его, просто не трогай, пусть «FDR» найдут спасатели. Искать надо среди фрагментов хвостового отсека, так что пойдем в обратную сторону. И поторопись, у нас мало времени, мы должны успеть найти наш «ящик», пока здесь еще никого нет.

–С чего вдруг я должна подчиняться сумасшедшему маньяку? –спросила я, до глубины души испуганная фанатичной решимостью Урмаса любой ценой осуществить задуманное.

–Потому что это в твоих же интересах, -поверг меня в глухой ступор второй пилот, однозначно, решивший не терять время даром и продолжающий вести со мной разговор прямо на ходу, – ты сама признала свою вину, и если ты попадешь в руки правосудию, то сгниешь в тюрьме.

–Какая мне разница, я уже умерла! – отчаянно пытаясь достучаться до затуманенного разума Урмаса крикнула я, – ну а если произошло божье чудо, то даже пожизненное заключение покажется мне недостаточно суровым наказанием за мою ошибку. Я остаюсь и жду спасателей. Будь что будет!

–Ничего не будет! Мы найдем CVR, а потом ты пойдешь со мной, – категорически не разделил моих планов второй пилот и весьма невежливо схватил меня за руку, отчего сам же первым и пострадал. Боль в запястье мигом дала о себе знать, Урмас сдавлено выругался, однако, мертвой хватки не разжал. К сожалению, я растратила все свои силы на недавний приступ дикой ненависти, и на активное сопротивление оказалась практически не способна. Поясница ныла, желудок скручивали спазмы, а в ушах крайне гадко шумело – одним словом, если я пока и не труп, то осталось мне так уж и долго.

Урмас увлекал меня в настолько быстром темпе, что я не успевала смотреть вниз, а с учетом непрекращающегося снега вскоре и вовсе перестала соображать, куда мы движемся. В мозгу всё перепуталось и смешалось, туфли промокли, ноги замерзли, а и без того похоронное настроение упало до критической отметки. В одном я была всецело солидарна со вторым пилотом: участок ада нам достался чрезвычайно навороченный, и обустроен он был, что называется, с душой и фантазией. Тут тебе и спецэффекты, и деструктивное воздействие на психику, и еще много всего такого, «что и не снилось нашим мудрецам».

Обычно бортовые самописцы, в обывательских кругах, известные как «черные ящики» поисковые команды ищут месяцами, а периодически и годами, причем аналогичное количество времени впоследствии тратится затем на расшифровку данных. Примите во внимание, что у поисковиков имеется специальное оборудование, принимающие сигналы от встроенных радиомаяков, и вам сразу станет понятно, насколько глупой и недостижимой выглядела затея Урмаса. Но иногда выражение «дуракам везет» внезапно приобретает поистине сакральный смысл. После почти часового блуждания среди догорающих обломков и жутко изувеченных останков пассажиров, я наткнулась на самописец буквально у себя под ногами. Ярко-оранжевый цилиндр наполовину ввинтился в землю и навскидку казался почти неповрежденным. Там, внутри огнеупорного и противоударного титанового корпуса скрывался модуль память, несущий в себе аудиозапись всех шумов и переговоров в кабине пилотов, а заодно и мое пронзительно-надрывное признание в любви, прозвучавшее за считанные минуты до катастрофы. А еще неубиваемый «ящик» в подробностях сохранил и мой последний разговор со Стекловым, когда я честно рассказала КВС о больничном листе Урмаса, так что в чем-то второй пилот был прав: доказательства моей вины зафиксированы на электронный носитель, и вместилище вышеупомянутого чипа сейчас находился прямо у меня перед глазами.

Я будто бы заново пережила развернувшуюся на борту самолета драму, и за переживаниями даже позабыла, что я сама тоже погибла при крушении. Но когда первоначальные эмоции немного отпустили, ко мне вернулось здравомыслие, и я с горькой усмешкой на потрескавшихся губах посоветовала охваченному ликованием Урмасу:

– Посмотри на «ящик» в последний раз и успокойся. Мы –призраки, и ничего не сможем отсюда вынести, материальные объекты останутся в своем мире, а мы – в своем. Да и Страшный Суд уже давно вынес нам свой вердикт. Мы –тени, обреченные вечно скитаться в аду.

–Надо найти что-нибудь на роль рычага и вытащить CVR,– прагматично рассудил второй пилот, по уже ставшему привычным обыкновению обратив на меня не больше внимания, чем слон на самозабвенно тявкающую Моську, – помоги мне, вдвоем мы приложим необходимое усилие и «ящик» поддастся. Быстрей, снег кончается, надо срочно уходить.

ГЛАВА XI

Прежде чем речевой самописец был извлечен из образовавшейся воронки, нам пришлось изрядно повозиться с импровизированным рычагом из обломка фюзеляжа, и когда «черный ящик», наконец, оказался на поверхности, я почувствовала себя до такой степени, разбитой и уставшей, будто всю ночь напролет разгружала вагоны с углем. Интенсивность осадков, тем временем, и вправду ощутимо поуменьшилась, плотно затянутое снеговыми тучами небо понемногу прояснялось, а окружающие долину горные вершины отчетливо проступали из густого белесого тумана. Наш самолет потерпел крушение в достаточно труднодоступном месте, но я не сомневалась, что при нынешнем уровне развития спасательной техники, первая поисковая группа появится здесь совсем скоро. По большому счету, я ничего не имела против того, чтобы в последний раз краем глаза взглянуть на живых людей, однако, второй пилот разбившегося авиалайнера придерживался диаметрально противоположной точки зрения. Урмас явно спешил, а его порывистые, торопливые движения с каждым мгновением становились всё более резкими и нервными. Я принципиально не желала ассистировать в выведении из строя радиомаяка и прочем сокрытии улик, резонно полагая, что с меня и так довольно сделок с совестью, но мое мнение заботило Урмаса примерно в той же мере, что и осла формула философского камня, и, по всем признакам, гораздо больше его беспокоили боли в запястьях. В моменты особо сильного напряжения, на лбу второго пилота выступали мелкие бисеринки пота, но в серо-зеленых глазах тут же вспыхивали яркие огоньки непоколебимого упорства, и я невольно понимала, что во имя своей безумной цели этот человек сейчас способен голыми руками свернуть горы, а возможно, также и шею тем, кто отважится встать у него на пути. Учитывая, что кроме меня в пределах досягаемости больше никого не наблюдалось, я благоразумно не стала лезть в бутылку, хотя объективно и сознавала, насколько глупо выглядит мой страх перед жестокой расправой за неподчинение. Это ж надо вообще такое придумать: двое покойников кардинально разошлись в позициях по ключевым вопросам текущей повестки дня и передрались прямо среди изуродованных останков пассажиров – вот уж где точно ад кромешный!

–Поищи более или менее целый плед, надо обернуть «ящик», иначе его будет слишком неудобно нести, – вновь озадачил меня безнадежно выживший из ума Урмас, вместо страстной любви отныне порождающий во мне атомную смесь из панического ужаса и жгучей ненависти.

–И далеко ты эту бандуру тащить собрался? – насупилась я, красочно вообразив, как мы карабкаемся по заснеженным горным тропам с тяжеленным самописцем наперевес.

–Посмотрим по обстановке, – уклончиво ответил второй пилот, – главное, отсюда убраться, дальше разберемся.

–У меня больше нет сил твердить тебе, что ад –это не то место, где захотел -вошел, захотел –вышел, -красноречиво вздохнула я, – мы навсегда заточены в преисподней, и точка.

–Я тоже так считал,– вскинул светловолосую голову Урмас и неожиданно добавил, – но кажется, у тебя есть уникальный шанс стать первым человеком, который побывал в аду и вернулся обратно.

–Вторым, – поправила я, рассудив, что спорить с психически неуравновешенным душегубом, отправившим к праотцам полторы сотни невинных людей, как говорится, себе дороже, – после тебя.

–Это навряд ли, – с мрачной серьезностью процедил сквозь зубы второй пилот, – для меня это всего лишь короткая отсрочка. Ты ищешь плед?

–По-моему, мы занимаемся обычным мародерством, – укоризненно заметила я, – помнишь, в прошлом году «Бобик» над Украиной сбили? Я слышала, там местное население все маломальские ценности мигом повытаскало, и по барабану, что с трупов пришлось снимать, а уж про цветмет я вообще молчу. Чем тогда мы лучше?

–Если найдешь два пледа, бери оба, – пропустил мимо ушей мою ремарку Урмас, – мало ли где нам придется заночевать…

–«Собственность компании «Авиастар», – вслух прочитала я надпись на порванной упаковке, и едва опять не разрыдалась в голос. В хвосте сидела та самая стайка школьников, опоздавшая на рейс, и успевшая вовремя попасть на борт только из-за непредвиденной задержки вылета. Естественно, неугомонным тинейджерам одеяла были нужны, как лысому расческа, вот и валялись теперь повсюду эти нетронутые пакеты с фирменными логотипами, забрызганными ошметками кровавого фарша. Эти люди, почти дети, были живы и здоровы каких-то несколько часов назад, они летели за границу, полные грандиозных планов, и не подозревали, что их судьба уже предрешена.

–Молодец, – похвалил меня второй пилот, окинув мимолетным взглядом мое позеленевшее от неконтролируемого приступа тошноты лицо, – давай пледы, я сам всё сделаю. А ты пока подумай, что из личных вещей тебе не жалко оставить на опознание. Так как наших трупов здесь нет, придется нам самим подбросить экспертам образцы для анализа.

–Зачем? – не выдержала и сорвалась практически на крик я, – зачем, черт побери, ты пытаешься инсценировать нашу смерть, если мы и так умерли?

–Это долго и сложно объяснять, – отмахнулся Урмас, тщательно укутавший самописец в плед и теперь старательно завязывающий свободные концы одеяла в тугой узел, – ты можешь мне просто поверить?

–Это еще с чего бы вдруг? – я многозначительно обвела рукой усеянную обломками самолета и фрагментами тел долину и со слезами на глазах воскликнула, – верить тебе – это все равно, что душу дьяволу продать.

–Слышишь? – внезапно приложил палец к губам второй пилот, – вертолет приближается. Мы уходим немедленно.

–Что ты творишь! – задохнулась от возмущения я, когда Урмас сорвал с моей груди бейдж, а затем столь же грубо сдернул с головы пилотку вместе с невидимками и весьма значительным количеством прицепившихся к заколкам волос.

–То, что надо, – торжествующе заключил Урмас, швырнув принудительно отнятое у меня имущество в самое сердце груды обломков, – следы моего присутствия остались в кокпите, да и фуражка тоже должна быть где-то здесь. Из-за моего растяжения «ящик» нам придется нести вдвоем, хватайся за эту сторону, а я возьму спереди, потом поменяемся. Как устанешь, говори, сделаем перерыв. Готова?

–Нет! – заартачилась я, – я подойду к спасателям и узнаю наверняка, призрак я или нет. Если ты прав, и я жива, то меня отвезут домой, и все будет хорошо, а если я труп, то бежать мне всё равно уже некуда.

–Дай мне ровно сутки! – попросил второй пилот, и странное выражение в его взгляде заставило меня усомниться в своих намерениях, – я обещаю, завтра в это же самое время ты будешь точно знать, погибла ты или выжила. Но сейчас ты должна пойти со мной и помочь мне унести CVR. Кстати, тот факт, что это возможно, уже сам по себе говорит в пользу моей версии.

–Ты боишься! – запоздало сообразила я, – тебе страшно, Урмас, не так ли? Ты убил сто пятьдесят человек и надеялся, что смерть избавит тебя от ответственности. Тебе кажется, что Бог специально спас тебе жизнь, чтобы ты посмотрел в глаза родственникам погибших, и, знаешь, вполне вероятно, так оно и есть. Все, что с нами случилось, это часть божьего промысла! Если мы живы, то наше спасение назовут чудом, но мы с тобой всегда будем знать, что на самом деле, для нас было бы лучше умереть. Что ж, попробуй оттянуть неизбежный момент истины, Урмас!

–Бери «ящик»! –потребовал второй пилот, и у меня всё похолодело внутри, когда он вплотную подошел ко мне. А меня он ведь тоже приговорил к смерти наряду с остальными членами экипажа… Урмас Лахт, которого я любила так отчаянно и сильно, что не пожалела бы ради него собственной жизни, хладнокровно поставил автопилот на снижение ради эффектного самоубийства, и плевать ему было на нас всех. И сейчас ему плевать, он трясется за свою шкуру, заметает следы и подчищает улики, а я необходима ему только для того, чтобы помочь нести самописец. Урмас избавится от «ящика», убьёт меня как единственного свидетеля, скроется в горах и начнет новую жизнь под чужим именем–похоже, я разгадала его план. Но если есть на свете высшая справедливость, он обязательно получит по заслугам, не важно, с моей помощью или без нее.

Рокот вертолета доносился уже совсем близко, солнечные лучи отражались от снега и слепили глаза, а поясница так противно ныла, будто проклятый CVR весил минимум под центнер. Периодически Урмас останавливался, задумчиво осматривался вокруг, и вновь продолжал уверенно шагать вперед. Сил на разговоры не осталось, судя по всему, у нас обоих, мы шли абсолютно молча, лишь изредка нарушая первозданную тишину горного пейзажа сдавленными стонами. Видимо, Урмас не солгал, когда сказал, что знаком с этим районом: он действительно неплохо ориентировался на местности и, хотя я понятия не имела, куда он собирается выйти, двигался он довольно целеустремленно. Оставалось лишь надеяться, что я не наблюдаю попытку суицида номер два в стиле Ивана Сусанина, и второй пилот не ведет меня на верную гибель, а то получится ситуация из серии «из огня да в полымя».

–Отдыхаем! –Урмас опустил узел с «черным ящиком» на снег, перевел сбившееся дыхание, и я вдруг поняла, насколько инородно выглядели двое одиноких людей в служебной униформе на фоне изумительно живописной природы. Вечнозеленые хвойные леса на пологих склонах, окутанные синим туманом выси, извивающаяся змейка узкой тропы и особый, ни с чем не сравнимый аромат свежего горного воздуха… Знать бы еще, мерещится ли мне всё это невероятное великолепие, или я чувствую последний всплеск жизни в остывшем теле, своего рода прощание с миром?

–Летом Судетские горы еще красивее, – прошептал Урмас, – всё цветет и благоухает. А какие здесь реки – студеные, прозрачные, кристально чистые…

–При других обстоятельствах я бы разделила твой восторг, -скептически хмыкнула я, – а сейчас у меня ноги замерзли и спина разламывается. Далеко нам еще идти?

– Что? – словно и не услышал моего вопроса второй пилот, глубоко погруженный в созерцание природных красот, – а…Не знаю, как повезет… Тут везде проходят туристические маршруты, нам желательно их огибать. В паре километров левее раньше была лыжная база, а сразу за ней – гостевые домики. Зимой они обычно пустуют и, если я не ошибся с направлением, мы сможем там переночевать. Ну что, идем дальше?

–Из меня не очень хороший альпинист,– многозначительно сообщила я, неохотно поднимая самописец, – и марш-броски с утяжелением мне нелегко даются.

–Призрак из тебя еще в сто раз хуже, – «утешил» меня Урмас и авторитетно посоветовал, – соберись с силами и сделай финальный рывок. Как на марафоне, ты же помнишь наши корпоративные забеги?

– Еще бы! – подтвердила я, – в прошлый раз ты замкнул первую тройку, тебе совсем чуть-чуть не хватило до победы…

–Верно, – неподдельно удивился моей осведомленности второй пилот, – а ты?

–Ничего особенного, пятая или шестая, – пожала плечами я, – для меня главное было участие, а вообще я эти корпоративные мероприятия терпеть не могу. Но я знала, что ты будешь на этом забеге, вот и записалась.

–Пятое или шестое место- это достойный результат, – не оборачиваясь, заметил Урмас, и мне опять показалось, что в мозгу у него встроен фильтр, позволяющий разом отметать мои спонтанные откровения,– вообще-то я тоже не поклонник массовых стартов, но для меня это был способ выделиться из толпы, жаль, не очень получилось…

–А самолет ты тоже ради славы разбил? – спросила я и от души порадовалась, что в этот момент не вижу глаз Урмаса. Сомневаюсь, что я смогла бы задать столь прямолинейный вопрос ему в лицо.

–Лучше помолчи и побереги дыхание, здесь довольно разреженный воздух – после непродолжительной паузы произнес второй пилот, и я интуитивно осознала, что уже во второй по счету раз попала в яблочко. От мысли, с каким страшным человеком я фактически осталась один на один, у меня болезненно екнуло сердце, а желание бросить CVR и галопом рвануть обратно к месту катастрофы яростно обожгло меня изнутри.

–Не вздумай этого делать! – через плечо предупредил Урмас, – не забывай, ты дала мне срок до завтра. Я сдержу свое слово только в том случае, если ты сдержишь своё.

ГЛАВА XII

В течение следующего получаса мы шли не только без «разговорчиков в строю», но и без остановок на привал. «Черный ящик» будто бы еще в разы прибавил в весе, словно ведущий малоподвижный образ жизни любитель мучного и сладкого, а ноющая боль в пояснице постепенно расползлась по всему телу. Меня поочередно бросало то в жар, то в холод, во рту пересохло, а в ушах неприятно звенело, не то от перепада давления, не то от обилия сугубо негативных эмоций. Несмотря на то, что за прошедшее время Урмас не издал ни звука, очевидные признаки физического переутомления можно было заметить невооруженным глазом. Не знаю, в какой момент второй пилот умудрился потянуть себе оба запястья, но тяжелая нагрузка на пострадавшие конечности сказывалась на его состоянии далеко не лучшим образом, и когда Урмас внезапно поставил самописец на землю, мне на секунду показалось, что его ослабевшие пальцы непроизвольно разжались и он едва не уронил CVR себе на ноги.

–Ты в порядке? – встревожилась я, вернее, та часть моей мятущейся души, для которой Урмас до сих пор являлся единственной любовью. Другая же половина меня быстро напомнила, что искреннее беспокойство по поводу самочувствия безжалостного убийцы ста пятидесяти человек фактически равнозначно оправданию совершенного вторым пилотом преступления, и я мысленно хлопнула себя по губам за опрометчиво слетевшую с языка фразу.

–Да, – односложно и потому крайне неубедительно солгал второй пилот, по-прежнему продолжающий стоять спиной ко мне, и неожиданно уточнил, – а ты?

–Если я свалюсь от усталости, как ты поступишь? –озадачила Урмаса встречным вопросом я, – бросишь меня и понесешь «ящик» дальше или сделаешь наоборот?

–Думаю, ты и сама понимаешь, что тебе совсем не выгодно ставить передо мной подобный выбор,– не оборачиваясь, усмехнулся второй пилот, – мобилизуйся и поднажми еще чуть-чуть, по моим подсчетам мы уже почти пришли.

–Вообще-то, я не марафонскую дистанцию бегу, -я помассировала виски, потерла вымотавшую мне все нервы поясницу, набрала полные легкие воздуха, и решительно взялась за свой край пледа, – ну что, раз, два, взяли?

– Взяли! – кивнул Урмас, судя по судорожно дернувшимся плечам, ведущий непримиримый бой с острыми болевыми ощущениями в местах растяжения сухожилий, и после того, как узел со злосчастным самописцем был благополучно поднят нашими совместными усилиями, вдруг сухо осведомился, – а каким был бы твой выбор?

–Не знаю, -в растерянности пробормотала я, но быстро справилась с сомнениями и с обличительной прямотой заявила, – «черный ящик» – это кусок железа, а ты – кусок дерьма! Действительно, попробуй тут выбери, если хрен редьки не слаще!

Вопреки моим опасениям, комментировать нелицеприятные эпитеты в свой адрес второй пилот почему-то не стал: не то запоздало признал полнейшую объективность данной формулировки, не то предпочел сэкономить находящиеся на пределе силы, отказавшись от непроизводительных конфликтов. У меня складывалось впечатление, что мы петляли по крутым изгибам пролегающей по горным склонам дороги целую вечность, а когда вокруг начали возникать первые признаки цивилизации, мной овладели смешанные чувства: с одной стороны, я мечтала поскорей обрести крышу над головой и избавиться от осточертевшего самописца, а с другой меня подспудно страшила перспектива встретить живых людей и окончательно удостовериться, что я превратилась в бесплотного призрака, неупокоенной тенью застрявшего на перепутье двух миров. Выходит, мы с Урмасом при жизни так основательно нагрешили, что нашим душам не нашлось приюта даже в нормальном каноническом аду, откуда нас выгнали поганой метлой, дабы не портили статистику и не разлагали дисциплину, вот и бродим мы теперь неприкаянные по горам, по долам, будто шуба да кафтан, правда, в той загадке родом из детства о «черном ящике», по-моему, ничего не говорилось….

Я прекрасно сознавала, что от голода, холода и регулярных «прострелов» в области копчика мне лезет в голову разнокалиберная чушь, но при этом особо не пыталась противиться стремительному помешательству. Попробуй тут сохрани здравый ум и твердую память, если даже сам дьявол отказался предоставлять нам постоянный вид на жительство в преисподней, вроде как, а не жирно ли вам, уважаемые? Ни за что, ни про что уничтожили пассажирский самолет, и хотите на всем готовеньком устроиться, вот уж нет, у нас в аду и так яблоку негде упасть, а в Геенну Огненную такая очередина скопилась, что скоро придется предварительную запись вводить! Не скажу, что я прямо-таки горела желанием подвергнуться адским мукам, но жестоко страдать от неопределенности своего нынешнего статуса мне тоже не очень нравилось: тут уж, как говорится, умерла так умерла, а то ни нашим, ни вашим…Не хотелось бы, конечно, богохульствовать, но, если мы стали свидетелями истинного чуда господня, то не мешало бы уже материализоваться поблизости какому-нибудь крылатому посланнику небес и провести краткий брифинг касательно возложенной на нас миссии.

–Посмотри направо, видишь? – за неимением свободных рук Урмас указал мне направление поворотом головы, и я уже вознамерилась было пасть ниц перед внявшим моим немым мольбам небожителем, однако, второй пилот акцентировал мое внимание на банальный подъемник, – это Мендзыгуже. В сам город мы не пойдем, спустимся чуть дальше, там, где начинается лес. Если не будем сбавлять темпа, то минут через сорок мы выйдем на агропоселение. Надеюсь, со дня марафона ты не потеряла спортивной формы?

–Сейчас как раз и проверим, – с вызовом поведала я, – вот только не хотелось бы замертво рухнуть на финишной черте, высунув язык.

–Тогда меньше разговаривай, и дыши носом, – порекомендовал Урмас и издевательски отметил, – что-то для покойника ты слишком боишься смерти…Согласись, так не должно быть. Самосохранение – это базовый инстинкт, но на том свете человеку уже без надобности волноваться за свою жизнь, но страх умереть в тебе силен, как никогда, ведь так?

– Меньше разговаривай и дыши носом, – в унисон огрызнулась я, – а то в случае чего, я однозначно, выберу самописец, он хотя бы весит поменьше.

Как ни странно, второй пилот даже не попытался оспорить мои слова, и не будь мы всего лишь двумя призрачными существами, скитающимися в поисках убежища, я бы непременно засчитала Урмасу моральное поражение, но в нашем незавидном положении у меня не возникло даже мысли протрубить победу. Доковылять бы уже до этого агропоселения, а там, хоть трава не расти: обессиленно упаду навзничь и вручу себя воле провидения.

Резкое ухудшение погоды значительно спутало карты местным лыжникам, и бесчисленные горные трассы массово опустели, но объекты сопутствующей инфраструктуры по мере приближения к лесному массиву попадались практически на каждом шагу. Яркие цветные флажки, элементы разметки и ограждения, знаки с указанием расстояния и направления красноречиво свидетельствовали о том, что маршрут пользовался большой популярностью в туристических кругах и нам здорово повезло избежать столкновения с приверженцами горнолыжного отдыха. И всё бы ничего, но просветление в небе оказалось кратким затишьем перед бурей: снегопад возобновился, ветер поднял в воздух воронки из снежной пыли, и я с ужасом осознала, что не чувствую пальцев рук. Из багрово-красных безнадежно замерзшие кисти стали пугающе белыми, я в панике огляделась вокруг и не увидела ничего, кроме снеговых завихрений и плотно обступивших нас деревьев. Проходящие через лес трассу напрочь замело, мои обутые в легкие туфли ноги по щиколотку утопали в снегу, на глазах выступили слезы, и в тот момент, когда я уже смирилась со своей горькой участью и приготовилась разжать отчаянно стискивающие заиндевевший плед пальцы, Урмас, как вкопанный, застыл на месте.

– Пришли! – перекрикивая шум ветра, сообщил он, – опускай «ящик» и постой пока здесь. Я скоро вернусь.

–За «ящиком» или за мной? – машинально съязвила я, но второй пилот вновь воздержался от ответной реакции, и молча растворился за сплошной стеной снега. Что ж у них тут, в Польше, за погодные аномалии такие? Как-то чересчур сурово для Европы, особенно весной, пусть даже и ранней. Разве что высокогорная местность диктует свои условия…И вообще, куда черт побери, девался Урмас? Ох, не зря я недобрым словом Ивана Сусанина недавно поминала: «не видно ни зги» – это точно про мой случай сказано! И ведь что самое обидное – по большому счету второй пилот был безоговорочно прав насчет инстинкта самосохранения, и, если над нами действительно простерлась божья длань, будет нелепо и глупо превратиться с сосульку, так и не постигнув тайного замысла высших сил.

–Европа есть Европа, – вынырнул из снежной пелены Урмас, -у нас такие смешные замки никто бы даже не сарай не повесил. Всё нормально, бери CVR!

–Я не могу,– призналась я, – у меня пальцы толком не гнутся.

–Ничего, три метра уж как-нибудь волоком дотащим, – успокоил меня второй пилот, – ты идти в состоянии?

–А куда я денусь? – резонно вопросила я, – ты свои приоритеты четко расставил, рисковать не буду.

–Вот и хорошо, – одобрительно кивнул Урмас, – наш марафон близок к завершению, не смей упасть на финише!

Очертания одноэтажного строения с треугольной крышей символом надежды выплыли из непроглядной тьмы, я увидела открытую нараспашку дверь и в необъяснимом приливе энергии я отчаянно рванула вперед, чем изрядно порадовала Урмаса, не меньше моего жаждавшего поскорее укрыться от снега и ветра. Можно сказать, в одиночку, я втянула плед с речевым самописцем внутрь, и как только второй пилот захлопнул за нами дверь, рухнула на пол. Первые несколько минут я неподвижно лежала на спине и пустым взглядом таращилась в потолок, не в силах поверить, что «переход Суворова через Альпы» наконец-то закончился, у меня появилась долгожданная возможность перевести дух. Потом начали оживать пальцы, и навязчивые покалывания в озябших подушечках вывели меня из оцепенения. Мокрые ноги также не замедлили напомнить о себе целой гаммой неприятных ощущений, я приняла сидячее положение, обхватила колени руками, в упор взглянула на привалившегося к стене Урмаса.

Видок у второго пилота был, честно говоря, еще тот. Урмас Лахт сегодняшнего образца кардинально отличался от рафинированно-идеального образа, взлелеянного в моих любовных грезах. До этого дня мы с Урмасом пересекались исключительно по служебным обстоятельствам, если не брать в расчет, корпоративного забега, куда я затесалась ради гипотетического шанса сблизиться с предметом своего обожания, и каждый раз второй пилот выглядел безупречно, даже пропитанная потом майка удачно подчеркивала мышечный рельеф спортивной фигуры. А уж в летной форме Урмас Лахт и вовсе сражал мое ретивое сердце наповал: я провожала его влюбленным взглядом и не могла отвести глаз даже после того, как он давно скрылся из вида. С формальной точки зрения Урмаса нельзя было назвать эталоном мужской красоты: слишком глубоко посаженные глаза блеклого серо-зеленого оттенка, слегка вьющиеся волосы с характерным для прибалтов рыжеватым отливом, удлинённый овал узкого, худощавого лица, тонкие губы, придающие их обладателю несколько надменное выражение – я любила в нем всё, все его черты казались мне прекрасными и родными, и я никак не понимала, почему та же Леська считает внешность второго пилота заурядной и невыразительной. Сейчас Урмас был измотан и опустошен, его глаза запали еще глубже и как будто провалились в две бездонные впадины, нос и скулы заострились, а влажные волосы отдельными прядями прилипли ко лбу – тут же поневоле поверишь, что этот человек восстал из ада. Наверняка и моей физиономией запросто можно было детей пугать, и в целом мы с Урмасом составляли достаточно гармоничную пару: еле живые, изможденные и на последнем издыхании цепляющиеся за свои никчемные жизни.

–Ты тут осмотрись, а я поищу распределительный щиток, вдруг удастся включить электричество, – голос у второго пилота тоже звучал под стать внешнему облику. Севший, глухой, отрешенный, он словно доносился из могилы, и от этих загробных интонаций меня пробрал мороз по коже. Да что же чертовщина с нами обоими происходит?

Я последовательно сняла обе туфли, дождалась, пока Урмас исчезнет за дверью, и с наслаждением стянула капроновые колготки. В домике было холодно и неуютно, но по сравнению с бушующей снаружи метелью, наше спасительное убежище казалось настоящим очагом комфорта. Ступая босыми ногами по деревянным половицам, я обошла весь дом, состоящий из двух крохотных комнатушек, первая из которых представляла собой совмещенную с гостиной кухню, а вторая, видимо, служила спальней, и вполне современного санузла с душевой кабиной. Мебели в домике присутствовало по минимуму, зато имелся маленький телевизор, микроволновка и прочая мелкая бытовая техника, в отечественных реалиях давно перекочевавшая бы к предприимчивым воришкам, а здесь преспокойно стоящая на своих законных местах в терпеливом ожидании хозяев. Спрятанный в углу обогреватель я заметила скорее по наитию, и когда запорошенный снегом Урмас, вновь появился на пороге, мы с ним поняли друг-друга без слов. Жизненно важный электроприбор был моментально включен в розетку и уже через несколько минут мы сидели вокруг него на корточках и тщетно пытались отогреться. Понемногу сотрясающий меня озноб отступил, зато с недвусмысленным урчанием взбунтовался желудок, и я в слабой надежде на удачу принялась поэтапно обшаривать шкафы на предмет чего-нибудь съестного. В то мгновение, когда мой голодный взгляд цепко узрел на дальней полке забытые предыдущими обитателями гостевого дома банки с консервами, я чуть было не завопила от радости и внезапно поймала себя на мысли, что с нами творится нечто странное. Если мы мертвы, еда по идее не должна интересовать нас вовсе, так что-либо мы вот-вот превратимся в кровожадных зомби, и покончив с консервами, отправимся пожирать несчастных жителей окрестных городов, либо чаша сия нас успешно минула, и зверский аппетит всего лишь подтверждает нашу принадлежность к миру живых.

ГЛАВА XIII

В одном из кухонных ящиков Урмас практически сразу обнаружил полноценный набор столовых приборов, и уже через минуту уверенно отрывал ножом консервные банки. В помещении заметно потеплело, второй пилот избавился от кителя, а я от жакета, и окружающая нас обстановка вдруг показалась мне на удивление домашней. Я вскипятила воду, заварила чайные пакетики и окончательно разомлела в сытой истоме. Накопленная усталость вылилась в какое-то отрешенное безразличие ко всему происходящему, хотелось лишь доплестись до кровати и уснуть без задних ног, но если измочаленный непрерывными нервотрепками организм настойчиво требовал отдыха, то недремлющая интуиция, наоборот, яростно противилась моему погружению в расслабленное состояние. Шестое чувство отчаянно пыталось достучаться до моего засыпающего разума, и сколько бы я не отмахивалась от витающего надо мной сонма нехороших предчувствий, в укромных уголках подсознания росла и ширилась необъяснимая тревога. Впрочем, почему необъяснимая? Вон он, сидел, источник всех моих страхов, задумчиво отхлебывал из кружки горячий чай и будто намеренно не удостаивал меня ни словом, ни взглядом. Мысли Урмаса явно пребывали в совершенно иной плоскости, и я невольно испытала крайнюю степень изумления, когда он внезапно поделился со мной своими дальнейшими планами.

–На улице я видел лопату для расчистки снега, – неожиданно сообщил второй пилот, – мы должны закопать CVR. Сомнительно, что без специального оборудования мне удастся вынуть из него модуль памяти, но я все равно попробую это сделать. В любом случае, «ящик» нужно зарыть как можно глубже.

–Мне тоже обязательно участвовать в этом беспределе? – хмуро уточнила я, -или ты будешь столь милосерден, что освободишь меня от необходимости заключать сделку с совестью?

–Пожалуй, сейчас настало самое время проявить гуманизм, – со злой издевкой в голосе согласился Урмас, – думаю, я справлюсь без твоей помощи. Но потом ты еще не раз скажешь мне спасибо. Я пошел решать нашу общую проблему, а ты пока включи телевизор, посмотри, как наш «Арбуз» попал в топ мировой ленты новостей!

–У меня нет с тобой ничего общего, даже проблем, – едва не задохнувшись от ненависти, выкрикнула я вдогонку невозмутимо прошествовавшему к выходу Урмасу, однако, тот вновь остался безразличен к моему бурному всплеску. Неестественно спокойный, с прямой, как алебарда, спиной, он твердой походкой приблизился к речевому самописцу, оценивающим взглядом посмотрел на запястья и резко схватил обеими руками замотанный в авиастаровский плед «черный ящик». Силовой рывок, однозначно, дался второму пилоту достаточно непросто, но, по всем признакам, патологическое стремление поскорей спрятать CVR в недосягаемое для поисковых отрядов место, автоматически блокировало болевые рецепторы. Пусть и с приглушенным, зато красноречиво отражающим его внутреннее состояние стоном Урмас выволок самописец за порог и не иначе как в знак своего крайне отрицательного отношения к истерическим предпосылкам, демонстративно громко хлопнул дверью. А, может быть, он сам давно находился на взводе, и всего лишь рассчитывал скрыть данный факт показным равнодушием и оскорбительным цинизмом. Учитывая, что я только что лично расписалась в отсутствии у нас с Урмасом каких-либо общих интересов, я разом вышвырнула из головы все связанные со вторым пилотом мысли, но тут мне на глаза попался пульт от телевизора, и я не сумела преодолеть искушения.

Лучше бы я и дальше находилась в счастливом неведении и не бередила кровоточащую рану – смотреть со стороны на первые кадры с места страшной авиакатастрофы было жутко до такой степени, что уже мгновение спустя я обливалась холодным потом и бесконтрольно тряслась от ужаса. Большинство имеющихся в наличии телеканалов вещало на польском языке, но в моей ситуации совсем не нужно было быть полиглотом, чтобы догадаться, о чем ведется речь. На текущий момент в распоряжение средств массовой информации попала только часть вертолетной съемки, и распростершая внизу долина, густо усеянная дымящимися обломками разбившегося лайнера, производила невыразимо гнетущее впечатление на человеческую психику, но я до дрожи испугалась вовсе не показанной на экране картины. В неуправляемую, дикую, всеобъемлющую панику меня поверг специальный корреспондент, вышедший в эфир из аэропорта Штутгарта. Журналист стоял в гуще толпы, со всех сторон окруженный родственниками погибших, и озвучивал последние сведения о количестве пассажиров на борту. Растерянные, потрясенные трагедией люди приехали встречать злополучный рейс, и теперь тщетно силились осмыслить обрушившуюся на них правду. А потом микрофон перешел к спецкору из столичного бюро, и я увидела свой родной аэропорт. В ходе экстренно созванной пресс-конференции представитель пресс-службы «Авиастара» подтвердил, что наш борт потерпел крушение в труднодоступном районе Судетских гор на границе Чехии и Польши, кратко рассказал о ведущихся на месте происшествия оперативно-спасательных работах, пообещал незамедлительно начать подробное расследование причин катастрофы и выразил глубочайшие соболезнования семьям погибших. Пресс-секретарь что-то заученно говорил о компенсациях, о «черных ящиках», о минимальных шансах найти выживших, а я не могла думать ни о ком и ни о чем, помимо своей мамы, которая в этот же самый миг смотрела те же самые кадры и не могла поверить, что ее дочери больше нет в живых, тогда как вышеупомянутая дочь распивала себе чаи и с физической точки зрения вполне неплохо себя чувствовала.

Если я за три года в гражданской авиации худо-бедно научилась воспринимать регулярно падающие по всему миру самолеты в соответствии с принципом «чему быть, того не миновать», то мама каждый пустяковый инцидент, красочно освещенный вездесущими телевизионщиками, пропускала через себя и проецировала на мою работу. Срывающимся голосом он рассказывала мне, как где-то в богом забытых гребенях совершил аварийную посадку почтовый самолет (благополучно, совершил, между прочим), или как один несовершеннолетний идиот пытался ослепить пилота лазером (безуспешно, конечно же), или, что еще веселее, как птичка в двигатель попала (мир ее праху, чего уж тут)… Одним словом мама знать не знала, какие страсти-мордасти творятся у нас на борту буквально в каждом рейсе, и что среднестатистическая стюардесса гораздо больше боится облиться кипятком на рационе, чем попасть в аварию, а еще она периодически вдруг проявляла поразительное невежество и на полном серьезе советовала мне внести в авиакомпанию рационализаторское предложение по поводу массового обеспечения всех пассажиров парашютами. На чем основывалось типичное обывательское заблуждение о том, что протиснуться в иллюминатор в полной экипировке и сигануть с высоты одиннадцать километров при температуре в пятьдесят градусов ниже нуля – это отличный способ освежиться в утомительном полете, я толком не понимала до сих пор, но, когда подобные перлы выдавала мать стюардессы, впору было хвататься за голову. Сколько бы я не внушала маме, что летать не так уж страшно, она категорически отказывалась от бесплатных билетов, которыми нас ежегодно поощряло руководство «Авиастара» и по старинке колесила на поезде, предпочитая даже ко мне в гости сутки пилить в душном вагоне, вместо приятного путешествия на комфортабельном лайнере. Но сегодня мамины кошмары воплотились в реальность: она отлично знала, что я должна была лететь в Штутгарт, и ей даже не нужно было дожидаться обнародования списка членов экипажа. Наверняка, мама до последнего будет верить, что я осталась на земле в резерве, или меня срочно перекинули в другую бригаду, или что именно я окажусь единственной спасшейся в авиакатастрофе, как та знаменитая стюардесса с югославского самолета, пережившая падения с десяти тысяч метров. А потом, когда надежда угаснет, мама начнет винить в моей смерти весь мир, позвонит отцу, с которым не общалась уже лет двадцать, напомнит, что это он поддержал мое решение пойти в бортпроводники, но больше всего мама будет обвинять себя саму. Это ведь якобы она не уберегла меня от опрометчивого выбора профессии, это ведь она не настояла, чтобы я вышла замуж за свою школьную любовь и устроилась на нормальную, «земную» работу… А теперь от красавицы-умницы-спортсменки-комсомолки Доры останется лишь скромная могилка на кладбище: ни котенка, ни ребенка, ни особо яркой судьбы. Просто еще одна трагически погибшая стюардесса.

Родителей было жалко до слез, а сколько всего мам и пап сейчас пребывали в отчаянии? Двести? Триста? Мы с Урмасом не сто пятьдесят человек навсегда упокоили, мы походя разрушили жизни их родных и близких. Каково всем этим людям слушать сухие сводки «пассажирский лайнер потерпел крушение, бла-бла-бла» и сознавать, что мужья, жены, дети, братья, сестры, дети уже никогда не вернутся домой? Что в лучшем случае после экспертизы ДНК им выдадут для захоронения фрагменты тел, а в худшем- просто скажут, увы, останки слишком повреждены, идентификация невозможна! Неужели Урмас Лахт действительно такое чудовище, что собирается как ни в чем не бывало жить дальше? Неужели у этого монстра совсем нет сердца? Даже если он сознательно погубил полторы сотни человек, неужели ему нет дела до собственной семьи? До Симоны, в конце концов? Что же за дьявола такого я полюбила?

–Я всё уладил, – хладнокровно заявил бесшумно возникший в дверях Урмас, – теперь никто не узнает, что ты косвенно причастна к крушению.

–Еще скажи, что ты сделал это ради моей безопасности? – вспылила я, неохотно оторвавшись от телевизора.

–В большей мере, да, -не уловил откровенного сарказма второй пилот, – если бы я был здесь один, то поступил бы по-другому, но теперь это не имеет значения.

–Я могу уйти, – желчно предложила я, – кажется, снег кончился, вот и прогуляюсь до этого твоего Мендзыгуже. Вдруг получится вступить в спиритический контакт с тамошней полицией и сообщить, куда девался CVR с «Арбуза».

–Не забывай, Дора, у нас уговор, – освежил мою память Урмас, – до утра ты ничего не предпринимаешь. А утром иди, куда хочешь, мне уже будет все равно. И лучше молчи насчет «ящика». Мертвых ты не воскресишь.

–А совесть? Как быть с ней, Урмас? – спросила я, неотрывно глядя в серо-зеленые глаза второго пилота: потемневшие, запавшие, окруженные черными тенями.

–Оставить ее мне, – решительно посоветовал Урмас, стряхнул с волос растаявшие снежинки и обессиленно опустился на стул, – я разберусь.

–Можно вопрос? – я от души вдавила кнопку выключения на пульте, на долю секунды прислушалась к воцарившемуся в комнате безмолвию и тихо прошептала, – о чем ты думал, когда ставил автопилот на снижение?

– Не помню, но вероятно, о том, что максимум через восемь минут я умру, – ответил второй пилот, подул на покрасневшие от холода пальцы и сухо добавил, – похоже, что-то пошло не так.

–Как прелесть! – взвилась от негодования я, -не хотелось жить, взял бы мыло и веревку! А сначала лучше бы психиатра посетил, может, он бы выбил тебе дурь из башки. Как тебя только ВЛЭК еще пропустил?

–Случайно повезло, – без доли иронии признался второй пилот, – но дважды в одну реку не войдешь.

–Я бы сказала, что мне тебя жаль, Урмас, но это будет ложью, – заключила я, – убийцы не достойны жалости, что бы ими не двигало. Мне жаль не тебя и не себя, мне жаль пассажиров, жаль Стеклова, жаль моих родителей, да и твоих тоже. Мне жаль твою невесту, которая, наверное, сейчас убита горем…

–На прошлой неделе мы с Симоной расстались, – перебил меня второй пилот, -она меня бросила, но тебя это не касается.

–Еще утром я бы с ума сошла от счастья, – не сдержалась я и в порыве самобичевания риторически воскликнула, – как я могла настолько в тебе ошибаться?

–Ты не ошибалась, ты просто плохо меня знала, вот и всё, – кончиками губ улыбнулся Урмас, грустно, тоскливо, обреченно, и у меня внезапно защемило сердце от горького понимания его абсолютной правоты. Я его вообще не знала, я нарисовала себе идеальный образ и вознесла его на пьедестал. А Симона, напротив, хорошо представляла себе, какие демоны обуревают ее жениха, не зря же она сама инициировала разрыв длившихся так долго отношений…

– Зачем ты попросил меня подождать? Что должно произойти утром? – попыталась докопаться до истинных целей второго пилота я, и когда Урмас обратил на меня отстраненный, пустой и какой-то бесцветный взгляд, я содрогнулась от пронизывающего холода, исходящего из глубины его бездонных глаз.

–Утром для тебя наступит новая жизнь. Без меня, без «Авиастара», без тех, кто тебе дорог, – загадочно произнес Урмас, – ты родишься заново и начнешь всё с чистого листа. Не каждому выпадает такой шанс, воспользуйся им!

–Сущий бред! – резюмировала я, – впрочем, я и не надеялась получить от тебя осмысленный ответ.

–А я не надеялся на иную реакцию, – выразительно передернул плечами второй пилот, – оставь меня одного. Уже поздно, иди в спальню и отдыхай, а я лягу на диване.

–Как скажешь, – нервно кивнула я и напоследок язвительно бросила через плечо, – зря ты забрал с собой «ящик». Если его не обнаружат, катастрофу спишут на техническую неисправность, и твой звездный час так и не пробьет.

–Значит, так было суждено, – философски заметил Урмас, -спокойной ночи, Дора!

ГЛАВА XIV

Само собой, разумеющееся, что по сравнению с остальными членами экипажа, от которых после крушения самолета остались лишь светлые воспоминания да изуродованные фрагменты тел, мы с Урмасом устроились, как у Христа за пазухой, однако, долгожданная возможность снять одежду и улечься в теплую постель казалась мне надругательством над памятью погибших и скорбью их близких. Тем не менее, избавляясь от авиастаровской униформы я испытывала явное наслаждение: выдержать целый день в костюме, практически полностью состоящем из голимой синтетики и не начать чесаться, как блохастая собака, удавалось далеко не всегда, причем «поблагодарить» за сие незабываемое удовольствие следовало нашего любимого работодателя, решившего изрядно сэкономить на качественных тканях. Когда нам впервые представили утвержденные эскизы будущей формы, большинство девочек пищало от восторга, но по факту подрядчики пошили такую невообразимую дрянь, что лично я не видела разница между тем, чтобы носиться по салону в совершенно не дышащей одежде и тем, чтобы лежать по палящим солнцем, предварительно обернувшись полиэтиленовой пленкой. В плане цветовой гаммы финальный вариант также оказался далеко не ахти, покрой и лекала оставляли желать лучшего, а уж после того, как вся эта красота полиняла в процессе первой и, заметьте, деликатной стирки, моему разочарованию не было предела. Форма липла к телу, не пропускала воздуха, электризовалась, магнитилась и вкупе с постоянным радиационным облучением на эшелоне, конечно же, в разы прибавляла бортпроводникам здоровья и долголетия. Однажды на эстафете в Бангкоке я сдала свою форму в прачечную, но там не успели постирать ее до отлета, на борт я поднялась, так сказать, в штатском. Хороший был рейс: пассажиры в упор не видели во мне стюардессу и с надоедливыми просьбами и глупыми вопросами обращались исключительно к моим коллегам, а я, в свою очередь, от души радовалась, что мне выпал уникальный шанс провести полет в удобной одежде. К счастью, на земле вышеописанный эксцесс большого резонанса не получил, и меня не оштрафовали за появление на работе в неподобающем виде, а то нашему руководству черта с два докажешь, что форс-мажорные обстоятельства бывают не только в воздушном пространстве.

Второй пилот Урмас Лахт проявил невиданную щедрость и отдал обогреватель в мое полное распоряжение, что в итоге создало мне весьма комфортные бытовые условия для ночлега. Я расстелила постель, взбила подушку, нырнула под одеяло и одним щелчком выключателя погасила свет. Комната мигом погрузилась во мрак, и я инстинктивно свернулась в позу эмбриона в попытке перебороть страх. Требуемого эффекта мои старания предсказуемо не принесли, и я внезапно поймала себя на парадоксальной мысли, что рядом с Урмасом я ощущала себя гораздо увереннее, а, отгородившись от него плотно запертой дверью, не только не обрела покоя, а скорее наоборот, осталась наедине с чужой, враждебной тьмой. Я прислушалась к доносящимся из соседней комнаты звуками, свидетельствующим о том, что второй пилоту тоже не спалось, но у меня банально не хватило воображения догадаться, чем он сейчас занимался. Урмас звенел чем-то металлическим, будто бы передвигал с места на место стулья и мерил помещение торопливыми шагами. Из-под двери робко пробивался тусклый свет ночника и чуть слышно бубнил телевизор: похоже, второй пилот активно интересовался новостями о катастрофе в Судетах, а, возможно, даже специально ждал «минуты славы» в виде упоминания диктором своего имени.

Я так и не поняла, зачем Урмас настаивал дать ему время до утра, а принимая во внимание, что по большому счету, я вообще ничего не понимала в происходящих с нами событиях, в голове у меня и вовсе властвовал первозданный хаос. Во всем случившемся, бесспорно, присутствовал очевидный элемент сверхъестественного, но классифицировать сложившуюся ситуацию в качестве акта божественной воли у меня упрямо не поворачивался язык. Быть может, мое сознание было зашорено стереотипами, и методы небесной канцелярии с ветхозаветного периода успели основательно шагнуть вперед, но я всегда наивно полагала, что праведники после смерти возносятся на небеса, а грешники низвергаются в пучину ада, но никак не тащат через горы бортовой самописец и не поедают халявные консервы в пустующем гостевом домике. А спутниковое телевидение? Неужто даже в Преисподней повсюду антенн понавтыкали, чтобы черти на досуге не скучали? Абсурд ведь полнейший, что ни говори! Но это еще полбеды, а как быть с тем, что мама мне, наверное, уже надгробный памятник заказывает, а я прохлаждаюсь в курортной зоне в компании бесчеловечного убийцы, совсем недавно вызывавшего у меня обострение любовной лихорадки? И кстати об убийцах: а вдруг, стоит мне сомкнуть глаза, как мой ненаглядный Урмас на цыпочках прокрадется в спальню и чикнет кухонным ножичком мне по горлу, дабы не болтала лишнего. А все его таинственные фразочки о новой жизни без прошлого – это такой завуалированный намек: вот умрешь ты по-настоящему и приобщишься к вечности, где уж точно нет ни телевизоров, ни нагло украденного с места крушения «черного ящика». И что мне полагается делать в такой откровенно криминогенной обстановке? Забаррикадироваться в спальне? Вылезти в окно и напролом рвануть через лес в Мендзыгуже? Выход не такой уж и безумный, но осуществить задуманное бесшумно мне явно не удастся, и в результате я навлеку на свою пятую точку еще более серьезные неприятности. Остается, пожалуй, только одно: не спать всю ночь и постоянно быть наготове, а в случае возникновения опасности, действовать по ситуации. Затаюсь, как мышь в подполе, и подожду до утра: вдруг со второго пилота уже довольно невинных жертв, и он милосердно дарует мне право на жизнь? Всяко лучше искать подмогу в светлое время суток, да и обуви просушиться не помешает… Ну как тут не согласиться с Урмасом, что для покойника я рассуждаю чрезвычайно прагматично! Нет, завтра утром я первым делом рубану по гордиеву узлу и окончательно выясню, что это за игры разума такие…

Подведенные с учетом смены поясов наручные часы показывали четверть второго ночи, а в соседней комнате по-прежнему горел ночник. Пару раз я незапланированно впадала в легкую поверхностную дрему, но резко просыпалась от звука из-за двери. Урмас снова и снова гремел металлическими предметами, безостановочно ходил туда-сюда, открывал и закрывал шкафчики. Телевизор все также работал, но громкость была сведена до самого минимума, будто второй пилот ограничивался просмотром изображения, параллельно решая другие вопросы. Честно говоря, я боялась даже представить, на какие еще ужасы способен извращенный ум этого нелюдя, и ничуть не удивилась бы, узнав, что Урмас мастерит бомбу из подручных средств. Впрочем, за сегодняшний день мое собственное психическое здоровье пошатнулось до такой степени, что я готова была поверить в самые фантастические гипотезы, и неизвестно сколько еще накручивала бы себя всякого рода мистической ахинеей, если бы вымотанный организм не сдался под натиском усталости. Я провалилась в сон совершенно внезапно и даже толком не успела понять, что засыпаю, будучи полностью беззащитной перед находящимся за дверью маньяком.

Как ни странно, но разбудила меня не исходящая от второго пилота угроза жизни – пронизывающая боль в груди, словно невидимая рука зажала в кулак мое сердце и на миг остановила его ритмичные сокращения. Я отчаянно хватанула ртом воздух и порывисто села на кровати, объятая непостижимым предчувствием чего-то запредельно жуткого. Я почти не отдавала отчета в своих действиях, но безудержная сила стремительно влекла меня вперед. Одним прыжком я пересекла комнату, толкнула нараспашку дверь и чуть было не отпрянула обратно, потрясенная и напуганная представшим перед моими глазами зрелищем.

Босые ноги Урмаса Лахта конвульсивно дергались на уровне моего лица, а шею второго пилота обвивала самодельная петля из брючного ремня, надежно привязанная к люстре. Мучительно агонизирующий Урмас хрипел и всем телом содрогался в предсмертных судорогах, его глаза закатились, губы посинели, а по искаженному страданиями лицу неумолимо разливалась мертвенная бледность. На голых рефлексах я подняла валяющийся на полу стул, подставила его Урмасу под ноги, тем самым немного ослабив удавку, схватила перепачканный в консервах нож, вскочила на подлокотник кресла и в спешке принялась пилить неподатливую петлю. Второй пилот к этому моменту уже потерял сознание, и напоминал безвольную тряпичную куклу, он дышал затрудненно и прерывисто, а его кожа приобрела синюшный оттенок. Когда проклятый ремень, наконец, удалось разрезать, я аккуратно придержала Урмаса под голову и кое-как опустила его в разы потяжелевшее тело на пол.

На курсах стюардесс нас чему-то только не учили: и правилам аварийной эвакуации на крыло, и спуску по надувным трапам, да и оказанию первой медицинской помощи, в принципе, тоже, но я отродясь не слышала, чтобы кому-нибудь взбрело в голову повеситься на борту авиалайнера. Решив, что сейчас лучше уж действовать по интуиции, чем растерянно метаться по комнате, я низко склонилась над Урмасом и начала делать ему искусственное дыхание. Мое сердце колотилось при этом с такой бешеной скоростью, что у меня зашумело в ушах, но я всё вдыхала и выдыхала в попытке привести второго пилота в чувство. Я не знала, что еще можно предпринять для спасения Урмаса, но одно я сознавала донельзя отчетливо: я не переживу, если он умрет, потому что по-прежнему люблю его больше жизни.

–Урмас, пожалуйста! Урмас! –взмолилась я, когда силы продолжать реанимировать распростертого на полу человека меня почти покинули,– Урмас, приди в себя! Ты меня слышишь, Урмас?

Второй пилот вздрогнул, просипел что-то невнятное и вдруг зашелся в кашле. Темно-бурая борозда у него на шее налилась кровью и стала еще более устрашающей, мутные глаза понемногу прояснились, и в следующую секунду Урмас вдруг с силой оттолкнул меня и хрипло выдавил:

–Зачем? Зачем ты меня сняла?

Вся в слезах, я подползла к Урмасу на четвереньках, упала ему на грудь и зарыдала в голос, но плакала я от захлестнувшего меня счастья и облегчения. Я успела, у меня получилось, он жив! Мой Урмас жив, и клянусь, я больше не позволю ему убить себя!

–А зачем ты это сделал? – вопросом на вопрос ответила я, после того, как меня немного отпустили эмоции, – зачем, Урмас?

– Совесть, – односложно прошептал второй пилот и одними губами добавил, – я обещал тебе доказательства. Теперь ты понимаешь, что мы не погибли? Но я заслужил смерть, а ты должна жить дальше.

–Урмас, я не хочу жить без тебя! – я уже больше и не пыталась противостоять эмоциональному натиску, сегодня я прошла второй круг ада, и имела право сказать правду, ту правду, которой я противилась, которой я сопротивлялась, но которая оказалась сильней меня. Да, Урмас намеренно разбил самолет со ста пятидесятью пассажирами на борту, он психопат, убийца и чудовище, и хотя я думала, что переборола свою любовь, что гнев и отвращение вытеснили мои чувства, второй пилот был дорог мне, как никто иной. Я осознала этот горький и весьма неутешительный факт, увидев его болтающимся на люстре, и тот миг мне было плевать на совесть, на мораль, на весь мир в целом, потому что для меня существовал один лишь Урмас. Возможно, в моей душе скрывался еще более страшный монстр, раз я продолжала любить Урмаса даже сейчас, но без него мне было в пору и самой лезть в петлю:

–Я люблю тебя! Все, что я тебе наговорила там, на месте крушения, было ложью. Я не могу тебя ненавидеть, сколько бы я себя не заставляла, сколько бы не убеждала себя, что ты не достоин моей любви, я не могу, Урмас! Хочешь умереть, убей и меня тоже!

–Со мной всё кончено, Дора! Оставь меня! Дай мне умереть, прошу тебя! – выкрикнул второй пилот, и его руки молниеносно сомкнулись вокруг моей шеи. Урмас сжимал пальцы все крепче, мне катастрофически не хватало кислорода, я вырывалась и яростно сучила ногами, но мои силы были на исходе. Перед глазами плыли красные пятна, сознание путалось, и вскоре я вообще перестала соображать, кто я и что со мной происходит. Но стальная хватка неожиданно ослабла, и я ощутила, что вновь могу дышать. Я в изнеможении перевернулась набок и долго восстанавливала дыхание. Все это время Урмас лежал ничком, уткнувшись лицом в половицы, и, если бы не вздрагивающие плечи, можно было бы подумать, что жизнь покинула его тело.

Я отдышалась, мобилизовала остатки внутренних сил и осторожно прикоснулась к волосам второго пилота.

–Что с тобой творится, Урмас? – еле слышно спросила я, – пожалуйста, поговори со мной!

–Ты правда хочешь это знать? – прохрипел второй пилот, -что ж, хорошо, я тебе всё расскажу. Возможно тогда ты меня, наконец, возненавидишь и не станешь больше мешать мне умереть. Я хотел уйти из авиации так, чтобы меня навсегда запомнили, потому что следующий ВЛЭК мне точно не пройти. Думаешь, мне нравится прозябать в этом гребаном «Авиастаре» с европейской лицензией коммерческого пилота? Но сейчас я стал не годен даже для «Авиастара», и на это раз мне не удастся это скрыть. Небо для меня закрыто навсегда, у меня больше ничего не осталось.

ГЛАВА XV

–Принести тебе воды? – я с трудом встала на ноги, с горечью заключила, что к вчерашнему ушибу копчика теперь прибавилась еще и давящая боль в шее, пострадавшей в ходе недавней вспышки неуправляемой агрессии со стороны вернувшегося с того света Урмаса, и на ватных ногах поплелась к чайнику. Не дожидаясь ответа, я наполнила кружку, сделала несколько жадных глотков, и превозмогая весьма неприятные ощущения в пояснично-крестцовой области, опустилась рядом со вторым пилотом на корточки.

Урмас медленно и неуклюже уперся непослушными руками в пол и с видимым усилием заставил себя сесть. Ему по-прежнему было тяжело дышать, на шее залегала глубокая багровая борозда, и, хотя лицо второго пилота постепенно приобретало нормальный цвет кожи, два провала его запавших глаз и посиневшие губы недвусмысленно указывали на то, что их обладатель находился в шаге от смерти. Жалкий, ослабевший и раздавленный, Урмас молча взял у меня кружку, но при первой же попытке отпить из нее воды, сразу поперхнулся, надсадно закашлялся и, не удержав посуду в мелко трясущихся пальцах, расплескал практически всю воду.

– Может, тебе нужен врач? – обеспокоилась я, решительно настроенная сломя голову бежать по ночному лесу за доктором в ближайший населенный пункт.

–Хватит с меня с врачей! – сквозь зубы процедил второй пилот, – знаешь, сколько я их посетил за последние пять лет? Сорок, их было ровно сорок. Как тебе? Ты только вдумайся в эту цифру!

–Расскажешь, в чем дело? –робко предложила я, боясь одним неосторожным словом разрушить хрупкое равновесие, – что с тобой, Урмас?

–Для начала, у меня биполярное расстройство личности и я плотно сижу на сильнодействующих психотропных препаратах, вся моя жизнь состоит из ежедневного приема антидепрессантов, транквилизаторов и нейролептиков. – неотрывно глядя мне в глаза, сообщил второй пилот и внезапно разразился злым, неестественным смехом – а еще у меня диагностировали отслоение сетчатки тридцать семь процентов. Не уверен, что «Авиастару» в кокпите нужен полуслепой псих, пачками глотающий «колёса»…

–Вот черт! –непроизвольно вырвалось у меня, и лишь потом я опозданием сообразила, что мне следует повнимательнее следить за языком. Весьма сомнительно, что Урмас ждал от меня подобных восклицаний, если он сейчас вообще на что-то рассчитывал. Как мне казалось, ему просто необходимо было выговориться, а я готова была его выслушать. Понять – не знаю, но выслушать – однозначно.

–Прости…, – прошептала я, придвинулась поближе к Урмасу, прислонилась ноющей спиной к креслу, подтянула колени к подбородку и смущенно объяснила, – я имела в виду, что это невероятно, как ты сумел обмануть ВЛЭК…

–Ради этого мне пришлось пожертвовать карьерой в Европе, -мрачно поведал второй пилот, – я переехал сюда к матери, подтвердил свою лицензию, но при этом скрыл историю болезни. И, скорее всего, скрывал бы дальше, если бы у меня резко не упало зрение. Следующий ВЛЭК назначен на апрель, мне осталось летать меньше месяца. Ты даже представить не можешь, чего мне стоило получить CPL⁸ и пробиться в крупную европейскую авиакомпанию, сколько на это было потрачено времени, денег и нервов. Конечно, «Авиастар» оторвал меня с руками и ногами я ведь налетал почти тысячу часов в «Люфтганзе», не считая симулятора, и прошел дополнительную стажировку в Америке. Сказка, а не пилот, правда? Никто не стал копаться в моем прошлом, я сослался на семейные обстоятельства, сказал, что вернулся из-за матери и собираюсь здесь жениться и осесть, поэтому мне нужна постоянная работа в стране. Я вовремя уволился из «Люфтганзы», когда понял, что о моем заболевании вот-вот станет известно, и меня спишут на землю за профнепригодностью.

–Ты уехал из Европы только ради того, чтобы продолжить летать? –поразилась я, – неужели это для тебя настолько важно?

–Это- единственное, что для меня важно, авиация – это моя жизнь, – глаза Урмаса вдруг ожили и заблестели неподдельным воодушевлением, как обычно бывает, когда человек говорит о бесконечно любимом деле, целиком поглотившем всё его существо, – я мечтал о небе с детсадовского возраста, я всегда знал, что хочу стать летчиком, пилотировать огромные пассажирские самолеты, летать по всему миру и дослужиться до КВС. Мы жили в Эстонии, не бедно, но и не богато, лишних финансов в семье не водилось, я подрабатывал в «Макдональдсе» – мы ни за что не потянули бы обучение в частной авиашколе. Осуществить мою мечту можно было только одним способом – поступить на бюджетное место в Летную Академию в Тарту, но в первый раз я провалил экзамены, не выдержал конкурс и меня не приняли. Наверное, тогда я и начал постепенно сходить с ума…

–Тем не менее, ты все-таки поступил? – я попыталась взять Урмаса за руку, однако, тот резко выдернул ладонь.

–Да, на следующий год, но и то буквально чудом, – выразительно скривился второй пилот, – я бы не прошел, если бы один из абитуриентов не выбыл из борьбы. Понимаешь, в Академию брали только самых лучших, а я никогда не был лучшим, ни в чем и нигде. Я был обыкновенным, среднестатистическим, я не блистал талантами, не выделялся из толпы, просто еще один обычный парень, которых тысячи. Но я должен был стать лучшим из лучших, чтобы не просто получить CPL, но и гарантировать себе работу на европейских авиалиниях. Я чувствовал, как со мной происходит что-то странное, но я видел причину в хронической усталости от тренировочных нагрузок, у меня всё чаще случались перепады настроения: иногда я мог свернуть горы, всё получалось у меня легко и непринужденно, а порой мне хотелось лишь целыми днями лежать в кровати и даже не шевелиться. Эта апатия была хуже всего, на выпускном курсе я не мог позволить себе часами валяться без толку. Моя заветная мечта была близка к осуществлению, оставалось совсем чуть-чуть поднапрячься, чтобы стать лучшим в потоке. Проблема состояла в том, что, как я тебе уже говорил, я не был лучшим. По всем показателям крепкий середнячок, не более, вот я и выжимал из себя все соки, но своего добился. Диплом с отличием и рекомендации из Академии позволили мне устроиться в «дочку» «Люфтганзы», я перебрался в Германию, снял там жилье. Но я хотел большего, и подал документы на программу повышения квалификации в США. На тот момент я уже второй год не вылезал от психиатров, моя тумбочка дома была завалена таблетками, но я выиграл и этот конкурс. Полгода я стажировался в Аризоне, а по окончании курса перешел в головную авиакомпанию. Это был предел мечтаний, неприметный парень из эстонской глубинки, на которого даже собственные родители не возлагали особых надежд, стал вторым пилотом «Аэробуса», поселился в Штутгарте, зарабатывал приличные деньги …и горстями жрал антидепрессанты. Меня мучила адская мигрень, я страдал от бессонницы, каждый рейс был для меня испытанием и кошмаром. Я выгорел, психологически и эмоционально, на пути к мечте было так много стресса, что, когда мечта сбылась, я не уже не мог этому порадоваться. Я всякий раз заходил в кокпит и покрывался холодным потом от страха, но при этом не мог жить без полетов. Я не получал удовольствия от полета, но в то же время я жутко боялся, что кто-нибудь узнает о моем заболевании. Я посетил, наверное, всех докторов в Штутгарте, но они все, не сговариваясь, ставили мне биполярное расстройство, советовали лечь в стационар, а когда я отказывался, назначали мне повышенные дозы препаратов. Я лгал врачам насчет своей профессии, но надо мной все время довлел страх, что информация просочится на работу и меня спишут. Так длилось три года, внешне всё выглядело нормально, я держался благодаря лекарствам, и никто вокруг не замечал, что у меня проблемы. Семья мной гордилось, девушка любила, коллеги считали меня хорошим парнем, а я всем улыбался и шел к психиатру за очередным рецептом. Но главное, я продолжал летать, и ради этого стоило жить даже такой двойной жизнью. Я не мыслил себя без неба, я не мог предать свою мечту, я четко сознавал, что если комиссия меня забракует, то моя жизнь потеряет смысл. Я понимал, что не смогу найти себя ни в какой другой сфере, кроме гражданской авиации, мое призвание – это небо, и я цеплялся за любую возможность сохранить должность в «Люфтганзе». Но однажды для меня настал черный день: я узнал, что в составе комиссии будет врач, который наблюдал меня в частной клинике. Это был конец всему, и я принял решение уволиться, прежде чем вскроется правда о моем диагнозе. Сложнее всего было объяснить, почему я так поступаю, и я честно сказал, что устал, хочу взять тайм-аут и заняться личной жизнью. Получил расчет, купил билет и сразу махнул к матери. У отца уже давно была другая семья, он мной мало интересовался, а мама, наоборот, была счастлива, что я приехал в столицу. Дальше все оказалось довольно просто: в стране дефицит пилотов, а у меня CPL и неплохой налет на «Арбузе». Я вернулся в небо, я снова летал, и, хотя я все также жил на таблетках, у меня было такое чувство, будто бы я победил в схватке с судьбой. Но в начале зимы я попал в аварию, машину занесло на скользкой трассе, все обошлось благополучно, даже к врачу не обращался, но меня здорово приложило головой об руль, и после этого я стал быстро терять зрение. Опять походы по больницам, опять страх перед ВЛЭК, и полностью безвыходная ситуация в финале: отслоение сетчатки, медикаментозное лечение неэффективно, только хирургическое вмешательство и никаких полетов. Мечта рухнула, я должен был проститься с авиацией, а заодно и с жизнью.

–И тогда ты придумал этот план с намеренным снижением, – потрясенно схватилась за голову я, – но чем провинились перед тобой пассажиры? Чего ты хотел достичь массовым убийством?

Урмас рассеянно провел рукой по темно-бурой борозде на шее, нервно сглотнул и осипшим голосом произнес:

–Я не думал об этом, вообще не думал. Я был одержим лишь одной целью–покончить с собой, но я хотел сделать это особенным образом, чтобы меня запомнили, чтобы обо мне заговорили, чтобы я вошел в историю. Я устал быть обычным парнем, всего лишь лицом в толпе, я так и не стал лучшим и уже никогда не стану, но я еще мог превратить свою смерть в сенсацию мирового масштаба. Имя Урмаса Лахта должно было звучать из каждого утюга, этого я добивался. Ну что, ты убедилась, что я не заслуживаю жизни? Я был бы тебе крайне признателен, если бы ты позволила мне довершить начатое?

–Нет! – безапелляционно заявила я, тайно прикидывая, удастся ли мне воспользоваться простыней в качестве смирительной рубашки, и успею ли я связать Урмасу руки до того, как он разгадает содержание моего коварного замысла, – даже не надейся!

–Я все равно это сделаю, – с фанатичным упрямством сказал второй пилот и снова зашелся в кашле. На левом виске Урмаса угрожающе набухла фиолетовая пульсирующая вена, и я безвозвратно потеряла самоконтроль. Я обняла второго пилота за содрогающиеся плечи и не разнимала объятий до тех пор, пока тот не прекратил кашлять.

–Какой теперь в этом смысл, Урмас? – воззвала к логике я, -что бы ты с собой не сотворил, в глазах общественности ты так и останешься обычным парнем, трагически погибшим пилотом, чье имя никому не интересно. Если бы ты оставил «черный ящик», тогда да, но без самописца никто не узнает, что самолет разбил именно ты.

–Это уже не имеет значения, – зло усмехнулся Урмас, – я просто не хочу жить дальше. И уверен, что решение забрать с собой CVR было абсолютно правильным. Ты не обязана отвечать за мое преступление. Пусть меня считают мертвым, а эта катастрофа так и останется тайной века. Я прошу тебя, уходи отсюда! Поступай, как считаешь нужным: хочешь, расскажи всем, что ты жива, а не хочешь – выжди время, симулируй амнезию и начни новую жизнь в Европе. Я сделал всё, что мог для того, чтобы уберечь тебя от подозрений в причастности к крушению самолета. Если ты действительно любишь меня, Дора, не мешай мне умереть!

–Категорическое нет! – повторила я и опять попыталась взять второго пилота за руку. На этот раз Урмас не стал шарахаться от меня, как черт от ладана, и лишь негромко застонал, когда я коснулась его запястья.

– Как ты получил растяжение связок? – в большей мере по наитию спросила я, – когда это произошло?

–Перед самым столкновением с горой. Я услышал, как ты кричишь, что любишь меня, и во мне что-то надломилось, -глубоко шокировал меня второй пилот, – я хотел остановить снижение и выровнять самолет, но было уже слишком поздно, я не успел. А связки я повредил, когда в панике тянул за сайдстики.

ГЛАВА XVI

–То есть ты хочешь сказал, что в последний момент передумал? – с замиранием сердца уточнила я, машинально продолжая гладить опухшие запястья Урмаса.

–Я не знаю, – беспомощно вздохнул второй пилот, – наверняка я могу утверждать только одно: за пару минут до падения я пытался спасти тебя. Не себя, не экипаж, не пассажиров – тебя, потому что я вдруг понял, что лишь ты считаешь меня по-настоящему особенным, пусть даже на самом деле это вовсе не так.

–О, боже, Урмас! – непроизвольно всхлипнула я, -и зачем я, спрашивается, целый год ходила вокруг да около? Я люблю тебя с первого нашего совместного рейса, люблю с первого взгляда в твои глаза… Тебе, наверное, и в голову не приходило, как я ждала каждой нашей встречи, мне достаточно было твоей дежурной улыбки, чтобы потом весь день летать на крыльях. Но я так сильно боялась оказаться отвергнутой, так сильно сомневалась в себе, что у меня никогда не хватало смелости честно признаться тебе во всем. Ты не поверишь, но я почти решилась: думала, прилетим в Штутгарт, и на развороте я найду время поговорить с тобой начистоту, я даже к косметологу перед рейсом сходила. Но потом увидела на страничке Симоны фото новой машины… Она написала, что это подарок. Твой?

–Мой, -кивнул Урмас, – я очень старался ее вернуть, но она была непреклонна. Симона устала от меня, ее тоже можно понять. Она мечтала о свадьбе, о большой семье, строила планы на будущее, а все мои мысли занимал предстоящий ВЛЭК. Я жил от ВЛЭКа до ВЛЭКа, а всё, что было между, казалось мне чем-то незначительным и преходящим. Еще и эти сны!

–Какие сны? – я выпустила липкие, дрожащие руки Урмаса и успокаивающе провела ладонью по его спутанным волосам, – что тебе снилось?

–Я не помню, – хмуро признался второй пилот, – но Симона говорила, что почти каждую ночь она просыпалась от моего крика «Мы падаем!», причем я спал так крепко, что она долго не могла меня разбудить, а когда ей это все-таки удавалось, на меня было жутко смотреть.

–Вы поэтому расстались? – догадалась я, – она испугалась?

–В том числе и поэтому, – неопределенно повел плечами Урмас, дотянулся до кружки и одним глотком избавил ее от остатков воды, – Симона хотела, чтобы мы жили вместе, она сама подыскала нам квартиру в столице, мы съехались, но вскоре я опять вернулся к матери. Дома у меня была своя комната, а мама не имела привычки рыться в моих вещах. Мне нужно было личное пространство, а Симона хотела всё контролировать. Я не мог позволить, чтобы она нашла мои таблетки и рецепты, мне надоело постоянно чистить архив браузера, потому что Симона могла увидеть, какие сайты я посещаю и начать интересоваться, зачем мне понадобились сведения о лечении психических расстройств. В итоге она назвала меня инфантильным, сказала, что я не готов к серьезным отношениям, и ей не нужен человек, которому и в тридцать лет комфортней жить под крылышком у мамы.

–По-моему, ты зря не рассказал Симоне правду, – искренне посетовала я, – тебе было бы намного легче, если бы ты чувствовал ее поддержку. Симона тебя любила, зачем ты ей лгал?

–Я всем лгал, даже себе, какая разница? – с обреченной горечью воскликнул второй пилот, – она любила на меня, а образ молодого успешного пилота с европейским образованием, высокой зарплатой и блестящими карьерными перспективами. Того, кого ты сейчас видишь перед собой, Симона просто не знала, хотя мы и знакомы с детства. Ее родители жили по соседству с моей бабушкой по матери, и когда я приезжал в гости из Эстонии, мы с Симоной были не разлей вода. Мы оба выросли, повзрослели, нашли друг-друга в соцсетях, начали переписываться, много общались по видеосвязи. Симона – учитель немецкого языка в лицее, и года три назад она ездила в Германию по магистерской программе, тогда мы и встретились. У меня была девушка, Катрин, так, увлечение, не больше… Мы с Симоной очень быстро сблизились, но, конечно, она и подумать не могла, что однажды я променяю «Люфтганзу» на «Авиастар», а Евросоюз на столицу. Я уверен, что Симона мечтала перебраться ко мне, а не наоборот, но, когда я поставил ее перед фактом, она приняла мое решение, хотя и заметно расстроилась. Я заваливал ее дорогими подарками, старался, чтобы она не чувствовала себя обделенной и обманутой, но у нас всё равно ничего не вышло. Как только моя маска затрещала по швам, Симона меня бросила. Ты говоришь, мне не следовало скрывать от нее свое состояние…Нет, она же вся такая правильная, истинный педагог, образец для подражания, думаешь, она не пошла бы в «Авиастар» и не потребовала немедленно отстранить сумасшедшего больного пилота от полетов?

–Она бы поступила единственно верным образом, и тем самым спасла бы полторы сотни невинных жизней – выразила свое мнение я и сокрушенно добавила, – а я предпочла прикрыть тебя и малодушно промолчать, и вот, пожалуйста, результат. Лучше бы я была типичной училкой, чем по уши влюбленной стюрой.

–Ты заблуждалась по поводу меня, – напомнил Урмас, – также, как и Симона… Ты принимала меня за другого человека, хватит себя корить. Смерть этих людей сугубо на моей совести, и, раз я не погиб вместе с ними, значит, нужно довершить всё собственными руками. Я не хочу жить после того, что я сделал, и ты должна меня понять. Если ты меня любишь, оставь меня здесь и уходи!

–Знаешь, а ты ведь добился своего, Урмас! – внезапно осенило меня, – ты доказал, что ты особенный! Ума не приложу, как так получилось, но с фактами не поспоришь!

– Ты о чем? – недоумевающе прищурился второй пилот, – я что-то упустил, когда заметал наши следы? Ты считаешь, следствие вычислит, что это я направил самолет в гору?

–Да нет, Урмас, я о другом, – красноречиво отмахнулась я, – ты –особенный потому что сто пятьдесят человек превратились в фарш, а ты отделался легким испугом и растяжением сухожилий. И попробуй только возразить мне, что это не экстраординарный случай. Что, нечем крыть?

– Ну…, – откровенно растерялся второй пилот, однако, в следующую секунду озадачился другим вопросом, теперь уже застигшим врасплох меня саму, – а что насчет тебя? Ты тоже особенная?

–Я всего лишь нагло примазалась к твоей славе, – фыркнула я, -или высшие силы специально оставили меня в живых, чтобы я ходила за тобой по пятам и не позволяла свести счеты с жизнью. А вдруг я твой ангел-хранитель, и моя основная задача – не допускать самоубийства, чтобы ты выполнил свое предназначение. Сегодня ночью меня будто током шибануло, когда ты повесился! Непроста же это!

–По поводу ангела я не могу не согласиться, – без доли иронии сказал Урмас, и на его тонких губах впервые за прошедшие сутки на мгновение промелькнула слабая тень улыбки, – но скорее всего ты услышала, как упал стул, и проснулась. Послушай, а если серьезно, что ты обо всём этом думаешь?

–О твоей попытке суицида? Не заставляй меня опускаться до базарной нецензурщины, боюсь, приличными словами я вряд ли сумею ограничиться – попросила я, – я до сих пор в себя прийти не могу.

–Дора, я спрашивал о ситуации в целом, – поправил меня второй пилот, – что с нами обоими произошло?

–Ты веришь в Бога, Урмас? – вопросом на вопрос ответила я, недвусмысленно давая понять, что иных версий у меня нет и, по всем признакам, не предвидится.

–Теперь уже не знаю…, – развел руками второй пилот, – я никогда не отличался религиозностью, хотя по воскресеньям мы с отцом ходили в католическую церковь. Когда я очнулся среди трупов и обломков самолета, я был твердо уверен, что умер и попал в ад, но потом меня одолели сомнения. Сначала я нашел тебя, теплую, живую, настоящую, затем в воздухе показался вертолет. Мы оставляли следы на снегу, испытывали физическую боль, в общем, я мало что знаю о призраках, но на мой взгляд, привидения выглядят и ведут себя несколько иначе.

–Да, и на брючном ремне они уж точно не вешаются, -финальным аккордом закончила мысль Урмаса я, – двум смертям, как говорится, не бывать, а если бы вовремя тебя не вытащила, мне пришлось бы хоронить твое тело рядом с «черным ящиком». Кстати, у тебя нет ощущения, что всё складывается для нас как-то уж чересчур гладко?

–Есть, – с полуслова понял меня второй пилот, – мы без труда обнаружили самописец, причем, именно СVR, и незаметно покинули место катастрофы. Я легко нашел дорогу на агропоселение, хотя не был в Судетах уже с добрый десяток лет. Внезапно поднялась метель, лыжные трассы опустели, и мы никому не попались на глаза. Гостевой дом стоял пустой и словно ждал нашего прихода. В шкафу консервы, в углу обогреватель, во дворе-лопата. Идеальные условия, чтобы пересидеть поисково-спасательную операцию. Нашими действиями как будто управляет невидимая рука, и я уже не удивлюсь, если выяснится, что тебя разбудила та же самая сила, которая привела нас сюда.

–Может быть, Создателю угодно, чтобы мы искупили свои грехи и заплатили за содеянное, -задумчиво протянула я, – но мы пока не готовы постичь его волю, и всему свое время.

– Ход твоих рассуждений очень понравился бы моему лечащему психиатру, -грустно улыбнулся Урмас.

–Я тебе еще кое-что сейчас скажу, но за такие гипотезы меня вообще впору к койке привязывать, – предупредила я, – а вдруг мы с тобой избраны для чего-то особенного? Что, если нам предстоит сделать нечто значимое, и поэтому только нам двоим сохранили жизнь? Чудеса просто так не случаются, мы выжили для какой-то очень важной цели, и совсем скоро нас посвятят в подробности. Ну как, твой психиатр мне бы поаплодировал?

– Стоя, -охотно подтвердил второй пилот, – но я, как пациент психиатра, не вижу причин не разделить твою точку зрения.

–И что нам делать? – перевела разговор в практическое русло я, – торчать здесь, пока в небе не появится указующий перст?

–Нет, – Урмас попытался было отрицательно помотать головой, но так как пребывание в петле не прошло даром для его шеи, ничем, помимо боли, его попытка привнести в диалог невербальный компонент предсказуемо не увенчалась, – уйдем с рассветом. Я сдамся полиции в Мендзыгуже и напишу чистосердечное признание.

–Ты уверен, что бог спас тебя именно для этого? – недоверчиво прищурилась я.

–Ты сама только что сказала – я должен искупить свой грех, – снова закашлялся второй пилот, -раз господу не угодна моя смерть, значит, ему нужна явка с повинной, публичный процесс, и пожизненное заключение в тюрьме, если меня признают вменяемым. Ты вправе поступать по своему усмотрению, но для себя я уже всё решил… Спасибо, что открыла мне глаза! Клянусь, твои имя никогда не прозвучит в зале суда!

–Урмас, на моей совести лежит ничуть не меньший груз! – воскликнула я, -хочешь сдаться, без проблем, пойдем и сдадимся вместе. Земного суда я не боюсь, а вот Страшного…Сколько бы ты меня не оправдывал, я виновата, прямо ли, косвенно, но все равно виновата, и не стану бежать от наказания. Решено, утром идем в Мендзыгуже, и не отговаривай меня, пожалуйста. Если я этого не сделаю, то рано или поздно чувство вины загонит меня в петлю, а мы ведь с тобой уже поняли, что у бога на нас другие планы.

–У тебя еще есть время подумать, проанализировать все за и против,– пальцы Урмаса неожиданно коснулись моей ладони, и я по обыкновению не сумела справиться с бурным эмоциональным всплеском. Бесчисленные мурашки отчаянно устремились по моей коже, я всем телом подалась Урмасу навстречу и спрятала лицо влажное от слез лицо у него на груди.

–Если бы я была склонна к раздумьям и анализу, ты бы до сих пор висел на люстре, – прошептала я, – будь что будет, Урмас! И знаешь еще что, пусть меня лучше проклинает весь мир, чем оплакивает моя мама!

ГЛАВА XVII

На экране телевизора беззвучно шевелили губами специальные корреспонденты ведущих новостных агентств, квалифицированные эксперты в области гражданской авиации, правительственные чиновники и толком ничего не соображающие родственники погибших пассажиров, а мы с Урмасом по-прежнему сидели в обнимку на полу и не спешили добавлять громкости. Совсем скоро наши изображения заполонят весь шокированный мир, и на нас шквальным огнем обрушится всеобщая ненависть, наше чудесное спасение целыми днями напролет будет обсуждаться в прямом эфире, высоколобые умы начнут искать рациональные объяснения нашему чудесному спасению и проводить бесчисленные эксперименты, доказывающие, что выжить в авиакатастрофе подобного масштаба даже теоретически невозможно. Нас поместят под стражу, затаскают по изматывающим допросам, а когда рано или поздно станет понятно, что мы сами знаем не больше остальных, нас осудят показательным судом и до конца жизни заточат по одиночным камерам без права переписки. Наша судьба фактически предрешена, но такова расплата за то чудовищное преступление, которое мы совершили, и в одном Урмас, безусловно, прав: если небеса великодушно даровали нам второй шанс, значит, смерть – не достаточно суровое наказание для убийцы ста пятидесяти человек и его невольной соучастницы, и не нам спорить с высшими силами. Мы должны смиренно принять заслуженную кару и не пытаться трусливо сбежать от ответственности, потому что бегство от себя еще никому по-настоящему не удавалось.

Сколько раз я мечтала вот так положить Урмасу голову на плечо, слушать биение его сердца и, замирая от счастья, сознавать, что мы отныне неразлучны… Как бы то ни было, сегодня моя мечта сбылась, и, хотя я понимала, что мы никогда не будем вместе, и сейчас второй пилот тянется ко мне исключительно по причине пребывания в пограничном состоянии, а вовсе не по большой любви, мной владело всеобъемлющее ощущение безудержного счастья. Я жадно впитывала каждый миг этого противоестественного наслаждения, густо замешанного на чувстве вины и изрядно сдобренного страхом, и не могла заставить себя отстраниться от Урмаса. Мне полагалось его ненавидеть и презирать или на худой конец испытывать к нему снисходительную жалость, как обычно жалеют сирых и убогих, но я всё также страстно и отчаянно задыхалась от любви. Я едва не потеряла Урмаса, и одна только мысль о том, чтобы оказаться один на один с его бездыханным телом, свисающим из петли, вызывала во мне панический ужас, сильный и непреодолимый, застилающий рассудок и сводящий с ума.

Я четко понимала, что второму пилоту уже ничем нельзя помочь: повернуть время вспять было не в нашей власти, он сделал то, что сделал, и даже самое чистосердечное раскаяние не принесет ему облегчения страданий и мира в душе. Парень из бывшей советской республики, покоривший Европу ценой собственного безумия, и павший жертвой не то слишком честолюбивых амбиций, не то фанатичной преданности своей мечте – Урмас Лахт не выдержал этой неподъемной ноши, а я не догадалась подставить ему плечо, он стремительно падал в бездну, а я так и не протянула ему руки. Я привыкла неизменно видеть Урмаса собранным, подчеркнуто вежливым в общении, сдержанно улыбающимся при встрече и крайне редко позволяющим себе открыто проявлять эмоции, не подозревая, что в это самое мгновение творилось у него внутри. Да что говорить обо мне, вероятно, для каждого, кому доводилось с ним работать, Урмас всегда выглядел классическим воплощением расхожих стереотипах о выходцах из Эстонии: хладнокровный, невозмутимый, порой чересчур задумчивый и оттого будто бы слегка медлительный. От подобных людей окружающие никогда не ждали выдающихся достижений в профессии, равно как и необдуманных поступков, совершенных под воздействием внезапного порыва, и уж тем более сложно было распознать за олимпийским спокойствием второго пилота невероятную, почти патологическую одержимость авиацией, в результате приведшую к тому, что Урмас не смог просто так расстаться с небом, а нашел поистине дикий и варварский способ напоследок заявить о себе.

Еще совсем недавно я шарахалась от второго пилота, как черт от ладана, и старалась по возможности держаться от него на относительно безопасном расстоянии, и уж точно даже в кошмарном сне не могла представить, что буду настолько искренне и крепко его обнимать, безоговорочно поправ свои моральные убеждения. Честно сказать, я особо и не пыталась разобраться в своих нынешних ощущениях, так как прекрасно знала, что любая попытка подвести логическую базу под свои чувства к Урмасу заведомо обречена на сокрушительный провал. Я готова была сотню раз повторить те слова, что я кричала ему через наглухо заблокированную дверь кокпита, и раз у меня оставалось лишь несколько предрассветных часов, я собиралась провести отведенное время в объятиях Урмаса – у меня ведь тоже присутствовала своего рода мания, только если второго пилота неистово влекли самолеты, то я у меня не хватало мужества сопротивляться навязчивому влечению к нему.

Глаза Урмаса были закрыты, но светлые, жесткие ресницы часто трепетали на плотно смеженных веках. Периодически второй пилот кашлял, сдавленно стонал и рефлекторно касался багровеющей на шее борозды от ремня. Его лицо заметно порозовело, тонкие губы больше не пугали жуткой синевой, но вид у него всё еще был очень слабый и нездоровый – с костлявой старухой с косой он разминулся буквально за секунду до рокового финала, и преддверие этой встречи не могло не наложить свой явный отпечаток. Уже довольно долго Урмас сохранял неподвижное положение тела, притом, что у меня больно затекла поясница, и я бы давно поменяла позу на более удобную. Но второй пилот словно застыл в оцепенении, и я боялась пошевелиться, чтобы ненароком не разрушить возникшую между нами гармонию. Комната вскоре остыла, я начала подмерзать и с целью согреться еще теснее прильнула к Урмасу, однако, к моему вящему разочарованию, тот абсолютно не впечатлился моими поползновениями.

–Пора уходить! – вдруг распахнул глаза второй пилот, – мы не можем сидеть здесь вечно!

Лично я ничего не имела против, но вслух вынуждена была поддержать Урмаса, решительно убравшего руку с моего плеча.

–Да, встаем! – согласилась я, зашипела от пронзившей поясницу боли и уже через минуту стояла на ногах. Урмас последовал моему примеру, но, судя по всему, его накрыл приступ тошноты и головокружения: второй резко пилот зажал рот ладонью, мучительно сглотнул застрявший в горле ком, и шумно выдохнул:

–Мне нужно в ванную. Подождешь пару минут?

–Хорошо, – кивнула я и предупреждающе добавила, – только оставь дверь открытой!

–Боишься, что я снова попробую повеситься? – усмехнулся Урмас, шатающейся походкой доковылял до санузла и уверенно сообщил, – можешь быть спокойна, я не буду этого делать. Когда ты второй раз за сутки ты безуспешно пытаешься сдохнуть, поневоле начинаешь сознавать, что у бога на тебя другие планы. Но знаешь, мне уже все равно, путь меня хоть четвертуют, хоть колесуют, я этого заслужил.

– У нас в стране действует мораторий на смертную казнь, тем более с такими изуверскими методами, – блеснула юридическими познаниями я, – но тем не менее, я всё-таки постою за дверью. Не забывай, меня официально назначили твоим ангелом-хранителем, и я не собираюсь пренебрегать своими прямыми обязанностями.

–Оставь ты меня уже в покое, ангел, – просипел второй пилот, и жестоко скрученный рвотными спазмами, поспешно исчез в ванной.

–Ты как? – спросила я, когда Урмас снова показался снаружи – бледный, изможденный, и совсем не похожий на себя прежнего в мятой расстегнутой рубашке с форменными погонами.

–Нормально, – кратко ответил второй пилот, вытирая лоб полотенцем, – советую и тебе немного освежиться, сразу станет лучше.

– Пытаешься ускользнуть из-под моего неусыпного контроля? – многозначительно хмыкнула я, – увы, но тебе не удастся отвлечь мое внимание.

–Я могу постоять в дверях, если тебя это успокоит, – предложил Урмас, – но потом не говори, что я подсматривал за тобой в душе.

–Ну, хорошо, – сдалась я, – в душ я, конечно, не пойду, но умыться мне и вправду не помешает. Имей в виду, одним глазом я буду постоянно за тобой следить.

–Да хоть двумя, – не стал возражать второй пилот и недвусмысленно оперся о дверной косяк, – только поспеши, пожалуйста. На улице почти светло, нам надо выступать.

Я молча повернула кран и подставила ладони под струю теплой воды, а в следующее мгновение за моей спиной раздался громкий хлопок. Я порывисто обернулась и обнаружила, что дверь в санузел только что закрылась, а доносящиеся снаружи звуки красноречиво свидетельствовали о торопливом строительстве надежных баррикад. Видимо, Урмас срочно подставлял под дверь всю мебель, которую ему удавалось сдвинуть с места, и когда до меня дошло, что второй пилот обманом заманил меня в ловушку, я дурным голосом взвыла от беспомощности и злости на свою доверчивость.

–Урмас, что ты делаешь? Урмас, открой немедленно! – орала я, сопровождая крики непрерывным стуком в дверь, – выпусти меня отсюда!

Второй пилот остался глух к моим мольбам, он сосредоточенно подтаскивал к двери наиболее громоздкие предметы обстановки, и я слышала, как тяжело и натужно он дышит. Без единого слова Урмас отрезал мне единственный путь к выходу, и сколько бы я не ломилась на свободу и не взывала к его помутившемуся разуму, совсем скоро я вынуждена была констатировать, что, если его намерения заключались в моей полной изоляции, второму пилоту прекрасно удалось их осуществить.

–Урмас, прошу тебя! – не прекращала вопить я, с точностью до наоборот прочувствовав состояние КВС Стеклова, когда Урмас перекрыл ему доступ в кабину пилотов, – выпусти меня! Если ты передумал идти в Мендзыгуже, мы туда не пойдем! Я обещаю, что мы поступим по-твоему, клянусь тебе! Урмас, я знаю, что ты опять хочешь покончить с собой! Не делай этого, вспомни, мы ведь не для этого спаслись, мы должны исполнить свое предназначение! Урмас, я не смогу без тебя жить, ради меня, не делай этого! Урмас, открой дверь!

До определенного момента в ответ мне раздавался скрип и грохот перетаскиваемой мебели, но в разгар своих душераздирающих воплей я неожиданно поймала себя на мысли, что уже несколько минут как за дверью воцарилась тишина. Означать это могло либо то, что второй пилот покинул гостевой дом и благополучно отправился в одному ему известном направлении, либо то, что Урмас мертв. От обоих вариантов мне хотелось убиться головой об стенку и погрузиться в небытие – как можно было быть такой наивной, чтобы глупо проморгать созревший в затуманенном мозгу второго пилота план? А я-то дура набитая, думала, что он все осознал и переосмыслил, и теперь мы вместе пойдем по дороге искупления… Неужели так сложно было сразу понять, что сумасшедшим нельзя верить? Дьявольски изобретательный ум Урмас Лахта погубил полторы сотни человек на борту самолета, а уж меня переиграть для него и вовсе оказалось плевым дельцем! Я развесила уши, слушала его откровения, сочувствовала, плакала, клялась в любви, а он в это время обдумывал, как бы от меня побыстрей отвязаться. И я ведь знала, что Урмас не в себе, он и не скрывал, что является психом со справкой, так почему я ему так верила, зачем утешала его, обнимала? Чтобы в итоге он запер меня в ванной и свел счеты с жизнью? Ладно, допустим, Урмасу удалось обвести меня вокруг пальца, и за дверью меня поджидает его остывающий труп, но это же до какой степени надо быть эгоистичной тварью, чтобы оставить меня умирать от голода и холода рядом с туалетным бачком? Вдруг сюда еще месяц никто не наведается? Да, я понятия не имею, как мне жить без Урмаса, но какого черта моя агония должна быть настолько растянутой и долгой? Хотел бы меня убить, тюкнул бы чем-нибудь по затылку, я бы и пикнуть не успела, но не так же по-свински! А если Урмас жив, что тогда? Скажет ли он кому-нибудь, что я здесь или оставит на волю провидения? Нет, это ни в какие ворота не лезет – выжить в автокатастрофе и потом бесславно окочуриться в сортире!

Удостоверившись, что справиться с нагромождением мебели у меня элементарно не хватит физических сил, я в приливе ярости пнула дверь и с клокочущим внутри раздражением взглянула на себя в маленькое настенное зеркало. Помимо того, что с такой пожеванной физиономией меня можно было запросто посылать на конкурс красоты среди зомби, созерцание «мерзкого стекла» внезапно подарило мне кое-что еще: прямо позади меня в ванной комнате располагалось затянутое непрозрачной пленкой окно.

ГЛАВА XVIII

Великолепно понимая, что другого выхода, кроме как выбираться на улицу через оконный проем, у меня объективно не было, я для проформы немного потопталась на месте и решительно вскарабкалась на подоконник. К счастью, беспечные европейцы в отличии от моих наученных горьким опытом квартирных краж соотечественников не оснастили окно прочной металлической решеткой, и мне удалось достаточно просто покинуть ставшую моей тюрьмой ванную. Перед тем, как спрыгнуть на землю, я настороженно огляделась по сторонам в поисках караулящего меня под окошком Урмаса, однако, следов присутствия второго пилота в обозримой перспективе не наблюдалось. То ли поглощенный своими мыслями Урмас допустил досадную оплошность в расчетах и банально выпустил спасительное окно из вида, то ли он изначально знал о его существовании, а нагромождение мебели под дверью было призвано лишь помочь ему выиграть время и скрыться из-под моей опеки, пока я не сообразила, что делать дальше. Так или иначе, подлый и бессовестный план Урмаса сработал на все сто процентов: закрыв меня в ванной, он получил хорошую фору, и когда я, наконец, спустилась с подоконника, мне оставалось лишь уповать на его благоразумие и страстно надеяться, что он не успел совершить непоправимых поступков.

Я пулей влетела обратно в домик, будучи готовой увидеть плачевный результат очередной попытки суицида и уже морально настроенной на оказание первой помощи, но второго пилота внутри не оказалось. Я пробежала по комнатам и даже на всякий случай проверила шкаф, но Урмас как в воду канул. Я не имела ни малейшего представления, куда он делся и где мне его теперь искать. Методично обшаривать окрестности и смотреть, не вздернулся ли он на ближайшей елке? Ладно, поиграем в следопытов и попробуем определить примерное направление по отпечаткам обуви на снегу. Стоп машина! На снегу?

Дабы удостовериться в своих подозрениях, я опрометью выскочила на крыльцо, и на несколько секунд превратилась в соляной столб. За ночь с погодой и природой произошло абсолютно невообразимые метаморфозы: еще вчера в лесу гулял пронизывающе холодный ветер и яростно бушевала заметающая лыжные трассы снежная буря, а сейчас повсюду зеленела травка, светило яркое солнышко и бодро чирикали первые утренние пташки. Не дать, не взять, погожий летний денек: на безупречно чистом небе ни облачка, буйная растительность цветет и благоухает, а на то, что зимой здесь проходит полноценная лыжня и вовсе нет никаких намеков. Да и температура окружающего воздуха явно не соответствовала нынешнему времени года: уж на что в Восточной Европе мягкий климат, но не до такой же степени: если на рассвете настолько тепло, ближе к обеду наступит жара, как в Ташкенте. Ладно, предположим, за ночь снег растаял, и вся влага впиталась в почву, но неужели все эти листочки, цветочки и прочая флора ухитрилась распуститься и налиться соком практически в мгновение ока? Да по идее при столь резкой смене погодных условий растения непременно должны были пожухнуть и завянуть, но мне на глаза принципиально не попадались какие-либо признаки пагубного воздействия вчерашнего катаклизма…

Почувствовать себя сошедшим со страниц приключенческого романа Фенимора Купера персонажем мне на фоне происходящего, естественно, не удалось. Даже если Урмас и дал деру в лес, на бегу он разве что местную разновидность травки-муравки слегка примял, но и та давно успела распрямиться обратно. Сколько бы я не вертела головой, ничего, кроме весьма бездарной имитации взбесившегося флюгера, я в итоге не достигла: второй пилот успешно воспользовался мои пребыванием взаперти и растворился среди хвойных деревьев, не оставив мне прощальной записки. Одним словом, положительным обстоятельством в этой отдающей неприятным душком истории можно было считать разве только обнаружившееся в ванной комнате окно – всё остальное с лихвой изобиловало загадками, и наводило на мысль о новом повороте в череде мистических событий, сопровождавших нас с момента крушения злополучного «Арбуза».

Так или иначе, с Урмасом или без него, я должна была двигаться вперед. Ловить в гостевом доме было определенно больше нечего, даже консервы и те мы вчера употребили в пищу, а сидеть в кресле и до второго пришествия пялиться в телевизор я при любом раскладе не собиралась. Моя натура требовала активных действий, и после коротких размышлений, я все-таки решила в одиночку идти в Мендзыгуже. Можно было, конечно, до бесконечности нарезать круги по лесу и самозабвенно драть голосовые связки, выкрикивая имя Урмаса, но интуиция настойчиво отговаривала меня от подобного выбора, и если честно, я была всецело солидарна с ее мнением. Заведомо бессмысленное занятие хаотично метаться между разлапистыми хвойными, пытаясь отыскать иголку в стоге сена, а с учетом, что сия «иголка» совсем не жаждет быть мною найденной, я скорее всего лишь зазря потрачу время. Не то, чтобы мне прямо было куда спешить, но, пора бы, черт подери, взглянуть уже в глаза жестокой правде, и признать, что полиция справиться с оперативно-розыскными мероприятиями гораздо эффективнее дилетанта вроде вашей покорной слуги. Сдам Урмаса Лахта, что называется, с потрохами: расскажу, как на духу, где он зарыл «черный ящик», и пусть компетентные органы потом сами восстанавливают картину развернувшейся на борту авиалайнера драмы, а мне сейчас главное выйти на связь с мамой и сообщить ей, что услуги похоронного бюро в нашей семье уже не актуальны, и в большей мере мне нужен толковый адвокат, а не могильщик. И выгораживать Урмаса я тоже не стану – как выяснилось, он все равно не состоянии этого оценить, и единственное, в чем он нуждается, это не любовь, поддержка и сострадание, а квалифицированная консультация психиатра. А обиду на него мне, видимо, придется молча проглотить: как гласит народная мудрость, на больных ведь не обижаются!

Принять решение оказалось донельзя легко, а вот приступить к его непосредственной реализации далеко не так просто. Я мучительно копалась в памяти, силясь вспомнить, в какой стороне мы видели подъемник и другие признаки цивилизации, прежде чем по настоянию второго пилота кардинально отклонились от курса и свернули к агропоселению, но мозг упрямо отказывался выдавать необходимую информацию. Служившая мне ориентиром лыжная трасса в данное время выглядела как обычная лесная тропинка, и я рассудила, что искать обходные пути не следует: пойду вниз, а там разберусь, что к чему – выйду не в Мендзыгуже, так в другой населенный пункт, в сущности, мне это особо и без разницы.

Чем дальше я углублялась в лес, тем сильнее становились терзающие меня сомнения. Хоть режьте меня, но не могла погода поменяться так быстро и разительно, причем абсолютно без ущерба для здешней экосистемы. Несмотря на то, что красота вокруг стояла совершенно неописуемая, я находилась в постоянном нервном напряжении и почти не уделяла внимания природным достопримечательностям, но некоторые вещи было невозможно не заметить. Кристально чистые ручейки, отважно пересекающие тропинку, покрытые разноцветным мхом камни, ничуть не уступающие ирландским собратьям кустики клевера-трилистника и море ягод, навскидку очень похожих на чернику…. А какой воздух! Свежий, горный, пропитанный ароматом еловых веток – казалось бы, сказка, не прогулка, иди себе да радуйся, когда еще выпадет шанс пройтись по Польше туристическим маршрутом? Уже совсем скоро меня ждет небо в клеточку, и моцион в наручниках, так хоть надышаться в последний раз! Но полностью посвятить себя умиротворенному созерцанию живописной идиллии мне упорно мешало ощущение вопиющей неправильности происходящего, и как бы я не пыталась прогнать это навязчивое чувство, оно возвращалось вновь и с еще большей интенсивностью больно долбило мне в виски. Что-то странное и непостижимое случилось за ночь, и я осталась наедине с этой жутковатой неизвестностью.

Я преодолела довольно солидное расстояние, когда мое одиночество внезапно нарушили отдаленные человеческие голоса. Разобрать, на каком языке ведется общение, мне, к сожалению, не удалось, но сам факт появления поблизости людей, меня одновременно испугал и обнадежил. А еще через несколько минут совсем рядом раздался громкий собачий лай, к которому вскоре присоединился заливистый смех невидимого за деревьями ребенка. Первым инстинктивным порывом было немедленно взобраться на ель и пересидеть там, пока народ не разойдется восвояси. Потом я прикинула свои силы, с горечью осознала, что с ушибом копчика играть в подружку Тарзана по меньшей мере смешно, и переборола свое малодушное желание. Но в следующий миг я вспомнила, как глупо я выгляжу посреди леса в служебной униформе бортпроводников «Авиастара» и не стала без нужды шокировать любителей отдыха в горах. Я стремительно метнулась в сторону, спряталась за стволом и, затаив дыхание, пропустила веселую семейку нагруженных рюкзаками путешественников, прогуливающихся по лесу в сопровождении здоровенного лохматого пса. Тонкий собачий нюх, бесспорно, меня учуял, но на мою удачу, пес посчитал ниже своего достоинства обгавкивать каждого встречного и поперечного и бодро прошествовал мимо моего укрытия, лишь слегка вспряднув при этом ушами – если принимать во внимание, что голоса сейчас звучали практически отовсюду, на всех лаять умаешься.

Обливаясь потом, я с ненавистью сняла синтетический жакет и до локтя закатала рукава блузки. Наибольшим образом меня раздражала форменная юбка-карандаш, невероятно стесняющая движения и отрицательно влияющая на скорость. Сейчас мне было трудно поверить, что вчера я в «полном обмундировании» тащила бортовой самописец и продиралась через снежные заносы – заставь меня кто-нибудь повторить свой «подвиг» в качестве следственного эксперимента, я рухну замертво на половине пути, вот что значит, адреналин! Ну ничего, вчера адреналин, сегодня мотивация, тоже неплохо…

Хвойный лес закончился так неожиданно, что я оказалась элементарно не готова к смене декораций. Вокруг кипела жизнь, настоящая, красочная и многоликая, а я будто застряла на границе миров, и никак не могла заставить себя переступить черту. Аккуратные, словно игрушечные домики с красными черепичными крышами, утопающие в цветах дворики, уютные улочки, остроконечный шпиль не то костела, не то башни, множество велосипедов и непередаваемое ощущение размеренного и неторопливого быта, испокон веков текущего в этом райском уголке. Я вглядывалась в пасторальные пейзажи маленького польского городка и в душе у меня разливалась удивительно светлая грусть: печально было сознавать, что между мной и этим прекрасным миром вот-вот встанут непреодолимые тюремные стены. Моя любовь обернулась кошмаром, Урмас предал мое доверие, а я иду в полицию, чтобы рассказать правду о крушении «Аэробуса» – прошлое ужасно, будущее еще хуже, а этот крошечный миг настоящего поистине изумителен.

Польская, немецкая, английская речь звучала в Мендзыгуже на каждом шагу, а колоссальное засилье туристов невольно превращало компактное поселение в международный культурный центр. Из настежь открытых ставней аппетитно пахло свежей выпечкой, шумная компания местных жителей устраивала барбекю в палисаднике, двое подростков на ходу поглощали булочки, и я сразу вспомнила, что ничего не ела со вчерашнего вечера, притом, что нагрузки на организм всё это время не прекращались ни секунду. Я не была знакома со здешними порядками, но тешила себя надеждой, что законодательные нормы польского государства все же обязывают полицейских кормить задержанных преступников. Жаль, что арестантскую робу сразу не выдают – я бы с превеликим удовольствием переоделась даже в рубище, только бы скинуть с себя опостылевшую форму, мало того, что напрочь лишившуюся товарного вида, так еще и вызывающую ненужное любопытство у прохожих.

Я медленно ковыляла по вымощенным брусчаткой улицам и не могла осмелиться спросить дорогу в полицейский участок, надеясь увидеть соответствующий указатель и сориентироваться самостоятельно. Однако, бессонная ночь и второй за сутки пеший переход не только вымотали меня физически, но и негативно сказались на умственных способностях. Я была угрожающе близка к тому, чтобы заблудиться в трех соснах, но тут моей персоной заинтересовалась пара немецких туристов, с которыми я уже несколько раз сталкивалась лицом к лицу в процессе своих бесцельных блужданий.

– Kann ich Ihnen helfen? – с улыбкой обратился ко мне немец постарше, тогда как его младший товарищ, а судя по потрясающему внешнему сходству, возможно, и сын с неподдельным любопытством рассматривал мою одежду, откровенно не подходящую для активного отдыха в Судетских горах.

–Thank you very much, but unfortunately I don't speak German, – честно призналась я, чем нисколько не расстроила своего собеседника, моментально переключившегося на язык Шекспира:

–Нам показалось, вы что-то ищете? Может быть, вам нужна помощь? – по-английски спросил немец,– мы здесь третий день, и успели исходить всё вдоль и поперек.

–Да, – судорожно кивнула я, – вы случайно не в курсе, где находится полицейский участок?

–Через три дома, идите прямо, а потом сверните направо, – просветил меня турист и обеспокоенно уточнил, – с вами все хорошо? На вас напали? Давайте мы вас проводим!

–Все в порядке, спасибо, – отмахнулась я, но от поступившего предложения отказываться не стала. Пусть проводят, а то неровен час опять начну бродить по кругу, в сотый по счету раз пропустив нужный поворот.

–Вы неважно выглядите, – заметил молодой немец, -позвольте вас поддержать.

–Голова закружилась, – вымученно улыбнулась я, опираясь на галантно подставленный локоть, – наверное, от перепада давления.

–Такое бывает, – согласился парень, – у меня постоянно уши закладывает, хотя мы и каждый год тут отдыхаем, все равно не могу привыкнуть. На этот раз хоть с погодой повезло. Лето выдалось очень теплым, даже для июля месяца сегодня довольно жарко.

–Для июля? Вы сказали, для июля? –опешила я, и лишь волевым усилием вовремя прикусила язык, чтобы не поведать своим спутникам, что на дворе вообще-то стоит ранняя весна. Вот тебе и смена климата!

–Ну да, – недоумевающе подтвердил немец в годах, – обычно то дожди, то тучки…Мы в прошлом году в это же самое время приезжали, как сейчас помню, разгар лета, двадцатое июля, а температура плюс пятнадцать градусов. Тут раз на раз не приходится, трудно подгадать с погодой, а в этом году вот видите, как повезло!

ГЛАВА XIX

Нельзя сказать, что я была безгранично шокирована полученными от интуристов сведениями: того, кто чудом выжил в страшной авиакатастрофе сложно удивить временными аномалиями. Нет, я однозначно, поразилась, насколько причудливой оказалась воля всемогущего Фатума, но в отличии от большинства предыдущих случаев, у меня не возникло ни единого порыва впасть в бурную истерику и сполна выместить эмоции на ни в чем не повинных немцах. Я и сама удивилась, до какой степени спокойно воспринялась эта новость: будто я давно подспудно ожидала услышать нечто подобное, а сейчас лишь подтвердила свои неопределенные подозрения. Поэтому люди в Мендзыгуже так спокойны – просто воспоминания о разбившемся в Судетах «Аэробусе» за прошедший отрезок времени успели изрядно потускнеть.

–Вот и участок, – молодой немец мягко прикоснулся к моему плечу и встревоженно посоветовал, – вы бы сначала обратились к доктору, у вас нездоровый вид. Здесь совсем рядом я видел праксис или… в общем, я не знаю, как правильно он называется в Польше, но вам явно не помешает наведаться туда как можно скорее.

–Поверьте, я искренне благодарна вам за помощь, – выдавила из себя очередную натянутую улыбку я, – но дальше я уже разберусь сама. Еще раз спасибо, вы очень добры…

–Мы с сыном были только рады помочь, – улыбнулся в ответ пожилой турист, – удачи и берегите себя!

–И вам удачи! – эхом откликнулась я и, когда мои провожатые, скрылись за углом, обессиленно рухнула на резную деревянную скамейку.

Очертя голову нестись в полицию мне внезапно расхотелось – я в упор не понимала, каким образом теперь мне полагается строить разговор с блюстителями порядка, и безрезультатно пыталась выбрать для себе наиболее адекватную стратегию поведения. Как назло, с бухты-барахты ничего путного на ум не приходило, и я вдруг ощутила себя пришельцем с того света, вынужденным доказывать окружающим людям, что его намерения чисты и благородны. С момента крушения «Арбуза» прошло без малого полгода, все погибшие уже оплаканы и захоронены, а бедная мама наверняка каждый день кладет на мою могилку свежесрезанные цветы, и невдомек ей, что она все эти месяцы безутешно рыдает лишь над бейджиком да пилоткой, сорванными с меня втором пилотом перед тем, как мы покинули место падения самолета. Кстати, о птичках: вопрос «Где Урмас?» до сих пор не потерял прежней актуальности.

У меня имелось сразу несколько версий касательно нынешней судьбы второго пилота, однако, ни одну из них я не могла рассматривать в качестве основной по причине катастрофического отсутствия подтверждающего или, наоборот, опровергающего ее фактического материала. Что греха таить, я даже до конца не понимала, сбежал ли Урмас ради того, чтобы больше никто не воспрепятствовал молчаливо вынашиваемым планам о второй попытке самоубийства, или же у него произошла кардинальная переоценка ценностей, и он передумал сдаваться в руки правосудия, предпочтя бесследно исчезнуть на просторах Восточной Европы вопреки собственным же рассуждениям о божьей воле. Попробуй разберись в логике сумасшедшего без специального медицинского образования – покопаешься в мозгу такого психопата, и сама ненароком в желтый дом угодишь. Но если двигавшая вторым пилотом глубинная мотивация априори не подпадала под критерии рациональности, и я отказалась от мысли постичь непостижимое, то сегодняшнее местонахождение Урмаса всё так же вызывало у меня огромное множество вопросов. Совершил суицид и пусть с опозданием, но занял приготовленные ему в аду апартаменты? Попал в ту же самую аномалию, что и я, и рыскает где-то поблизости, не зная, «куда нести печаль свою»? Или мы разминулись на перекрестке измерений, и в данную минуту второй пилот находится на другом конце вселенной? Ну вот как прикажете поступать, если неведомая сила попеременно швыряет меня из огня да в полымя, заставляя ставить под сомнение принятые решения и заново переживать жуткие мгновения из недавнего прошлого?

Возможно, я струсила, возможно, не нашла в себе мужества, но в следующую секунду я резко поднялась с лавочки и зашагала в противоположную от полицейского участка сторону. Ну не могла я вот так просто войти внутрь и торжественно заявить: «Здравствуйте, я Дора Савицкая, бортпроводник с разбившегося полгода назад «Аэробуса», прошу любить и жаловать! И не забудьте, пожалуйста, отрядить команду для поисков Урмаса Лахта, второго пилота вышеупомянутого воздушного судна – он, знаете, ли тоже уцелел и вроде бы собирался рассказать вам много интересного, но куда-то пропал по дороге, не иначе как заплутал во времени и пространстве, так что вы хорошо ищите, не ограничивайтесь одним измерением, мыслите глобально, и будет вам счастье! Ах да, клянусь, мы вовсе не всякая там поганая нечисть, поэтому если встретите Урмаса, просьба не тыкать в него осиновым колом, да и меня окроплять святой водой тоже не надо!» Нет, я конечно, слегка утрировала, но в целом картина маслом прекрасно складывалась у меня в голове, особенно после того, как я представила, что гостевой дом вместе с зарытым на заднем дворе речевым самописцем благополучно остался в прошлом, и первая же проверка моих показаний послужит достаточным основанием для помещения меня в палату с мягкими стенами. И уж пусть простят меня высшие силы за столь вольное толкование господней воли, но вряд ли цель моего спасения состояла в том, чтобы я провела остаток жизни среди невменяемых пациентов…

Я шла по улицам Мендзыгуже с форменным жакетом наперевес и от всего сердца радовалась, что у разработчиков служебного костюма для бортпроводников хватило ума не пришивать повсюду логотипы «Авиастара», превращая тем самым стюардесс в ходячую рекламу компании. Броская эмблема красовалась лишь на пилотке и украшала персональный бейдж, так что мне, похоже, стоило выразить признательность Урмасу, избавившему меня именно от этих знаковых предметов. Да, по горам в узкой юбке лазать не принято, но тут в Европе всегда господствовало крайне лояльное отношение к фрикам всех мастей. Свобода самовыражения здесь считалась базовой демократической ценностью, если своей экстравагантностью человек никому не мешал, на него смотрели с философским безразличием. И честно сказать, я уже давно не соответствовала классическим представлениям о внешнем облике стюардессы: вместо аккуратной прически – натуральный бардак, вместо безупречного макияжа – черные круги усталости под глазами, а вместо униформы – невнятный ансамбль из мятой юбки, потерявшей изначальную белизну блузки и густо покрытых пылью дорог туфель. Хорошо хоть Урмас угробил несчастный лайнер на эшелоне, а то запросто могла бы щеголять сейчас в лодочках на шпильке, в которых мы встречали пассажиров, чтобы потом переобуться перед рационом в более удобную обувь.

Мой скорбный путь пролегал мимо булочной, и от невероятно аппетитных запахов у меня хищно раздувались ноздри. От голода я была близка к тому, чтобы вернуться в участок и первым делом заявить о необходимости соблюдения прав, задержанных на стол и кров, но за миг до принятия судьбоносного решения, я в задумчивости споткнулась о бордюр и выронила жакет, а когда стала его поднимать, из кармана прямо на мостовую выпал мой бумажник. Привычка всегда держать при себе документы являлась неотъемлемой частью моей натуры, а деньги я собиралась потратить в дьюти-фри Штутгартского аэропорта, уж очень прельщал меня тамошний ассортимент парфюмерного бутика. Думала, куплю себе какой –нибудь соблазнительный аромат с тонким шлейфом, подойду к Урмасу и пристально загляну ему в глаза… Мечты, мечты, где вы теперь? В любви второму пилоту я, предположим, все-таки призналась, и за руку подержала, и в его объятиях побывала, только прав был перед смертью КВС Стеклов, когда сказал, что кранты нам всем! Ночь шокирующих откровений не получила продолжения, да и самого Урмаса ищи-свищи, как ветра в поле! Но главное, бумажник на месте, и, что еще более важно, случайное стечение обстоятельств напомнило мне о его существовании прежде, чем я сделала выбор между ограблением булочной и возвращением в полицию. Совпадение или опять вмешательство незримых кукловодов? Осталось лишь огорчиться, что Польша так и не перешла на единую европейскую валюту, и обменять немного денег на злотые.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Врачебно-летная экспертная комиссия

Вернуться

2

Командир воздушного судна

Вернуться

3

Взлетно-посадочная полоса

Вернуться

4

Старший бортпроводник экипажа

Вернуться

5

Сленговое название самолета «Airbus»

Вернуться

6

Аварийно-спасательное оборудование

Вернуться

7

Сленговое название самолета «Boeing»

Вернуться

8

Commercial pilot license –лицензия коммерческого пилота

Вернуться