Николай Викторович Офитов
В огне войны сгорая…
Сборник

В огне войны сгорая

Стоит над рекой Сталинград величавый,
На поле победы, как воин, стоит.
Восходит над ним богатырская слава,
И русская песня над Волгой звенит.

М. Фрадкин

Однажды, будучи экскурсантом на Мамаевом кургане в Сталинграде, я после экскурсии заглянул на его вокзал, где начиналась первоначальная битва за город не на живот, а насмерть, где отдавали свои жизни советские воины, чтобы остановить врага и не дать ему продвижения по нашей земле дальше. Бродя по знаменитому вокзалу и рассматривая его достопримечательности, задержался в самом конце вокзальной стены со стороны перрона у мемориальной доски. Текст на ней меня заинтересовал, и я стал читать:

«Здесь в сентябре 1942 года насмерть стояли воины первого батальона 42-го гвардейского полка. Окружённые фашистами, гвардейцы под командованием старшего лейтенанта Федосеева Ф. Г. мужественно сражались и погибли, защищая наш город».

Я стал расспрашивать музейщиков об этом славном человеке и узнал, что Фёдор Григорьевич Федосеев – истинный сталинградец, родился и вырос в Шмаково Залесовского района. Рос, как и многие довоенные мальчишки, мечтая о подвигах во славу Родины, чтя своих предков, бивших врагов, шедших на Русь, защищая её, впитывал всё, что удавалось узнать, как его предки собирали могучее Российское государство. Интересовался судьбами его великих людей.

До войны Фёдор Федосеев работал на льнозаводе в Залесово. В 1937 году уехал на Камчатку, там был призван в Красную армию. С августа 1941 года он уже был на фронте, в гвардейской дивизии Родимцева, входившей в 42-й гвардейский полк 62-й армии Чуйкова.

Потерпев фиаско в Московской битве, немецкое командование решило сосредоточиться здесь, на южном направлении: выйти к Кавказу и нижнему течению Волги. Это лишило бы Советский Союз его главных экономических ресурсов. Не поставлялся бы уголь из Донбасса, хлеб с Кубани и Поволжья, бакинская нефть. Немцы, контролируя Волгу, лишили бы нас главной водной артерии, которая соединяла центральные и южные районы страны. После поражения под Москвой Гитлер надеялся таким путём подорвать силу сопротивления русских.

И тут стало ясно, что на пути «север-юг» самым главным препятствием осуществления замысла немецких стратегов был Сталинград, крупный промышленный город, расположенный на правом берегу Волги, и он контролировал большую часть снабжения Красной армии. И было решено во что бы то ни стало его взять к 25 июля и затем подняться вверх по Волге и в сентябре обойти Москву с востока.

Обстановка под Сталинградом в начале сентября 1942 года была очень драматична. Фашисты бросили сюда 6-ю полевую армию фон Паулюса и несколько дивизий 4-й танковой армии. И уже некоторые их части вышли к Волге, прижав к её берегу нашу 62-ю армию Чуйкова. Кроме того, немцев поддерживал их 4-й воздушный флот, располагавший тысячью самолётов. И если немцы располагали свежими силами, то 62-я армия от бесконечных бомбёжек и артиллерийских ударов была ослаблена и обескровлена, её ряды сильно поредели. И недоставало не только солдат и офицеров, но и боеприпасов с продовольствием. Ставка на подмогу и отправила 13-ю гвардейскую стрелковую дивизию генерала-майора Александра Родимцева. Сюда же для руководства и координации действий был направлен Георгий Жуков, назначенный заместителем Верховного главнокомандующего.

Но если немцы были вооружены до зубов, то нашим оружия и боеприпасов не хватало, и всё же их нашли. Переправлялась дивизия Родимцева через Волгу 13 сентября ночью под нескончаемый огонь врага, также мешала переправе и его авиация. До утра на правый берег удалось выбраться далеко не всем. Выбравшиеся сразу заняли оборону в центре города вплоть до вокзала. Туда отправили со своим батальоном сталинградца Фёдора Федосеева.

Утром фашисты стали окружать батальон с трёх сторон. Силы были неравны. У защитников плохо было с боеприпасами, не говоря о еде, воде и сне. Пулемёты от стрельбы нагревались, и их стволы надо было охлаждать. Приходилось простреливать водопроводные трубы, из которых вода сочилась каплями. И тут комбат Федосеев засылает группу автоматчиков фашистам в тыл. Каждому бойцу было выдан пятидневный паёк и боеприпасы, и указания, как действовать в тылу врага. И они, стараясь не выдать себя, то подрывали машину с боеприпасами, то выводили из строя пулемётные расчёты вместе с прислугой. Сверху постоянно сыпались вражеские бомбы, рвались тяжёлые фугасы, а стрелки действовали, находясь в здании вокзала.

15 сентября немцы вновь атаковали вокзал и Мамаев курган. Бой у вокзала был тяжёлым и ожесточённым. Четыре раза в течение дня вокзал переходил из рук в руки и всё же к вечеру остался у Федосеева и его бесстрашных бойцов.

Взять город нахрапом у гитлеровцев не получилось, он их кусал и грыз, как мог. В развалинах города их гибло гораздо больше, чем до этого в степях между Волгой и Доном. Превосходя в силах и технике, враг здесь, в узких улицах и развалинах домов, нёс огромные потери. И там, где шли бои, лилась кровь, пропитывая землю.

За дни беспрерывных боёв вокзал более десяти раз оказывался то в руках врага, то в наших. Была подорвана стена вокзала, и это дало возможность немцам забрасывать наших бойцов гранатами. Потери были большие, не считая раненых, которые нуждались в этой кровавой мясорубке в помощи. А к вокзалу противник подтягивал артиллерию и танки. Батальон готовился к отражению их атаки.

Самым тяжёлым днём в судьбе батальона стал день 21 сентября. Фашисты лавиной, используя всю мощь своего оружия, пошли в наступление, чтобы сломить сопротивление непокорных русских на вокзале. Батальон старшего лейтенанта Федосеева сражался геройски, но в середине дня непрерывного боя фашистам удалось расколоть батальон, и одну часть его вместе со штабом отсекли, окружили и обрушились на бойцов со всех сторон. Завязалась рукопашная схватка. Бой был неравный. Небольшая группа бойцов с комбатом Федосеевым стояла насмерть. Бросившимся было к ним на выручку фашисты сметали огнём своих танков и, вообще, жгли всё живое, что стояло на пути. В штаб полка комбат доносил: «Нас осталось девять. Все ранены. Драться будем до конца». Это было его последнее донесение. Истекая кровью, бойцы вместе со своим командиром дрались до последнего. И в этой рукопашной схватке погибли все, как герои. Самого Фёдора Федосеева нашли после гибели, привалившимся к кирпичной стене мёртвым. У него не было полголовы, но он не упал, а замер с вытянутой вперёд рукой, держащей пистолет. А вокруг и внутри здания лежали груды убитых.

13-я дивизия Родимцева, сильно измотанная, уже не могла контратаковать вокзал. И отступать было некому, дрались-то до последнего. Вот так сражались гвардейцы. Отрезанные от главных сил своей дивизии, федосеевцы продолжали в одиночку или по 2–3 человека наносить удары по фашистам из самых разных мест, где только могли закрепиться: из будки стрелочника, из подвального помещения вокзала, из-под вагонов, залегали за перронными путями – истребляли как могли.

Сколько их, защитников Сталинграда, отдали свои жизни, чтобы отстоять город на Волге, который с августа 1942 года по февраль 1943 года не сходил с уст людей во всём мире. Ведь от исхода Сталинградской битвы зависела судьба не только Советского Союза, но и стран Европы, порабощённых Гитлером. И русские люди даже и в мыслях не могли допустить сдать своё кровное Отечество врагу. Не позволили ему перерезать Волжскую транспортную артерию и создать смертельную опасность жизни центру страны. 324 тысячи советских воинов отдали свои жизни за оборону Сталинграда, и среди них – уроженец сталинградской земли из Шмаково Фёдор Федосеев. Почти столько же составляли и санитарные потери. Как «не поддающуюся никакому описанию битву, ставшую символом борьбы двух враждебных миров» отмечали сражение за волжскую твердыню немецкие генералы, в котором они оказались биты. Видимо, забыли предупреждение своего знаменитого канцлера Бисмарка никогда не воевать с Россией. К середине ноября наступление немцев захлебнулось, и они, ожидая подкрепления, перешли к обороне.

А советские войска, уже имея очевидное превосходство в артиллерии и танках, 19 ноября 1942 года, используя эффект внезапности, перешли в контрнаступление. Прорвав 23 ноября позиции фашистов, они взяли в кольцо 6-ю армию генерал-фельдмаршала Паулюса и часть 4-й танковой армии численностью более 330 тыс. солдат и офицеров. Уничтожение и пленение немецких войск, деморализованных и измученных голодом и холодом, продолжалось до 2 февраля 1943 года. Сопротивляться было бесполезно, и в этот день, несмотря на запрет Гитлера, фон Паулюс капитулировал. За несколько месяцев Сталинградской битвы жертвы государств «оси» исчислялись сотнями тысяч людских жизней. На Мамаев курган было сброшено столько снарядов, что после освобождения здесь два года не росла трава.

Да, дорого стоила эта победа. Но разгром немцев под Сталинградом воодушевил нас и привёл к широкому наступлению Красной армии на всех фронтах. Военная мощь фашистской Германии в результате осенне-зимней кампании 1942/43 г. оказалась настолько подорванной, что стало ясно: дни врага не за горами, и он будет разбит в своём собственном логове. Так оно и случилось. Когда 9 мая 1945 года враг был повержен и капитулировал. Наше Красное знамя Победы взвилось над рейхстагом.

И городу над великой русской рекой Волгой пора бы вернуть то имя, какое он носил до этой страшной войны и с каким победил, – Сталинград. Этого требует наша история и память, сражавшихся и павших за него, сгорев в огне войны.

2020 г.

Миражи Мясного Бора

И у мёртвых, безгласных,
Есть отрада одна:
Мы за родину пали,
Но она – спасена.

А. Твардовский

Как-то мне довелось побывать в деревне Мясной Бор под Новгородом, увиденные там миражи-призраки, рождённые военным временем, произвели страшное и неизгладимое впечатление. По коже пробегала холодная дрожь, словно тебя колотила лихорадка. Невольно казалось, что ты находишься на передовых позициях фронта, идёт стрельба, и вокруг свистят пули… А каково было тем, кто находился там, в Мясном Бору, в 1942 году, когда здесь шли страшные бои нашей 2-й ударной армии с фашистами, которая в кровавой мясорубке Любанской операции погибла почти вся, в живых остались немногие. И очевидцы говорили, что кровь настолько обильно пропитала землю, что липла к ногам.

Кровавая бойня, прошедшая здесь, была настолько страшная, что не поддаётся здравому смыслу. Точное число погибших никто назвать не может. Историки считают, что здесь полегло до 500 тысяч солдат. И это столько павших на одном участке фронта! Мировая история не знает таких случаев. Картина жуткой бойни подавляла сознание. Дома в деревне были все разрушены и превращены в пепел. На улицах, в поле, в лесу, в оврагах лежали трупы солдат. Живых, раненых пленных немцы сбрасывали в колодцы, и останки погибших ещё долго извлекали потом, задыхаясь смрадным запахом.

Вот и я, ходя и осматривая здешние места, как бы чувствовал этот запах, словно он витал над тобой и клубился, как дым, хотя с дней войны прошло уже много лет, да и день стоял солнечный и на небе не плыло ни облачка. Виделись какие-то фантомы – призраки, и казалось, что находился в том военном времени, видел окопы, танки, идущие навстречу, и становилось жутко, блиндажи виделись и лес. Слышались автоматные очереди и крики наших солдат «ура», бегущих в атаку и падающих, сражённых вражеской миномётной очередью или разорванных на куски после взрыва бомб. И невольно вздрагивал.

– Побудешь тут подольше, не то ещё почувствуешь и увидишь, – сказал неожиданно встретившийся мне старик, белый, как лунь. – Тут такое творилось, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

В одной руке он держал большую корзину грибов и все белые, крупные, чистые, в другой – была палка, которой раздвигал траву, ища скрываемые ею грибы. Жил, сказал он, неподалёку от Мясного Бора, в посёлке, за лесом. Когда шла война, он был ещё мальчишкой. Отец воевал, а они с матерью не успели уехать до прихода сюда немцев и скрывались в лесу в старой волчьей норе. Самих зверей здесь не было, куда-то скрылись и больше не показывались. Нора была довольно-таки широкой и неглубокой, под вековой елью над обрывом, и со всех сторон её скрывали густые кусты и трава. Можно было пройти мимо и не заметить. И обитали они с матерью в норе до тех пор, пока немцы не ушли. Питались, что лес давал: ягодами, кореньями разными, грибами, даже сушили их на солнце, лешие яблоки собирали, от которых скулы вело, а воду пили из ручья, что протекал недалеко от норы. Старались ходить здесь тихо и осторожно, чтобы случайно не нарваться на немцев. Но больше времени проводили в норе и возле и покидали её только по большой надобности.

И я с трудом представлял себе, что пережил этот человек, с редким именем и отчеством Панкрат Потапович, со своей матерью, обитая тогда здесь, когда вокруг шли бои, рвались снаряды и от бомб взлетали вверх горящие избы, сотрясая воздух и поджигая его. Бомбы могли и в их сосну попасть. Человеческие части тела падали и на лес, их можно было увидеть на деревьях и кустах. Брал ужас. Мать его, увидев всё это, рвало, а он плакал и зажимал рот ладошкой, боялся, что услышат фашисты, и тогда их убьют.

– Горело всё, дышали дымом и гарью. Ироды эти фашисты.

Из глаз старика показывались слёзы. Сколько убили только детей. Он после, когда немцев здесь не стало, видел их с проколотыми животами. Говорил, и голос его дрожал. Без боли и слёз об этом рассказывать было нельзя.

– Долиной смерти стали называть эти наши места, – говорил мне старик. – А всё потому, что, ходя здесь, можно оказаться в том времени, в жарком бою с автоматом в руках или в рукопашной схватке. – Он даже встречал призрак солдата, который кричал ему, чтобы ложился, а то убьют, и заслонял собою.

Что он говорил, леденило душу, и волосы вставали дыбом. Мне и самому уже начинало казаться, что в меня целится немец и вот-вот выстрелит. И я от страха ёжился. А старик успокаивал: «Не пужайся. Это не успокоенные души погибших взывают от живых помощи, чтобы их перезахоронили по христианским обычаям и обрядам».

Он сам не раз находил и находит останки погибших и хоронит их. И не только он, и многие другие находят, и тоже хоронят. Каждый год специально сюда в Мясной Бор приезжают поисковики. Останков они находят много и заново хоронят. И конца этому не видно. Ещё бы было видно! Погибло тут полмиллиона, как сказывают, а предали земле 11 тысяч останков или чуть больше. Специальное кладбище советских воинов (Мемориал «Мясной Бор») создали.

Да, поисковики-добровольцы приезжают сюда каждое лето и трудятся не покладая своих рук. Нелёгкая эта работа – кости в земле находить и выкапывать, ведь это человеческие кости, раньше они принадлежали живому человеку, и он жил, смеялся, улыбался и любил жизнь и всё живое. Медальоны находят, и тогда сообщают родственникам погибших, и те приезжают на перезахоронение своих близких и родных.

– А вот со старухой – его женой – случай был, – поведал мне грибник Панкрат Потапович, – она едва речь не потеряла, могла и язык откусить от испуга. Темно было, и слышит, как в дверь постучали.

Открыла. Перед ней, на пороге, стоял синеокий парень в запылённой гимнастёрке и пилотке с красной звёздочкой, в ботинках с грязными обмотками. Солдат просил попить и кусок хлеба. И когда выпил большой ковш воды, улыбнулся, хлебушек положил в вещмешок и, шагнув за порог, оглянулся и произнёс: «Спасибо! Живите богато…» Тут баба моя и обмерла, увидев, что глаз-то у него не было, зияли пустые глазницы. Вот что оставила нам война-то. Тут не только язык потеряешь, сердце оборваться может, инфаркт хватит… Смотрела вслед солдату, а он вмиг исчез, как будто его и не бывало. Чудеса, да и только. Напугал страшно. Куда же он делся? Испарился, как туман. Призрак какой-то, мираж.

Утром они пошли в лес ягоды собирать. Собирают и чувствуют, что кто-то за ними следит и глаз не сводит, да не один, а несколько военных. Что за напасть такая опять? Скорее домой пошли. А через неделю появились тут поисковики и откопали останки сразу пятерых павших солдат, медальоны у двоих были. Неглубоко лежали, присыпанные сгнившей травой и листьями, словом, образовавшимся перегноем.

И этому было объяснение. Ведь в военное время да под обстрелами и взрывами бомб хоронить погибших не представлялось возможности. А после войны не до этого было, рвались из всех сухожилий восстанавливать страну из руин. Убитые так и лежали, заносимые опавшей с деревьев листвой, и зарастали травой. Как писал вкусивший порох войны русский поэт Александр Твардовский в поэме «Я убит подо Ржевом» о павших в безымянных болотах, когда при жестоких налётах врага убитые летели «точно в пропасть с обрыва» и «фронт горел, не стихая, как на теле рубец». Выжить в такой обстановке считалось невероятным. Летом, в сорок втором, они были зарыты без могилы, ничего не оставив при себе:

Где травинку к травинке
Речка травы прядёт,
Там, куда на поминки
Даже мать не придёт…

И, наверное, эти павшие воины, став травою, пустили свои корни и, превращаясь по весне в одуванчики, смотрят на нас, живущих, и напоминают о себе, мы, мол, здесь пали в жарком бою за Родину, но с войной не покончено до сих пор, и она кончается, как говорил непобедимый полководец Александр Суворов, только тогда, когда предаётся земле её последний павший солдат. А нас здесь, не похороненных, очень много лежит. Вот и напоминаем вам, живущим, о себе, чтобы вы закончили эту жуткую войну.

Наши очи померкли,
Пламень сердца погас,
На земле на поверке
Выкликают не нас.

Нам свои боевые
Не носить ордена.
Вам – всё это, живые.
Нам – отрада одна.

Что не даром боролись
Мы за родину-мать.
Пусть не слышен наш голос  —
Вы должны его знать.

И мне стало казаться, что нахожусь в прошлом, в эпицентре боя, и вижу события, когда-то происходившие здесь. Слышатся автоматные очереди, окровавленные солдаты. Но лица их различить не могу. Перед глазами мелькают какие-то призраки, встают миражи, а на поле – разбросанные останки. И такая жуть тут взяла, что я вздрогнул.

– Испугался? – взял меня за руку Панкрат Потапович. – Со мной тоже было такое, и не раз, да и сейчас, стоит только задуматься о былом, те видения посещают: то солдат, обливаясь потом и кровью, встает перед глазами, другой – рукой машет, взрывы бомб и снарядов слышатся…

– Потому и боятся ходить местные жители в лес? – как я слышал. И птицы даже здесь не поют, и не видно животных.

– Не селятся, – ответил дед Панкрат. – Чуют трупный запах. А уж сколько лет прошло с войны-то…

Учёные связывают все происходящие здесь непонятные аномальные явления с мощным энергетическим полем, которое создаётся в местах массовой гибели солдат из-за незахороненных останков. Там, где человеческие останки выкопаны и похоронены, как надо, «военной аномалии» уже не возникает, и птицы сюда возвращаются, и животные.

Так что надо продолжать святое дело поиска останков воинов и производить перезахоронения их по христианским обрядам, и неуспокоенные души погибших успокоятся и не станут больше являться перед живущими какими-то пугающими призраками, и исчезнут миражи с раскатами орудийного грома и взрывами бомб. Только делать это надо без излишней торопливости и бережно, чтобы не навлечь гнева духов. Спешка и небрежность им не нравится. И аномалия может с новой силой показывать свои миражи о тех военных событиях лета сорок второго года, когда наши солдаты сражались за Родину и пали, чтоб она, любимая, жила.

13.03.2020 г.

Через муки ада

В концлагере мне выжгли чёрный номер,
Чтоб имени родного я не помнил.
На перекличке зла, где всё мертво,
Я хрипло отзывался на него.

Юрий Кузнецов

Война застала лейтенанта Назара Бабина в латвийском городе Лиепая. Немецкие танки уже двигались к городу, и его противотанковой батарее было дано задание уничтожить их и живую силу противника, чтобы предотвратить прорыв. Совсем недалеко проходила граница, где уже сражались наши пограничники.

В бой пришлось вступить ближе к полудню. Враг обрушил на защитников море огня, но немцам не удался прорыв, как ни пытались они это сделать. Красноармейцы дрались отважно, отражая вражеские атаки. То же повторилось и на второй день, и на третий… На пятый день боёв лейтенант Бабин был тяжело ранен в ступню, но с поля боя не ушёл, продолжал командовать батареей, пока не был снова контужен. Из ушей шла кровь, невыносимо болела голова, и он потерял сознание. Санитары вместе с другими ранеными доставили его в больницу. На следующий день он пришёл в себя.

Через три дня в больницу ворвались фашисты. Они сбрасывали на пол лежачих, постели вытряхивали, переворачивали тумбочки и урны, отбирали личные вещи, у кого они были, искали оружие и кричали, пиная раненых. Вместе с немцами находились и латышские фашисты-айзсарги, помогая им чинить расправу над пленными, грозя первыми перестрелять, как собак, всех коммунистов.

И начались для пленных красноармейцев муки ада. Били, издевались над ними, посадили на голодный паёк, давая два раза в сутки баланду, от которой и свинья отвернулась бы. У котлов с баландой стояли эсэсовцы и каждого, кто подходил с чашкой за ней, били резиновой палкой так, что искры летели из глаз.

Через полмесяца их одетыми вывели на улицу. Солдат, у которых на рукавах были звёзды или следы от них, выталкивали из строя и уводили на расстрел. Остальных перевезли в порт и оттуда пароходом в Клайпеду. У кого-то были забинтованы головы и руки, кто-то держался на костылях, голодные, многие не в своей одежде, так как их раздевали догола и одежда перемешалась, а выбирать не давали, тут же били прикладами. На одном из привалов Бабин подняться сам уже не смог, нога его опухла, не поднималась голова. Тогда фашист ударил ему в спину, но, увидев распухшую ногу в разорванной штанине галифе, изрёк: «Капут». Тут его вскинули на подводу, к таким же раненым, как он, и увезли в лес. Пленники уже прощались с жизнью, но в лесу их снова стали фильтровать, через предателей выявляли коммунистов, офицеров, политработников и расстреливали. Ему повезло, угодил в госпиталь. Но пробыл здесь недолго. Нашёлся предатель из его роты и выдал, что этот раненый – офицер. Избили до полусмерти, выбивая признания, но Бабин всё отрицал и упорно говорил, что он – рядовой и офицером никогда не был. После отволокли в какой-то подвал к трупам, истерзанным гитлеровцами. Но и тут смерть его миновала. Когда опамятовался, бросили в машину и привезли в город Тильзит, а потом на какую-то станцию в гестаповский офлаг № 53.

Здесь пленнику Бабину пришлось испытать новый круг ада. Восемь месяцев человек просидел в смертном карцере, ожидая своего конца. Ведь сюда ежедневно подъезжала специальная машина, в которую наглые пьяные гестаповцы загоняли по 20 и более человек и увозили на расстрел. А карцер полнился новыми жертвами… И тут его переводят в общий лагерь.

Более 10 тысяч военнопленных уничтожили гестаповцы в офлаге-53, когда он был расформирован. Но пленных без дела не оставили. Назара Бабина перевели под Кёнигсберг добывать торф. Условия его добычи были жуткими, тут и здоровый человек не выдержал бы, заболел, а каково было больному истощённому и без одежды залезать в ледяную двухметровую яму – таков был слой пласта торфа. Стояли в воде в деревянных колодках и выбрасывали торф на поверхность, через каждые два часа меняясь сменами. На следующий день шла прессовка брикетов и установка их на сушку. Деревянная колодка до крови растёрла его рану, началось гниение. Чирьи, фурункулы покрыли тело, возобновились боли в груди, мучил удушающий кашель. Послали на копку картофеля. Стоило чуть со своей мотыгой было отстать, как страж тыкал штыком в зад, бил пинками и натравливал овчарок.

Белый свет мерк перед глазами. Казалось, конец. Чирьи, чуть ли не с кулак, гнили, и их насчитывалось около полусотни на руках, спине, шее, на ногах. Подскакивала постоянно температура. Мучился хворями и его напарник, врач из Мордовии, которому натравленная овчарка глубоко распорола кожу на ноге.

И чтобы спастись от этого ужаса, они решили бежать, поскольку картофельное поле примыкало к лесу. Подготовили сумку от противогаза со скудным пайком, с коробком спичек и лезвием от перочинного ножа. Сумку спрятали под одеждой и принесли в поле, замаскировав её у бурта картофеля. Стали выкапывать клубни. А собака вынюхала сумку и приволокла к ним. «Чья сумка?» – спрашивает страж. Отговоркам не поверили. Объявили расстрел, и с овчарками двое конвоиров повели их к лесу. На опушке приказали догола раздеться и скомандовали: вперёд – десять шагов. Пройдя положенное расстояние, остановились. Последовало щёлканье автоматного затвора, и они уже мысленно прощались с жизнью. Прошло несколько минут тягостного ожидания. «Чего же медлят? Не мучили бы напоследок…»

Но расстрел не состоялся. Им приказали одеться и вернуться на работу, предварительно проверив до ниточки все их шмотки. И рядом с ними поставили охрану с собакой. А после окончания копки выстраивают всех в колонну из 80 человек, неудавшихся беглецов ставят впереди её, чтобы были на виду. Взваливают на каждого по мешку картошки в 40 килограммов – и вперёд до имения хозяина.

Дорога с километр под тяжестью мешка стала новой пыткой. Шёл, шатаясь, и боялся упасть и быть раздавленным непосильной ношей, силы-то в нём уже были потеряны. Чирьи на плечах и шее раздавились, выдавленный гной полз по телу, доковыляв до места, упал и потерял сознание.

После этого пришлось перенести новые страдания и беды, но он не сдавался. Хотел жить и изыскивал любую возможность к побегу, лишь бы он удался. Случилось это в начале осени 1944 года, когда советские войска Прибалтийских фронтов перешли в наступление в направлении к Риге. И немцы решили перегнать пленных в другое место, ближе к Германии. К вечеру дошли до какого-то хутора, эсэсовцы расположились на отдых, закрыв пленных в охраняемом сарае. Бабин и трое его товарищей ночью проделали в нём дыру и ушли лесом в сторону фронта. Беглецов никто не заметил, и погони за ними не было. Набрели на какое-то жильё. Выследив, что немцев тут нет, они подошли к дому, у крыльца стояли хозяева. Увидев оборванных и худых мужчин, испугались, но, услышав русскую речь, тоже заговорили с ними по-русски. Пустили в дом, накормили и уложили спать. Но им было не до сна, прислушивались к любому шороху и стуку. И тут вбегает женщина с криком: «Немцы пришли!» Беглецы быстро забрались на чердак и стали ждать, что будет дальше. Минут через пять в дом ввалились пятеро эсэсовцев. И сходу потребовали вина и еды. Нажравшись и напившись, свалились спать. Этим и воспользовались беглецы. Быстро слезли с чердака, забрали их оружие, подняли и приказали поднять руки. Двое бросились бежать, остальные кинулись на наших. Пришлось открыть стрельбу, убить троих. Оставшихся связать и посадить в угол. Трупы вытащили в огород, прикрыв сеном.

Тут хозяин и шепнул Бабину, что русские недалеко… Пошли их искать. Часа через полтора послышался окрик из-за дерева: «Руки вверх!» Подходят двое с автоматами. Рассказали им обо всём, повели к связанным эсэсовцам.

Так Бабин и его товарищи встретились с советскими воинами, входившими в хутор. Их окружили, начали расспрашивать. И тут Назар не выдержал, опустился на землю и зарыдал от радости. Бойцы угостили их табаком, сигаретами и отвели к своему командиру. В штабе провели доскональную проверку, и вскоре лейтенант Бабин с товарищами снова встали в строй.

Яростно вступали в последующие бои бывшие узники нацистского концлагеря и отзывались теперь при перекличке уже не хрипло на чёрный номер пленника, а гордо и громко с поднятой головой на своё родное имя.

Вскоре были освобождены Лиепая, Тильзит… Трижды Назара Бабина ранило, но из строя он не выходил, попадал в разные части и сражался до победного. Закончил войну командиром миномётного расчёта в звании старшего лейтенанта.

2020 г.

Всем смертям назло

Огонь, чтоб с земли нас стереть,
Бушует со злобой.
Так просто теперь умереть  —
Ты выжить попробуй.

М. Матусовский

Несколько дней батальоны боролись за очень важную высоту. Взвод автоматчиков находился в резерве полка и был от этой высоты в километрах двух-трёх, как казалось старшине Ивану Танькову, из нижегородской деревни, вездесущему балагуру и шутнику. Вечером его взвод позвал комбат Старухин в свою землянку. Там их ждал командир полка полковник Рябинин и ещё несколько офицеров.

– Здравствуйте, орлы! – встретил автоматчиков подполковник. – Рад вас видеть и надеюсь на вашу помощь батальону. Воины вы бравые, умелые, не подведёте…

Автоматчики переглянулись и дружно ответили, что задание выполнят, чего бы это им не стоило. А боевое задание состояло в том, что, когда наступит темнота, скрытно подойти к вражеской траншее и овладеть ею.

Стали ждать вечера, а когда стемнело, взводный ещё раз уточнил, что предстояло делать каждому, вперёд он послал Нестерова и Танькова, а связному Петухову приказано было держаться чуть сзади товарищей и держать связь с ним.

Двигались медленно, большую часть преодолевали по-пластунски, а когда вспыхивали осветительные ракеты, вмиг замирали и лежали неподвижно. И это им было не привыкать. Попластали фронтовых дорог уже немало, в любую погоду приходилось пробираться в стан противника, и добивались своего.

Вот и на этот раз ползли так, что никто из них даже не слышал собственного шороха. Напряжение росло, последние метры давались трудно. Мог выдать любой вздох и шорох. Близость траншеи Таньков почуял по застойному вонючему запаху, потянувшемуся из траншеи. И они мигом ринулись в неё, за ними – остальные автоматчики. Началась стрельба, траншея была взята.

И только на рассвете немцы спохватились, что высота в руках русских. Стали обстреливать их и бомбить. Но русских солдат остановить они не могли, как ни пытались этого сделать. Батальон пошёл вперёд.

За выполнение задания Транькову и Нестерову вручили медали «За отвагу». В следующем бою товарищ был ранен, и его, истекающего кровью, отправили в госпиталь. А вот связной Петухов и командир отделения были убиты. К концу лета сорок третьего года во взводе, где находился Траньков, осталось четверо. Жалко было убитых. Все были смелые, отзывчивые ребята! И верные Родине…

Пришло новое пополнение. Командир отделения сержант Егор Клёнов, рослый, косая сажень в плечах, на загляденье – красавец. Родом был с Владимировщины, и они сдружились с Траньковым, стали – не разлей вода. Только находиться им вместе пришлось недолго.

Было приказано взять посёлок, что находился за рекой, на одной стороне которой они располагались. К самому берегу, почти к воде, спускались сады, и были видны красные крупные яблоки. К полудню засели в таловых кустах, вскоре по мелководью перешли на противоположный берег и с криками «Ура!», строча из автоматов, петляя по огородам, выбежали к… обнажённым печным трубам. Дома были сожжены, целыми стояли всего три дома, как только уцелели. В них находились немцы. Застигнутые врасплох, они в панике выскакивали наружу, почти голые, и драпали без оглядки, только пятки сверкали у этих вояк, осмелевших напасть на русских.

Однако за посёлком красноармейцы сами попали под ураганный огонь. И снова убитые и раненые. Друг Транькова Клёнов, бежавший в атаку рядом с ним, вдруг упал. Пуля попала в левое плечо, другая отсекла мочку уха. Траньков помог ему выбраться из-под огня, передав раненого санитарам, а сам побежал догонять своих. Залегли, отбивая контратаку несдававшего занятые позиции врага. И в конце концов её отбили. Немцы откатились от посёлка, и он остался за нашими бойцами.

С боями Траньков дошёл до Ужгорода, и здесь вражеская пуля-дура сразила его наповал. Лечился, выжил и отправлен был домой.

И надо же было случиться, что судьба вновь свела двух друзей спустя два года после войны в поезде, когда оба по делам были в Москве и возвращались обратно каждый в свою деревню: один – во владимирскую, другой – в нижегородскую. Радости у них не было предела. Объятия, охи, вздохи, воспоминания. Оба остались в кровавой мясорубке войны живы! Откуда-то нашлась бутылка вина, за ней – вторая… И за чаркой Олег Клёнов поведал, что его подлечили в госпитале, на фронте он оказался уже в танковой части, гнал немчуру дальше, был ещё дважды ранен и, всем смертям назло, выживал, после войны вернулся домой, завёл семью… Иван Траньков говорил о себе, приглашал друга приехать к нему в гости, а тот, обнимаясь, звал в свою деревушку…

Долго и с каким-то азартом вспоминали они фронтовые опасные были и всё удивлялись, как остались живы, повезло, мол, а скольких проглотила, ни дна бы ей, ни покрышки, проклятая война, шедшая на людское истребление. Вспомнили и то селение с яблоневыми садами у реки, и жаркий бой, разлучивший тогда их.

Эту историю рассказал мне совсем недавно сам Иван Траньков, казавшийся древним старичком, ссутулившимся, года не жалеют человека, разукрашивают морщинами, к земле клонят. При ходьбе он опирался на отполированную сучковатую, сделанную самим палку. Но голос его был бодрым, и при разговоре чувствовалось, что боевой русский дух в нём не угас, который помогал ему побеждать в трудных кровавых схватках с коварным врагом, шагая по дымящимся дорогам Великой Отечественной войны.

Раны ноют к непогоде

Ноют раны мои
И приносят страдание…
К той проклятой войне
Вновь иду на свидание.

Ивану Кузьмичу Ключникову не спалось. Ворочаясь в постели, слушал завывание ветра в печной трубе, ледяное царапанье снежной метели о стёкла окон большого бревенчатого дома, вставал и тихо, чтобы не разбудить своих домочадцев, наполнял кружку холодной водой, пил и снова ложился, пытаясь заснуть. Но сон не приходил, видимо, из-за тупой боли старых ран, которые каждый раз начинали ныть со сменой погоды. И едва за окном забрезжил рассвет, как он, превозмогая боль, поднялся, немного поел и в меховой куртке, нахлобучив на голову шапку-ушанку, вышел на улицу.

Мела позёмка. Ветер пригоршнями бросал в лицо колючий снег и гнал нещадно его по земле. Небо было серое и очень мутное. По занесённой снегом дороге идти было нелегко, но Иван Кузьмич, наклоняясь вперёд, шёл из своего посёлка Перевозова в село Дубское, где жил его закадычный старый друг, тоже фронтовик, пришедший с войны с осколками в теле, вот к нему и шёл старый солдат, хотелось проведать.

Очередной сильный порыв ветра бросил в лицо бывалого солдата, как большой лопатой, очередную порцию острого снега. Широко расставляя ноги в подшитых валенках, он шёл, слегка опустив голову. Ходить ему было не привыкать. Несмотря на раненую ногу, старался больше ходить, не давая застояться, по его выражению, крови в теле, и дряхлеть не собирался. На войне часто многокилометровые расстояния проходил в боевом снаряжении, а тут всего-то около пяти километров.

За четыре военных года много чего повидал этот крестьянский сын, выросший без отца, который умер от ран гражданской войны, когда Ивану и года не было. Семеро детей у матери осталось. Он – младший. Голод, холод. В семь лет он плёл себе лапти из лыка и ходил в них, не имея представления о хорошей обуви. А делал Ваня их таким образом: надерёт с молодой липы лыку, положит его в шайку с водой на ночь, а утром уже плетёт. К полудню лапти сидели на его ногах. Носились они не больше недели. И он плёл новые. И продолжалось это плетение несколько лет. Радость ему приносила школа. Он читал всё, что было доступно из книг. После школы работал, а в декабре 1940 года призвали во флот на Балтику.

22 июня 1941 года их, ещё спящих матросов, подняли по тревоге. Утро выдалось солнечным, и они не понимали, что случилось. В воздухе гудели немецкие самолёты и бомбили Кронштадт. Финский залив бурлил от взрывов бомб. Стреляли по врагу наши зенитки. Небо закрывали чёрные тучи.

В начале июля матросов увезли на копку траншей. Место у деревни Усть-Рудица, где протекает Чёрная речка, болотистое, приходилось на воду класть брёвна, настилали на них еловые ветви, чтобы на них располагаться для обороны от врага. Хорошо, что осень в тот год в Ленинграде стояла сухая и ясная.

Враг бомбил беспрерывно.

С командиром взвода Бантуриным Ключников пошёл в разведку, возле деревни Терентьевки попали в засаду. Завязался бой, и командир был убит. Ключников чудом уцелел и вынес на себе убитого командира к своим. Вскоре ему снова пришлось выносить с поля боя уже друга Николая Краснова из Ворошиловграда, когда пошли прорезать проволочные заграждения. Их встретил вражеский шквал огня. Ивана ранило в ногу, многих тогда убило, а друга ранило в обе ноги, и он лежал, истекая кровью. Ключников положил его на палатку и волок по снегу, пока их не встретила наша повозка. Сам он идти тоже уже не мог, погрузили и его. Так Ключников оказался в госпитале, который располагался в одной из ленинградских школ.

На улице стоял декабрь. В разбитые окна, в которых не было стёкол, дул холодный ветер. Мучил голод. Хлеба давали по 300 граммов на день – утром кусочек и вечером. Топили титан и грелись. Лежали на носилках, а те, в свою очередь, на партах. Каждое утро выносили мёртвых.

В середине февраля сорок второго года он покидает госпиталь и попадает в 85-ю стрелковую дивизию, которая занимала оборону в районе мясокомбината имени Кирова, недалеко от Пулковской обсерватории.

Размышляя о тех днях, Иван Ключников поражался мужеству защитников Ленинграда, которые в нечеловеческих условиях, не падая духом, полуголодные, питавшиеся кое-как, а часто и голодные и холодные, эти простые ленинградцы, защищали от лютого врага свой любимый город, а стало быть, и Отечество. Блокада навсегда врезалась в его память. Он ведь мог там и погибнуть, как погибли многие его сослуживцы, но Бог миловал, остался жив. И сейчас он идёт по этой сельской дороге и скоро окажется в тепле. У такого же воина, у однополчанина Фёдора Тернова, и начнут они будоражить свою военную память, вспоминать, как воевали, колошматили фашистов, о своих ноющих ранах скажут друг другу, но не в порядке жалобы, а так просто, шутя, царапнула, мол, шальная дура-пуля… В белой рубашке мы родились, живём, трудимся, зря небо не коптим. О нынешней непутёвой жизни поделятся, вспоминая погибших, которые не позволили бы властвовать в стране криминалу и охаивать победителей, устраивая пляску под западные дудки. Не за это воевали…

Он шёл и увязал в снегу. Но разве сравнишь эту дорогу с теми, по которым он шагал в войну? Там тебе в лицо дышала смерть буквально на каждом шагу, и мог сгинуть со света в любую минуту. Это же была война не на живот – а на смерть.

Память ясно высветила открытое снежное, холодное поле под Сталинградом, куда прибыл из Барнаульского пехотного училища, закончить которое не пришлось, не до учёбы, когда шла кровавая битва за наше существование на земле. К тому времени он был уже отличным стрелком и в звании сержанта. Его 72-й гвардейский полк в составе 42-й ударной армии освобождал от фашистов донскую землю. Бои шли жаркие, потому и не чувствовались декабрьские трескучие морозы. В бою за станицу Нижне-Кумскую Иван Ключников снова получил ранение в ту же ногу, что и под Ленинградом. После госпиталя он попадает в кавалерию, форсирует Днепр, Буг…

Буйный порыв ветра залепляет снегом глаза, но Ключников продолжает идти вперёд, увлечённый памятью, видит проснувшиеся после зимы луга у реки Баштанки. Солнце пригревает всё сильнее. Кони кавалеристов прядут ушами, беспокойно смотрят по сторонам, семеня по не высохшей после распутицы земле. Ноги их вязнут. Гнедая, на которой находится Ключников, норовит лечь, но всадник пришпоривает её, и кобыла покорно переходит на рысь.

В небе появляются вражеские самолёты и начинают бомбёжку. От страшного гула глохнут уши, а голова страшно гудит, не воспринимая этот адский гул. Тяжесть наваливается на тело, и кажется, сейчас вместе с лошадью вдавит в землю. Хочется соскочить с седла и побежать вперёд, к фашистскому аэродрому, откуда взмыли стервятники. Но до него ещё далеко, и мелькнувшее желание кажется нелепым. Надо скорее ехать, не отставая от своих. Гнедая хрипит, но седок с силой вздёргивает удила и гонит её вперёд. Убыстряя бег, она обходит справа одного конника, второго, третьего… Вот уже почти поравнялась с лошадью старшего лейтенанта Василевича. Ключников бросает взгляд на любимого командира эскадрона, славящегося лихостью, храбростью и находчивостью. С ним он уже не раз ходил в бой и побеждал. И сейчас командир сосредоточен, решителен, строг. С таким не пропадёшь. Конники должны захватить фашистский аэродром. Во что бы то ни стало!..

Последние сотни метров. Ох, как тяжелы они! Тело напряжено до предела. Вокруг грохот от взрывов бомб и свиста осколков, от усилившейся перестрелки. Кавалеристы прорываются к аэродрому. Ключников – в первом ряду атакующих. Привставая на стременах, он на ходу стреляет из карабина, его всё сильнее захватывает азарт боя. Пороховой дым и гарь лезут в ноздри, в рот, комья земли шлёпаются о бушлат, но он ни на что не обращает внимания. Ещё немного!.. Ещё! Вскинув на мгновение голову вверх, Ключников увидел, как от налетевшего стервятника оторвались бомбы и полетели вниз, завывая, наперерез атакующему эскадрону. Ах, гад, угодил! Но лавину всадников не остановить. Взрывы подкашивают лошадей одну за другой. Рухнула и гнедая Ключникова, убитая осколком. Правая нога Ивана Кузьмича оказалась под крупом лошади, и он не сразу высвободился, лежа рядом с вздрагивающей в предсмертной судороге лошадью, пока пришёл в себя и сообразил, что произошло в окружающем пространстве.

Пересилив боль в ушибленном бедре, Иван Кузьмич добрался до карабина, очистил его от грязи и, встав на ноги, побежал вслед за своим эскадроном, уже ворвавшимся на вражеский аэродром. Вдруг он увидел, что неподалёку, за сараем, всё ещё бьёт скорострельная зенитная пушка. Немецкие артиллеристы вели огонь по тому месту, где сражались взводы лейтенантов Матушкова и Герасимова. Ключников выстрелил в зенитчиков. Но тут же застрочил фашистский пулемётчик: очередь вспорола землю совсем близко, в полуметре. Пришлось залечь. Через минуту Иван приподнял голову и чуть не поплатился жизнью: пули изрешетили верх кубанки. Тут же почти у ног со свистом шлёпнулся снаряд. К счастью, не разорвался. Следом за ним ухнул другой, но немного подальше. Под прикрытием взрывного султана Ключников выскочил из-под пулемётного обстрела и короткими перебежками стал приближаться к вражеским зениткам. У него на виду расчёты побросали пушки и побежали, боясь окружения.

Ключников кинулся к одному из уцелевших орудий, быстро осмотрел его. Мозг сверлила мысль: скорее развернуть и ударить по бегущим гитлеровцам. Но когда снаряд был закрыт замком, выстрела не последовало…

Тем временем фашисты, опомнившись и увидев, что их преследует небольшой отряд наших кавалеристов, повернули назад и перешли в контратаку. Из-за облаков вдруг вынырнул «мессер» и стал обстреливать аэродром. Положение конников осложнялось с каждой минутой.

– Всё равно не дамся живым! – кусая губы от досады на то, что чужая пушка не слушалась его, бормотал Ключников. – Ну, ну, подходите, гады! Посмотрим, какие вы храбрецы в рукопашном бою!.. Подходите же…

Но до рукопашного не дошло. Обливаясь потом, Ключников успел-таки освоиться с захваченной пушкой. Раздался первый выстрел, второй, третий… Удар по контратакующей цепи оказался смертельным. Он видел, как падают сражённые фашисты, и стрелял без передышки, не чувствуя ожогов на руках, думая лишь о том, чтобы не пропустить их к спешившимся и залёгшим на аэродромном поле кавалеристам. От страшного напряжения и усталости кружилась голова, пересохло во рту. Но Ключников пересиливал себя и не отрывался от прицела. Он держал под уничтожающим огнём вражескую цепь и беспощадно мстил за павших товарищей. Контратака гитлеровцев захлебнулась.

На какие-то минуты стрельба стихла. И тут, в момент затишья, находчивый и отважный конник вдруг услышал одобрительные слова командира эскадрона:

– Молодец, Ключников! Держи-и-сь!..

Иван оглянулся, но так и не увидел Василевича, видимо, тот был в укрытии. Но его одобряющие слова вызвали новый прилив сил. Он снова стал к пушке и открыл огонь, не давая залёгшим гитлеровцам поднять головы. Надо было выиграть время, и оно было выиграно.

Подкрепление пришло со стороны луга, справа. Сперва Ключников увидел взвившуюся зелёную ракету, а затем скачущих к аэродрому конников. Вскоре донеслось громовое «ура!», которое всё нарастало, ширилось и затем слилось с голосами кавалеристов, первыми захвативших лётное поле. Гитлеровцы дрогнули и побежали. Горячая радость овладела Ключниковым. Только теперь он подумал о времени: выходило, что бой длился почти весь день.

Расстреляв оставшиеся снаряды, он медленно опустился на землю – держаться на ногах у него больше не было сил. Боевая задача была выполнена, и сознание этого расслабило его. Прищурившись от ударившего в глаза предзакатного солнца, вынул из кармана кисет с махоркой, с трудом свернул цигарку, закурил. Ненароком взглянул на свои сапоги и только теперь заметил, что они в нескольких местах продырявлены пулями. «Надо же! А ноги целёхоньки. Вот это номер! Вот так чудеса!.. Остался цел. Значит, пойдёшь дальше. К Одессе!»

Конники, преследуя отступающих, ускакали, и на аэродроме стало удивительно тихо. Сидя на земле, Ключников загрубевшими пальцами выдернул несколько зелёных травинок, поднёс их к губам и вдруг с неимоверной силой почувствовал желание жить. Нет ничего дороже жизни, данной человеку лишь единожды. Ведь ради неё, ради мирной жизни на земле шёл этот кровопролитный бой. А сколько их ещё впереди?! И в каждом он будет сражаться до победы.

Постепенно остывая от горячки боя и осматриваясь по сторонам, Ключников увидел неподалёку от себя тела убитых. И он мог оказаться на их месте. На фронте никто не застрахован от внезапной гибели. Вид мёртвых леденил душу. Заныли вдруг старые раны. И опять перед глазами вставали убитые друзья. На глаза невольно навернулись слёзы. Сколько их полегло…

– А ты чего сидишь? – окликнули его из подошедших санитаров. – О, да это пушкарь наш! Жив? Не ранен?

– Вроде нет. Выдохся вот, сил нет.

– Ну, вставай, – и санитар протянул ему руку. Наши вон там обосновались – шагай прямо к кухне…

За этот бой грудь его украсил орден Красной Звезды.

Жаркий был день тогда. Досталось по холке ему крепко. Но страстное желание сражаться с врагом до победы росло. Вера в неё не ослабевала.

Метель продолжала буйствовать. Шаг давался нелегко. Только шаг к победе был несравненно тяжелее, чем этот. В него же не стреляли, не ухали пушки, сверху не падали бомбы. Но память не давала покоя, вспоминались и виделись фронтовые товарищи… Всех помнит, с кем бок о бок шли по дорогам войны. И очень доволен, что после камышинского госпиталя, весной сорок третьего, попал он в 4-й Кубанский казачий кавалерийский корпус генерала Плиева. Хороший человек, справедливый, о каждом из них беспокоился. Такой высокий осетин. А конь у него – рыжий, ноги – белые по колени, словно чулки надел. И всегда этот генерал был впереди. Вёл за собой, не зная страха. Под стать ему были и другие командиры корпуса – старший лейтенант Василевич, лейтенанты Матушков и Герасимов. Воевали, себя не жалея, то под пулями, то под минами, бегом, верхом, ползком, но всё равно вперёд, всё ближе и ближе к победе. Его тогда малярия за горло брала, а он и не думал сдаваться этой хвори, участвовал во всех боях на пути к Одессе. Трудно пришлось в районе железнодорожной станции Раздельной, враг сопротивлялся остервенело, наших положил немало, но и здесь его выбили. Храбрость и отвага старшего сержанта Ключникова не остались незамеченными, он был награждён орденом Славы 3-й степени.

После освобождения Одессы корпус перебросили в Белоруссию. Было это в конце мая сорок четвёртого. Эшелон выгрузился неподалёку от Бобруйска. А вскоре пошли в наступление. Пробирались через леса и болота, ведя коней в поводу. И всё ночью. Заминированные врагом поля таили опасность. А у переправы возле села Цыгановки конники попали под миномётно-пулемётный огонь. Ключников с товарищами получили срочное задание: переправиться через речку, установить точное расположение миномётной батареи и пулемётного гнезда и уничтожить их.

Переплыв речку, разведчики почти вплотную подошли к вражеской батарее и открыли огонь. Ключников стрелял из своего карабина. Гриша Посылая – из ручного пулемёта. Им удалось перебить прислугу орудий, а офицера и нескольких солдат взять в плен. Но в том бою погиб Виктор Большаков, отличный снайпер. Гибель его тяжело переживала вся группа. А на обратном пути к своим и сам Ключников чуть не лишился жизни…

В другой раз они засекли гитлеровского пулемётчика на ветряной мельнице. Сверху он всё видел как на ладони и бил без промаха. Наступление конников приостановилось. Командир эскадрона подозвал к себе Ключникова и приказал:

– Вместе с Посылая и Ромазановым доберитесь до мельницы и во что бы то ни стало уничтожьте огневую точку. Иначе она погубит весь эскадрон.

Ползли во ржи. Спелые колосья щекотали ноздри, кололи лицо. Самое время убирать урожай… Когда до мельницы оставалось метров сто – открыли огонь. Посылая и Ромазанов стреляли из автоматов, Ключников из неизменного карабина. И вдруг смолк Гриша Посылая. Этого чудесного парня из Грузии Иван любил и ценил. Тут же пулемётной очередью перебило обе руки Ромазанову. Остался Ключников один. Отполз, затаился, дрожа от гнева. Назад дороги нет.

Вражеский пулемётчик, считая, что с группой всё кончено, перенёс огонь на боевые порядки эскадрона. Иван прицелился и снайперским выстрелом заставил фашиста замолчать навсегда. Эскадрон вновь ринулся вперёд, сметая на своём пути огрызающегося врага. Раненых подобрали санитары…

Иван Кузьмич шёл и не обращал внимания на улюлюканье непогоды, сжимая в тёплых меховых рукавицах кулаки, словно готовился к новой схватке с врагами, которых у России и русских хватает. Неймётся им, затевают новые планы по захвату его родного Отечества, видимо, в своё время мало получили по зубам. Ещё получат, коль сунутся к нам, и он вновь возьмёт в руки карабин или ещё что… Пусть только попробуют сунуться, головы не унесут… Шёл и припадал на раненую ногу, морщился.

За подвиги в Белоруссии приказом командующего фронтом Ключников получил орден Славы второй степени.

Что было дальше? По каким фронтовым дорогам, пропахший порохом, продвигался он к логову фюрера? Дальше были польский Люблин, и отсюда вымели немцев, и здесь он терял своих боевых друзей. Это ныне красноармейцев и их страну польские власти обливают грязью, а тогда русских освободителей встречали с цветами и радостными добрыми улыбками, обнимали, как родных. Освобождал и венгерские селения, города, славящиеся своей архитектурой, и везде шли жестокие бои, в которых он разил врага. У стен Будапешта, в середине декабря, его ранило в голову. Рана оказалась неопасной, и Ключников уже сражался на чехословацкой земле, освобождая её от фашистов. Здесь, в Брно, встретил вместе с жителями и конец долгой войны.

9 мая 1945 года воин воспользовался боевым оружием в последний раз – с однополчанами салютовал нашей Победе. Выпустил в воздух целую обойму патронов. И, осматривая окрест, положил видавший виды карабин на зелёную траву и посмотрел на свои задубелые руки. «Наконец-то вы займётесь мирным трудом. Сколько дел ждут вас!» – радостно произнёс герой и поднял победную чарку, веря, что так оно и будет.

В декабре сорок пятого старшина Ключников вернулся домой, на свою родную Нижегородчину, полным кавалером ордена Славы.

Как кадры захватывающего кинофильма промелькнули перед ним былые военные походы и жаркие кровавые сражения с лютым врагом, которые постоянно выплывают из памяти, особенно когда он оказывается в пути. У крайней избы Иван Ключников сбавил шаг и, с облегчением вздохнув, думал, как скоро встретится с другом. Метель стихала. Ветер слабо раскачивал деревья, и рваные тучи медленно плыли по серому небу.

Вот и всё, что я хотел рассказать о великом Русском Солдате, с которым выпало счастье встретиться и который принёс в те лихие сороковые годы народам земли мир.

2009 г.

По ледяной Дороге жизни

Эх, Ладога, родная Ладога,
Метели, штормы, грозная волна!
Недаром Ладога родная
«Дорогой жизни» названа.

В. Богданов

Конец февраля. Солнце. Лёгкий морозец охлаждает горячее тело. Сзади за лыжами тянутся две узкие ленты. На снегу, словно печати, видны следы человека. Кому это не сидится дома? И я пошёл по следу, как охотник, преследующий свою добычу. Только в руках у меня не ружьё, а лыжные палки, в кармане не обойма с патронами, а блокнот с авторучкой. Снег под лыжами поскрипывает. Следы тянутся к берегу. И тут я увидел стоящего среднего роста человека, он держал на изготовке ружьё и целился в мишень, установленную, как я прикинул на глаз, в метрах пятидесяти от него под берегом речки в безопасном месте. Раздался выстрел. И незнакомец тут же поспешил к мишени. Тут я и подъехал к нему.

– Попали? – спросил, разглядывая уже далеко немолодого человека, стоящего передо мной.

– Бью без промаха, – ответил он. – Вот, смотрите, в десятку попал.

– Тренируетесь?

– Вроде этого. Волки порой приходят, вот я и стараюсь держать свой глаз в тонусе, чтобы не промахнуться. Рука пока твёрдая. А может, и в другом деле пригодится…

– Это в каком же?

– А в таком, мил человек, нас же окружают враги, бряцают оружием, грозятся, вот я и стараюсь держать руку твёрдой, а глаз метким.

Я с изумлением смотрел на него, вот человек – скала. Воевал, вернулся, работал в деревне, и годков-то ему сейчас уже много, а не скажешь, что дряхлый старик. Всё делает как молодой. А ведь инвалидность имеет. Но не сдаётся солдат. Закалку получил в блокадном Ленинграде. О чём и поведал.

…Город осаждён гитлеровцами. Рвутся фугасные бомбы, горят дома, вокруг руины, пенится огненная Нева, готовая выскочить, как уже бывало, из своих гранитных берегов, пухнут от голода и умирают люди, испытывая неимоверные страдания. Но те, кто живы, борются, не сдаются, они верят, что фашистов прогонят с родной земли. Ведь были же биты немецкие рыцари на Чудском озере ещё Александром Невским. И его слова «Кто с мечом к нам придёт, тот от меча и погибнет» не забыты. Врагу несдобровать, Ленинград не сдаётся.

Холодная ночь окутала город. Капитан Гордеев находился в это время на берегу Ладожского озера в посёлке Кобона. Отсюда по ледяной Дороге жизни уходили автоколонны, везя ленинградцам грузы с продовольствием, медикаментами, одеждой и всем прочим, жизненно необходимым блокадному городу. Капитана Гордеева вызвал «батя» и дал ему задание во что бы то ни стало доставить туда необходимый груз. Выехало несколько машин. В первой сидел Гордеев. Дорога постоянно обстреливалась, да и под воду можно было угодить в любую минуту. Был же недавно случай, когда вся автоколонна машин за считанные секунды провалилась под лёд. Вот и на этот раз вода доходила машинам до рам, заливала кабины. А люди ехали, спешили, везли продовольствие голодающим по Ладожскому озеру, прозванному Дорогой жизни. Порой казалось, что это последние шаги по земле. А когда человек сталкивается один на один с возможной смертью, он вспоминает самое дорогое из своей жизни. Цепкая память вернула Гордеева в родное Болтино, небольшую деревню за Арзамасом, к речке Вадок, незамерзающей даже зимой, в лютые морозы, какие случались в этом краю.

Ох, эти родимые места. От них всегда веет сладостью воспоминаний, когда находишься далеко от них, да ещё в такой суровой обстановке. Вроде недавно было ещё детство. Вот он пацаном бегает по кручам и оврагам, рвёт штаны о частокол огородов. Видит отца, что-то делающего по хозяйству, мать у печки с ухватом в руках, подхватывая им чугунный большой котёл с картошкой.

Перед ним, словно свиток, раскладывается его жизненный путь. С малых лет приобщался к труду. Работал в поле, не одни лапти сносил. В двадцать лет ушёл добровольцем во флот. Окончил в Кронштадте военную школу. Здесь и застала его война.

Вражеский луч прожектора вывел капитана Гордеева из чудесного мира воспоминаний, ехавшего навстречу смерти. Кровь неистово стучала в висках. Жутко. Но он знал, что его ждут голодные люди-блокадники, которым нужна еда, ведь от неё зависит их жизнь.

Бомбардировщик врага идёт на снижение. Сейчас сбросит бомбы. А ехать ещё далеко. Может, остановиться?! Нет, в стоящую машину быстрее попадут. Только вперёд. Капитана ждут – не дождутся там, в осаждённом Ленинграде. И ему во что бы то ни стало нужно доставить людям бесценный груз.

– Давай, браток, жми на всю железку! – кричит Гордеев оглохшему от постоянных взрывов шофёру, слегка касаясь его плеча. – Жми…

Стервятник сбросил бомбы. Огромный, чуть ли не до неба столб воды встал над дорогой и опустился над машиной. А она как ни в чём не бывало продолжала свой путь. Нервы напряжены до предела. Кажется, они могут вот-вот порваться, и тогда…

Медленно идёт ночь, ещё медленнее – машина. Залпы немецких батарей не прекращаются. Снаряды рвутся совсем рядом. Метр за метром продвигаются по разбухшей и разбитой Ладоге капитан Гордеев и его товарищи. До города рукой подать. Неистовствуют гитлеровские убийцы, обрушивая на них новые очереди мин и снарядов. Множество смертоносных столбов огня, земли, железа и камня вставали над людьми, защищавшими его. Доехать, доехать… сверлила, не дававшая покоя, мысль. Ведь совсем рядом… Казалось, время остановилось, топчется на месте и больше не хочет двигаться.

И только через несколько часов капитан докладывал командиру, что очередное задание выполнено. Груз доставлен по назначению.

Отдых был коротеньким. Завязался неравный бой. Потеря за потерей. Гибнут люди. Льётся кровь. Гордеев на своей спине уносит под огнём врага тяжелораненого солдата, который, обливаясь кровью, шутил: мол, ещё немного, и он встанет, ведь лучше жизни нет ничего… Он встанет и будет добивать врага…

К великой радости капитана Гордеева, солдат выжил, а грудь капитана вскоре украсил орден Красного Знамени.

И снова бои… за Кингисепп, от которого русский офицер с победными боями дошёл до Берлина.

– Удивительно, – говорил Георгий Филиппович. – Пули меня, словно заговорённого, обходили стороной, боялись, видимо… Незабываем день у стен поверженного рейхстага. Там, на нём, вверху, величественно и гордо развевалось Красное знамя, водружённое нашими советскими солдатами. Это было знамя победы над фашистскими захватчиками…

Поэтому его и задевало враньё обо всем происходившем в этой войне нашими западными да и своими недругами, которых от разгрома и закабаления зверской стаей фашистов сберегли советские солдаты. Честь им и слава! Жаль, что его погодки в могилах, а у некоторых и их нет, остались незахороненными, некогда было – бои… Коль могли бы сейчас они встать, несдобровать бы клеветникам и разным хулителям нашей победы над фашизмом. Показали бы им кузькину мать или куда Макар телят не гонял. А почему эти сукины сыны молчат, словно воды в рот набрали, о Мюнхенских соглашениях Англии, Франции, Италии и Германии в сентябре 1938 года, тем самым подтолкнув Гитлера к агрессии в Европе. Кто говорил, как не английский посол в Германии Невилл Гендерсон, что «Германии суждено властвовать над Европой… Англия и Германия должны установить близкие отношения… и господствовать над миром». Вот и возомнили нацисты свою полную безнаказанность. От этого Мюнхенского сговора преступников началась война.

Так думал этот бодрый неугомонный человек, не дающий себе покоя, который, как он подчёркивал, ослабляет волю, теряется жизненный тонус. А он хочет жить полноценно. Только в движении жизнь становится здоровее, и когда делаешь что-то полезное и доброе людям.

Из армии капитан Гордеев вернулся на родину в 1947 году и до конца своих дней трудился по охране родной природы. Увлёкся до самозабвения садоводством, заразив этим делом других, и его Болтино преобразилось до неузнаваемости, стоит, словно в роще, утопая в зелени и в цветущей кипени садов. Не зря в народе издавна говорят, что человек, посадивший в жизни хотя бы одно дерево, не даром жил.

Теперь здесь яблоневые сады тянут свои кудрявые кроны к солнцу, даря людям ароматные вкусные плоды. Ради этого, наверное, ради цветущей кипени садов и утопающей в зелени деревни, ради спокойной и доброй жизни на земле и шёл сын великой России Георгий Филиппович Гордеев ледяной Дорогой жизни.

2019 г.

Подвиг Михаила Орлова

И для тебя, и для меня
Он сделал всё, что мог:
Себя в бою не пожалел,
А Родину сберёг.

М. Исаковский

Третий год пылала земля от взрывов снарядов и бомб, третий год сражался с врагом, не жалея живота своего, на Северном фронте командир пулемётного расчёта сержант Михаил Орлов. От частых боёв и постоянного недосыпания он осунулся, похудел, но не унывал и держался бодро. Умел не только храбро сражаться, но и шутить и смеяться в минуту солдатского привала. И ещё после боя сердце просило музыки, и он пел частушки, что даже закоренелые молчуны улыбались и хотели его слушать долго. Любили сержанта солдаты, а многие называли батей. Родным Михаил писал, что у него всё хорошо, здоров, бьёт фашистскую сволочь, самого Бог милует – цел и невредим, справлялся о детях, чтобы слушались мамку, деда, приучались к труду, не баловались и не бездельничали, помогали старшим, благодарил за письма.

Бои не прекращались. Сержант Михаил Орлов получил приказ выдвинуться на сопку, которую только что в горячем бою захватили наши части. Взяв пулемёт и коробки с лентами, Орлов вместе с бойцами Андроновым и Вотинцевым, под свистящими пулями, по-пластунски, быстро пробрались на правый скат сопки. Они должны были прикрывать своим огнём наступающую группу бойцов старшего лейтенанта Бугримова. Пулемётчики установили свой «Максим» и замаскировались.

Враг не заставил ждать себя долго. Сильный артиллерийский огонь обрушился на смельчаков.

– Подготовиться к отражению контратаки, – предупредил товарищей сержант Орлов и залёг за пулемёт. Вскоре между деревьев замелькали фигуры фашистов. Враг приближался, не думая о засаде. Слышалась их непонятная речь. Вот он совсем уже близко, но огня ещё нет. Рано. Орлов выжидает, хочет подпустить наглецов поближе, чтобы бить по ним уже наверняка. И вот «Максим» застрочил. Командир бил в упор, фашисты не выдержали и с криком повернули назад.

Но гитлеровцам, видимо, мало было этого урока. Они не считались с потерями. Снова обрушили на сопку, где залегли наши бойцы, миномётный частый огонь, а потом пошли в контратаку. Пулемётчик Орлов без устали расстреливал вражеских солдат, не давая им возможности прорваться вперёд. Против трёх советских бойцов враг сосредоточил в глубокой лощине, между сопок, целый батальон. Зоркий и наблюдательный Орлов видел это.

– Принесите ещё ящик патронов, – приказал он бойцам Вотинцеву и Андронову и повернул «Максим» в сторону лощины.

Враг с ручными гранатами в руках бросался на сопку, а Михаил Орлов встречал его свинцовым дождём. Ярости фашистов не было предела. Они неистовствовали и, бросая на смельчаков всё новые и свежие силы, засекли место расположения пулемётчиков и начали усиленно обстреливать их огневую позицию. Уже были ранены Андронов и Вотинцев и не могли встать, чтобы помочь своему товарищу. Орлов понимал, что нельзя было ни на минуту прекращать огня, чтобы сменить позицию. Ведь противник мог прорваться и выбить наших солдат. Жаль, подбили товарищей, втроём они были сила. Орлов продолжал вести огонь, сдерживая наседавшего врага. Казалось, что победа уже близка, спешили на помощь наши бойцы. И вдруг вражеская пуля вонзилась в Орлова. Обливаясь кровью, он не выпускал из рук пулемёта и продолжал сражаться, шепча сквозь зубы: «Победим мы… Не сдадимся, победим…»

На какое-то мгновение перед ним, как кадры сказочного кинофильма, промелькнули родные просторы на Нижегородчине – деревенька Спирино на берегу речки Палец, впадающей в более крупный Сундовик, что убегает к Волге, промелькнула водяная мельница, где молол зерно на муку, колосящиеся поля ржи и пшеницы, луга, лес, увидел своих ребятишек: Женьку с Виталиком, Юрия. Ба, да они уже большие, за плугом идут, поле пашут… Все в орловскую породу удались – хлеборобы. Беспокоиться нечего, землю не бросят, крестьянами растут, настоящими. Слава Богу! Не зря с Машенькой растили их… Вот и она, стоит у плетня и смотрит своими серо-синими глазами куда-то вдаль, его милая, ненаглядная, смотрит и как будто поджидает его. Показались какими-то озабоченными и машут ему: отец – жилистой с мозолями рукой, а мать – линялым ситцевым платком. Да здесь он, здесь, хотелось крикнуть бойцу всем тем, кого он сейчас видел перед собой…

И тут, потеряв сознание под ветра свист и под обстрел шрапнели, губы его сомкнулись.

Проявив отвагу и стойкость в бою, командир пулемётного расчёта Михаил Орлов спас десятки жизней своих товарищей. Он уничтожил более 50 фашистов, которые никогда уже больше не будут топтать своими грязными сапогами русскую землю.

Товарищи схоронили отважного пулемётчика в Карелии, положив Михаила лицом к востоку. Ведь он любил Родину-Россию, жизнь любил, встречать утрами голубой рассвет и идти по росе, иногда босиком, подставляя лицо тёплым, ласкающим лучам восходящего солнца, и улыбаться всему живому. И он стоял тогда в этой радости света и не отводил глаз ни от солнца, принесшего лето, ни от сочной густой травы на лугу, ни от довольного коня, пившего воду в светлой речке и смотревшего на него своими добрыми и преданными глазами, такие же добрые и светлые глаза были и у славного сына русской земли Михаила Ивановича Орлова.

Подвиг его не остался забытым. Правительство наградило воина посмертно орденом Красного Знамени.

Вечная память и слава!

2019 г.

Умей жить, и тогда…

И чувствую себя в строю,
Как дерево в лесу.

Николай Старшинов

Тёплая апрельская погода, с яркими солнечными днями, пробудила и деревья, и травы, и животное царство повеселело. По земле пробежали дожди и смыли прошлогоднюю осеннюю грязь, обмыли корешки растений, напоив их живительной влагой. Земля ожила, прогрелась, радуется солнцу. Вокруг всё зазеленело.

В прозрачном воздухе слышно разноголосое пение птиц. Звонче заговорили родники, сбегающие с крутой горы к реке. Их гимны, славящие землю, только бы слушать и радоваться, что живёшь, но жаль, здесь теперь некому их слушать. Село исчезло вместе с людьми и избами с резными наличниками и благоухающими вокруг сиренью и черёмухой. И было тут многолюдно. Мы, ребятишки, бегали по косогору, смотрели, как шёл ледоход, прудили пруды, играли в горелки. Разбивались на пары, а впереди вставал горельщик. По команде разбегались, а он догонял пары и разъединял их. И мне приходилось быть горельщиком, кого догонял, тот и «горел» на очереди. Игра эта давняя, от наших предков, и обставлялась она огнями. Потому и носит название «горелки».

Весёлое было время и незабываемое, когда вечером звонкая песнь гармошки вызывала на улицу и под её игру, трепетную и душевную, водили хоровод. Глаза блестели, краской заливались щёки – всем хотелось в круг. Хороводница запевала:

А мы просо сеяли,
Ой, Дид-ладо, сеяли…

Но больше всего мы тешились лаптой. Игра такая интересная, подвижная и весёлая, собирала на улице всю молодую поросль села. Сколько крика и смеха было, до слёз. И этот знакомый смех, такой близкий и такой далёкий, словно игру знакомой гармоники, услышал я ныне, когда появился здесь. Мне казалось, что вновь вбежал в то далёкое время. Но это было обманчивое видение, выдаваемое за ту действительность. Я вздохнул и кисло улыбнулся. Ведь прошедшее (увы!) не возвращается, как бы ты его ни звал и ни просил вернуться.

Наполненный воспоминаниями, я шёл просёлочной дорогой, бежавшей рядом с заросшим сорными травами полем. Раньше здесь таких буйных зарослей полыни и чертополоха не было и в помине. Поле пахали и по пашне важно расхаживали грачи, запуская в неё свои острые клювы.

Впереди манил небольшой лесок. На опушке остановился, присел на замшелый пень и рассматривал травинки, кустики, стройные сосны и голенастые берёзы. Тут же рос высокий и густой орешник, и опоясывала его кромка поля. Раньше я ходил сюда за орехами – набирали много и приносили домой по полной большой котомке или по корзине. Щёлкали, грызли и наедались вволю. Потом лещину всю вырубили под корень на топливо и на огородную изгородь. Но корни-то в земле остались. От них пошла буйная поросль. И спустя годы лещина вновь взмыла к небу.

Посидев на пне, я медленно побрёл дальше, вдоль опушки, останавливался, рассматривая цветы, росшие возле и между деревьев. И вдруг наткнулся взглядом на какую-то большую ржавую железяку. Присмотрелся и ахнул: «Ба, да это же двухлемешный плуг! Кажется, тот самый…»

Стал с интересом рассматривать его, даже попытался сдвинуть с места, но не смог. Так крепко врос в землю этот «вдовий» плуг, как прозвали его, оброс мхом, сразу и не заметишь. А рядом лежали истлевшие верёвка, ботинки с калошами и ещё какие-то останки непонятных предметов, которые при взятии в руки рассыпались тут же в прах.

И память повела меня в тот последний военный год, когда колёсные тракторы не могли выехать в поле из-за отсутствующих деталей, а старые пришли в негодность. А на носу – сев. Стали пахать на лошадях, да и самим пахарям, а это были одни женщины – наши матери, приходилось не раз самим впрягаться в плуг. Погода стояла сухая. За плугом тянулся густой шлейф пыли, кусались слепни, и всякая мошкара роем висела над пашней. Мучила жажда. Я приносил маме родниковой воды, она жадно пила и угощала живительной влагой своих неразлучных товарок. Когда бидончик освобождался, я снова бежал к роднику, наполнял до краёв, приносил в поле и ставил в тень под куст.

Порой сюда наведывался бригадир – инвалид финской войны Иван Иванович. Одной руки у него не было, за что и прозвали «одноручкой», и за глаза так называли. Он торопил баб, чтобы пахали быстрее, а куда было торопить, они и так лезли из кожи, отдавая пахоте все силы. Пот заливал глаза, а лошади, махая хвостами и отгоняя от себя надоедливую мошкару, брыкались, сбивались с борозды, и она выходила неровной, зигзагообразной, случались пропуски. И приходилось заново перепахивать.

Худых от бескормицы лошадей бранили, понимая, что не они виноваты с огрехами пашни, а проклятая война, забравшая мужчин на фронт, оставив село без техники и горючего. Этим женщинам, которые тут пахали, надо было бы находиться дома с детьми, которых у каждой было по куче, а они под раскалённым солнцем, напрягая жилы, пахали, глотая пыль.

Я не раз просил мать, чтобы доверила мне вожжи управления лошадьми, но она отказывала. И вдруг после очередного моего канючинья сдалась, с оговоркой, мал, мол, ещё заниматься пахотой.

И вот я, взял в руки вожжи и, понукая каурую, пошёл за плугом. Мама, контролируя меня, шла рядом, порой подталкивая плуг, если он норовил выскочить из борозды.

– Да я сам справлюсь, – говорил матери. – Ты посиди…

– Под плуг ещё попадёшь, вон он скачет, как кузнечик.

– Не попаду, – и, понукая лошадь, шагал за плугом.

Одолел один круг, второй… Тело от непривычки гудело, как растревоженный улей, и наливалось свинцовой тяжестью. Это, наверно, всегда так бывает, когда что-то делаешь в первый раз, думалось мне. Потом будет легче.

– Устал? – спросила мама. – Давай вожжи-то.

– Не-ет. Ещё пройду круг. Получается же…

– Да, идёт дело, – похвалила мама. – Лошадь слушается, и борозда ровная.

– Мужчина растёт, – произнесла мамина товарка Раиса, остановив свою лошадь. – Помощник.

– Да мал ещё, и силы с похлёбки-то какие, – ответила мама.

Сил действительно не хватало. Но я бодрился и всем своим видом показывал, что мне и сам чёрт не страшен. Однако пахота уматывала меня, и я понял, что пахать – не языком чесать, а огромный и нелёгкий труд. В три ручья лился пот и заливал глаза. Кусались слепни и мошки. На ладонях образовались красные волдыри, которые я старался скрывать, чтобы мама не отлучила от пашни. И всё равно она увидела и заохала. Взяла вожжи и строго наказала волдыри не трогать, а то грязь в них может попасть, и произойдёт заражение крови.

Волдыри исчезли через несколько дней. Я приходил в поле и всякий раз испытывал в себе какую-то непонятную боль, наблюдая за работой женщин-пахарей. Они почти не отдыхали и наматывали по пашне круг за кругом. С загорелых лиц сходила кожа. Ну, а на руках у каждой были застарелые и свежие мозоли. И удивительно, никто из них не жаловался на свою судьбу. Работали, зная, что никто за них не вспашет это поле.

И они пахали, боронили, сеяли, убирали урожай, растили без мужей детей и ждали конца проклятой ненавистной войны.

И вот сейчас, спустя так много лет после той памятной пашни, я стоял возле знакомого плуга, превратившегося в ржавое, никому не нужное железо, обросшее мхом, держал и переворачивал истлевшие обрывки бывших верёвок, обувь, даже нашёл чью-то пуговицу, видимо, с той же поры. И, рассматривая эти «трофеи», представлял тот тёплый апрель, милых и добрых сельчанок, маму, дующую ртом на мои волдыри на руках, чтобы боль проходила быстрее. Уходить почему-то медлил, стоял, переминаясь с ноги на ногу, окидывая печальным взглядом старый плуг, ныне эту музейную редкость. Какой-то комок горечи подступал к горлу и не давал нормально вздохнуть. Мысли роились, кружились, и не было им конца. Уходил я медленно, словно крался от кого-то или боялся вспугнуть свою память, не желая, чтобы она исчезала. Шёл, сам не зная куда, чувствуя, как на сердце ложилась непонятная тихая грусть и не покидала сверлившая голову мысль, какие же это были прекрасные бескорыстные люди, вдовы-солдатки, отдавшие свои силы и жизнь родному Отечеству. И невольно выплеснулось:

Для потомков грядущих дней
В честь тех баб создал бы музей.
Перед ним я разбил бы сквер,
И поставил бы здесь орало  —
Старый плуг, что брошен теперь,
Но в который бабы впрягались…

Давно уже нет на свете моих односельчанок, о которых напомнил брошенный на краю леса старый плуг, переживший их. Но они были на этой земле, жили, страдали, любили. И я и поныне вижу их милые добрые лица, улыбки, слёзы. И возможно, солнце, так ярко и тепло светившее с небес, светило их лучистыми глазами, и потому-то и был день таким светлым, ясным и тёплым, какими были они.

Зелень радовала глаз. Мелькали бабочки – разноцветные крапивницы и ещё какие-то насекомые. На руку села невесть откуда возникшая божья коровка. Ожила, забегала. А солнечные прямые лучи лились и лились на землю, и день незаметно вырос. Живописным казался лес, а под ногами стлался зелёный ковёр нежной травы. И я не сдержался, выставил руки вперёд и в порыве своих чувств упал на этот сотворённый мудрой природой земной ковёр.

2020 г.

Сын полка

Мальчишка на войну сбежал,
Разведчиком там стал.
Секреты немцев добывал
И метко в них стрелял…

О нём рассказал мне товарищ – фронтовик, бывший разведчик, который знал этого мальчишку, сбежавшего на фронт в 12 лет, и я решил поделиться его рассказом с вами.

Случилось это в сорок первом в августе, когда враг уже хозяйничал на нашей земле и всё было подчинено фронту. И мальчишке очень хотелось попасть туда, где шли бои, чтобы бить фашистов и отомстить за брата, погибшего около Смоленска. Но как туда было попасть? И он решил сбежать из дома. Пробрался к товарняку, сел на тормозную площадку и с ветерком от Курска приехал в Киев. Там стал толкаться среди военных, слушал их разговоры и узнал, что бои с немцами идут около Винницы. Думал и придумал историю, что он из Винницы, но не знает теперь, как туда попасть. Ему посоветовали ехать через какой-то город. Он поехал, но его дважды сгоняли с поезда. И тогда он с каким-то шофёром на полуторке добрался до Житомира. Бродя по городу, увидел наших солдат и стал проситься, чтобы его взяли к себе.

– Мал ты ещё, мальчуган, куда тебе на фронт, пришибут, – отвечали ему, – да и автомат не удержишь…

– Возьми-ите, дяденьки, я – сирота, – не отставал он. – Я вам пригожусь.

И тогда один офицер сжалился над ним и оставил со своими бойцами. С ними он попал в Киев. А на левом берегу Днепра уже вовсю гремели и ухали взрывы бомб и снарядов.

Переправились через реку на лодке и топали всю ночь к Нежину. Поскольку повсюду шныряли немцы и идти было опасно, чтобы выбраться к своим, днём прятались в лесу, а ночью снова шагали. И так продолжалось два месяца. Когда оказались у своих, стали проверять, кто такие да откуда. Под конвоем привели в особый отдел, где он, ничего не тая, всё рассказал, и его оставили в стрелковом батальоне помогать поварам на кухне.

Чистил картошку, носил воду, мыл посуду, выносил помои…

И тут в батальон наведался генерал. Увидел мальчонку, поговорил с ним и взял к себе ординарцем. Обрадовался Федя, так звали его, приодели в новую, специально пошитую для него форму, красноармейскую книжку вручили. Загордился. Теперь он настоящий воин Советской армии. Пробыл у генерала несколько месяцев. Но захотелось ему стать разведчиком, и он им стал. Командир разведывательной роты старший лейтенант Николай Можуков взял Фёдора к себе. Требовалось взять «языка». Стоял февраль. Сыпал пушистый снежок, а потом подул ветер, подымая позёмку. Противнику такая погода не по нутру, а нашим разведчикам к любой погоде не привыкать. Он находился в группе прикрытия. Зайдя в тыл врага, встретили едущих и гогочущих в санях пятерых матёрых немцев. Они везли откуда-то продукты. Разведчики, укрывшись в засаде, подпустили их поближе и открыли огонь. Четверых сразили наповал, а раненного в руку немца увели с собой. После чего без происшествий вернулись довольные, что задание выполнили.

Видя, что паренёк смышлёный, находчив и смел, командир пустил его в разведку одного. Переоделся в нищего и пошёл в рванье по деревне собирать милостыню. А сам всё выглядывал да примечал, и запоминал, где находятся немцы и что они делают. И засёк одну хату с офицерами. Ночью он привёл к хате своих разведчиков. Обезвредили часового, а потом взяли и вышедшего на улицу офицера. На обратном пути их догнала невесть откуда выскочившая группа немцев, завязался бой. Нашим разведчикам удалось отбиться и вернуться в свое расположение. Фёдора в том бою ранило в бедро, пришлось лечиться. И снова за дело, без которого он уже не мыслил своего пребывания на войне.

Этот подросток не раз участвовал в боях, неоднократно ходил в разведку и оставался цел и невредим. Видимо, Боженька берегла мальчишку, нёсшего тяжёлую и опасную жизнь воина наравне со всеми солдатами, многие из которых годились ему в отцы и старались оберегать его, а он вёл себя, как уже бывалый воин, рассудительно, и всё наматывал на ус, что говорили и советовали старшие. Много разных тягот и лишений пришлось ему испытать, участвовал в боях, ходил в разведку и доказал, что он настоящий русский воин, достойный славы своих храбрых предков. Семью ранениями отметила юного воина Фёдора Бурина война. В 14 лет он был награждён орденом Красного Знамени.

Вот каким был этот подросток, убежавший на войну и ставший сыном полка, храбрым солдатом и беззаветно преданным своей Родине, которую любил, как и родную маму. Он вернулся к ней, пал на колени и просил прощения за своё бегство из дома, заставив её страдать. А отца уже не увидел, погиб при освобождении Харькова.

2020 г.

Из «железной» роты

Это память опять от зари до зари
Беспокойно листает страницы.

Михаил Дудин

Вернувшись с войны, в деревню Ивановской области, Борис Молотков сразу приступил к своему любимому землепашеству, которым занимался до ухода на войну. Пахал землю на колёсном тракторе, а когда созревали хлеба, прицеплял свой колёсник к комбайну «Коммунар» и водил его за собой по полю. Колосья срезались, попадали в молотильный барабан и там обмолачивались, и сухое янтарное зерно бурным ручьём лилось в бункер комбайна. Подъезжала полуторка, и зерно из бункера переправлялось в кузов машины и отвозилось на ток к зерновому амбару. Но с приходом войны трактор пришлось оставить. Одна женщина, из сельских, более-менее разбираясь в технике, вывела железного коня в поле. А там он что-то стал чихать и заглох. Больше, как ни старалась, завести не могла. И стоял трактор без дела, ржавел под дождями в поле и грустил о своём хозяине.

И вот он вернулся. И уже на следующий же день встретился со своей железякой, фары которой были выбиты, и сказал: «Ну, дорогой мой коняга, пора и за дело приниматься». Осматривал его, как доктор, разобрал мотор, смазал машинным маслом детали, вычистил накопившуюся грязь, снова собрал, и трактор, издав звук, завелся.

Радовался Молотков, как ребёнок новой игрушке, когда сел за руль. Потёр свои загрубелые на войне ладони, привыкайте, мол, к другому рулю. Довольны были и женщины, им теперь больше не придётся пахать на лошадях, рвать свои пупы и жилы, управляя не только лошадью, но и плугом. А порой лошади падали от голода прямо в борозду, кормов не хватало, и приходилось самим впрягаться в плуг вместо них и тащить его за собою.

Годы шли, а он пахал и растил хлеб, как умел. А умел Борис Молотков многое, и молодых трактористов воспитывал, и они радовали его своими успехами. У него уже был гусеничный трактор, а спелые хлеба убирал самоходный комбайн «Беларусь», и старался поменьше вспоминать о войне, потому что воспоминания о ней и о погибших там товарищах до боли бередили душу. Ведь война с фашистами была страшно разрушительной и прошла огненным катком и по тылу – нашему второму фронту; в его деревеньке за эти годы всё пришло в запустение, трудно было держать этот второй фронт одним женщинам, измотанным непосильным трудом и постоянным недоеданием, а ещё похоронками, приходившими на их мужей с фронта. Горе застилало душу и щемило сердце, но они держались и выстояли, словно были созданы из стали, и, глядя на вдов-солдаток, он всегда удивлялся их мужеству и стойкости этого, как говорят, слабого пола. Слава им вечная. Без этого «слабого пола» не было бы победы в этой тяжелейшей войне, о которой он, когда спрашивают рассказать, как воевал и бил фашистов, вспоминает неохотно.

– Да что говорить о ней – злодейке? Ну, воевал, водил танк, стрелял в немчуру, а она нас поливала огнём. Что тут говорить? Война есть война, ласково по головке не гладит, а сносит её…

Скромничал старый воин Молотков, не выпячивал грудь вперёд, как некоторые, увешанные орденами и медалями, и военный мундир с лейтенантскими звёздочками по праздникам не надевал, который висел в шкафу, а носил обычный костюм. И интервью не давал. А рассказать ему, закалённому в жарких сражениях воину, было что. Воевал он смело, сражался в таких жарких схватках, что дивился, как жив оставался, словно был заворожённый, и пуля его не брала.

В разгар лета 1943 года их рота сражалась в ряде сёл под Брянском. Немцы там хозяйничали вовсю. Вот и в то рассветное утро они пошли в атаку. На роту лейтенанта Молоткова, занявшего оборону перед одним селом, наступало несколько десятков танков противника. Много раз они пытались прорваться, но безуспешно. Все их атаки захлёбывались и разбивались о стойкость воинов – чудо богатырей земли русской, какие были в его роте. Около 30 вражеских танков уничтожили, которые поливали наших танкистов смертельным огнём. Прорыв врага не состоялся. Наши же танки остались целыми. Экипаж лейтенанта Молоткова в этом бою ликвидировал 9 танков гитлеровцев, из них несколько «тигров». И было разбито много другой техники и уничтожено живой силы врага.

Ох, и тяжело дался нашим бойцам этот бой. Стреляли танки, бронемашины. Сверху гудели и сбрасывали бомбы до сотни немецких самолётов. Сплошные, не прекращающие взрывы, земля в воронках, плотная завеса едкого дыма и гари. Дышать нечем. Жара в 30 градусов, и всё вокруг пылает и горит. И здесь он, 25-летний офицер, проявил свою огромную силу воли, хладнокровие и выдержку, умение держать удар и командовать в адских условиях, какие творились на этом участке боя, в окружении горящих полей и лесов. Больно было видеть это прирождённому пахарю и хлеборобу, сердце сжималось, и захватывало дыхание. И ещё сильнее росло желание гнать ненавистного врага с родной земли и возвратиться к мирному труду.

Но до этого было ещё ой как далеко!

Бои не прекращались и шли с каким-то остервенением, отравляя смрадом воздух и выворачивая из земли большие куски. На этот раз на танкистов обрушилось почти 200 немецких танков. Сражались не на живот, а на смерть. Стоял кромешный грохот, какого Молоткову испытывать ещё не приходилось. Помогала громить врага наша авиация и артиллерия. Вражеские машины горели, он насчитал около сорока, наши потери были в несколько раз меньше. Зрелище кровавого боя неописуемо. Немцы шли, будто катилась огромная с горы лавина, не прекращалась бомбёжка, от которой переворачивалось нутро и глохли уши. И укрыться от этого ужаса негде было – местность совершенно открытая и плоская: ни кустов, ни оврагов, ни холмиков. И всё же они и на этот раз потрепали холку врага изрядно, и он отступил. Но для победы танкистам пришлось напрячь все физические и духовные силы, умение и смекалку. Ротный Молотков выкладывался вдвойне, ведь он командир и вёл подчинённых за собой, показывая пример мужества и непреодолимое стремление поражать врага, не жалея сил. И воины не ударяли в грязь лицом, не подводили командира. И он был благодарен и признателен им за это.

За мужество и отвагу, за умение побеждать врага малыми силами и сохранять своих бойцов роту лейтенанта Молоткова прозвали «железной». Это название танкисты старались оправдывать и впредь. А боёв и жарких кровавых схваток впереди у них было ещё много. И во всех боях действительно закалённые, как железо, они сражались смело и отчаянно. На Курской дуге, где пылали и горели земля и небо, рота уничтожила 50 танков и другой техники врага.

Затем освобождали Польшу. Здесь его танк подбили и машину охватило пламя, под нескончаемую стрельбу он сумел выскочить из горящего танка в самый последний момент, так как произошёл оглушительный взрыв от попадания нового снаряда, и его контузило. Та же картина произошла с ним и в другом танке. И снова судьба пощадила его, оставила жить и громить лютого врага. А потери наши здесь были очень большие.

Польша, помни, кто тебя спас от фашистского зла и истребления поляков! Красноармейцы Советского Союза ценой своей жизни спасли вас и принесли польскому народу освобождение и свободу. А вы их ныне порочите, сносите советским героям памятники и заново переписываете историю войны. Неблагодарные! Но как бы польская верховная власть ни переписывала её и ни клеветала и ни опорочивала своих освободителей – советских воинов, их подвиги не забудутся, они бессмертны. И что было, то никто и ничто не скроет, как ни пытался бы это сделать. А забытьё правды может в какое-то время ударить бумерангом по её клеветникам и любителям переписывать ту или иную историю в свою угоду.

Из Польши танкисты Молоткова перебрались на Украину, где вовсю орудовали гитлеровцы и их сообщники из УПА – бандеровцы, сея здесь смерть и превращая города и сельские поселения в пепел и руины. И красноармейцы продолжали громить врага и гнать его дальше отсюда, туда, откуда пришёл этот непрошеный гость.

И вновь случился жаркий бой, в котором подбитый танк командира загорелся. И он тогда сумел молниеносно выбраться наружу. Подобные случаи происходили с нашими танкистами ещё не раз. И они снова выбирались из горящих танков. И продолжали продвигаться вперёд, освобождая города и сёла, и возвращали людей к мирной жизни.

И вот теперь старого воина-победителя печалят и тревожат действия нацистов-бандеровцев на соседней с нами Украине, бывшей нашей Союзной республике, которые захватили власть и развязали здесь гражданскую войну, истребляя свой народ. Они отрицают победу Советского Союза над фашистской Германией, клевещут на красноармейцев, сносят им памятники, запрещают русский язык и говорить по-русски, хотя почти вся Украина говорит на русском языке, а не на выдуманной корявой мове. И очень жалеет, что тогда не добили они бандеровцев, которые стали здесь, с изволения киевских властей, героями, и этим палачам сооружают теперь памятники и присваивают улицам их имена.

Офицеру Красной армии Молоткову противно слушать эти бредни и сплошное враньё властей Незалежной в адрес России. И нам надо давно разобраться с собой и поставить подлых политиков на место, а не потворствовать им, называя «нашими партнёрами». Это страшные враги наши, вот кто они. И партнёры, и товарищи бандеровских правителей находятся на Западе, которые и поспособствовали им захватить власть, устроив в Киеве переворот, названный «Революцией достоинств».

Была бы его воля, он дал бы по мозгам киевской хунте, может быть, и опомнилась бы от своей очумелости. И отступать нельзя, не за то воевали и проливали свою кровь, чтобы какие-то недоумки и ничтожества называли нас агрессорами.

Что же было дальше-то?

А после освобождения Украины Красной армией Молотков со своей ротой танкистов находился уже в Германии, продвигаясь с тяжёлыми боями к Берлину.

И они дошли до него, разбив на пути к немецкой столице немало и танков, и другой разной военной техники фашистов. И он доволен, что воевал не количеством, а умением, как великий полководец Александр Суворов, двигался, как говорится, по линии наименьшего сопротивления, забывая свои неприятности, обрушивался на врага. А своих солдат ценил, относился к ним, как к детям, по-отечески, потому и следовали за ним в бой и стояли насмерть, уничтожая врага. И это являлось шансом выжить. Ясно, что, забившись в угол, шансов остаться в живых в адской обстановке войны не было.

Поутюжить берлинскую мостовую ему пришлось изрядно, немцы сопротивлялись отчаянно, не жалея себя, но наших красноармейцев было уже не остановить. И сколько уже лет прошло, не может забыть грохот тех дней, вспоминая их с болью. Не может забыть погибших друзей, мужество солдатское и волю к победе. Какие были орлы! В них жило богомудрие и добродеяние, зло от них не исходило. Чтобы вести братоубийственные войны, и в мыслях не возникало, как это сделал Каин, убив от зависти брата Авеля. Вот с тех пор и пошло злодеяние на Земле. Появился Ирод и 14 тысяч младенцев истребил. Дурной пример заразителен. И пошло истребление на миллионы жизней. И всё ради обогащения утробы кучки злодеев с искажённой психикой, для которых не существует понятия всечеловеческого бытия, для этих иродов богомудрие подобно смерти, и нет человеческого, кроме безумного ума дьявола.

Идеология наживы и денег накрыла мир и, к сожалению и беде нашей, Россию. Дьявол перевернул, как хотел, мозги людям или совсем выпотрошил их, заменив разной несъедобной требухой, и люди забыли об осмысленном своём бытие в Боге. Иначе не могла бы развалиться мощная страна с названием СССР, за которую погибали люди с мировоззрением всечеловеческого равного бытия. Как много их не вернулись с войны, и род правдолюбов, людей чести, совести и справедливости, поредел. Овладела дьявольская алчность и стяжательство, и немногочисленные правдолюбы уже не смогли дать отпор огромной дьявольской массе, усыплённой матёрыми предателями коммунистической идеологии, архитекторами перестройки и распада. И Советский Союз был уничтожен, чего не удалось сделать мракобесу Адольфу Гитлеру.

Вот и не перестаёт болеть святая душа Молоткова, ветерана войны и труда. А ведь социализм был самым жизнеспособным и справедливым укладом людской жизни. Только бы развивать и совершенствовать его бытие-житие, так нет, отреклись от него, от своего социального и экономического благополучия. Обманутые кучкой негодяев и предателей люди страны Советов поверили в какой-то мифический западный образ жизни, где, мол, деньги сами сыплются тебе в руки, только протяни их, хватай – и заживёшь припеваючи.

Ох, и дураки же! Потеряли и благополучие, и страну, где были все равны и существовала справедливость. За своё жильё платили мелочь, медицина и образование были бесплатными, и дети отдыхали в пионерских лагерях тоже за счёт государства. Оказывалась социальная помощь, кто в ней нуждался. Ничего теперь этого нет, а есть страшная дороговизна на все, что требуется для нормально безбедной жизни, и безудержный рост цен. И многие влачат нищенское существование. Богатеет лишь властная верхушка да олигархи, отправляя деньги за кордон, развивая чужую экономику. И о справедливости и говорить нечего, она исчезла, как призрак и сладкое виденье.

И действовали мерзавцы из высшей власти нагло и подло, вот что значит продать свою душу дьяволу. И начало сползания страны в пропасть положил Никита Хрущёв. Воскресни сейчас товарищ Сталин, он не поверил бы, что после него у руля страны встал шут гороховый, веселя соратников своей пляской на званых ужинах, которого вместе с другими его сообщниками, зная им цену, вождь уже готовился отстранить от Кремля, да не успел. Эти мерзавцы опередили своего вождя и, видимо, отравили, не оказывая ему медицинской помощи несколько дней. И стала страна хиреть, оскотиниваться, терять свою мощь и культуру, становиться прибежищем негодяев всех мастей. Потом дербанить и разрушать её стали последователи хрущёвской слякоти, названной оттепелью, из ЦК КПСС андроповы, горбачёвы, шеварнадзики, яковлевы, ельцины, примаковы, собчаки и их многочисленные консультанты, советники, продажная пресса. В аппарате ЦК стали появляться совершенно чужие, незнакомые люди, а раньше сюда для службы отбирались тщательно проверенные и толковые сотрудники, досконально знающие своё дело. Горби после с наглостью говорил, что таким образом избавлялся от «этого гнусного аппарата», который мешал разваливать советскую державу. Кое-кого травили и делали немощными, кого-то сживали со света и на все лады охаивали Советский Союз, который, мол, кроме калош, ничего и не производил, как не раз подчёркивал это в своих выступлениях Президент Путин, и оскорбительно отзывались о Сталине, оставившем им Россию с атомной бомбой, а начинал руководство страной с сохой, как говорил с глубоким признанием его заслуг великий деятель Англии господин Черчилль, совсем не пылавший симпатией к СССР. Благодаря Сталину и была одержана победа над фашистской Германией, сломан хребет фашизму, и люди Европы получили мир, который ныне вновь лихорадит.

К моменту переворота команда «перестройщиков» и те, кто стоял за ними, изрядно прочистили аппарат ЦК КПСС от сопротивленцев распада страны. Любое сопротивление защитников СССР архитекторы перестройки с «ясным мышлением» нагло подавляли, так как силы были уже неравными. На стороне предателей и разрушителей их сторонников было уже большинство, они всюду расставляли своих людей, а неугодных им дискредитировали через органы печати и разные «мозговые центры», подчинённые власти. Так что механизм развала и краха СССР действовал вовсю, имея мощную поддержку своих холуёв, захотевших жить как в Швейцарии или на Рублёвке, обрастая последователями, вылупившимися из хрущёвской слякоти-оттепели.

Её воспринимали за благо во властных структурах и навязывали народу, что надо менять советский строй, чтобы жить вольготно и богато. И им вторили деятели кино, искусства и литературы. Особенно лезли из всех сухожилий писатели и поэты, так называемые шестидесятники, будоража своим словом неустойчивое население и внося вклад в разрушение страны. Возможно, за это, а не за творческое мастерство были обласканы властью, получая из её рук всевозможные награды, премии, звания. А те, знай, отравляли людское сознание своим непочтением к советской власти и её прошлому, всячески восхваляя западный образ жизни. Вот, мол, там всё есть и недорого, а у нас в магазинах полки пусты и есть нечего. За хлебом и молоком очереди, из села едут толпами за колбасой в Москву, а на Западе её сколько хочешь разных сортов.

Да, в магазинах во время горбачёвской перестройки было пусто, хотя причин к этому не было. Делалось это тогда предателями во власти специально, чтобы вызвать брожение и негодование народных масс своим положением. И целенаправленно сгоняли народ на митинги, во время рабочего дня даже привозили людей в автобусах к определённому месту. И горланили: «Долой КПСС и 6-ю статью Конституции, правительство и Госплан, каждой союзной республике свой суверенитет и так далее». И раскачивали ситуацию до белого каления, создавая дефицит товаров и продуктов, придерживая их на складах, а то и гноили, а после выбрасывали на свалку. Вешая лапшу на уши людям, мерзавцы шли на самые подлые деяния, какие могли придумать. Накануне 1991 года из продажи исчезли туалетная бумага, стиральный порошок с мылом, водка, табачные изделия. Любители выпить и курить были взбешены, жить без алкоголя и сигарет они не могли. И обвиняли, естественно, коммунистов во власти, меча в её адрес громы и молнии, впрыскивая в души людей яд ненависти к ним, спекулятивно используя любую возможность высказаться нелицеприятно в их адрес, искажая суть жизни и истории, раскаляя атмосферу людских отношений.

Словом, будоражили и раскачивали народ, вызывая в нём гнев и ненависть, чтобы его поднять на государственный переворот. И он произошёл. И Советский Союз развалился не сам по себе, а с помощью предателей из властных структур, которым легкомысленный народ поверил и пошёл за ними. Так люди своими руками уничтожили то, что имели, и многие теперь очень об этом сожалеют. Но, как говорится, снявши голову, по волосам не плачут. Надо было шевелить мозгами, не давать их переворачивать или изымать вовсе.

Мина, заложенная предателями и недоброжелателями советского образа жизни под фундамент СССР, сработала и взорвалась в августе 1991 года. Советский Союз пал, и его не стало.

Вспоминать, что было и творилось тогда, – только душу терзать. Тяжело переживал уничтожение родной страны Борис Молотков и очень жалел, что не было с ним в эти дни ельцинского переворота его «железной» роты. Его ребята-танкисты показали бы кузькину мать или где раки зимуют этой троице предателей, тайно встретившейся в Беловежской Пуще: Ельцину, Кравчуку, Пушкевичу. Да какое они имели право распускать Советский Союз, не ими созданный для благополучной жизни людей? Которые высказались на референдуме за сохранение Союза, и таких было большинство. Но эти преступники наплевали в душу народа. И троицу эту вместе с Горбачёвым, который, оказывается, накануне Беловежья встречался с Ельциным и был с ним в сговоре, надо судить самым страшным судом, как изменников Родины. И нет им прощения! Действия их были незаконны, так как полномочий по роспуску страны им народ в своём большинстве не давал. Но состоящий из предателей Верховный Совет тогда утвердил этот роспуск СССР, и лишь только семеро смелых и преданных ему патриотов отвергли и не приняли этот преступный роспуск. Слава им и почтение!

И вот заглотнула Россия капитализм и оказалась в «буржуинском царстве», где человек человеку волк, со всеми его звериными повадками, где справедливостью и не пахнет и отсутствует любовь к человеку. И в этой стае буржуев отсутствует всякая порядочность, более сильные и наглые убирают своих только что бывших компаньонов, вытряхивают их за борт. Как обошлись с теми предателями из аппарата ЦК. Не зря же говорят: революцию совершают одни, а плодами её пользуются другие. Что и произошло в итоге, их использовали и бросили. Власть взяли более наглые и изощрённые в своих действиях ельцинисты.

И удивила старого воина армия, из которой убрали командиров-патриотов, заменив их своими сатрапами, присвоив не по заслугам воинские высокие звания, должности, и осыпали предателей деньгами. И та бывшая армия оказалась потерянной и уже не защитила страну и её народ от нечисти и гнили новых правителей. В ней уже не было тех «железных» рот, какие были в былое время, когда воевал он и защищал страну от фашистских захватчиков. Когда народ не терял способности смотреть в лицо существующей действительности, не терял свой разум и способность ориентироваться в данной обстановке, понимал, кто его окружает и кто есть кто. Не подменял фантазией факты действительности.

Что теперь об этом говорить? Больно, конечно. Не нравится ему, что происходит ныне в родной стране, кормим тех, кто нам гадит, деньги большие выделяются нашим врагам. У нас в стране много подонков, и их не наказывают. Процветает воровство во властных структурах, страну опутала коррупция, развелось много умников. А что они сделали хорошего для России? То-то и оно, что ничего хорошего, а только ей пакостят.

Нет, надо наводить порядок и с хищниками государства обходиться строго, а то голой оставят Россию-матушку, отдав им земные недра, отобрав их у народа, оставив его на бобах. Вот и наживаются на народном добре поганцы-миллиардеры. И лес хищнически вырубается чёрными лесорубами. Он что, бесхозный? Да такой бесхозяйственности и криминала раньше не было!

Да он переписал бы сейчас всю ельцинскую Конституцию заново с первой статьи и до последней, а не латал её заплатками-поправками. Темы о недрах в ней нет! А это главное. Они же не миллерам и ходорковским, потаниным и абрамовичам да дерипаскам должны принадлежать, а непременно народу. Вот и нет единения в стране, идёт драчка и зависть… И процветает ложь.

«Так жить нельзя!» – как говаривал известный киношник Станислав Говорухин. – И начинал свою деятельность с праведных вещей, создав кинокартину «Ворошиловский стрелок» по повести хорошо известного писателя и непримиримого борца с криминалом Виктора Пронина. Но потом изменил себе и оказался в стане продолжателей дела преступника Ельцина. Вот, оказывается, как может меняться человек, как хамелеон. И что заставляет его так поступать?

А офицер Красной армии Борис Молотков не менялся, каким был, таким он и остался, казак лихой с Дона, откуда в конце тридцатых годов прошлого века переехали его родители в Ивановскую область, где он и живёт до сих пор. А ведь ему предлагали и в районе, и в области, как хорошему специалисту сельского хозяйства, большие должности с приличным окладом. Отказался – и не жалел об этом. Трудился здесь на хлебной ниве вплоть до ликвидации колхоза новой властью. И теперь доживает свой век почти в одиночестве. Несколько ветхих изб осталось от многолюдной когда-то деревни, а людей – раз-два и обчёлся. И дружки его давно в земле лежат, и милая его Аннушка. Скоро и ему туда же, к ним, в то земное ложе. Старость не радость, стал, как мартовский снег, размяк, дают о себе знать военные раны, ходит с костылём, опирается на него, стараясь держаться и не ныть. И хотел бы ещё пожить на этом свете. Что может быть главнее жизни, которая даётся только раз? А он жил, как подсказывала ему совесть. Никого не обижал, помогал, кто нуждался в его помощи. Плохо, Бог не дал ему детей, своих наследников. Но что было не дано, не возьмёшь.

И жил он, не юлил и не ловчил, не приспосабливался, а воровать и в мыслях не было. И такими были все его товарищи – честными и преданными своей Родине, спасшими её и поднявшими из руин после страшной войны с варварами. Да, они спасли страну и восстановили её, а вот отпрыски многих дедов и отцов не уберегли их наследие. Профукали, отдав в жадную пасть новым буржуям.

Но ещё не вечер! Появится, в конце концов, новая и сильная, с русской закваской «железная» рота и воздаст алчным буржуинам, порочащим своё Отечество, по заслугам.

Да святится имя Твое, родная Россия, да прославится…

Март 2020 г.

Хлеб плакал

Мы молили, мальцы:
– Хлебца бы да соли…
В дни народной беды
Пухли от лебеды.
А полова была
Украшеньем стола.

В. Фирсов

Сладкий мой сон прервал стук упавшего пустого ведра, что стояло на лавке, возле окна. Продирая кулачком глаза, я увидел маму, которая помешивала закопчённой кочергой в печке горевшую солому, и тихо попросил:

– Мам, дай хлеба?

– Нету, сынок, хлеба-то, – ответила она. – Был бы, разве я утаила бы. Ты поспи ещё. Рано вставать-то, да и темно. Вон какая пурга разыгралась на улице-то, словно лопатой снег кидает. Февраль – он месяц лютый, спрашивает, как обутый. А твои валенки худые, подшивать надо…

– Может, сухарик остался, – канючил я. – Есть очень хочется.

– Какой сухарик? Когда и мышам в доме ничего не найти, кроме картошки. Потерпи чуток, – голос её дрожал, – сейчас сварится. Уже закипает вода в котле. И за мукой схожу к Калачёву Ивану. Вчера получила деньги, может, на пуд хватит.

Деньги мы получали за отца, не пришедшего с войны, которая кончилась совсем недавно нашей Победой. Красная армия Советского Союза разгромила нацистскую Германию и её союзников во главе с Гитлером, которого бабушка звала антихристом. Деньги были небольшие, но без них стало бы совсем худо, пришлось бы лапу сосать, как говорили, собравшись у колодца, бабы-солдатки, мужья которых полегли на полях войны. Не были сладкими и послевоенные годы. Старенькая одежда – в заплатах – передавалась от старшего к младшему, так же и стоптанную и рваную обувь донашивали друг за другом, и никто из нас не сетовал тогда на жизнь. Несмотря на голод, всё равно вспоминаешь ту пору детства с какой-то ностальгией. Мы, ребятишки, радовались каждому дню – солнечному ли, пасмурному ли, бегали в штанишках на верёвочке под дождём, лезли в грязь, потом бежали на речку купаться и ловить рыбу, а зимой веселью нашему не было границ – катались на санках с крутых гор, с них же, обгоняя ветер, лихо летели вниз, карабкались по сугробам и, нагулявшись вволю, возвращались домой к тёплой печке.

Какая это благодать – русская печка! Она согревала, когда, изрядно замёрзнув, скорее сбрасывал с себя заснеженную и задубелую одежонку и забирался на горячие кирпичи. Лёжа на них, чувствовалось растекающееся по костлявому телу тепло, и становилось приятно и сладко. В этот момент казалось, что лежишь не на печи, а на песке у речки возле ивовых кустов под ласковыми лучами солнца. Я смотрел в щелястый потолок и радовался теплу. Видимо, Господь Бог всё предусмотрел, сотворив человека. Без печки нельзя было жить на селе. Она и согревала, и кормила, и поила. Вся горячая пища готовилась в печке на весь день и не остывала.

Мама вставала рано и уже хлопотала у печки. Открывала заслонки, выгребала золу в ведро – хорошее удобрение для огорода, и ставила в печь тяжёлые чугуны, горшки, противни… Топили соломой, тратилось её много, то и дело приходилось бросать это топливо в горящее чрево печи для поддержания огня до тех пор, пока не закипит вода в котлах и не сварится пища.

– Были бы дрова, давно бы протопила, – послышался мамин голос, – солома-то прогорает быстро.

Заглядывая в огненную пасть печи, она двигала ухватом кипящий ведёрный чугун с картошкой для нас и скотины. Пахло варёной свёклой, дымом, который шуршал в трубе и улетал через дымоход на улицу, где рассвет, как котёнок, скатывающийся с крыши, пытался заглянуть в освещённое печным огнём окно.

Я лежал и ждал, когда же сварится картоха. В животе зычно урчало, переворачивалось, закручивалось, причиняя неприятные ощущения, которые проходили, когда я переворачивался на тёплые кирпичи животом вниз, потом снова перевернулся на спину и невольно упёрся взглядом в висевший на ржавом гвозде мешочек. В нём хранился репчатый лук. Развязал, взял луковицу, ногтями снял с неё одёжку и откусил. Во рту сразу обожгло сладковатой горечью. Потекли слёзы. Выплюнув и сунув надкушенную луковицу обратно в мешочек, я спустился на пол и залпом выпил ковш холодной воды.

– Не терпится, встал? – сказала мама, вынимая котёл из печи. – И что тебе не спится? Аль что приснилось?

– Да хлеб снился – целые румяные караваи да булки. Слюни потекли, когда увидел. Рукой беру, а в ней – пусто.

– И где видел?

– В каком-то доме за рекой, – ответил я, не отрывая глаз от котла с картошкой, от которого валил пар. – За мной бежали собаки, и я с испугу забежал в какой-то дом, а там за столом какая-то тётя сидит и ест булки. Когда увидел, чуть язык свой не откусил. Душистый запах бил в ноздри и раззадоривал аппетит. Я, как собачонка, приподнялся на цыпочки, вытягивая шею. «Куда лезешь, нахал, и откуда взялся? Вытаращил свои зенки…»

– Так и не дала? – качая головой, спросила мама.

– Нет, ещё обозвала попрошайкой.

– Жадная какая.

– И злая. Я пытался ей что-то сказать, а язык не поворачивается, словно к нёбу прирос. Хоть бы кусок отрезала, жадина.

– Не переживай. Сейчас картошка остынет.

Но я ткнул пальцем в горячую картофелину и, обжигаясь, затряс рукой.

– А ты – ложкой, – сказала мама и положила в алюминиевую чашку несколько картофелин. – Горячие, не обожгись.

Она мягко погладила меня своей тёплой и жёсткой ладонью по голове, потом пошла к вешалке и сняла фуфайку с крючка.

– Ты куда, мам? – спросил я.

– Схожу к Ивану Калачёву. Видела вчера, он на мельницу ездил.

Снова подошла к шестку и вынула кипящий чугунок с похлёбкой, и, как бы разговаривая сама с собой, добавила:

– Живут же люди… Хлеб у них не переводится и не покупной.

И смолкла, отводя глаза в сторону, вытирая их кончиком ситцевого платка.

Мне стало жалко её, и я, прижимаясь к ней, сказал:

– Не плачь, мама, я выросту, стану выращивать хлеб, и он у нас будет всегда. Правда, мама. Не плачь. Я тебя люблю, ты у нас самая хорошая, и лучше тебя никого нет на свете.

– Ладно, сынок, иди, ешь, картошка-то, наверное, уже остыла. А я пойду дам корму скотине. А то овцы уже вякают, а коза блеет. Тоже проголодались. Все есть хотят, корма не напасёшься. И вышла во двор.

Очистив картоху и прежде чем сесть за стол, я перекрестился перед божницей в красном углу, повторяя:

«Отче наш, который на небесах! Мы дети Твои, и у Тебя наша отчизна…

Хлеб наш насущный дай нам сегодня. Поддержи нашу жизнь сейчас, ибо мы верим, что о завтрашнем дне Ты позаботишься…»

Помолившись, я быстро поел, тут и мама пришла.

– Поел?

– Угу…

– А помолился ли?

– Молился перед едой и после. Ты же говорила и бабушка, что без Бога не до порога. Бог – наше всё!

– Верно, сынок. Без молитвы Божьей нельзя жить. Она, как путеводная звезда, указывает дорогу в Царство Небесное. Этот закон Божий ты помни всегда и не забывай. Отступление от него приведёт к сатане.

– Я помню, мама.

– Ну, и молодец. Так всегда и живи с Богом, и помни, что жизнь дана нам на добрые дела. И бойся худых дел, они до добра не доведут, а в беду окунут. Не хулигань, не ругайся и чужого не бери.

– Я и не хулиганю, и не беру…

– Так и живи, и грехи на себя не вешай. Они, как камни, на шее повиснут. Ты тут оставайся, а я пойду.

– И я с тобой.

– Нет, ты оставайся, а то Зина с Толей проснутся, а они ещё маленькие, заплачут, одних-то нельзя оставлять. Я скоро вернусь.

– Салазки возьми.

– Зачем? Мешки под завязку носила, а пуд-то донесу.

Она взяла пустой мешок, повесила его на сгиб локтя, затем картофелину и стала есть на ходу.

– Ты поела бы и пошла, – сказал я. – Сама говорила, когда я ел стоя, что в ногах правды нет.

– Некогда. Вернусь и поем.

И шагнула к двери. Вдруг взгляд её скользнул по коробку спичек, оставленному на подоконнике. Я не заметил, куда мама спрятала спички, как говорила, от греха подальше, боясь, что мы можем ими воспользоваться. Ведь спички в руках детей – опасная штука: и пожары, и гибель в огне людей.

– Мам, а почему у дяди Калачёва много муки, а у нас нет? – спросил я. – Он – богач?

– Богач, – тихо и с грустью в голосе ответила мама.

– А что он делает?

– Работает.

– И ты работаешь, а бедная.

Мать, смерив меня печальным взглядом, тяжело вздохнула и сказала:

– Лучше жить бедняком, чем разбогатеть со грехом.

– С каким грехом? Он что, грешен?

– Все мы грешны, сынок, – выдохнула она, открывая дверь. – Вырастешь – узнаешь…

Мама ушла, а я остался со своими нелёгкими думами о Калачёве, который – богатый, а мы – бедные. Я знал, что он пришёл с фронта без единой царапины, как говорила бабушка, да не только она, с разными медалями и орденами на широкой груди. И старшие, слышал, говорили, что служил он в какой-то хозяйственной части и на передовой не был, где отражали атаки и шли в бой наши бойцы и погибали. Да, были такие вояки, кто отсиживался где-то от боевых действий и видел войну со стороны, а награды получали. Так это или не так, не знаю, но, придя с войны в родное село, стал главным на зерновом складе, где хранилось колхозное зерно. Поговаривали, что он и носил это зерно оттуда себе домой. Значит, брал чужое, присваивал. А потом, как своё, молол на мельнице, которая стояла на нашей реке недалеко от села. Потому и была у него мука и не переводилась, и продавал её всем. Может, это и был его грех, ведь дядя Иван Калачёв брал чужое зерно… А чужое брать нельзя – это грех, как внушали мне мама с бабушкой. Шила в мешке не утаишь, как гласит русская пословица. Земля слухами полнится. А может, зря говорили, что он несун. За руку его кто-то поймал? Видели… Тогда остановили бы… А пустой разговор только распаляет сердце.

Эти недетские думы и размышления занимали всё моё воображение. Иван Калачёв не выходил из головы. Какой он фронтовик, если ворует и обманывает бедных людей, беря с них последние гроши? Вернулся бы отец с войны, мы так плохо и бедно не жили бы. Он честный был человек, все так говорили, и не дал бы воровать Калачёву. По рукам дал бы… Отец своё отдавал, а этот…

От обиды и несправедливости стало не по себе. Думы о матери мучили. Бедная мама отдаёт этому крохобору и жулику только что полученные за отца какие-то жалкие деньги на наше содержание, чтобы купить пуд муки, которую она будет по горсточке добавлять в натёртую картошку – это своеобразное тесто в квашне, чтобы испечь хлеб. Получался он сырым и вязким, невкусным, но и такому были довольны. Кто-то вообще голодал и такого не видел. А этот, жадина-говядина, судачили вдовы-солдатки в селе, через подставное лицо продавал в райцентре колхозную пшеницу, и не только там.

Послышался скрип сенной двери, шаги по ступенькам. Это пришла мама с мукой. Озабоченная и задумчивая, словно её точил какой-то невидимый червь и не давал покоя. Положила куль на лавку и спросила:

– Поел?

– Ага, – качая головой, ответил я и попросился на улицу.

Иди погуляй, варежки не забудь. Мороз за нос хватает. Замёрзнешь – домой.

– Я на лыжах – не замёрзну.

Но лыжи я не взял, а направился вверх по тропинке, разглядывая избы своих сельчан. Окна в избах казались хрустальными с рисунками, которые нарисовал мороз. В одном окне я увидел белый берёзовый лес и белые травы, непонятные волшебные заросли, даже животных, похожих на коз, среди которых была и наша Муська. Я зачарованно вглядывался в рисунки мороза, будто это была явь. Что было на стёклах, видел летом. А вот это растение – полевой хвощ. Я узнал его сразу в намалёванной морозом лесенке. Мы с ребятами специально ходили в поле есть его сладкие клубеньки.

На замороженных окнах проступали курчавые листья тысячелистника, омежника, деревья и другие растения. Я шёл от дома к дому и будто листал зимний гербарий. Словом, что не окно, то своя особая композиция, выросшая из небытия. Я не раз измерял наросший на стёклах иней, и он был толщиной в мой палец и даже толще. Но стоило появиться яркому солнцу, как все эти рисунки под его лучами таяли и исчезали.

Тропинка была узкая, стоило шагнуть в сторону, тут же проваливался по колено в снег. У дома Калачёва, в самом конце села, я остановился и долго рассматривал его фасад. Дом был красив, с резными наличниками, железной крышей, окна небольшие, светлые, и тоже с морозными узорами. С домом сливался добротный двор с крепкой шиферной крышей. И тут я невольно вспомнил свою худую соломенную крышу двора с зияющими дырами, через которые виднелось небо. Мы с мамой латали её постоянно, как могли, прижимая соломенный тонкий слой палками. Но от дождя это не спасало, и когда шёл ливень, на дворе стояла вода. И мама вспоминала отца, который раскрыл двор, плохо было с подстилочным материалом на колхозной ферме, животные стояли в грязи, и он отвёз солому со своего двора туда, надеясь, что после уборки нового урожая соломы будет много и он покроет свой двор. Но пришла война…

Я топтался у калачёвского дома, и вдруг открылась дверь, и на крыльцо вышел сам хозяин. Среднего роста, широкоплеч, в полушубке и меховой шапке. Скуластое красное лицо. Нос – прямой, недлинный, толстые губы, подбородок тупой. В руках – лопата. Смерив меня оценивающим взглядом, улыбаясь, сказал:

– А мать-то уже ушла.

– Знаю. Я просто гуляю.

– А чего один и без лыж или санок?

Я взглянул в сторону крутой горы, с которой, мы, сельские пацаны, лихо скатывались на лыжах, и бойко ответил:

– Да я могу и на пузе скатиться.

– Ну, если можешь, катись, – засмеялся Калачёв.

И тут я увидел на тропе какой-то чернеющий предмет, втоптанный в снег. Наклонился, выцарапал пальцами и стал рассматривать. К моему удивлению, это был замёрзший, превратившись в камень величиною с мой кулак, кусок настоящего хлеба. От радости перехватило дыхание. Сжимая находку пальцами, я быстро сунул руку в карман и повернул обратно к своему дому, не замечая вокруг ничего, и на окна уже не смотрел, как до этого. Все мысли были только о найденном кусочке хлеба. Я чувствовал, как билось в груди сердце, легче стали ноги, шагалось легко, и внутри разливалось что-то тёплое и приятное, от чего делалось ещё теплее. Никакого мороза не чувствовалось, словно его и не было, а стояло солнечное лето. Представляя, как я приду сейчас домой и скажу громко, будто выстрелю из ружья, вот он – хлеб-то, нашёл… Мама обрадуется, сестрёнка с братиком окружат меня и станут просить, и я положу хлеб на стол и поделюсь с ними. Вот оно, счастье-то какое привалило нежданно-негаданно!

Ноги так и несли меня домой. И тут я почувствовал, что моя ладонь становится влажной, а в кармане сделалось сыро. Я испугался, как бы хлеб не превратился в воду, побежал быстрее. Только бы не растаял, уцелел бы…

У крыльца, едва не споткнувшись, я вынул из кармана руку и разжал ладонь. Маленький чёрный кусочек был липучим и мокрым, из него падали на крыльцо капли, а мне казалось, что хлеб плакал, роняя свои горючие слёзы.

Не раздумывая больше ни секунды, я распахнул дверь и стрелой влетел в избу.

Вечерняя мелодия

Вечерний звон, вечерний звон!
Как много дум наводит он!

Иван Козлов

В эту тихую деревушку под Павловом-на-Оке я приехал под вечер. Солнце уходило за горизонт. Откуда-то доносилось мычание коров, заглушаемое гулом мотора трактора. Было видно, как над прудом, у которого и расположились избы деревушки, собирались лиловые тучи. Сгущаясь, они надвигались на заросшие осокой пологие берега, приближали их друг к другу, словно малюя огромной палитрой, как это делают художники, рисуя свои картины.

Краски вечера гасли быстро. Остывали запахи. Сумерки ползли по воде, ныряли на дно и цеплялись за тростник, которого тут было в изобилии.

Вскоре тучи сгрудились и образовали одну большую тучу, которая поплыла над деревней, лениво неся над крышами своё беременное тело, но дождя пока не было. Да и не хотелось его в эти вечерние часы. Мысль уводила тебя вдаль, за эту вот-вот готовую разродиться тучу. И как ни старался, удержать мысль не мог. Потому что она была не одна, вечер рождал их много, и они, роясь в голове, будто на крыльях уносили тебя с собою, отдаваясь в сердце задушевностью и теплом, какой-то сдержанной лаской, и ты готов был встать на колени, как перед любимой женщиной от порыва восторга, страсти и любви к этому деревенскому вечеру, изливающему чудную музыку и песни.

Краски давно растворились, туча опускалась всё ниже и ниже к земле, едва не задевая своим большим выпуклым животом о печные трубы и телевизионные антенны на крышах. Она плыла, медленно сливаясь с вечерней мглой. Холода уже не чувствовалось, да и ветер становился тише, и скрип деревьев уже не резал слух, как резал только что, и ты как будто от светлого дня пьянел и таял.

В окнах горели огни. Вечер протягивал руки и, касаясь нежно своими тонкими пальцами моих, высекал в темноте звуки, и нёс их по улице вместе с мычанием коров, блеянием овец и собачьем лаем. Я шёл к знакомому дому, но чем ближе подходил к нему, на сердце стала набегать непонятная тревога. Дома ли? Два года пробежало с той поры, как я был здесь у фронтовика Матвея Скалова. И вот я снова у знакомого крыльца, сделанного Матвеем на загляденье. Руки золотые у него. Перед крыльцом небольшая площадка, выложенная булыжником, кое-где проросла трава. А тогда её не было, хозяин не давал ей разрастаться. И как это случается после долгой разлуки с близким тебе человеком, начинаешь волноваться, и ты, охваченный скорым предчувствием желанной встречи, уже тянул руку к дверной скобе. Но дверь была на замке, а окна – слепы. Подошедшая соседка, полная, в ситцевом платке с узелком на шее, сказала:

– Нет больше Матвея, осиротел дом.

– Как нет?

– Умер в одночасье нынешней зимой.

Она заморгала, готовая расплакаться, перекрестилась и поднесла к мокрым глазам кончик платка. А для меня её сообщение было ударом обухом по голове.

– Осиротели мы без него, – продолжала она. – Человек-то очень хороший был, помогал всем, кто просил его что-нибудь сделать по дому, а мне печь новую сложил, старая-то разваливалась и дымила страшно, всю избу прокоптила. А он сложил – не налюбуешься! Мастер на все руки был. Всё делал, о чём не попросишь. Колодец-то под бугром видел? Сруб над ним – тоже его рук дело, нашего Матвеюшки. Царствие ему небесное.

И перекрестилась.

Далее бабушка говорила, что её сосед огороды под картошку пахал. А теперь и вспахать некому. И мужиков нет, и лошадь последнюю куда-то увели или отдали, ей не докладывали. Непаханой земля-то осталась. А копать силушки нет. Вскопала грядку – посадила. Хватит, много ли одной-то надо? В могилёвскую скоро… Одни старухи здесь доживать остаются. Хозяйство запущено, работы нету, вот и разъехались люди-то кто куда. А мужики спились от безделья, мрут от палёной водки, вчера ещё одного схоронили. Школа была тут у нас. Закрыли. Учить некого, детей-то нет, не рожают…

Она говорила и говорила, изливая всю свою боль, а мне от её слов на сердце ложилась печаль, и было жалко Матвея Скалова. Конечно, все мы смертны, но, наверное, никому не хочется, чтобы человек умирал. Но от этого никуда не денешься, каждому из нас Бог отпустил свой срок. Из земли родились, в землю и уйдём. Такова наша судьба-судьбина.

– И фельдшера у нас не стало, – продолжала словоохотливая бабушка Анфиса, как её здесь звали. – Ушла, мало платят. Заболеешь – и лечить некому, а до города и за день не дойдёшь. Да и там, слышала, не очень-то лечат, и нужны ли мы там, в городе-то…

– Там тоже врачей не хватает, – ответил я. – Да и платить теперь приходится за лечение-то. Всё платным стало.

– И не говорите, мил человек, – вскинула она руки. – Это при советской власти лечили бесплатно, а ныне без денег маета.

Помолчав, продолжила, что стадо коров нарушили. Сказывают, невыгодно держать стало, да и некому за скотинушкой-то ухаживать. А деревня была большая, а осталось 12 изб, и те почти одиноки, она – одна, и соседки её тоже по одной живут. На лето-то внуки приезжают с детьми отдыхать, с ними – отрада. А одна остаётся – тоска берёт. И всё жалела Матвея, вздыхала, с ним было спокойней и веселее. Бельё ему стирала, так он не знал, как и отблагодарить-то. Всё спасибо да спасибо сказывал. Совестливый был и любил всех, помогал…

Я, слушая её, не перебивал и всё ещё не мог поверить, что Матвея Скалова больше не увижу. Мне казалось, что он сейчас появится у дома и раздастся его бас: «Это вы, корреспондент?»

– Война треклятая отрыгнулась в нём и доконала, – проговорила бабушка Анфиса. – На фронте не убила, а здесь укокошила. Говорил, занозой сидели в теле осколки. Мешали, а операцию, видно, нельзя было делать.

И она снова поднесла к глазам платок:

– Царствие ему небесное. – Снова перекрестилась. – Один жил. Хозяйка-то его рано представилась.

И мне:

– А вас я вспомнила. Приезжали вы к Матвею-то. Где ночевать-то будете? Пойдёмте ко мне. Самовар поставлю, накормлю. Не стесняйтесь.

Пообещав бабуле обязательно прийти, я, не скрывая своей грусти, присел на крыльцо под железной крышей, и тут, наконец-то, туча разродилась, обрушив на землю потоки мягкой освежающей воды. Видимо, вспомнила деда Матвея и в порыве своих чувств не сдержала слёз, оплакивая его, этого славного человека и фронтовика, спасавшего родное Отечество в страшной нечеловеческой схватке с фашистскими захватчиками в Сталинграде.

И я снова представил ту жуткую картину на Мамаевом кургане, где сражался с врагом Матвей Скалов. За курган шли смертельные схватки, часто переходившие врукопашную. И бои не прекращались ни на минуту. Стоял кровавый ад, буквально всё горело, дымилось, текла кровь. Землю переворачивали тяжёлые бомбы и артиллерийские снаряды. Повсюду лежали тела убитых. Отступать никто не хотел. Все понимали, как вспоминал герой Сталинграда маршал Василий Иванович Чуйков, что, завладев Мамаевым курганом, противник будет господствовать над городом и над Волгой… Вот и удерживали, не жалея своих жизней, наши бойцы Мамаев курган, за Волгой для них земли не было.

Я представлял, как боец Скалов бросал гранаты в коварного и неуступчивого врага, как дрался в рукопашной, с одежды текла кровь, а он ползёт вперёд, а наступать здесь было чрезвычайно тяжело. За большой успех считалось пробраться вперёд метров 100–150. Мамаев курган прослыл в грандиозном сражении на Волге самым страшным и гибельным местом. Потери в живой силе и технике с той и другой стороны были неисчислимо огромны. Ведь жестокие бои шли на истребление. Победили наши солдаты, разгромив многие танковые и пехотные полки и дивизии врага, пленив немецкого командующего Паулюса.

И в победе нашего оружия есть доля и солдата Матвея Скалова, который, раненый и весь в осколках после одного из боёв, угодил в госпиталь. Раны залечили, а вот осколки от снарядов удалось врачам вытащить не все. Так с ними и ходил и трудился до последнего вздоха, неся людям добро и тепло своего щедрого и беспокойного сердца.

Я чувствовал на душе какую-то пустоту и неуютность. Даже холодок пробегал по телу. С чего бы? Вечер стоял тёплый, и дождь был тёплым, под которым любил бегать по своей деревне в детстве. Жаль, что это уже неповторимо. Жизнь уходит, и мы уходим…

И тут вспомнились слова Карла Маркса, что смерть героев подобна закату солнца… Нет светила небесного – нет и тепла. Наверное, это всегда так кажется, когда уходит в иной мир хороший, близкий тебе по духу и образу жизни человек.

2008 г.

Сестричка

Над снами нашими ночей не спавшие,
роднее матери порой бывавшие,
какой вам памятник воздвигнуть в памяти,
вам, беззаветные, вам, милосердные?

Николай Перевалов

Перед войной она окончила школу медсестёр. Детей в семье было пятеро: две сестры и три брата. Жили в Полоцке. Нормально жили, как все: огород, сад, смородину и малину ели прямо с куста, на грядках огурцы, вообще, всякой зелени хватало и ели досыта. И выросли поэтому крепкими и выносливыми.

Старший брат служил командиром роты у западной границы, казалось, было спокойно и ничто не предвещало войны. И он пригласил свою сестру Варвару к себе в гости, уж очень захотелось свидеться. Встретились, обрадовались друг другу. День прошёл, хорошо было у брата, во всём порядок, красноармейцы вежливые, занимались своим армейским делом, а на досуге устроили концерт. Смотрела Варя с нескрываемым интересом, над юмористическими номерами смеялась до слёз.

Второй день прошёл, а на третий… грянула война.

Красноармейцы приняли бой. Вместе с братом пошла в атаку. Страшно было перевязывать раненых бойцов под обстрелами немцев и разрывами снарядов. Её тяжело контузило и слегка ранило в ногу. Лечилась, а после отправили в Саратовскую область – в небольшой город Балашов. Оттуда, оказавшись в стрелковой дивизии, уже в должности санинструктора, их быстро перебросили под Москву, где шли бои и немцы рвались к нашей столице. Под градом пуль и снарядов выносила на себе раненых, не зная роздыха, лишь бы спасти человека.

Когда наглый и коварный враг в битве под Москвой был разбит и отброшен, фронтовые пути повели Варвару Мазурину дальше. И при освобождении Старого Оскола получила второе ранение, снова в ногу. Посчитала это за везение.

Когда рана зажила, попала в новую дивизию. Здесь познакомилась с фельдшером Асей Трофимовой, хорошей, смелой девушкой, с которой было находиться рядом как за каменной стеной. Они крепко сдружились и были не разлей вода. Вскоре она оказалась в сапёрном батальоне, там за отличие получила орден.

Труд медсестёр на фронте был очень опасен. Ведь они находились, как и солдаты, всегда на передовой и спешили к раненым под вражеским градом снарядов и пуль, пробирались к ним под взрывы бомб и в любую погоду.

Очень переживала гибель начальника штаба полка Михаила Манина, погибшего в атаке при контрнаступлении Центрального фронта в августе сорок третьего года. Это был хороший и отзывчивый товарищ, и его не стало. И, как могла, проклинала войну. Столько бед и несчастий она принесла людям.

Не счесть, сколько она вытащила раненых, когда их передовая группа, приданная батальону, вступала в бой. И каждый раз тот или иной раненый говорил или шептал ей: «Спасибо, сестричка…» Даже трудно сказать, сколько выживших раненых обязаны ей, что остались жить. И опасности подстерегали на каждом шагу, особенно на заминированных полях.

Со своим полком Варвара Мазурина прошла тяжёлыми дорогами войны до Западного Буга. И там дала о себе знать контузия. Мучили страшные головные боли. Положили в госпиталь. После лечения оказалась в специальной школе при штабе партизанского движения Войска польского. И только в мае 1946 года она вернулась в родной городок Полоцк. И от новостей, какие обрушились на неё дома, можно было потерять разум и обезуметь, свалиться под их тяжестью.

Не могла поверить, что на фронте погибли все трое её братьев. Оплакивала их гибель навзрыд. Замучена сестра в фашистском концлагере. Отец с матерью и пятилетней сестричкой также побывали в немецком лагере смерти и только чудом остались живы. Освободили их и всех, кто находился в лагере, наши красноармейцы.

Придя в себя и немного отдохнув, пошла работать в больницу. И там, где лечились и долечивались фронтовики, тоже слышала от них, как и на фронте, перевязывая раны или помогая кому-то подняться: «Спасибо, сестричка…»

2020 г.

Попутчик

Да, были люди в наше время,
Могучее, лихое племя:
Богатыри – не вы…

Михаил Лермонтов

Бывают же встречи, которые западают тебе в душу, и ты носишь их в себе всю жизнь. Вот и эта встреча выплыла, словно из тумана, и захотелось о ней поведать людям в надежде, что вдруг кто-то из них вспомнит, мол, подобное было и с ним, как и с моим героем.

В середине 60-х годов прошлого века произошла эта встреча. Стояло бабье лето. Прекрасная пора осени! Теплынь раскрашивала листву и освежала голову. Железнодорожный вокзал во Владимире гудел и пестрел пассажирами. Ехали кто куда: одни в западную сторону, другие – на восток. Я ехал в Нижний Новгород. Замедляя ход, подходил мой поезд. И было слышно, как шпалы под рельсами отдавались вздохом облегчения, что сейчас, во время стоянки, немного отдохнут.

Я не спеша занял своё место у окна. Напротив меня сел интеллигентного вида рыжеватый мужчина, лет сорока пяти, как мне показалось, на обеих щеках и лбу у него красовались шрамы.

– Подарки войны, – произнёс он, заметив, как я рассматриваю его лицо. И он коснулся рукою лба.

Сидели мы вдвоём и, когда поезд тронулся, разговорились. Ехал Артём Золотов, как и я, в Нижний Новгород, где трудился в одном научном институте. А родился он в Сибири, там и вырос. Оттуда в октябре 1941 года в составе группы сибиряков приехал защищать Москву.

Столица была опоясана оборонительными сооружениями, всюду стояли зенитки. Ночью огни гасили, и стояла непроницаемая тьма. Ребята его части дали клятву сражаться до последней капли крови и не пропустить врага к родной Москве.

Оборону заняли на станции Бородино.

Какое-то время молчали, и был чётко слышен стук убаюкивающих колёс, погружающий в состояние свободного мышления о нашем существовании. И тут мой собеседник вспомнил, к моему удивлению, Лермонтова:

Ведь были ж схватки боевые,
Да, говорят, ещё какие!
Недаром помнит вся Россия
Про день Бородина!

Отбивали в сутки до 15 атак с танками. Силы бывали на исходе, но никто и не думал отступать. Немцы их окружили, но бойцы не растерялись – прорвались и вышли из окружения, нанеся урон врагу.

Вспомнил бой за деревню Кукарино. Здесь у немцев имелось огромное количество орудий, танков, мотоциклов, машин и снарядов. Нашим всё это предстояло уничтожить. Заняли оборону в лесу. Наступала ночь. Никто не спал. Напряжение нарастало. Ждали сигнала посланных вперёд разведчиков, которые должны были снять часовых. И вот в небе загорелась ракета. Артём со связкой гранат рванулся к дому, где находился фашистский штаб. Бросил. Послышался звон стекла, раздался взрыв. И тут же заговорили наши пушки. Деревня пришла в движение, началась суматоха. Немцы не ожидали такого, выбегали из домов, кто в чём был одет, и попадали под огонь наших бойцов. Бросались к своим машинам, мотоциклам, а они уже пылали, что огонь трещал, докрасна раскалялся металл…

Бой был не на живот, а на смерть. Чуть ли не весь немецкий гарнизон перебили, много уничтожили машин. Овладели деревней, и тут врагу пришло подкрепление. Снова завязался жестокий бой, пошли врукопашную. А драться русские умеют! В дыму даже огонь блестел и визжала картечь…

Изведал враг в тот день немало,
Что значит русский бой удалый,
Наш рукопашный бой!..

Земля тряслась – как наши груди;
Смешались в кучу кони, люди,
И залпы тысячи орудий
Слились в протяжный вой…

Тут мой путник вздохнул и стал смотреть в окно, за которым на голубоглазом небе катилось солнце, припекая землю и подкрашивая звенящий свод неба.

Деревья стояли, не шелохнувшись. Воздух казался прозрачным, и невольно думалось, что вновь вернулось лето. По тропинке вдоль полотна железной дороги шли люди в лёгкой одежде. Виднелась какая-то речушка. И невольно передавалась с улицы теплынь – загорай. Неужели снова лето вернулось? Даже на лбу выступили капельки пота.

Бабье лето! Какая прекрасная пора! Да, пора эта прощальная, но у кого не радуется душа, как теплынь раскрашивает листву на деревьях, которые росли вдоль дороги.

Когда-то, в старину, на Руси в эту пору женщины сучили пряжу и ткани. Мяли лён с коноплёй. Нелёгок был этот труд. Горел воздух от их работы, потел и парился день. И если бабье лето начиналось с ясного дня, то люди знали, что осень будет тёплой. Потому что наблюдение народа за погодой велось исстари. Из поколения в поколение. Будет ли, думалось, тёплой эта осень, мелькавшая за окном мчавшегося поезда, через которое виделось, как паутина стлалась по растениям. А это, по народным наблюдениям, означало, что быть теплу, и почти отсутствие ягод на рябинах указывало на то же самое – осень к тому же грядёт сухая.

И это было не выдумано, а выверено столетиями. Я убеждался в точности народных примет не раз, и они сбывались. В самом деле, если осенью птицы летят низко, значит, зима будет холодной, высоко – тёплой. Так и выходило.

Солнечные лучи скользили по оконному стеклу, как фигуристы на блестящем гладком льду, глаза слепило. Мой спутник щурился, отводя глаза от яркого светила.

– Тогда погода нам нахлобучку давала, – проговорил он. – Такого тепла не было. Воздух постоянно хмурился. Холодный ветер, нагоняя дождевые тучи, трепал одежду. Несколько часов мы отбивали яростные атаки врага, который пытался переломить ход боя в свою пользу.

Дальше он рассказывал, как огромная лавина вражеских танков рвалась к Москве, и они преграждали им путь и обещали умереть, но врага не пропустить.

И клятву верности сдержали
Мы в Бородинский бой.

Вспомнил, как он лежал в окопе и ждал приближения громадного танка со свастикой. Было страшно. Танк двигался прямо на него. Каждое мгновение казалось вечностью. Всё его существо напряглось до предела, любая жилка на теле натянулась, как струна. И когда танк, лязгая и скрежеща, перевалил через его окоп, он вскочил и мгновенно метнул ему вслед бутылку с зажигательной смесью. Могучая машина загорелась…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.