Александр Георгиевич Соколов
Александр Кравцов. Жизнь театрального патриарха

© Соколов А.Г., 2021

© ООО «Издательство Родина», 2021

Предисловие

Река времён в своём стремленье
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей.
А если что и остаётся
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрётся
И общей не уйдёт судьбы.

Эти стихи написал Гавриил Романович Державин, тот самый, что «в гроб сходя, благословил» гений Пушкина на лицейском экзамене. Написал за два дня до смерти. Верно, чувствовал приближение вечности.

А вспомнились они в связи с лежащей перед вами книгой. Книгой про человека, о котором говорили, что это «Леонардо да Винчи». Сам он писал о многомерности своего творчества:

По-вашему, я трезвенник?.. Один,
Успешно избежав процессов и процессий,
Запоем пью четыре сорта вин
Из кубка четырёх моих профессий.

Некоторые даже называли его гением. Другие парадоксально заявляли, что его личность крупнее его произведений. Но все признавали его неординарность.

Автору повести его жизни неведомо, как отзовётся имя Александра Михайловича Кравцова в будущих поколениях. Возьмут ли его в своё будущее актёры, писатели, поэты, вообще жители нашей громадной державы. И оно останется в культурном пласте России.

А.М. Кравцов в роли Леонида Павлова в спектакле «В поисках радости» по пьесе В. Розова. Театр «Современник». Начало 1960-х годов

Или незаметно, за быстротекучестью жизни тихо забудут о нём и его творениях. И оно растворится в забытом прошлом.

В любом случае автора сей книги двигали душевный порыв и человеческое стремление собрать и обобщить сведения о его жизни, его творчестве, его судьбе. И желание не оставить это имя в небытии.

Автор знал Александра Кравцова более сорока лет и ни разу, ни один день, ни одну минуту не скучал от общения с этой духовно богатейшей фигурой. Как ни парадоксально, но и помолчать рядом с ним было интересно. Сама его личность сильно воздействовала на тебя. Один незаурядный дипломат, ныне покойный, после знакомства с ним в скромной квартирке на Сущёвке, сказал: «Кажется, эта комната тесна для него». Имея в виду масштаб личности.

В молодости Александра Кравцова, увидев в спектакле «Современника», пригласил сняться у него в кино классик итальянского неореализма Джузеппе де Сантис. А тот с огорчением отказался, не желая подводить товарищей по театру, ибо нужно было уехать на съёмки на несколько месяцев. Порядочность была для него важнее собственной выгоды и славы.

Он никогда не занимался строительством своей карьеры. Это для него было не столь интересно. Он всю жизнь работал на карьеры других.

Даже когда его приглашали на телевидение, он был очень избирателен. Несколько раз выступил у Андрея Малахова, у Михаила Швыдкого. Но в основном отказывался, считая большинство этих передач низкого уровня, «на потребу толпы». Со временем его приглашать перестали. О чём он не жалел.

Больше времени он старался тратить на творчество – писал, репетировал, организовывал неповторимые творческие вечера в Центральном доме работников искусств.

Бо́льшая часть его прозы автобиографична, даже документальна. Автор этой книги и многие его ученики, друзья, знакомые не раз слышали за долгие годы общения рассказы о его детстве, войне, юности, ГУЛАГе, встречах с великими мира сего. И видели, читая его книги, как эти рассказы преобразовываются в художественные произведения. Они тоже почти документальны. Хотя Алёша Чебрецов в его повестях, казалось бы, лирический герой, но на самом деле по фактам и мыслям, изложенным на бумаге, он документален. Это сам Александр Кравцов. Укрывшись за образ, легче исповедоваться в прозе.

Поэтому автор этой биографии обильно приводит большие отрывки из его прозы. Но только в том случае, если наверняка знает, что эти факты и события документальны. Причина лежит на поверхности – талантливый писатель о себе напишет лучше и точнее, чем о нём же кто-либо другой. Иногда даются ссылки на конкретные рассказы и повести, иногда таких ссылок нет. Текст Александра Кравцова просто идёт в едином повествовании его жизни. Где автор точно знает, кто скрыт за тем или иным персонажем, он позволяет себе, за давностью лет, поставить истинное действующее лицо. Это надо иметь в виду читателю.

В заключение хотелось бы повториться ещё раз. Нам, современникам, неведомо, кого будут помнить и ценить будущие потомки. Неведомо, будет ли человечество существовать, к примеру, через миллион лет, будут ли там имена Шекспира, Толстого, Данте. Цель автора скромнее. Поведать о необыкновенной личности и дать ей жизнь хотя бы на несколько будущих десятилетий.

И небольшое техническое примечание. Поскольку многоточие (…) часто бывает авторским, при обозначении сокращения текста писателя в книге иногда использовался другой знак – (..) две точки.

Истоки

Город Берн – столица Швейцарской Конфедерации, расположен на реке Ааре. Жители Берна считают его самым красивым городом Швейцарии. Он – объект всемирного наследия. Его часто называют городом фонтанов, их здесь более ста, и большинство относятся ещё к XYI веку. Славится он старинными церквами, аркадами, башнями и, конечно, знаменитым Бернским университетом.

В начале 20-го века тут бурлила международная жизнь: эмигранты из многих стран Европы – политики разных мастей – оседали в этой вечно нейтральной стране. Немало было их из Российской империи.

Но не только эмигранты. Многие молодые юноши и девушки мечтали получить здесь блистательное европейское образование…

И, представьте себе, в начале XX века, тайно сбежав от родителей и устроив фиктивный брак с одним молодым человеком, обрусевшая гречанка Таня Кравцова приехала в Берн с намерением получить диплом юриста, так как в России женщинам путь в юриспруденцию был закрыт. Но эта девочка (ей не было и четырнадцати) с рождения была упряма и целеустремлённа. Она, если ставила себе цель в жизни, непременно её добивалась.

Вот как описывает этот период жизни матери в своей книге «Перепады. Война, война – судьбы истоки» Александр Кравцов (надо заметить, что прообразами лирических героев явились: Алёша Чебрецов – это Саша Кравцов, а Татьяна Чебрецова – это Татьяна Константиновна Кравцова, его мать, родилась 16 января 1891 года; хотя повести художественные, однако события в повестях книги документальны; в квадратных скобках даны пояснения автора):

«Смазливая девчушка-подросток была редкостно упряма в независимых поисках будущего… Женщиной-ребёнком она выглядела долго, лет до тридцати пяти… Даже с высоты зрелого опыта ей не удавалось объяснить, откуда в гимназистке последнего класса поселилась маниакальная целеустремлённость к юриспруденции. В России тех лет даже сумасшедшие не представляли себе женщину в роли присяжного поверенного или, чего доброго, – судьи и прокурора!

В благонравной семье крупного промышленника [Кравцова], с бородой митрополита, не только родители, но обе сестры [Тани Кравцовой] и три брата из четырёх решительно не разделяли её бредовых мечтаний. А тот, кто одобрял, сам был возмутителем семейного спокойствия – его влекло в бездну революции…

На её взгляд, мессы стоил не только Париж, но любой город Европы с солидным университетом. Выучиться сначала там, затем подать прошение на высочайшее имя, то есть самому государю, экстерном блеснуть на юридических факультетах Санкт-Петербурга или Москвы и тем доказать свои права на помощника присяжного поверенного… Нет-нет, её голова никогда не кружилась от воображаемых аплодисментов толпы!

Не теряла она ума и от преданной влюблённости синеглазого студента Пети Позднякова, состоятельного красавца и умницы из хорошего рода… Он предложил ей руку и сердце, но получил согласие только на помощь друга – фиктивный брак ради обретения ею свободы действий. Он пошёл на это, обещая ждать, когда она всерьёз подумает и о спутнике жизни. Бедный друг…

Татьяна мысленно видела мать читающей письмо дочери о разлуке, и весь путь от Санкт-Петербурга до Женевского озера залила тайными слезами…».

Таня в совершенстве изучила немецкий язык и, конечно, поступила в университет.

«В просторах его [Берна] улиц и площадей, в реке Ааре с шестью мостами и многими каналами Татьяна находила сходство с обликом Петербурга; в книгах добротной старинной библиотеки – верных собеседников. Сумерки в Берне с его террасными парками, приглушённой позолотой осени приводили её к чувствам, похожим на те, что вызывает в полумраке позолота православных храмов»…

В конце января 1904 года без объявления войны японцы напали на русские корабли, базирующиеся в Порт-Артуре. А уже в июне удачные действия японцев привели к полному разгрому русской тихоокеанской эскадры. Отправленный на помощь балтийский флот после полугодового перехода был также наголову разбит Японией в Цусимском сражении в мае 1905 года.

Швейцарские газеты взахлёб кричали о поражении русского царя. В российской империи началась первая русская революция. Русские эмигранты были в шоке от трагической гибели крейсера «Варяг» и знаменитого вице-адмирала Степана Макарова. Вот как эти события отразились в среде русской молодёжи в Швейцарии:

«С местными порядками русские эмигранты были, что называется, «на вы». Жили весьма осторожно. Настолько, что могли смолчать и отводить глаза, когда перед ними приплясывал и вопил на всю улицу гнилозубый сопляк:

– Die Japsen haben ja die Russen verhaut! (Япошки русских поколотили!).

Будущие видные персонажи русской революции хорошо усвоили, что несовершеннолетние швейцарцы охраняемы как священные коровы, и этот паршивец точно знал, что безнаказан.

Но юная Таня [Кравцова] не выдержала и отвесила ему звонкую пощёчину.

Злобное дрянцо принялось демонстративно выть. Её спутники начали таять в ближних переулках. Растущая толпа прохожих рвала и метала: русская избила швейцарского ребёнка! Бедная маленькая гостеприимная Швейцария жестоко расплачивается за своё доброе сердце!.. Ханжи они были нестерпимые. Впрочем, в каком скандале толпа уличных зевак бывает обаятельной?

Таню и нескольких приунывших русских ведут в полицию нравов. Некий чин глядит на неё с сомнением: «Сколько вами лет, фройлен?» Она, не моргнув, отвечает: «Четырнадцать». А гнилозубому потерпевшему оказалось шестнадцать. После неловкого молчания, но без извинений, её отпускают. Толпа молча провожает недовольными взглядами…».

Вот так юная Таня Кравцова вступилась за честь России.

Помимо Берна она бывала в Женеве и в Цюрихе.

В Женеве в 1905 году как раз проживала семья Ульяновых – Владимир Ильич Ленин, вождь русской революции, и его жена Надежда Константиновна Крупская. Русские эмигранты активно общались друг с другом. Таня Кравцова встречалась с будущим руководителем Советского государства. В интервью московской газете «Квартирный ряд» (3 февраля 2005 г.) А. Кравцов рассказывает об этом корреспонденту Светлане Тихонравовой:

«Мама уехала в Швейцарию, поступила в Бернский университет. Она познакомилась с русскими эмигрантами, проживавшими в основном в Берне, Женеве, Цюрихе. Посещала она и семью Ленина. У Ульяновых ей предлагали вкусный кофе. "А кто его варил, Надежда Константиновна?" – спрашивал я. "Что ты, она была ворчунья и ещё более бестолковая кухарка, чем я. Владимир Ильич всегда варил кофе сам. Он знал какой-то хитрый рецепт. Хозяйством же занималась мать Крупской, которая запомнилась очень приятной, доброй, много курящей женщиной". Вернувшись в Россию, мама подала прошение на "высочайшее имя", чтобы получить разрешение защитить диплом уже в России. Разрешение всемилостивейше было дано, она блистательно защитилась в Харьковском университете, где в то время была серьёзная юридическая кафедра, и смогла работать присяжным поверенным».

Об этом же написано в новелле «Ночь над бездной» в вышеупомянутой книге:

«При случае она [Татьяна] устраивала себе праздники – поездки в Женеву. Там, в кафе "Ландольт", собиралось русское землячество в основном из политических эмигрантов. Большинство из них – марксисты, все – за рабочее дело. Что они при всём этом не могли поделить, ей было непонятно. Сначала одни обзывали других "твердокаменными", а другие тех – "мягкотелыми", затем и вовсе здороваться перестали. Но все были одинаково приветливы к студентке с детским лицом и энергичным замахом на мужскую профессию юриста…

Социалисты Ульяновы пригласили Таню посетить их более чем скромную квартирку… Владимир Ильич сам готовил кофе и с интересом толковал с ней об их общей профессии – юриспруденции, и ни разу – о марксизме и революции.

Елизавета Васильевна, его старенькая, постоянно курящая тёща, кормила гостью чем Бог послал и низким контральто вела ласковые материнские беседы. Надежда Константиновна Крупская просила в Бернской библиотеке "подобрать несколько названий для работы Ильича". Поговаривали, что Ульяновы скуповаты. Ей так не показалось…

Вообще говоря, в эмигрантской среде сплетни и злословие были в ходу. Она даже думала, что, быть может, идеи революции и притягивают к себе людей со склочными наклонностями».

Время шло, и тоска по родине росла:

«Синеглазый студент Петя Поздняков [фиктивный муж] с кротостью и терпением князя Мышкина наведывался в Швейцарию, расспрашивал Таню о житье-бытье, останавливался в гостинице, но целомудренно не приглашал туда названную жену. Она изображала цветущее благополучие, хотя репетиторствовала, давая уроки студентам-соотечественникам.

Между тем её тоска по России стала почти невыносимой, но она поймала себя на мысли, что скучает и по синим глазам своего кроткого благодетеля».

Вернувшись в Российскую империю, Татьяна Кравцова подала прошение на имя императора Николая II с просьбой продолжить юридическое обучение в России и, сдав экзамены в харьковский университет, проучилась там несколько лет…

Так Татьяна Константиновна Кравцова стала первой женщиной-юристом России…

Знаменитый бас Фёдор Шаляпин гастролировал в Харькове, и, естественно, все хлынули на его выступления:

«Он [Шаляпин] приехал на гастроли, однако театральная дирекция распорядилась билетами так, что студентам ничего не досталось. Татьяна пробилась к самому Фёдору Ивановичу.

Он с удовольствием следил за её красивой речью и думал, почему бы и женщинам не посостязаться в судебных речах с его добрым приятелем Плевако.

Ишь как эта маленькая жарит – не устоишь, хотя весь пафос её не к нему, скорее, к местным дельцам от театра.

– Теперь у здешних студентов траур, – горько заключила она.

– Ну уж и траур! – засмеялся Шаляпин.

– Как же вы себя недооцениваете! – воскликнула девушка. – Чем мы докажем нашим внукам, что были современниками великого Шаляпина, если ни разу не слушали его в опере?

Он растрогался. Дал слово, что устроит места для молодёжи, а её просил приходить на все спектакли по персональному пропуску через служебный подъезд»…

Отучившись в харьковском университете, Татьяна решилась, не без робости, вернуться к матери:

«Братья и сёстры готовили её к встрече с матерью после стольких лет разлуки. Боялись, что материнское сердце не выдержит, и придумали версию: приехала-де близкая подруга Танечки с добрыми вестями от неё.

Татьяна, в очках и под вуалью, сидела перед женщиной, мудрость которой заставляла трепетать сердца девяти её взрослых сыновей и дочерей. Корсет привычно поддерживал спокойное величие её осанки.

– Скажите мне, милая барышня, – перебила мать рассказ дочкиной «подруги», – а в каких эпизодах нашей с ней жизни ярче всего запомнилась я?

– Мне сразу трудно припомнить, но…

– Значит, моя память крепче, – продолжала мать. – Я помню всё, что связано с каждым моим ребёнком. Приди моё дитя через много лет постаревшим или, упаси Господи, изуродованным, всё равно бы узнала. И потому скажу вам так: сегодня я убедилась, что моя младшая дочь неплохо овладела адвокатскими премудростями, но ей никогда не стать приличной актрисой… Иди, я тебя обниму, моя дурочка!..».

И удивительное продолжение истории с её «фиктивным» мужем:

«Пётр Фёдорович Поздняков добровольно ушёл на германский фронт в чине поручика. Их супружеские отношения оставались условными, при этом оба дорожили дружбой.

Через год она узнала о его ранении и, бросив все дела, сестрой милосердия отправилась в госпиталь, где лежал он.

Ей сказали, что рана тяжёлая, – он потерял одно лёгкое. Увидев его синие глаза на бескровном лице, она, подобно княгине Волконской в сибирском руднике, впервые почувствовала, что любит мужа не по долгу, а по сердцу.

– Петя, мальчик мой! Никуда тебя не отпущу!..

Два синих озерца благодарно засверкали навстречу…

Татьяне удалось удерживать его на земле ещё десять лет.

Умер он в дороге, когда они возвращались из Новороссийска.

В тех краях находилось родовое имение Поздняковых. Крестьяне бывшую помещичью семью в обиду не дали, и мать Петра Фёдоровича жила в собственном доме. Похоронив её, он наскоро продал дом. Деньги пришлись как нельзя кстати, но в поезде его сердце отказало. Стояло жаркое лето, сохранить тело до Петербурга не удалось бы. Татьяна работала тогда юрисконсультом Октябрьской железной дороги. Получить разрешение от собратьев из Северо-Кавказского железнодорожного управления не составило большого труда, и она похоронила мужа на главной аллее городского кладбища в Ростове-на-Дону, поставила ограду. И тут же заказала дорогое надгробье, на которое ушли почти все средства от продажи дома».

Подлинное имя Петра Фёдоровича Позднякова узнать, к сожалению, не довелось…

Шло время, и судьба подарила Татьяне Константиновне ещё одного достойного человека:

«…Через год она сидела у памятника в виде небольшой мраморной часовни. В нише перед иконой мерцала лампадка. Собралась было поручить сторожу поддерживать огонёк, но цвет его носа, отёчное лицо и тяжёлый запах перегара остановили этот порыв.

– Красота какая, – раздался над ней мягкий мужской голос с донским говором. – Это ж кто удостоился такой чести?

– Разве непонятно? Святой человек.

Она не сдержала рыданий.

– Не надо так сокрушаться о святых. Им там лучше, – рассудительно заметил прохожий, склонившись через ограду так близко, что его дыхание пощекотало её щёку. – Вы молоды, красивы, интеллигентны… Впереди ещё целая жизнь.

Даже сквозь прилив слёз она отметила что-то мило чудаковатое в том, как он произнёс слово «интеллигентны» – с мягким «г».

– Можно, я посижу тут, за оградкой?

– Прямо на земле?

– На травке. Тут добрая травка.

На этот раз забавно прозвучало «траука». Она не сдержала улыбку, взглянула на него. Крупный мужчина с добрым широким лицом, рыжеватыми усами, улыбчивыми светлыми глазами под большим лбом. Он, видимо, рано полысел, но это не портило благоприятного впечатления от его внешности.

– Вы здесь живёте?

– Я здесь учусь в аспирантуре. Ещё год впереди.

– Послушайте, а могла бы я вас просить об огромном одолжении?

– Думаю – да. Не стесняйтесь!

– Хотела передать сторожу деньги на поддержание огонька в лампадке, но колеблюсь: пропьёт – не проверишь ведь!

– Я не пропью. Знаете, почему?

– Нет. Но это и не так важно…

– Очень важно, поверьте. Я просто не возьму у вас деньги. Если не хотите меня обидеть, доверьте мне эту заботу просто так, по душе. Не такие уж тут затраты, чтобы спорить.

– Но как же…

– Я буду вспоминать вас весь год. Святую женщину у святой могилы.

– О, вы ошибаетесь… Совсем я не святая! И перед ним глубоко виновата…

И Таня рассказала случайному встречному историю знакомства и отношений с Петром Фёдоровичем.

Он долго молчал, прежде чем сказать тихо, но твёрдо:

– Похоже, что теперь и я готов отправиться за вами на край света…

Она улыбнулась его шутке, хотя услышала и скрытое за ней признание.

– Скажите хотя бы, как вас зовут.

– Михаил…

Оба с трудом дождались встречи через год.

Как они были счастливы… Он, как и Пётр Фёдорович, никогда не повысил на неё голос, умел гасить конфликты быстро и весело. В Ленинграде у него появилось много друзей и доброжелателей. Она завидовала его характеру и держала на привязи свою вспыльчивость. Они уже не ждали своих детей, даже подумывали об усыновлении младенца из сиротского дома. Но на сорок первом году жизни [в 1931 году] Татьяна родила мальчика. За дело взялись обе счастливые бабушки, питерская и новочеркасская. Дитя крестили, нарекли Алексеем и потихоньку прививали основы Закона Божия. Отец и мать Алёши делали вид, что запретного воспитания не замечают».

Михаил – это Михаил Иосифович Кравцов, будущий отец Саши Кравцова, в книге он – Михаил Андреевич Чебрецов.

Прапрадед М.И. Кравцова – старшина Казачьего войска черноморского Андрей Кравцов получил дворянство Указом императрицы Елизаветы, о чём, едва научившись читать, узнал Саша Кравцов: он «живьём» видел этот Указ.

(В одном из конфликтов уже в 1970-ых годах, когда недоброжелатели хотели скомпрометировать А.М. Кравцова, они почему-то прибегли к нестандартным средствам борьбы – вероятно, других не было – они принесли сведения, что вообще-то Татьяна Константиновна не его родная мать. Он приёмный сын. Так это было или нет – какая разница. Они глубоко любили и уважали друг друга, что важнее физиологической составляющей.)

И ещё одно примечательное событие произошло в 1929 году, описанное также в очерке «Над бездной»:

«Бог спасал семью от опасных ловушек, которые таили в себе непрочные дороги советского бытия…

Ещё до встречи с Михаилом Андреевичем Чебрецовым Татьяна угодила в одну из таких ловушек.

К концу 20-х годов атеистическая пропаганда в стране переросла в широкую антирелигиозную агрессию. В действующую церковь ленинградского предместья во время воскресной литургии ворвалась группа комсомольцев с мандатом на изъятие церковных ценностей. Прихожанам удалось вытолкать пришельцев за порог храма без единого синяка и царапины. Но это не мешало завести на них дело по обвинению в злостном хулиганстве.

По нравственным законам профессии адвокат Чебрецова и пятеро мужчин – её коллег не уклонились от сомнительной и опасной по тем временам затеи – в суде защищать верующих. Делали это толково, и обвинение практически развалилось. Тогда кто-то предпринял попытку сколотить уголовное дело против самих адвокатов. Их арестовали и отправили этапом в Москву, в Матросскую тишину. Долго не вызывали на допросы – выдерживали до морального расслабления.

Тюрьму посетила Екатерина Павловна Пешкова, жена великого пролетарского писателя [Максима Горького] и председателя Комитета помощи политзаключённым, впоследствии упразднённого. В беседе за благотворительным чаем общественную деятельницу прежде всего интересовало, как содержатся арестованные, не обижают ли их. В суть уголовных дел члены комитета, как правило, не входили.

Татьяна рискнула: от своего имени, чтобы не провоцировать ненавистную властям «коллективку», опротестовала арест.

– Вся моя «вина», – говорила она, – в том, что я честно и добросовестно выполнила свой долг, защитив прежде всего советский конституционный закон о свободе совести. Уголовно наказуемые действия совершили те, кто, попирая этот закон, заведомо провоцировали столкновение. Обвинение практически развалилось, а нас арестовали якобы за оскорбление власти. Не было ни малейшего основания для такого поступка. Теперь держат, не вызывая на допросы, не предъявляя по сути никакого обвинения!..

Пешкова пообещала разобраться. Через несколько суток юристов освободили.

Татьяну пригласили на Лубянку и предложили работу в ВЧК. Она кротко ответила:

– Взгляните на мои руки. Они слишком слабы, чтобы удержать «карающий меч революции»…

От неё отстали…»

В интервью Светлане Тихонравовой из той же газеты «Квартирный ряд» от 3 февраля 2005 г. А.Кравцов делится воспоминаниями об отце:

«Своих предков по отцу я знаю от восемнадцатого века… Во время Елизаветы Петровны мой пращур был старшиной войска Черноморского и в этом звании жалован дворянством. Указ подписан Екатериной, потому что Елизавета к тому времени умерла. Этот документ я храню. Его сын был донским священником в Новочеркасске. Внук – мой дед – управляющим Акцизного управления войска Донского».

Михаил Иосифович Кравцов был историком, археологом, часто уезжал в экспедиции на раскопки древних могильников под Семикаракорами и брал с собой сына.

Когда же Саша бывал в Ленинграде, он ходил в детский сад. Как-то с ним произошла интересная история, которая точно характеризует его личность, хоть ещё юную и не вполне сформированную, но имеющую одно безусловное качество – обострённое чувство собственного достоинства:

«[Однажды] воспитательница неосторожно обозвала его [Сашу Кравцова] «губошлёпом». Он перестал с ней разговаривать. Она пыталась всячески нажимать – результат был тот же. Детям стало интересно, чья возьмёт. И воспитательница применила репрессивную меру: велела сесть на табуретку в углу и оставила без прогулки.

Все ушли. Он сидел один в просторной комнате. Единственным развлечением был большой портрет Сталина во весь рост, от пола до потолка. Мальчик выдвинул табуретку в центр зала, уселся удобнее и предложил портрету послушать, что ему известно о товарище Сталине. Он вспоминал стихи и пел песни.

Особенно печальными, почти похоронными, казались ему мелодия и слова о том, что «он вёл нас на битву с врагами за счастье и радость бороться» и был «самым большим полководцем», а потом – «самым большим садоводом», а теперь, выходит, уже не стал – всё в прошлом. Мальчику было почему-то жалко дядечку с добрым прищуром и в скромной шинели без знаков различия. Алёша допевал со слезами:

– Споём же, товарищи, песню
О самом большом человеке,
О самом большом и любимом –
О Сталине песню споём.

В такой драматический момент и заглянула в комнату старшей группы заведующая детсадом, пожилая большевичка.

Зрелище ребёнка, слёзно обращённого к портрету вождя с песней о нём, потрясло её.

– Почему ты не на прогулке, Алёшенька?

– Меня наказали.

– За что?

– За «губошлёпа»?

– Кто такой «губошлёп»?

– Не знаю. А обозвали меня.

– И ты нагрубил в ответ?

– Нет. Я всё время молчу.

– За это и наказали?

– За это…

Что заведующая делала с обидчивой подчинённой, Алёше не дано было знать. Но с той поры при встрече воспитательница прижимала мальчика к пышной груди, как собственного сына. Мама удивлялась его безразличию к такой нежности, а мальчик не был злопамятным, но правду отношений чувствовал».

Впервые юный Саша публично выступил на сцене ещё до поступления в школу, неожиданно для него, во Дворце пионеров:

«Мама впервые повела его во Дворец пионеров. Просто так, чтобы показать, где он может найти занятие по душе, когда станет школьником. Вокруг ходили, пробегали, сидели ребята разных возрастов. В детскую толпу вошёл сосредоточенный мужчина в очках и громко объявил:

– Срочно нужен мальчик, который знает наизусть стихотворение Михаила Юрьевича Лермонтова «Бородино».

Алёша почти машинально выкрикнул:

– Я знаю! Я!

Мужчина с сомнением поглядел на мать:

– Он и вправду знает?

Она кивнула.

– А где твой галстук? – обеспокоился мужчина.

Мальчик понял своё бесправие в этом доме и опустил глаза:

– Я ещё не пионер. Я просто самый длинный в классе.

– Самый высокий! – ревниво поправила мама.

– Ничего, ты всё равно будешь пионером, – веско сказал мужчина. – А пока…

Он привёл их с мамой куда-то, откуда-то принёс большой и пышный галстук из алого шёлка, к нему – металлический зажим с пятью поленьями и тремя языками огня и украсил ими маленького чтеца.

Только после этого попросил:

– Почитай мне, пожалуйста. Громко и выразительно, как полагается на сцене!

Алёша никогда не был на сцене, но про «громко и выразительно» слышал от воспитателей в детсаду. Он стал читать. Его прервали, похвалили и вывели на сцену. Это случилось так быстро, что он не успел испугаться.

Читал гладко, звонко. Произнёс последние слова: «Да будь на то не Божья воля, не отдали б Москвы!» Из темноты зала захлопали, закричали сотни голосов. Сцена показалась огромной, уходить по ней было долго. И он побежал. Это вызвало новый всплеск восторгов.

– Иди, поклонись! – подталкивали его за кулисами. – Тебе же аплодируют!

Он ответил:

– А я не умею…

Так и не пошёл кланяться. Всё равно его благодарили, дали коробку конфет «На-ка, выкуси!», но галстук и зажим забрали» («Русская рулетка на Ладоге»).

После истории с защитой прихожан православного храма Татьяна Константиновна ушла из адвокатуры навсегда и стала юрисконсультом. Работать она стала в Смольном, где находился ленинградский облисполком. Но и там ей пришлось пережить тревожные и опасные события:

«На дворе – тридцать седьмой год. Алёше – всего лишь шесть лет.

В тот морозный день в детсаду с порога объявили очередной карантин. Опоздания на работу в годы расцвета сталинской диктатуры стоили дорого, от вылета с работы до лишения свободы. В дни неожиданных карантинов Татьяна брала сына с собой в Смольный. Она была тогда юрисконсультом облисполкома.

Попоив мальчика тёплым молоком с ватрушкой, она надела поверх его красного лыжного костюма коричневое зимнее пальтишко с котиковым воротником, такую же шапку, крепко повязала шарфиком шею, отдала санки и отправила кататься в парк. Каково же было её недоумение, когда весёлая сотрудница, к тому же самая опасная сплетница и стукачка в аппарате облсовета, вбежала в её крохотный кабинет, задрав глаза к небу и растопырив пальцы.

– Ну парень у тебя! Ну авантюрист!.. Представляешь: разгуливает по макету Ленинграда, как Гулливер по Лилипутии. А кругом стоит партийное и советское руководство города и старается делать вид, что ничего не замечает. Пока всё это ужасно смешно, но ведь…

Татьяна, не дослушав, бросилась в сторону зала, который отвели под выставку проектов реконструкции Ленинграда, с огромным макетом города в центре. В связи с этой реконструкцией она уже получила неприятности, которых и без детских глупостей более чем хватало.

Неделю назад ей предложили подготовить к согласованию проект документа о добровольной передаче организациями и предприятиями части своих культфондов на нужды реконструкции. На слово «добровольно» можно было пожать плечами и промолчать. Кто не знал, что такое сверху спущенный призыв к добровольности! Но расходование бюджетных средств не по назначению, да ещё с передачей в другие руки, вопиюще противоречило закону. Она сказала, что такой документ юридической оценки не выдерживает. В тот же день её вызвали к председателю облисполкома. Это был редкостно тупой и грубый тип. Он долго орал на неё, не тратясь на аргументы. Затем устал и отвязался. Но атмосфера сгустилась. Оставалось гадать, в каких масштабах разразится гроза…

Её вызвали к громовержцу питерского Олимпа – Андрею Александровичу Жданову. Разговор с вождём из ближайшего окружения самого Сталина был кратким, но с холодящим душу шлейфом. Он не хамил. Просто не сводил с беспартийной совслужащей ледяного взгляда.

– Почему вы пошли против воли трудящихся города?

– Я только разъясняю законы – это мой долг.

– Но если люди готовы потратить средства на хорошее дело? По-вашему, лучше швырнуть их на загородные вылазки с попойками?

– Пусть выделяют не на коллективные выпивки, а на культпоходы в театры. Закон о трате бюджетных средств один для всех и каждого.

– И что вы можете предложить? Какой выход?

С трудом удерживаясь на тонкой грани между официальным тоном и холодной дерзостью, она ответила:

– Товарищ Жданов, вы – заместитель председателя Президиума Верховного Совета СССР. В ваших силах создать новый закон или хотя бы дополнение к нему. Всё прочее подсудно.

– Я вас понял, – он стал глядеть в сторону. – Пока идите на рабочее место…

Это «пока» скальпелем врезалось в её сознание. И вот теперь собственный ребёнок создаёт однозначную ситуацию…

В правительственном выставочном зале всё оказалось так, как ей донесли: товарищ Жданов и большая группа ответственных работников толпились статистами у огромного макета, на котором солировал её ребёнок: перешагивая через крыши домов, он едва не сшиб купол Исаакия. В красном лыжном костюме мальчик выглядел единственным ярким пятном на всём пространстве зала.

– Немедленно выходи оттуда! – громким шёпотом позвала она. – Выходи! Ты уже натворил на месяц без мороженого. Не выйдешь – останешься два месяца без кино…

Алёша удивлённо обратился к Жданову:

– Это правда? А за что?

– Тут какое-то недоразумение. Мы разберёмся, не волнуйся.

– Но мама-то волнуется!

Маму попросили не торопиться с выводами и дождаться конца совещания.

Конец совещания наступил минут через десять. Жданов подозвал Алёшу, спросил, во всём ли тот разобрался и нашёл ли на макете свой дом. Мальчик ответил утвердительно.

– Как он сюда попал? – осторожно спросила Татьяна.

– В поощрение за то, что не растерялся перед подозрительными типами… Я думаю, он вам всё расскажет.

Она мало что поняла, но Жданов и Алёша обменялись рукопожатиями – это несколько успокаивало…

Вечером отец и мать слушали повествование сына.

Он, как ему и полагалось, разгонял перед собой санки, прыгал на них и ехал, подгоняя ногой, как на самокате. В Смольнинском парке было просторно и малолюдно.

– А это что за монах в красных штанах? – раздался голос за его спиной. Он обернулся – за ним стояли трое. Особо пристально, усмехаясь, глядел один. Алёша понял, что оскорбительный вопрос исходил от него.

– Сам монах, – огрызнулся он, – а моя мама юристом в Смольном работает.

– Мы тоже там работаем, – продолжал обидчик.

– А я почём знаю? Может, вы шпионы.

– Можем предъявить удостоверения.

Мальчику стыдно было признаться, что он совсем неграмотный. Пришлось гордо отвернуться.

– Ладно, не злись. Пойдём с нами – сам убедишься. Заодно совершишь прогулку по всему Ленинграду.

– Меня не пустят!

– На ту прогулку требуются только наши разрешения. Мама будет довольна, хотя она у тебя очень строгая женщина.

Дальше всё ей было известно…

Отец хохотал, подбрасывал мальчишку под потолок и спрашивал:

– Ты что же, никогда не видел портреты товарища Жданова?..

Оказалось, что даже на стене комнаты старшей группы его детского сада висела фотография Андрея Александровича. Но разве хватит внимания на всё, что навешано и написано на стенах?..

Страсти улеглись, и муж негромко сказал Татьяне:

– Похоже, что наш ферт отвёл от тебя барский гнев…» («Ночь над бездной».)

Семейная фотография. Т.К. Кравцова, Саша Кравцов, М.И. Кравцов

Михаил Иосифович дружил со многими актёрами театра и кино, знал их лично. Однажды перед войной где-то в 1939 году народный артист Юрий Михайлович Юрьев, сыгравший капитана Гранта в фильме «Дети Капитана Гранта» повстречался с ним на улице. Увидев маленького Сашу, сказал:

– Это ваше сокровище?

Саше не понравился ироничный тон актёра, он спрятался за отца. Когда Юрьев ушёл, Михаил Иосифович спросил сына:

– Чего тебе не понравился Юрий Михайлович?

– Я его не знаю.

– Нет, ты его знаешь. Смотрел фильм «Дети капитана Гранта»?

– Да.

– Так это он играет капитана Гранта.

– Нет, это не он. Он не такой.

Так кинообраз и актёр в жизни не совпали.

Великая Отечественная

22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война. Самая кровавая, самая жестокая и самая жертвенная за всю историю человечества.

Помимо призывников, уходивших на фронт, тысячи, десятки тысяч добровольцев рвались бить фашистов. Среди них был и Михаил Иосифович Кравцов. У него была бронь как у учёного, но он потребовал снять её и в сентябре 1941 года ушёл воевать и вскоре погиб. Но об этом позднее…

А жена и сын остались в осаждённом Ленинграде…

Блокада Ленинграда началась 6 сентября 1941 года.

При налётах немецкой авиации гудела сирена. И все уходили в бомбоубежище. Но Саша не уходил, бросался ловить зажигательные бомбы и тушил их, опуская в баки с водой или песком. Однажды он вернулся в бомбоубежище с большим опозданием. Мама спрашивает: «Почему ты улыбаешься?!» – «Я не улыбаюсь.» – «Нет, ты улыбаешься!» И вдруг Саша почувствовал пощёчину. Мать интуитивно всё поняла. Он был в шоке. Придя в себя, он рассказал, что произошло. Друг погиб. На том месте, где был дом его друга, он увидел воронку. А немного дальше, на дереве, на ветке – оторванную руку…

Продукты в городе постепенно истощались.

Потом начался голод.

Зимой, переходя Неву, Саша спускался и поднимался по замёрзшим трупам, как по лестнице. Их никто не убирал…

О ленинградской блокаде написано много, очень много. И документальной, и художественной литературы.

Замечательный писатель Валерий Поволяев, не одно десятилетие друживший с Александром Кравцовым, любезно предоставил для этой книги ещё не опубликованный пронзительный документальный очерк о блокаде, который точно и сурово высвечивает ту трагическую эпоху. Автор книги приводит его полностью по одной простой причине. Уходят блокадники – свидетели той страшной эпохи, а идущие за ними поколения или ничего не знают о ней, или очень поверхностно. И нет ничего ценнее, чем напитать души и разум наших современников тем, как жили, боролись и умирали за Родину наши отцы и деды. А проще говоря: кто не знает прошлого, у того нет будущего.

Итак, перед вами очерк, а точнее повесть о ленинградской блокаде в Великую Отечественную войну 1941–1945 годов (она выделена в общем повествовании другим шрифтом).

«В пору холодную и голодную, полную смертей…

Ленинградец Александр Михайлович Кравцов – блокадный мальчишка, выживший в самую тяжёлую блокадную зиму, был почти без сознания эвакуирован на Большую землю с матерью… Он, пожалуй, был одним из немногих пацанов, густо населявших их дом до войны (а может, даже и единственный), кто остался жив.

Мне ещё в советские годы удалось познакомиться с большим количеством блокадных документов, с историей осаждённого города, общаться с живыми питерцами, пережившими страшную пору сорок первого – сорок третьего годов, – я несколько лет подряд ездил в невскую столицу, собирал материал для прозы, бывал в самых разных местах, связанных с обороной города, и очень хорошо представляю, что пришлось перенести обычному ленинградскому мальчишке-блокаднику, чтобы уцелеть.

Не дай Бог кому-нибудь из нас пережить былое или хотя бы просто перенести всё это – от увиденного можно легко стать инвалидом.

Свидетелем или даже участником трагических сюжетов, рассказанных здесь, был и Саша Кравцов, будущий режиссёр, драматург, актёр.

Эти истории были рассказаны разными людьми, участниками блокадных событий. А ведь этих людей пытались сломить, умертвить, но они не сломались и вопреки всему остались живы.

Перед мужеством их, оставшихся в живых, перед мужеством мёртвых склоняли головы и вставали на колени их современники.

Склоним же головы и встанем на колени и мы.

Мандарины с пулями

Официально считается, что блокада Ленинграда началась шестого сентября 1941 года, когда немцы взяли Мгу – крупную железнодорожную станцию, перерезали последнюю ветку, питающую Питер, восьмого сентября гитлеровцы перерезали последнюю водную артерию – Неву у Ивановских порогов…

Восьмого же сентября на Питер был произведён массированный налёт немецкой авиации – до этого гитлеровские самолёты не могли прорваться к городу. Наши лётчики, прошедшие финскую войну, очень умело отбивали все воздушные атаки противника. Главной целью налёта восьмого сентября были Бадаевские продуктовые склады. Было уничтожено всё, что там имелось. Погибли все продукты – в частности, вся без остатка мука, вся крупа, весь сахар. В городе осталось лишь то, что хранилось в райпищеторгах. А это – обычный минимум, запасы на три-четыре дня, которые никак не могли удовлетворить потребности огромного города.

Хотя первая бомба, как говорят очевидцы, упала на Питер ещё шестого сентября – угодила в дом № 119 по Невскому проспекту. Убито и ранено было тридцать восемь человек, много народа осталось лежать и под завалами. Вечером того дня в городе было зарегистрировано 178 пожаров.

Сразу же после гибели Бадаевских складов в городе введены карточки, но они не спасли питерцев от голода. Кстати, всю зиму те, кто жил неподалеку от разбомбленных складов, ломами выковыривали мёрзлую сладкую землю и варили с нею чай. Чай был сладким.

К голоду прибавился холод. Зима сорок первого – сорок второго годов была необычайно лютой, морозы достигали тридцати пяти – сорока градусов. Снега в городе навалило столько, что он закрывал даже вторые этажи домов, чистили только Невский проспект.

Люди в снегу делали лазы-норы и передвигались по ним, как по тоннелям.

Гитлеровские бомбы ещё в сентябре разбили городскую теплоцентраль. Ленсовет принял постановление о немедленном производстве печек-буржуек.

Немцы отрезали от Питера Волховскую ГЭС – не стало электричества. В городе были две свои электростанции, 5-я и 10-я, которые давали немного энергии, но она вся шла на оборонные заводы. В Питере было немало предприятий, на которых станки крутили вручную.

Трамваи и троллейбусы остались стоять там, где они находились в момент обесточивания линий. Запаса дров не оказалось. Беда наваливалась волнами, беда за бедой.

Надо было организовывать новую жизнь, блокадную, ни на что не похожую. И она была организована. Уполномоченным ГКО, госкомитета обороны в Ленинграде, был очень толковый человек – Алексей Николаевич Косыгин. В ноябре было принято решение о строительстве ледовой дороги через Ладогу.

Передний край фронта проходил в четырёх километрах от Кировского завода и в двенадцати – от Дворцовой площади. 611 дней шли артиллерийские обстрелы города, в среднем в день на питерские улицы падало 245 снарядов крупного калибра. Одних только щелей, где можно было укрыться от обстрела, было вырыто 350 тысяч погонных метров. По всем законам войны город должен был умереть – и немцы на это рассчитывали, – но он жил.

Снята блокада была лишь четырнадцатого января 1944 года, хотя прорыв её был сделан на год раньше – восемнадцатого января 1943 года, когда в восьмидесяти километрах от Ленинграда, в Рабочем посёлке № 6 соединились два фронта – Волховский и Ленинградский… Эти святые январские даты до конца дней своих отмечают все питерцы, перенесшие блокаду, поднимают стопки с водкой…

Многое из того, что происходило, было рассказано очевидцами тех событий, пережившими и голод, и холод, Вольтом Сусловым, супругами Сергеем и Зоей Давыдовыми, Ильёй Фоняковым, Игорем Мустафаевым, Александром Кравцовым, основателем «блокадного» музея Евгением Алексеевичем Линдом – Линд, будучи преподавателем 235-й школы, затеял это очень важное дело и посвятил ему всю свою жизнь… Судьба у Евгения Алексеевича оказалась очень непростой. Однажды он – кстати, отличный спортсмен, окончивший институт физкультуры имени Лесгафта, – возвращался в поздний час домой и неожиданно услышал отчаянный девчоночий крик: «Помогите!»

Оказалось, на девушку напало шестеро здоровенных битюгов-парней. Линд раскидал битюгов, выручил девчонку, но шестеро есть шестеро, в конце концов они сбили Линда с ног и бетонной тумбой для мусора размозжили ему голову.

Только в одном реанимационном отделении Линд провёл около месяца, стал инвалидом первой группы, но от «блокадного» музея не отступился. Недавно мы с ним говорили по телефону, он сообщил, что школьные помещения приказали долго жить, но зато скоро будет возведено специальное здание музея – этот вопрос находится на контроле у самой Валентины Матвиенко, питерского губернатора.

Ледовая дорога, переброшенная через Ладогу, помогла ленинградцам выжить.

Большая земля решила на новый 1942-й год порадовать блокадных ребятишек лакомством – послала в Питер целую машину абхазских мандаринов. Полуторка, за рулём которой сидел Максим Твердохлеб, повезла дорогой груз по ледовой дороге ленинградским детишкам.

На трассе, на открытом льду Ладоги одинокая машина оказалась, как на ладони, её мгновенно засекли и за ней стали охотиться «мессеры» – немецкие истребители. Гоняли машину, словно зайца – уверены были, что не дадут уйти. Веселились, как могли. Заходили в лоб, примерялись к полуторке стволами пушек и пулемётов. Твердохлеб резко давил на педаль газа, выжимал из полуторки всё, что мог, и стремительно уходил вперёд, буквально выскальзывал из-под пулемётных очередей; в другой раз, когда гибель была уже неминуема, нажимал на тормоз, вилял в сторону, на открытый лёд, и очереди не дотягивались до машины.

Одна из очередей просекла ветровое стекло полуторки, другая насквозь прошила кабину, третья в щепки превратила угол кузова, четвертая пробила капот, а Твердохлеб всё тянул и тянул упрямо к Питеру. Так и не смогли немцы уничтожить одинокую машину, Твердохлеб привёз мандарины ленинградским ребятишкам.

Только потом, получив подарок, многие ребятишки находили в лакомых южных фруктах немецкие пули.

Вообще ленинградские дети – это особая статья. Нигде больше, ни в одной стране мира, ни в одном городе на долю детей не выпало столько испытаний, как в Ленинграде. Война – это боль, оторопь, слёзы, кровь, ужас, застывший в глазах, крик, онемение, описать войну невозможно, её надо видеть.

Среди собранных материалов у Е. Линда есть небольшой рисунок, сделанный на половине тетрадочного листа в клетку. Автор рисунка – обычный ленинградский мальчишка-блокадник, трёхлетний Шурик Игнатьев.

Дело происходило в детском саду, зимой, где ни еды не было, ни тепла, плюс ко всему часто били пушки, снаряды ложились совсем недалеко, а из репродуктора доносился звук метронома – самый тревожный звук на земле, напоминающий биение сердца, готового остановиться. Звучащий метроном означал, что обстрел продолжается…

Воспитательница, голодная, синюшная от слабости, укутанная в две телогрейки, раздала ребятишкам бумагу и карандаши, сказала, что по расписанию у них сейчас – урок рисования…

Что самое первое, самое простое, незатейливое, что может нарисовать ребёнок? Обычно в двух-трёхлетнем возрасте рисует дым. Это проще всего – нарисовать дым. Потом задание усложняется, ребёнок учится рисовать трубы, дома, сосны и так далее. Так и Шурик Игнатьев. Он нарисовал дым. Много дыма, дым у него занял почти всю площадь листка, – а в свободном, оставшемся в центре пространстве нарисовал овал.

Подошла воспитательница.

– Шурик, расскажи, что ты нарисовал?

В ответ – молчание.

– Ну, Шурик, не будь букой, – в голосе воспитательницы послышались укоризненные нотки. – Расскажи, что ты нарисовал?

Шурик продолжал молчать. Тогда воспитательница задала вопрос в третий раз, показала пальцем на дым:

– Скажи, Шурик, что это такое?

– Это война, – наконец проговорил Шурик.

– А это что такое? – она показала на овал.

– Это булка. Больше я ничего не знаю, – сказал Шурик и заплакал.

Через несколько дней его не стало.

Более жестокого свидетельства войны, того, что она бесчеловечна, жестока, чем этот рисунок, сделанный в блокаду, я, например, не встречал.

У Е. Линда есть снимок, на котором изображён трёхлетний мальчик с костылями, без ноги. Это Игорёк Хицун, ногу ему оторвало снарядом. Врачи спасли Игорьку жизнь, он выздоровел, а вот нога, которой не было, продолжала чудовищно болеть, мешала мальчику спать, и он всё время плакал.

Известный питерский поэт Илья Фоняков рассказал другой случай. Когда не было электричества, в городе ходил лишь один трамвайный вагон – номер пятнадцать, поскольку на эту линию, как на заводы, давали электричество, на него и угодил немецкий снаряд. Осколком отрубило руку девочке, находившейся в вагоне. Девочку вытащили из трамвая, перенесли в машину «скорой помощи»… Карета ехала в больницу, а девочка захлёбывалась слезами:

– Дяденьки, в трамвае осталась моя рука. Давайте вернёмся за рукой…

Всё это – война. Не приведи Господь кому-нибудь ещё раз увидеть это.

Сухари в сладком чае

О быте ленинградцев в годы войны написано очень много, но ещё больше не написано, много больше…

В каждой квартире обязательно стояла печка-буржуйка, в окно, в форточку, выходила железная труба, и дома дымили, как пароходы, – если, конечно, было чем дымить. Печки повсеместно звали не буржуйками, словно бы в противовес годам гражданской войны, – а времянками. Времянки эти привозили в ЖАКТы, так тогда сокращённо величали жилищные административно-коммунальные товарищества, конторы же жактовские распределяли печки уже по квартирам. Кстати, по правилам противопожарной безопасности форточки надо было обязательно заделывать железом, а ещё один лист железа – подстелить под саму времянку.

Но где найти столько железа в блокадном Питере? Для этого надо было построить целый завод… Поэтому обходились как могли.

Самое интересное – по квартирам ходили пожарники и штрафовали хозяев, у которых времянки стояли не на листах железа, а на голом полу, и люди охотно отдавали им деньги… Ведь это была, если хотите, некая примета жизни, нечто довоенное… Денег в блокадном Питере, к слову, было много, только на них ничего нельзя было купить. Можно было выменять, но не купить.

Спали на кухнях, не раздеваясь, прямо около печек, ели, что было хотя бы чуть съедобно. Случались и праздники.

Поэт Сергей Давыдов, например, вспомнил, как домой с фронта дважды приезжал отец, сержант-пехотинец, в первый свой приезд он забрал патефон и увёз его на позиции, во второй – забрал пластинки, в основном с записями Изабеллы Юрьевой, Шульженко, Утёсова – в один приезд осилить не мог, сил не было, поскольку люди, оборонявшие Питер, голодали точно так же, как и сами блокадники. После приезда отца Давыдов много лет – десятки годов – помнил, что отец привёз с фронта два сухаря, вымоченных в чае с сахаром.

Ох, какие сладкие это были сухари! Никогда потом Давыдов не ел таких сладких вкусных сухарей. Все ощущения у блокадников ведь были обострены до крайности, всякая слабенькая сладость обращалась от голода в мёд, поэтому и казалось, что сухари те были густо намазаны мёдом.

В ходу у блокадников были и блинчики из горчицы.

Запасов этого товара в Питере было много – в основном порошковая горчица, упакованная в прессованные брикеты, обёрнутые плотной жёлтой бумагой. Она и на разбомбленных Бадаевских складах в достаточном количестве имелась, и в райпищеторгах. Что же делали с нею ленинградцы? Голь ведь всегда была на выдумку хитра, испокон веков так считалось. Питерские хозяйки брали горчицу, вымачивали её один раз, другой, третий, четвёртый – процесс этот шёл примерно три дня, потом добавляли в вымоченную горчицу воды; если удавалось раздобыть щепоть муки – добавляли муку и пекли оладьи. Пекли либо на воде, либо на машинном масле – у кого что было, на том и готовили. Ели эти оладьи с аппетитом. А вот маленький Серёжка Давыдов не смог есть – и не потому, что они показались ему горькими, а, как он сам признался, от неожиданности – слишком уж долго ждал их, ведь только вымачивать их приходилось три дня, а за три дня в блокадном Ленинграде случалось многое…

Плохо было и с куревом, но тем не менее любители высмолить цыгарку держались. В блокадном городе было в ходу курево «Берклен», что означало «берёзово-кленовый». Школьникам специально поручали собирать листья, норма сбора кленового листа была, например, пять килограммов. Это был «тонкий» табак. А был табак грубый – «бетеща» – «брёвна-тряпки-щепки». Можно только догадываться, какой у него был вкус. В ходу был «матрас моей бабушки» – также «тонкий» табак, из сена. И её – самый жестокий, самый невкусный – «вырви глаз». Сюда могли намешать всё, вплоть до пороха.

Как запомнил Сергей Давыдович Давыдов, труднее всего в первую блокадную зиму было ходить за водой к Неве. Скользко. Спускаться к реке приходилось по крутым ледяным горам. На всяком ходоке гнездилась целая гора одежды, иначе можно было замёрзнуть – слишком уж лютой была зима.

И хотя мать заставляла Серёжку ходить именно к реке, до Невы он почти не добирался – просто не мог. Обычно выползал во двор, наталкивал в ведро снега и волок его домой.

Мать каждый раз морщилась, восклицала недовольно:

– Опять снег? Надоел сне-ег!

Случалось, что Серёжа, хотя и не было никаких сил, шёл к реке. Каждому питерцу, к слову, было известно, что Нева – самая чистая река в мире, и самая короткая – от Ладожского озера до Финского залива всего восемьдесят четыре километра, воды солёной в ней нет ни капли, река очень сильная, не впускает в себя солёную воду.

Как-то Серёжа пошёл за водой на реку, споткнулся на мостике и упал. Руки у него были засунуты в карманы – не вытащить. Ведро висело дужкой на локте… И понял он, что не поднимется. Хотя было холодно, дул прошибающий насквозь ветер, ему неожиданно сделалось тепло, хорошо. Он прижался щекой к снегу, стылости которого не ощущал, и затих.

Хорошо, на мосту появился отряд бойцов морской пехоты – направлялся на передовые позиции, моряки мигом поставили паренька на ноги, дали ему подзатыльник, чтобы возродить в остывшем организме биение жизни, и отправили домой.

На улице редко в каком доме имелись целые стёкла – стёкла сплошь были выбиты, их заменяли куски фанеры… Поскольку ни канализации, ни туалетов не было, они не работали, всё было разбито снарядами и бомбами, в каждой кухне обязательно стояло поганое ведро – впрочем, чаще всего эти вёдра выносили в коридор, хотя там они замерзали, и это было плохо, – чистоту блокадники соблюдали неукоснительно, поскольку хорошо понимали: не будет чистоты – будут болезни.

Вообще, все были настолько измотаны, истощены, что если у кого-то на руке случайно появлялась царапина, она уже не заживала – у организма не хватало сил заживить её. Руки, лица у людей были в постоянных струпьях – от голода и холода.

Так в струпьях и ходили. Все. Весь город. Но не сдавались. Этого даже в мыслях не было.

Хряпа

В один из дней мы с Вольтом Николаевичем Сусловым поехали на Васильевский остров, который большинство питерцев любовно зовут Васиным островом, – Вольт Николаевич хотел показать место, где он мальчишкой работал в госпитале.

Мы ходили по улицам острова, рассматривали дома. Нашли бывшую булочную, у которой снаряд в сорок втором году вывернул стену и обнажил лотки с хлебом, стоявшие на полках. Ни один человек не посмел украсть хлеб, а в очереди стояли не менее полусотни голодных людей, ожидали запаздывавшую продавщицу, – ни буханку, ни полбуханки не взяли, охраняли до тех пор, пока не появилась продавщица. Вольт прекрасно, до деталей, помнил то хмурое утро.

Так, в разговоре, мы вышли на Большой проспект. Вдруг Вольт остановился, словно бы налетел на некое препятствие, побледнел, дыхание у него сделалось прерывистым, как у больного.

– Что случилось? – забеспокоился я, но Вольт на вопрос не ответил – он неотрывно смотрел на группу людей, возившихся около акаций.

В Питере, на Васильевском острове, росли акации, как в Одессе – с могучими стволами, похожие на сказочные деревья, по весне распускавшиеся огромными цветовыми облаками. От аромата цветов у людей – судя по всему, обычных жилкоммунхозовских рабочих, которые бензиновыми пилами валили старые акациевые стволы, текли слёзы

Немного успокоившись, Вольф Суслов рассказал следующую историю.

Весна сорок второго года была такой же тяжёлой, как и зима, может быть, даже ещё тяжелее. Люди опухли от голода, некоторые даже не могли поднимать руки, не могли передвигаться, страдали болями и чудовищными желудочными резями, путь у них был один – на кладбище, но умирать не хотелось… Зимой умирать было не так страшно, как весной, – весной, когда запахло жизнью и подули тёплые ветры, умирать стало очень страшно.

Шатаясь, Вольт вышел из дома, миновал два двора, проулок и очутился на Большом проспекте. Неожиданно увидел, что на аллее, на скамейке, сидит раздувшийся от голода и водянки дядька и губами тянется к повисшей над его головой ветке акации. Руки дядька не мог поднять, потому и тянулся губами. Сорвал несколько цветков, разжевал…

«А ведь цветки акации можно есть» – запоздало дошло до Вольта, но поспешно сорвал несколько цветков, разжевал. Жёлтенькие невзрачные цветы имели сладковатый, довольно приятный вкус. Вольт стал с жадностью обрывать цветы…

…За несколько дней были объедены все акации Большого проспекта, ни одного цветка не осталось.

Деревья спасли людей, отдали им всё, что имели, но вот какая берущая за сердце штука вышла – они никогда уже после этого не зацвели, ни разу. Факт этот до сих пор рождает у каждого человека ощущение благодарности и одновременно глубокую печаль.

Весной во всех ленинградских дворах стали сажать хряпу – листовую капусту. Из хряпы получался вполне сносный суп, готовили из неё также оладьи и пюре – хряпа эта спасла десятки тысяч человек. Поскольку выковыривать булыжины в замощенных дворах или сдирать с земли асфальтовую корку было трудно, поэтому, случалось, люди молили, чтобы пришёл шальной снаряд, лёг во двор и вскрыл землю – тогда можно будет посадить хряпу.

Кстати, зимой в печки-времянки пошло всё, что только могло гореть, – мебель, в том числе и очень дорогая, книги, музыкальные инструменты, полы, перегородки, заборы, но не было спилено ни одно дерево, ленинградцы относились к этому просто свято.

Были и случаи людоедства, увы, – уголовные дела по этим фактам, насколько я знаю, не закрыты до сих пор. Недалеко от госпиталя, где мальчишкой работал Вольт Суслов, находился Андреевский рынок. Продавали там всё – от галош до мебели, стоявшей в царском дворце. Так вот, однажды там застукали бабку, которая продавала жареные котлеты… Откуда котлетки?

Пришли к бабке домой и на кухне, в чане нашли останки человека.

Бывали и другие случаи: пошёл человек, допустим, по делам, по дороге у него остановилось сердце, он упал… Через некоторое время у него, у мёртвого, отхватывали ножом филейную часть… Но таких случаев было чрезвычайно мало – ленинградцы показали, как может быть высок в своей беде, в немощи человек, как он способен бороться…

Когда блокада была прорвана, мать отправила Вольта в Среднюю Азию к своей родственнице, чтобы тот малость пришёл в себя, подкормился. И оказалось у родственницы таких, как Вольт, одиннадцать человек. Осенью Вольт отправил матери с отцом посылку – фанерный ящичек с луком. Между луковицами насыпал немного табака – отец без курева очень страдал.

Так отец, получив посылку, за три луковицы выменял на Андреевском рынке пианино и ещё за две луковицы организовал доставку тяжёлого инструмента домой.

Кстати, в Питере за время блокады не осталось ни одной кошки – все были съедены.

Из-за того, что не стало кошек, крыс развелось столько, что они сделались настоящим бедствием. Пить крысы ходили на Неву в определённое время – колоннами, по нескольку тысяч штук. Машины, давя крыс, буксовали и останавливались. Известен случай, когда в кабине одного такого остановившегося грузовика нашли мёртвого водителя – умер от омерзения…

После этого случая из Кировской и Вологодской областей в Ленинград привезли по вагону кошек и распределили по магазинам…

Ещё один факт. После блокады в Питере устроили выставку собак. Во всём огромном городе нашлось лишь восемь живых собак. Во-семь. Остальные не перенесли блокады.

Танцы в мороз

Мало кто знает об этом факте, но по улицам блокадного Питера так же, как и по улицам Москвы, ходили колонны пленных немцев. С одной стороны, это имело пропагандистское значение: в людей надо было вселить веру – не всё, мол, так плохо, с другой – ни бензина лишнего, ни машин в городе не было, пленные – не баре, пройдутся по улицам и пешочком.

Вши, правда, оставались после них в несметном количестве, но об этом – разговор особый, вшей с асфальта смывали пожарными шлангами.

Вели как-то фрицев по ленинградским улицам, перегоняли из одного угла города в другой, шли немцы по тихому голодному Питеру, по длинному Невскому проспекту, видели тяжёлые землистые лица горожан и усмехались:

– Вам сдаваться надо, вы все дохляки, вы, если вас не подкормить через Красный крест, очень скоро загнётесь… Все до единого!

Слушали питерцы фрицев и молчали. Сжимали кулаки, но пленных не трогали – пленные есть пленные.

– Мы очень скоро отъедимся в Сибири, выживем, а вы все подохнете… Слышите, ленинградцы?

Ленинградцы продолжали молчать. Движение пленных по Невскому проспекту – сцена эта состоялась именно там – продолжалось.

В это время из боковой улочки, выходящий на проспект, чётко печатая шаг, выдвинулась группа девушек в солдатской форме, с начищенными до блеска трубами, с барабанами и литаврами – военный оркестр одной из частей, оборонявших город.

И как врубили девчонки бодрую весёлую музыку, как врезали марш, так понурые питерцы разом головы и подняли, в глазах у них заблестели обрадованные слёзы, на лицах появились улыбки, а немцы сразу скисли – поняли, что в этой психологической схватке они проиграли. Более того, они поняли и другое – проиграли войну, вот ведь как. Раз среди голодных, умирающих людей есть такие жизнерадостные девчоночьи оркестры – на победу даже рассчитывать не приходится, такой народ непобедим.

Между прочим, питерцы голодали, болели, умирали, а немецким военнопленным – тем, кого отправили в пресловутую Сибирь, – была определена следующая пищевая норма на человека: 400 граммов хлеба (выздоравливающим после болезни – 600 граммов), 450 граммов овощей, 70 граммов мяса. Дальше в отчётах той поры вообще шли деликатесные продукты, о которых ленинградцы уже забыли, вплоть до сухофруктов, колбасы и сыра.

Блокадным же питерцам зимой сорок второго года давали всего 125 граммов тяжёлого, чёрного, схожего с глиной хлеба. И всё. И они жили. И работали. И дрались с врагами.

На международном проспекте – ныне это Московский проспект – на башне были установлены часы, очень точные, они работали при всех обстрелах, в любую погоду… Заводил их вручную мастер Федотов Иван Федотович. Каждый день он поднимался пешком на вершину башни. На самую верхотуру, ловя собственным телом сердце, не давая ему выскочить, задыхаясь от слабости, от того, что не хватало дыхания, и, вручную вращая ворот, который на витых тросах держал два больших ведра, доверху набитых гайками, болтами, прочей железной мелочью, заводил часы.

Надо заметить, что в один из дней, когда он в очередной раз, задыхаясь, завёл часы и с большим трудом спустился вниз и долго там сидел, обессиленный, опустошённый, на каменной ступеньке, его спросили:

– Федотыч, а стоит ли игра свечек? Если бы не ты, часы давно бы сыграли отходную, приказали бы долго жить. А так долго жить прикажешь ты сам…

Мастер ответил просто и одновременно очень гордо, вполне соответствуя духу ленинградцев той поры:

– Пока бьётся моё сердце, часы будут ходить.

И продолжал каждый раз появляться на башне – появлялся он здесь уже по душевной обязанности, по зову сердца, души, никто не заставлял его это делать. И часы жили.

Однажды в башню всадился тяжёлый снаряд. Земля вскинулась до неба, закрыла чёрным одеялом облака, башня оказалась в дырах и проломах, верхняя её часть горела, пылила чёрным дымом, стекло на часах было разнесено вдребезги, циферблат истыкан пробоинами, а часы шли…

Они словно бы стали неким символом сопротивления беде, символом жизни, эти часы Московского проспекта, приметой того, что ленинградцев не сломить.

Кстати, в блокадном Питере работали и театры – например, театр музыкальной комедии, перерывов в спектаклях не было, каждый вечер, в холод, в голод, шли весёлые представления, такие как «Марица» и «Летучая мышь»… артисты выходили на сцену, зелёные от кровавой дизентерии, иногда кто-нибудь из них умирал прямо во время спектакля, на сцене, тогда смыкались ряды хористов, и тело под прикрытием этого строя уносили.

В театре имелось одно тёплое место – топчан у буржуйки. Если кто-то говорил, что хочет полежать немного, отдохнуть, то… в общем, с топчана этого никто не встал, – это означало, что минуты жизни этого человека сочтены.

Часто умирали и в оркестровой яме, насквозь промороженной, совершенно ледяной, – музыканты сидели в ней в ушанках, пальцы у них делались негнущимися, железными от холода, но всё равно они играли.

Во время одного из спектаклей машинист Т. Х. Рогов сказал: «Кому бы мне отдать монтировочный молоток? Я не доживу до конца спектакля…» Через несколько минут он умер.

Один артист повёз тело своего умершего товарища – также артиста Ленинградского государственного театра музыкальной комедии – на салазках на кладбище. С трудом довёз. Фельдшер осмотрел труп, велел его опустить в могилу, потом поглядел на актёра, прилегшего на лавку от усталости, и качнул головой:

– Опускайте в могилу и этого. Он тоже умер.

В зале театра во время спектаклей температура была примерно четыре градуса мороза, а девчонки из кордебалета танцевали в стеклярусе, пар, вылетающий изо ртов, звенел, как лёд. В зале обязательно кто-нибудь не выдерживал и кричал:

– Да оденьте же вы их во что-нибудь!

Почти ежедневно актёры этого театра (других театров тоже, особенно двух тюзов, старого и нового) выезжали на передовую, давали там концерты, каждый день бывали в госпиталях, в палатах, обходя в день примерно по шестьдесят палат.

Иногда, случалось, давали концерты для одного лётчика, прилетевшего с задания с целой кучей пробоин, но – и это главное – живого! Делали это с удовольствием.

Известна и печальная статистика: за годы блокады в театре музкомедии от голода и холода умерло 64 человека. Но не было ни одного отменённого спектакля.

Одним из ведущих актёров в театре был Александр Анатольевич Масленников. В спектакле «Раскинулось море широко» он играл роль Татарина – весёлого неунывающего героя… и как играл! У тех, кто сидел в зале, даже сердце заходилось от смеха и… симпатии к этому человеку.

Летом сорок первого года, за несколько дней до войны, большая семья Масленниковых – одиннадцать человек – собралась на семейный обед. Много шутили, смеялись, пели, танцевали под патефон, думали о жизни, хотя надо было уже думать о другом…

Через несколько дней началась война.

Отец актёра отправился в Уфу, в эвакуацию. Умер по дороге. Младший сын Валя долгое время находился на оборонительных работах под Питером – рыл окопы – и зимой сорок второго года возвратился домой. Умер от слабости и голода, не дойдя буквально полквартала до своего дома… Масленниковы стали уходить из жизни один за другим.

Тяжело и безнадёжно заболела жена актёра Капитолина Кондратьевна, она редко стала подниматься с постели, Александр Анатольевич поддерживал её, как мог. Единственное, что вселяло надежду, – дети, оставшиеся в живых. Масленников молил, чтобы война не тронула их. Увы. Она тронула.

В один из дней – это было восемнадцатого января 1943 года – Масленников получил похоронку на одного из сыновей. Серый от горя, отдал её парторгу театра Григорию Полячеку.

– Спрячь похоронку, Гриша. Важно, чтобы о ней не узнала жена… Если узнает – погибнет. Капитолины Кондратьевны не будет.

И – пошёл на сцену веселить публику. Зал театра был, как всегда, полон.

Масленников ещё долго обманывал жену, делал вид, что сын, на которого получена похоронка, жив, организовывал письма с фронтовыми штемпелями и читал их жене.

Однажды он пришёл домой, а жена его накрыла стол на одиннадцать человек: она поднялась с постели, нарядилась, ходила вокруг стола, останавливалась у пустых стульев, разговаривала с ними – эта сошедшая с ума женщина своих погибших сыновей считала живыми…

Масленников согнулся и заплакал.

Последним погиб старший сын Масленникова Александр, моряк, он вытаскивал с нейтральной полосы своего раненого товарища, вытащил, заволок его в безопасный окоп, а сам остался лежать на бруствере – осколок всадился ему между лопатками и достал до сердца.

Самому Александру Анатольевичу также довелось побывать на фронте – в дивизии народного ополчения, Кировской… В театре остались его награды – орден Красной Звезды, медали «За отвагу» и «За оборону Ленинграда». С фронта он был отозван в театр до особого распоряжения…

Таких семей, как семья Масленниковых в Питере, – сотни.

Кстати, блокаду в театре этом перенесли не только люди – перенесли и птицы. Служил в театре один крылатый клювастый актёр – крупный, величиной с курицу попугай Жаконя, очень талантливый и обаятельный. Жаконя пел романсы на французском языке, потом переключался на русский, пел на русском… В общем, обаятельный был товарищ.

Перед самой войной в театре отметили столетний юбилей Жакони. О воздушных налётах и обстрелах он предупреждал служителей театра гораздо раньше, чем штабы противовоздушной обороны, – такой острый слух был у Жакони. День Победы он встретил на плече у актрисы Галины Семенченко – принимал участие в концерте.

А Масленников работал в театре до самой старости, был уже очень одинок. Хвор, но сцену не покидал, роли у него были, что называется, на «подхвате» – небольшие, эпизодические, но приметные… Это был один из самых уважаемых артистов в театре…

Так Ленинград жил и боролся. Не сдавался. И не сдался.

Такие люди, как Кравцов, Давыдов, Суслов и Фоняков, как питерцы военных сороковых годов, вообще не сдаются…»

Вот такая документальная повесть о ленинградской блокаде, которая длилась 872 дня и ночи с 8 сентября 1941 года до 27 сентября 1944 года. Блокада унесла до полутора миллионов жизней ленинградцев. От фашистских бомбёжек погибли лишь 3 % людей, остальные 97 % – от голода…

Сами ленинградцы (теперь петербуржцы) помнят и свято чтят эти трагические страницы своей истории и воспитывают такому отношению к прошлому молодое поколение.

* * *

А теперь эти события глазами Саши Кравцова, точнее уже Александра Михайловича Кравцова, осмыслившего своё блокадное прошлое:

«Алёша Чебрецов, ленинградский мальчик одиннадцати лет, всю зиму мечтал об отъезде. Он был изглодан дистрофией, и, может быть, эта мечта удержала его в живых… Мать где-то раздобыла лебеду, из неё получилось даже что-то вкусное – не то котлеты, не то лепёшки… Через несколько дней она пришла таинственная и озабоченная. Разделась, присела к нему на кровать, подняла его полусонную голову и сказала: «Слизывай, детка. Лётчики подарили мне шоколад. Им выписывают. Я спрятала плитку на груди, но по дороге она стала таять… Ничего, детка, я тебя маленьким так и кормила. Слизывай дочиста!..»

В тот вечер Алёша до конца ощутил ничтожность, беспомощность и бесполезность своего существования. Жалко было уже не себя – маму.

Ещё месяц-полтора до случая с шоколадом, в феврале или даже в конце января, Алёша свыкся с мыслью, что в любую минуту может заснуть и уже не проснуться. Пока держался на ногах, сам видел, как человек сидел, говорил и вдруг осёкся на полуслове, глаза остекленели – мёртв. Жизнь остановилась, как часы, которые забыли завести. Ноги Алёши стали тонкими, как у малого жеребёнка. Волю к жизни давало только чувство долга: за него воюет отец. Хлопочет мама – надо стараться не подвести их. За всю чудовищную зиму 1942 года он ни разу не произнёс: «Мама, хочу есть!» Чувство долга да надежда вырваться на Большую землю…

К январю он слёг. Не было сил. Страшно мёрз. Даже под одеялами, пальто и всяким тряпьём, которым его накрывала мама. Живот распух и отвис.

В марте приходила женщина из ЖАКТа, спрашивала:

– Жив ли ваш мальчик?

– Слава Богу, жив, – отвечала мама.

– Предъявите его.

– Вы – врач?

– Нет, но мне надо удостовериться, что он живой.

– Да живой я, живой… Чего вы там… – слабым и пустым голосом отозвался Алёша.

– Убедились? Вам же плевать, кто жив, кто не жив! – почти задыхаясь, крикнула мать. – Вы пришли проверить, не съедаю ли я хлеб по его карточке!

– Но знаете, бывают и не такие случаи… – испуганно пролепетала посетительница.

– Знаю. Я юрист. А вы передайте там, в жакте, чтобы на такие дела посылали кого-нибудь поделикатнее. Спасибо за внимание! Мы вас не задерживаем!..

Позже их посетил доктор Лебедев, и мама растерялась:

– Николай Васильевич, вы?! Право, даже не знаю, что сказать… На вас – детская больница, а вы… к нам, словно участковый врач…

– За что же вы меня так?! – засмеялся Лебедев. – А вот Алёша считает иначе. Посмотрите, как он улыбается… Здравствуй, старый дружище!

За всю блокадную зиму это была первая улыбка Алёши. Николай Васильевич был до войны главным врачом детской поликлиники Смольнинского района. Ему улыбались все дети и родители.

Алёша оказался частым его пациентом: то свинка, то краснуха, то целый хвост заболеваний – от скарлатины до её осложнений, воспалений почек и лимфатических желёз. Николай Васильевич устраивал мальчика в детские санатории в Вырице и в Сиверской. Однажды кто-то сказал, что приезжает повидаться со своими пациентами доктор Лебедев, и все санаторные группы, от десятиклассников до самых маленьких дошколят, отправились встречать его. Появился он неожиданно – на холмистой лесной дороге. Молча рванулась к нему ребячья толпа, облепила со всех сторон. Счастливцам досталось нести его плащ, шляпу и портфель.

Как не улыбнуться такому человеку, который пришёл к тебе из лучших дней?

– Алёша у нас – личность героическая, – приговаривал Николай Васильевич, осматривая его. – Мне рассказывали коллеги из Филатовской больницы, как он хотел поскорее вернуться в строй. Лимфатическая железка с кулачок. Доктор щупает и спрашивает: «Болит?» Алёша подтверждает. «Нехорошо», – говорит доктор. Тогда этот герой шлёпает себя по опухоли и весело смеётся: «А вот и не болит! Не болит!» Но тот попался ещё хитрее. «Ах так? – говорит. – Тогда придётся оперировать»… Но оперировать не стали – отогрели кварцем… Так было, Алёша?

– Так, Николай Васильевич…

– Значит, дух у тебя бойцовский, а это важнее всего… Мы создали отделение при одной клинике – специально для детей… Но сейчас там лежат, в основном, с голодным параличом. А нашего кавалера, да ещё с такой мудрой и энергичной мамой, можно поддерживать и на дому. Мы чудес не творим, но, насколько возможно, будем выделять для Алёши шротовое молоко и жмых. По рукам, дружище? Ничего, мы с тобой ещё пробежимся по лесу в Вырице!

– А вы помните?

– Кого же мне ещё помнить, мальчик?..

Голодный паралич пока не настиг его, хотя ноги-палочки ходили плохо, мышцы сохли и вместе с дряблыми сосудами были видны снаружи. Под глазами повисли мешки. Череп обтянут кожей с провалами на месте щёк. На неподвижном серо-зелёном лице – бесцветные выпученные глаза. От голода ныл язык, потом и он обессилел.

Алёша приладился то лежать на спине, то переворачиваться на один бок, на другой, то полусидеть – ему казалось, что так меньше хочется есть. Он много читал, и это тоже помогало не думать о голоде, спасало от отупения.

Когда становилось совсем невмоготу, он начинал мечтать об отъезде ради спасения от смерти».

Пришла весна 1942 года, Татьяна Константиновна решилась на серьёзный риск: переправиться через Ладожское озеро на Большую землю. Авианалёты и артобстрелы немцев были регулярны. Люди гибли. Но иного выхода не было – иначе голодная смерть.

Ехали поездом по ленинградским пригородам до Ладожского озера. Там несколько теплушек перекатили на рельсы парома и закрепили тормозными башмаками.

Буксирный пароход «Ижорец» потащил их к восточному берегу, выписывая синусоиды по озёрной поверхности, стараясь усложнить фашистам потопить мирное судно.

Больше всего Сашу поразил капитан буксира. Он стоял на мостике и безмятежно курил трубку. Хладнокровие этого человека, открытого всем смертям, бессильного применить хоть какое-то оружие, Саша запомнил на всю жизнь…

На восточном берегу вагоны перекатили на другие рельсы и отправили в город Тихвин, в эвакогоспиталь.

Татьяна Константиновна помогала там медсёстрам ухаживать за ранеными. Её приметило медицинское начальство Ленинградского фронта и предложило должность начальника индендантской службы, поскольку дело связано с лекарствами и медикаментами, а она, как юрист, знает латынь. Она согласилась, но с условием, что её малолетний сын также будет с ней, и была направлена в Москву, где занимались распределением таких кадров.

По советам врачей от малокровия мать кормила сына фаршем из сырой печёнки, что потом на долгие годы отбило у Саши аппетит к печёнке любого приготовления…

Конец зимы 1943 года. Её направили на юг, под Ростов-на-Дону, где шли упорные и кровопролитные бои, и военная ситуация менялась практически ежедневно, даже ежечасно. Прибыв в действующую армию, она с сыном села во фронтовой потрёпанный «Уралец», который по степи помчался к фронтовому госпиталю.

Сначала всё шло спокойно. Потом откуда-то появился немецкий бомбардировщик «Хейнкель». Он почему-то не расстреливал беспомощный грузовичок, а лишь пугал – то подлетал, то уходил чуть ли не за горизонт, не причинив вреда. Как бы издевался. Через несколько минут всё стало ясно: едва «Уралец» выскочил из-за перелеска, как нарвался на немецкую бронетанковую колонну.

Немцы от неожиданности опешили. Этим воспользовался шофёр грузовичка, резко развернулся и помчался обратно. Проезжая балку, он крикнул женщине с ребёнком, чтобы те спрыгнули и спрятались в глубокой балке, а он уведёт немцев за собой. Татьяна и сын так и сделали. Грузовик умчался. Прицельный выстрел попал в него. Ни от шофёра, ни от машины ничего не осталось…

Было начало февраля, по голой степи дул пронизывающий сырой холодный ветер. Отсидев в балке несколько часов, продрогнув до костей, они, едва стало темнеть, побежали. Устав бежать, уже только шли. Вдали приметили пирамидальные тополя и крыши хат. Когда подошли к крайней, их окликнула женщина:

– Вы чьи ж будете?

– Мы свои, – отвечала ей мать. – Ехали в часть, но попали под обстрел и вот… вышли наугад. Нам бы только обсохнуть да отогреться, а там мы снова пойдём и доложим, кому следует.

Она впустила их к себе в дом.

– Заходьте в залу, будьте гостями! Только кому ж вы здесь докладать станете, миленькие? Вы – русские, а у нас ишо немцы стоят. Сама-то ты часом не из цыган?

Татьяна рассмеялась:

– Нет, из греков, но давно обрусевших. Первая нарушила традицию рода, выскочила замуж за вашего земляка…

– Так твой тоже – с Дону?

– Он родился в Новочеркасске, учился в Казачьей гимназии имени атамана Платова.

– Вона как! Ишо и наших кровей?

На следующий день появился у плетня полицай. Заметив его, хозяйка рывком отправила мальчика в спальню:

– Не дыши!

Татьяна, накинув пальто и шапочку, вместе с хозяйкой вышли на улицу. Полицейский забрал мать с собой. Привёл к следователю, тот стал допрашивать:

– Я так понимаю, что все евреи, согласно новому порядку, пошли в одну сторону, а вы – в другую. С кем прибыли?

– Одна. Кроме того, я вовсе не еврейка.

– Зря запираетесь. Какие документы при себе?

– Паспорт.

Она положила на стол паспорт.

– По паспорту вы – русская. Но советским удостоверениям у нас не верят.

Её посадили отдельно от других арестованных, в узкий чулан.

Утром её вызвали, повели к странному автобусу с глухим, без окон, корпусом, попросили сесть туда, но по дороге её остановил мужчина в папахе-кубанке:

– Кравцов Михаил Иосифович вам известен?

– Он – мой муж. Вы знаете что-нибудь о его судьбе?

– Ваше имя-отчество, быстро!

Она ответила, и он торопливо зашагал к дому…

Татьяну подсадили в странный автобус, закрыли со скрежетом двери.

Вдруг дверь распахнулась:

– Кравцова кто?

– Я.

– На выход!

Её снова увели в кабинет к следователю. Там сидел мужчина в папахе-кубанке:

– Здравствуйте, Татьяна Константиновна. Извините, не успел поздороваться при первой встрече… Что же вы, опытный юрист, вводите в заблуждение следствие? Почему утаили, что сами из дворян, защищали церковные процессы и даже, насколько мне известно, были репрессированы? В каком году нечто подобное имело место?

– В двадцать девятом.

Человек в кубанке грустно усмехнулся:

– Мы учились с вашим мужем в гимназии, потом – в университете, ещё позже я наезжал к нему на раскопки древних могильников под Семикаракорами… Виделись мы нечасто. Он жил в Питере, я оставался на Дону… А ваш сын, где он теперь?

– У хороших людей.

Они вышли на улицу.

– Судя по всему, вы с мужем потеряли друг друга?

– Мы потеряли его навсегда. Он погиб на фронте.

– Знаете, мне всегда казалось, что у такого человека не может быть врагов. Прекраснейшим, добрейшим человеком был ваш муж… Всё перевернулось в этом мире. Я всю жизнь ненавидел большевиков и советы и теперь вынужден уходить с фашистами, которых жалую ничуть не больше.

– Буду благодарна вам, пока жива. Но неужели должны бежать с родной земли?

– Я был бургомистром. Не здесь – в большом городе. Советы меня немедленно повесят.

– А эти люди в автобусе? Что с ними?

– Думаю, их уже нет…

– Неужели расстреляли?

– Скорее всего просто не довезли.

Это была «душегубка», как потом стали их называть. Выхлопные газы шли в салон, люди через несколько минут гибли от удушья. Потом трупы сваливали в ров и уезжали за новой партией…

На другой день немцы бежали, и в станицу вступили советские войска.

Так Татьяна с сыном на несколько дней оказалась в оккупационной немцами зоне. Уже после войны это не останется для неё безнаказанным…

Вскоре они добрались до места назначения – маленького городка Сальск, расположенного в 180 км к юго-востоку от Ростова-на-Дону. Тихий провинциальный городок, полгода бывший под оккупацией фашистов и освобождённый 22 января 1943 года, был наполовину разрушен немцами. Вместе с Советской Армией в него передислоцировался военно-полевой госпиталь. Сюда и прибыла Татьяна с сыном. Здесь они узнали подробнее, где погиб Михаил Иосифович Кравцов: в боях на Украине, за Днепром, где-то в окрестностях гоголевского Хорола…

Двенадцатилетний Саша выполнял обязанности санитара и медбрата в госпитале: уносил ампутированные руки и ноги, ухаживал за ранеными.

Помогал и во время операций знаменитому хирургу генерал-полковнику медицинской службы Николаю Алексеевичу Богоразу. Хирург был неординарной личностью, человеком суровым и мужественным. Ещё в 1920 году он потерял обе ноги, сорвавшись с подножки трамвая и попав под его колёса. Он стоял на протезах по много часов перед операционным столом. Звучала воздушная тревога, но Николай Алексеевич оперировал, не обращая на это внимания, а сам приказывал всем уходить в бомбоубежище. Не слушался только Саша. Он упрямо отказывался и продолжал помогать хирургу.

Генерал представил его к награде, и Александру Кравцову вручили медаль «За боевые заслуги».

Ампутацию часто делали без наркоза (порой его не хватало), и бойцы кричали от боли. На что Богораз жёстко твердил свою знаменитую фразу «будешь орать – сдохнешь», которая через много лет вошла в одну из пьес будущего драматурга.

В госпиталь поступало много раненых солдат и офицеров.

«Раненые меня любили, ведь у многих дома оставались дети. Я ходил по палатам, пел, читал стихи и не гнушался подать или убрать утку. После долгих одиссей мы входили в Ростов-на-Дону с военным госпиталем 14 февраля 1943 года, в день освобождения города. Я ехал на подножке «студебеккера», нас встречали радостные жители Ростова, и я тоже чувствовал себя освободителем». (Интервью газете «Квартирный ряд», 3 февраля 2005 г.)

Но однажды, это было в начале февраля 1943 года, в госпиталь поступил генерал-майор Иосиф Иванович Губаревич. Он командовал 34-ой стрелковой дивизией, которая сдерживала немцев на левом фланге Сталинградского фронта. В безводной полупустынной степи с августа 1942 года и до января 1943-го шли упорные кровопролитные бои. Губаревич освободил столицу Калмыкии Элисту. 4 февраля 1943 годы 34-я дивизия находилась на марше к городу Батайск Ростовской области. В станице Злодейская машину, в которой комдив объезжал боевые порядки, обстреляли немецкие истребители. Генерал-майор был серьёзно ранен.

5 февраля перед отправкой в госпиталь он написал обращение к своим боевым друзьям:

«Товарищи бойцы и командиры, героические гвардейцы! Идя вперёд, приятно и радостно вспоминать о своих боевых делах. Это вы, советские воины, пробили стену вражеской обороны, уничтожили хвалёные немецкие узлы сопротивления в Хулхуте, Утте, Яшкуле, Улан-Эрге, освободили от германских поработителей сотни населённых пунктов, в том числе и Элисту, Гигант, Зерноград. Вы прошли около семисот километров по пересечённой местности в тяжёлых климатических условиях, не думая о трудностях, шли только вперёд к победе. Этот славный, благородный путь – путь на запад я прошёл вместе с вами, находясь в ваших рядах. Я видел ваши силы и ненависть к врагу, мужество и героизм в битвах и был всегда уверен в вашей победе. Временно выбывая из ваших рядов по ранению, завещаю вам и наказываю донести наше Красное гвардейское знамя до победного конца, до самой Великой Победы!»

Он надеялся вернуться.

Генерал был очень слаб, лежал неподвижно много дней, порой приходил в сознание. К нему приставили постоянного медработника. Но он особо выделил Сашу Кравцова, хотел общаться именно с ним. Каждый раз, когда мальчик приходил, он спрашивал:

– Саша, ты? Выкладывай новости.

– В клубе через полчаса концерт будет. Ждут артистов.

– Любишь концерты?

– Я их только по радио слышу. Зато в театрах успел побывать!

– Много чего видел?

– «Полководец Суворов»! Сразу научился шагать, как суворовский гренадер.

– Покажи, если не забыл, как шагают гренадеры.

Мальчик показал.

– Красиво, – похвалил генерал. – Спасибо. Молодец. За это от меня – премия. Она же – оперативное задание. Отправляйся на концерт.

Саша решительно перебил:

– Нельзя. У меня законная смена.

– Ну тогда зови кого-нибудь из начальства.

– Зачем?

– Р-разговорчики в строю слышу!..

Мальчик привёл к нему старшую сестру хирургического отделения.

Генерал лежал с закрытыми глазами. Землистый цвет его лица наводил на тяжёлые мысли.

Сестра склонилась над ним, приблизила ладонь к губам, затем сказала:

– Спит. Я зайду позднее…

– Не спит, – прошептал генерал. – И просит на два часа подменить Александра. Я дал ему задание: смотреть концерт и подробно доложить.

Сестра осторожно поправила ему подушку, покорно кивнула и вышла.

– Вы бы и вправду поспали, – предложил Саша. – Я вас заговорил.

– Пока говорим, болячки отступают. Жаль, быстро устаю.

Подменить Сашу пришла няня, и он отправился на концерт…

Концерт, впервые увиденный живьём, его впечатлил. Он понял, что не только расскажет, но даже кое-что попробует воспроизвести. Один – за всех артистов.

Саша спел генералу песню «Звёздочка». Генерал одобрил и песню, и голос мальчишки.

Саша стал рассказывать о том, как певица, что исполняла «Звёздочку», и её товарищ запели известную песню и весь зал им подпевал: «Кто сказал, что надо бросить песни на войне?» И Саша тоже спел её.

Генерал долго молчал.

– Знаешь, а вдруг ты – артист? – проговорил раненый.

– Служу Советскому Союзу, – откликнулся мальчик.

– Вот так и служи… У тебя выходит…

Поздно вечером Саша передал дежурство пожилой медсестре…

Наутро он застал пустую палату. Тело генерал-майора Губаревича отнесли в морг.

Весь город хоронил генерала.

В зале дома культуры Сальска посередине стоял гроб с генералом. Саша стоял у гроба одним из первых и плакал. К нему подошёл местный паренёк и спросил:

– Это твой отец?

– Нет.

– А кто?

– Никто, я из госпиталя, был с ним санитаром.

Так за два года он стал взрослым, хотя ему было двенадцать.

Боевого генерала похоронили в Ростове-на-Дону…

Советская армия двигалась на запад, а с нею – и госпиталь…

27 января 1944 года в Керчи (где находился к тому времени госпиталь) он узнал о снятии блокады с Ленинграда, и из его глаз брызнули слёзы…

Прошли ещё две весны. Настал погожий май 1945 года. 9 мая был тёплый, солнечный, радостный день, звуки патефонного танго и фокстротов разносились по улицам Ленинграда. Саша надел синюю курточку из американской помощи советским детям, на груди её сверкала медаль «За боевые заслуги». Он подошёл к матери:

– Всё, мамуля, вставай. Победа! Слышишь?

Мать молчала.

– Ма, что с тобой? Сегодня же – День Победы!

Мать встала, набросила старенький халатик, затем сняла со стены большую фотографию в коричневой деревянной раме. На фотографии, утопая в лучах последнего предвоенного лета, были сняты в рост всей семьёй. Фотографию мать поставила на обеденный стол.

Она медленно опустилась на стул, долго вглядывалась в остановившееся мгновение недавнего счастья.

Затем уронила голову на руки и разрыдалась

Впервые за всю войну…

Становление

После войны Татьяна с сыном вернулись в Ленинград.

«После снятия блокады я вернулся в нашу довоенную квартиру. Потом приехала мама. Во время блокады у нас умерли все наши ленинградские родственники, не вернулся с фронта и отец. Мы занимали две комнаты в коммунальной квартире на Форштадтской улице: огромная кухня, просторные коммунальные помещения, тогда ещё никто и понятия не имел, что такое совмещённый санузел. Кроме нас, там жили ещё двое соседей. Одна из них – артистка Ленинградской филармонии Левицкая: она была нашей питерской Риной Зелёной – говорила на эстраде детскими голосами. У неё был муж, инженер, прекрасный, добрый человек, который называл меня, ещё маленького дошкольника, «мамин хвостик». Жили дружно. Но в 1938 году его однажды вызвали куда-то, и он больше не вернулся». (Интервью газете «Квартирный ряд», 3 февраля 2005 г.)

Летом 1945 и 1946 годов Сашу и многих других детей отправляли на отдых (обычно на два месяца) в пионерлагерь (в то время он назывался – комсомольско-детская здравница) на побережье Чёрного моря в посёлок Голубая Дача. Расположен посёлок прямо у моря на левом берегу горной речки Неожиданной, в 15 км к северо-западу от районного центра Лазаревская. В 1905 г. на карте Военно-Топографического управления был отмечен хутор Голубева. Первое упоминание о посёлке Голубая Дача относится к 1920-м годам.

Александр Кравцов в 2000-е годы написал повесть «Голубева дача», где это название варьируется и как Голубиная Дача. Из вышеуказанного понятно – почему.

В пионерском лагере за эти два года побывали необычные дети: многие с орденами и медалями Великой Отечественной – партизаны, разведчики; дети погибших фронтовиков. Странными были эти сыны полков, госпиталей и партизанских подразделений. Дети с солдатскими повадками. Их чистые души морщились от чужой грязной брани, но в компании сверстников они сами разряжались весёлым матючком, пересыпая родную речь немецкими, итальянскими, румынскими словечками того же разбора. Это было чем-то вроде пароля из киплинговского закона джунглей: «Ты и я – одной крови!» И, в какой-то степени, – соревнованием за положение Василия Тёркина в солёной солдатской компании.

В повести «Голубева Дача», где главный лирический герой – Андрей Ларионов – образ собирательный, Александр Кравцов описывает как раз этот период своей жизни. Ларионов, конечно, не Кравцов, Саша не играл ни на одном инструменте и не был вором, но в повести много автобиографического, того, что Булат Окуджава называл «из собственной судьбы я выдёргивал по нитке». В ней отражены удивительно точно жизнь, быт и психология детей войны…

Мирные будни брали своё. Саше надо было заканчивать среднюю школу. После четырёх военных лет он снова пошёл учиться. Литературу у них преподавала Мария Григорьевна Блок, племянница знаменитого поэта Александра Блока. Преподавала талантливо, весь класс был влюблён в неё и, конечно, увлёкся литературой.

Блистательный учитель по математике Георгий Семёнович Булык за один месяц подготовил Сашу по математике.

Школу он закончил в 19 лет. Было это в 1950 году.

Мать вновь стала работать юрисконсультом.

Как-то один из чиновников (по фамилии Валеев или Валяев), поедая обед в столовой Смольного, заявил во всеуслышание:

– На войне погибли десятки миллионов людей, но не всех же считать героями!

Все, кто слышал, смолчали. Все, кроме Татьяны Константиновны:

– Неужели вам повезло разглядеть такие подробности с высоты пожарной колокольни в каком-нибудь тыловом Намангане? Как вам удалось?

Присутствующие рассмеялись.

Чиновник не пожелал остаться в долгу:

– Гонору-то сколько! А у самой муж три месяца уклонялся от призыва. По документам сразу видно, что только в сентябре сорок первого удалось изловить.

Юрисконсульту следовало бы ответить в соответствии с её умом и красноречием: «Муж мой был забронирован от призыва в армию как учёный. Он добровольно потребовал снять броню, ушёл на фронт и погиб. Так что вы напрасно стараетесь приписать его в свою компанию».

Но случилось иначе. В ней проснулась юная Таня на женевской улице. Она молча подошла к клеветнику и наотмашь вмазала ему по скуле.

– И это – советский юрист? – прохрипел чиновник.

Далее последовала месть. Её вынудили уйти «по собственному желанию». Это было только начало расправы тайной, долгой и успешной.

Куда бы она ни обращалась в поисках работы, ей вежливо сообщали, что должность внезапно сократили или ещё раньше обещали кому-то.

Почти два года длилось это хождение по адовым кругам, пока люди с совестью и сочувствием чужой беде не сообщили ей, что этот чиновник написал донос на гражданку Кравцову Т.К., которая «проживала на оккупированной территории, но почему-то скрыла в своих анкетах это обстоятельство». Такая репутация в те времена равнялась «волчьему билету».

Жить они стали впроголодь. Однажды Саша увидел, как его бабушка нищенствует у церкви на Лиговке: ей подавали обломки хлеба. Увидев внука, она попросила отнести собранное домой.

Саша, сдерживая рыдания, шёл домой и думал: «Хуже нищих… Мы – хуже нищих!»

Дома, увидев на кухне топор, схватил его и закричал:

– Убью его! Он не имеет права жить! Убью!

Мать, услышав крики, вбежала, пытаясь выхватить топор. Но сын с размаху ударил по подлокотнику старинного дивана. Крепкое дерево устояло, остался лишь рубец. Это отрезвило его.

Вечером того же дня он взял с собой удостоверения на медали (к первой прибавилась ещё «За Победу над Германией») и отправился на товарную станцию близ Московского вокзала. Он надеялся на понимание и поддержку фронтовиков из бригады грузчиков. Те нашли ему место.

Мать отыскала работу архивариуса, с утра до позднего вечера приводя в порядок пыльные подшивки в разных учреждениях…

Настало лето. Мать отправила сына на отдых к родственникам в Ростов-на-Дону.

И там произошла судьбоносная встреча с будущим патриархом Всея Руси, а в то время иеромонахом Пименом. Об этом написано в рассказе «Мой Чёрный Монах».

После Великой Отечественной войны из Соединённых Штатов Америки объявился на Ростовской земле епископ Сергий (под этим именем скорее всего имеется в виду митрополит Вениамин). Всю войну он просидел в Америке, жил там припеваючи.

Вот его краткая история.

Митрополит Вениамин (в миру Иван Афанасьевич Федченков) по благословению митрополита Сергия в мае 1933 года приехал в Нью-Йорк. В ноябре того же года он был назначен архиепископом Алеутским и Северо-Американским, и пробыл в Соединённых Штатах всю Великую Отечественную войну и дольше вплоть до февраля 1948 года, жил там припеваючи.

12 февраля 1948 вернулся окончательно в Советский Союз, какое-то время возглавлял Рижскую епархию и 27 марта 1951 года назначен митрополитом Ростовским и Новочеркасским.

Приехал в Ростов-на-Дону весь в золоте и бриллиантах. Заказал себе самую дорогую машину ЗИЛ–110, на которой ездили только высшие чины советского государства. Среди всеобщей послевоенной нищеты не стеснялся выделяться своим богатством и роскошью.

Шло время, к нему присматривались и наконец пожаловались на него патриарху Алексию I. Он направил к епископу отца Пимена, иеромонаха самого строгого жития, но увещевания на «американца» не подействовали. Тогда патриарх принял решение отстранить Сергия от епархии и сослать его на послух и покаяние во Псково-Печерский монастырь, а владыку Пимена поставить над тем монастырём наместником, чтобы было с кого пример брать.

Иеромонах Пимен приехал в Ростов-на-Дону за «неисправимым американцем». Прощальная служба епископа должна состояться в соборе Рождества Пресвятой Богородицы, главном храме Ростова-на-Дону на Николаевском переулке (ныне ул. Станиславского, д.58). Пимен приехал раньше епископа, за ним невольно стал наблюдать Саша:

«Чёрный монах, крестясь и кладя поклоны иконам по обе стороны главного иконостаса, вошёл в алтарь и остановился на молитву. Необычна была бедность его лица в южном городе, где нехотя загоришь. Строгость этого человека не отпугивала, за ним хотелось наблюдать, понять его.»

Потом явился сам Вениамин.

Служба была примечательной. Вот как описана она в очерке «Мой Чёрный Монах»:

«Несколько диаконов чинно прошли к машине, распахнули дверцу, под локти подхватили выходящего [Вениамина]. Он вырос между ними, отсвечивая на солнце бисером, камнями и металлом. Зрелище отдавало византийской пышностью…

Епископ [Вениамин] глядел на них [на паству] как Христос на тех, кто нахватал камней, чтобы побить грешницу. Люди занервничали, кое-где начали всхлипывать, замелькали носовые платки.

Он умолк. На несколько секунд наступила жуткая тишина. Даже всхлипы пропали.

И тогда на толпу обрушилась вулканическая лава.

– Разве камень, – прогремел владыко и бросил вниз левую руку с напряжённым указательным пальцем, – может подняться на попирающего его?

Накалив атмосферу горечью к несправедливо обиженным, он открыто пошёл в атаку, подбросил посох, поймал его в воздухе и выкрикнул:

– Разве посох может ударить владельца своего?

И после паузы, воздев глаза и свободную руку, негромко, с горьким упрёком, вопросил:

– Разве паства может подняться на пастыря своего?..

И все до единого начали повторять, словно речёвку на политической манифестации: «Прости, владыко! Прости, Христа ради!»

Саша чуждался стадности, не любил толпу и среди неё чувствовал себя чужаком.

Он вышел из храма.

Законы овладения толпой и доведения её до экстаза, как это делали Гитлер и Муссолини, он прекрасно знал. Поэтому, увидев это в храме, был огорчён и раздосадован такой прощальной проповедью опального епископа.

Ему стало не по себе. Саша облокотился на кирпичную тумбу соборной ограды. Задумался. Вдруг почувствовал рядом с собой кого-то. Поднял голову. На него смотрели проникновенные глаза Пимена.

– Тебе худо, сын мой?

– Нет, уже ничего… Благословите, владыко!

Получив благословение, Саша снова опустил голову.

– Простите меня, но я ничем не болен, а у вас много забот, я знаю, мне говорили, и вообще – я был там… Как говорится, душе стало душно. Пройдёт. Вы уж простите, что я вас так…

Пимен глядел в его глаза участливо и строго.

– Ты был в храме, и после этого заболела душа? Тогда мне нельзя тебя оставить.

– Я здесь недавно и скоро уеду.

– Вот видишь: и я – недавно, и тоже уеду. Молитва облегчает мучения верующего, а с тобой вышло по-другому. Я понимаю: даже в храме может что-то расстроить, но почему так мучительно?

Он доверил Пимену свои злоключения с ненавистным Валеевым, о поведении опального епископа.

– Никогда не думал, что мародёры проникли и в храмы Божии! Ведь я помню, как в годы войны открывали церкви, как служили священники в Ленинграде, Ростове, Таганроге, Керчи; как люди верили им и выживали в нечеловеческих условиях… Да и как не верить, когда все ленинградцы знали, что наш митрополит, а теперь – патриарх, всю блокаду день в день провёл со своей паствой? В окно его кабинета залетали осколки снарядов, врезались в стены, его чудом не ранило, даже не зацепило!.. И почему же даже в церковь заползают разные гады, и нет им настоящей кары?..

– Сколько лет тебе было в мае сорок пятого?

– Почти пятнадцать.

– Мне было пятнадцать, когда принял монашеский постриг. В двадцать пятом году…

– Разве тогда это было возможно?

– Даже во времена Нерона христиане создавали свои обители… Как тебя зовут, сын мой?

– Саша… Александр!

– Меня в детстве звали Сергеем, в отрочестве нарекли Пименом…

– Да я знаю, знаю…

– В пятнадцать лет я надеялся, что монашеским трудом, молитвой и послушанием отведу от себя всяческие мирские скверны, и уж точно – любое насилие… Но началась война. И я не мог остаться в стороне, как не мог твой отец… Заблудший пастырь, что так расстроил тебя нынче, оказался в другой стране, среди людей иной морали. Кто знает, как бы он повёл себя дома? А там… Что нам представляется греховным, там иной раз выдают за шалость… Но карать – право Создателя, и никого больше. Святейший патриарх, хоть сам и настрадался в блокаду вместе с паствой, наложил епитимию на оступившегося, но не закрыл ему путь к очищению от всякая скверны. В этом сила, а не слабость православия… Никогда не задумывался, что за поступки вложены в заповедь Христову «Не судите, да не судимы будете»? А это значит: случилось что, так не торопись искать причину на стороне – начни с себя. Поверь: большинство радостей наших и бед сотворяем мы сами, незаметно, поступок за поступком… Научись быть судьёй самому себе, и ты обретёшь свободу в прощении ближним… Вспомни, уважал ли ты себя, когда терзался ненавистью, злобой, местью? А когда прощал, не очищалась ли душа светом, не возвышалась ли она? Великодушие – божественный промысл… Приедешь – поклонись Ленинграду от смиренного иеромонаха Пимена. Прощай, Саша-Александр. Благослови тебя Господь!

Пимен пошёл навстречу автобусу…

Это была первая встреча с будущим патриархом.

Она сильно на него повлияла. За всю свою жизнь его не однажды предавали, но Александр Кравцов никогда не мстил. Бывали даже невероятные случаи, когда предавший попадал в беду, в отчаянии обращался к нему же за помощью и – «милость к падшим» получал. Александр Михайлович давал руку помощи, но – отношения потом не восстанавливал…

В ГУЛАГе

Закончилась Великая Отечественная война. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 8 мая 1945 года 9 Мая был объявлен ПРАЗДНИКОМ ПОБЕДЫ, нерабочим днём. Разрушенную страну стали восстанавливать вернувшиеся фронтовики. Они пришли свободные, независимые. Победители фашизма, самой сильной армии мира, они высказывались также свободно и независимо по любым сторонам жизни страны. Результат – многие стали пополнять ГУЛАГ.

Появилась теория, гласившая: «в карете прошлого далеко не уедешь». Нечего вспоминать былые заслуги. 23 декабря 1947 года выходной был отменён. День Победы праздновать перестали. Ордена и медали фронтовики больше не носили. Детвора играла ими в вышибалочку, как битами.

Сталин возобновил репрессии в других областях. Дошло дело и до Ленинградского университета. Под сталинский молох попали студенты. Изобрели уголовное дело ленинградских студентов, будто недовольных советской властью, в которое включили Сашу Кравцова. Обвинили его в недоносительстве по статье 58–12 Уголовного кодекса РСФСР:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.