Ведьма
Heike Bonin

© Heike Bonin, 2021

ISBN 978-5-0055-5721-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Ведьма из Глаустедта

1.

Около 1680 года на берегу Гроссаха, который Glaustädter Weichbild окружает с юга и запада, было четыре или пять загородных домов с красивыми, обсаженными деревьями декоративными садами и огородами. Самый маленький из этих загородных домов был собственностью ученого магистра доктора Франца Энгельберта Лейтхольда с прошлой осени, который родился в Глаустедте и долгое время снискал славу и почет как профессор греческого и латинского языков в университете Виттенберга. пока разногласия с двумя пылкими коллегами не заставили его отказаться от недавно тернистого академического обучения и поселиться на своей старой, незабываемой родине для более тихого служения муз. Теперь он жил здесь со своей единственной дочерью Хильдегард и благородной домработницей Гертрудой Хегрейнер, которая служила помощницей по дому его покойной жене в Виттенберге при жизни его покойной жены и которая позже честно и честно участвовала в воспитании ребенка. с большим успехом.

Это было ближе к концу мая, между пятью и шестью часами дня. Угловая комната с коричневыми панелями на верхнем этаже теперь была полностью в тени. Девятнадцатилетняя Хильдегард Лейтхольд сидела на дубовом стуле в нише восточного окна, крутя розовыми пальцами нить забавной мурлыкающей прялки. На ней было облегающее голубое шерстяное платье и узкий голубой бархатный капюшон. Густые светло-русые волнистые волосы торчали из-под бархатного капюшона и падали на спину двумя длинными великолепными косами. Глаустедт ничего не знал о фантастической неестественной природе, которая только начинала упиваться высокими прическами, бронзовыми корсажами и пышными юбками-кольцами по ту сторону имперской границы. Благодаря неуклонному соблюдению дресс-кода магистрата в этом районе Глаустедта преобладал старый франконский консервативный дух, что, несомненно, пошло на пользу изящным и живописным.

Для Хильдегард Леутхольд сидели на низких деревянных стульях трое детей в возрасте от шести до восьми лет, две дружелюбные льняные девочки и сильный, паусбакигер [326] мальчик с черными кудрявыми волосами и озорным сверкающим взглядом. Хильдегард выбрала этих трех любимцев из семей бедной мелкой буржуазии и ремесленников, которым она часто раздавала дары милосердия и милосердия, чтобы научить их арифметике, чтению и письму из особой милости и дружбы. Ей было очень весело, и малышам не терпелось мучить друг друга, потому что фройлейн Хильдегард никогда не злилась, а всегда рассказывала после урока историю, которую было приятно и поучительно слушать.

Уже сейчас она рассказывала детям « прекрасную сказку», а именно вечно юную историю очарованной Спящей красавицы. Лоре, дочь сапожника из Вейльгассе, поднесла табурет очень близко к молодой девушке и с самозабвением и доверием прижалась к ее коленям, в то время как Доротея Роттмюллера, сложив руки на коленях, не смотрела на прекрасный ротик, который был такой обаятельный и правдоподобный. Флориан, сын лесничего, был полностью на девятом небе. Его красивое открытое лицо светилось. Он крепко вцепился в край письменной доски и слушал, как восторженный мужчина.

Когда Хильдегард замолчала, он тяжело вздохнул, отложил доску и сказал странно взволнованным голосом:

«Вы никогда не рассказывали такие красивые вещи. Это в сто раз прекраснее, чем история о диком лебеде или большом пальце.

Затем он продолжил с очень важным выражением лица:

«Ты тоже знаешь, о чем я сейчас думаю? Спящая красавица, должно быть, была похожа на тебя! Такие же длинные косы, такое же красивое лицо и такие сияющие глаза!»

«Ой? Они действительно светятся? "Шутила барышня и погладила вьющиеся волосы восторженного мальчика.

«Замечательно! "Заверил Флориан.

«Что ж, это делает меня счастливым. Я действительно счастлив, когда ты так внимательно слушаешь и так умно учишься. Просто продолжай так! Затем я расскажу вам кое-что очень необычное – историю открытия Америки.

«Я их знаю! "Ответила Лоре, дочь сапожника. « Но это не имеет значения! Если что-то рассказать, звучит намного лучше, чем из старого Großohm. Он всегда кашляет и иногда не знает, что делать.

Доротея Роттмюллера и веселый Флориан теперь штурмовали Хильдегард со всевозможными вопросами: как дела с двенадцатью мудрыми женщинами? Они тоже жили в городе, где царь жил со своей женой? Или они жили над облаками, как иногда делают чудесные феи в других историях? Были ли вообще феи? Старый великий ом из Schuhflickers-Lore сказал, что это была языческая чушь и говорилось это только для забавы, но фрау Роттмюллер, мать маленькой Доротеи, сказала, что такое вполне возможно, как ведьмы и злые волшебники. бы… А как же столетний сон? Может ли что-то подобное случиться на самом деле? А тринадцатая фея? Был ли это настоящий злодей, заключивший договор с дьяволом?

Хильдегард старалась как можно лучше отдать должное нетерпеливому любопытству небольшой компании. Это было непросто. Каждый ответ здесь порождал встречный вопрос, который иногда переходил в совершенно другую область. Однако Хильдегард умела снова и снова упорядочивать запутанные и запутанные идеи.

До сих пор она продолжала плести с короткими перерывами. Но теперь она отодвинула прялку в сторону. Веретено было полным, и все более и более оживленная игра в вопросы и ответы с детьми была ее единственным занятием. Дочь сапожника из Вейльгассе забралась к ней на колени и нежно обняла ее за шею правой рукой, на что Флориан, сын лесничего, с некоторой завистью наблюдал со своего деревянного табурета. Доротея Роттмюллера тоже встала и теперь говорила громче всех троих.

Посреди этого проворного движения взад и вперед внезапно вышла невысокая, полная фигура экономки Гертруды Хегрейнер. На ней была белоснежная фуражка, оставлявшая на голове лишь узкую полоску тонких волос, черновато-коричневый, не очень нарядный халат и кольцо для ключей, которое сильно звякало у нее на поясе.

«Извините! «Она сказала Хильдегард. « Я постучал четыре раза. Но дети там шумят грехом! Хуже, чем в цыганском таборе!»

В остальном такая добродушная Гертруда Хегрейнер очень враждебно посмотрела на болтливых молодых людей, которые так смело и уверенно подошли к девушке. Она не любила троих из них. Во-первых, она сама боготворила дочь своего достойного работодателя и с незащищенной ревностью нюхала соперников повсюду. Во-вторых, она придерживалась ничтожного мнения, что благородная Хильдегард с ее аристократической манерой поведения и блестящим образованием прощала себе, если она учила детей таких подчиненных людей чтению и письму. И в-третьих, по крайней мере Флориан, молниеносный мальчик лесничего, казался ей настойчивым подозрением, мошенником и бесполезным насмешником, не чувствовавшим заслуженного уважения при виде снежного капюшона и звона. связки ключей. Ее недоверие значительно возросло с тех пор, как она недавно обнаружила твердый горох на матрасе своей девственной кровати, когда ложилась спать, который только Флориан мог предательски спрятать там. Гертруда Хегрейнер не понимала, что Хильдегард Лейтхольд так любила этого безбожного ребенка. Он выучил легко, пока что это было правильно, и даже сохранил сложные латинские слова, которым Хильдегард недавно научила его на пробной основе, но это не компенсировало недостатка образования и ужасного неуважения, которое уже проявилось в выражении. о том, как он вечно смеется, а иногда и с вероломно моргающим лицом. С этим мерзким мальчиком Гертру можно было ожидать гораздо хуже, чем твердый горошек.

Благородная домработница несколько раздраженным тоном сравнила шум греха трех детей с суетой цыганского лагеря. Но Хильдегард сразу же позаботилась о своих подопечных.

«Я, что ты хочешь? Она сказала, улыбаясь. «К этому надо привыкнуть! Маленьких негодяев здесь, в монастыре, нет! Со своей стороны я счастлив, когда все воспринимают живо и свежо. А ты сам обычно не вешалка на голову!»

«Ну! Но все с мерой и целью! Иногда мне кажется, что отец не против, когда он сидит там со своими фолиантами?»

«О, детские голоса! Они не попадают в кабинет! Ступай, дорогая Гертруда! Вы, наверное, забыли, как громко мы пели вместе, когда я был маленьким. „Приди, ночное утешение, соловей“ и „Браузе, гроза!“ и двадцать всего за одно утро!»

«Да, тогда…»

«Не будем спорить! Скажите, что есть! Потому что ты чего-то хотел?»

«Конечно. Здесь жена фермера, Линндорф. Вы бы заказали их здесь. Вчера. Но она не могла из-за сенокоса».

«Хорошо. Просто позвольте им войти! Прощайте, ребята, на сегодня! В следующий раз, когда вы будете изрядно трудолюбивы, я вам еще раз скажу!»

Она оттолкнула прялку с помощью кулачка с розовой полоской, притянула к себе каждого из детей и поцеловала их в щеку. Когда она обняла мальчика, он уткнулся сияющим лицом ей на плечо и нежно прошептал:

«О, дорогая Хильдегард! I ' люблю тебя так, я хотел бы десять тысяч раз, чтобы поцеловать тебя в рот!»

«Это было бы многовато!» – ласково сказала она и снова поцеловала его.

Дети, уже озвучивавшие себя в начале урока, получили с собой по большому круглому булочку Glaustädter и теперь пожелали старой экономке счастливого вечера, а Флориан странно поклонился. Затем они тихонько спустились по лестнице. Хильдегард достаточно часто внушала им это. [327] Там им не разрешали ни действовать усердно, ни даже болтать и смеяться, учитель учился! И они с радостью проявили уважение к отцу своей любимой Хильдегард, даже без того, чтобы Гертруда Хегрейнер пошевелила угрожающим пальцем. Пока они рванули на Гроссахштрассе, счастливая и свежая, женщина из Варшавы, все еще немного раздраженная, пошла на кухню и, к своему облегчению, поссорилась с горничной Терезой.

Тем временем крестьянка из Линндорфа вошла в комнату Хильдегард, встав на колени. Женщина лет тридцати, но выглядела на пятьдесят, носила неклассический национальный костюм, фуражку, похожую на корсаж, и пять или шесть плиссированных юбок, которые лежали одна на другой и едва доходили до колен.

«Привет, и вот я!» – сказала жена фермера. «Не в обиду!»

Она споткнулась, снова наклонилась и хотела поцеловать руку Хильдегард. Девушка, однако, отняла у нее его, дружелюбно похлопала по плечу и доброжелательно сказала: «Не тратьте больше денег, Лизелотт! А пока садись! Я принесу тебе вещи!»

Жена фермера пробормотала что-то вроде «Большое спасибо», поправила один из деревянных стульев, тяжело села и подперла подбородок рукой. В их внешности было что-то беспокойное и пугающее. Она вздохнула пару раз, затем потянулась к своей голове, редкие волосы в центре вихря были заплетены почти в индийском стиле. В народе глаустедтера это круглое плетение называлось гнездом.

Через некоторое время девушка вернулась. Она принесла небольшой сверток, завернутый в холст и перевязанный ярко-красной лентой, женщине-фермере, которая тут же поднялась. Лицо Хильдегард сияло, когда она давала обещание жене фермера.

«Вот, Лизелотт! «Она сказала с завидным сердцем дружелюбием. « Нет, просто отдохни еще немного! День теплый, и вы, должно быть, устали. Перед тем как уйти, вы можете съесть на кухонном столе суп или кусок жареного ягненка. Впусти стаю сюда, пока не вернешься домой. В нем есть несколько курток для вашего младшего ребенка – сшитые вами, Лизелотт, – и воскресный свитер для старшего. Вдобавок аккуратно завернутый ряд белых пенсов!

«Боже, верлон, ты тысячу раз! – запнулась Лизелотт. Она действительно взяла девушку за руку и стремительно прижала ее к губам. Затем она снова вздохнула и неуверенно посмотрела в пол.

«Что вам не хватает? "Сочувственно спросила Хильдегард. "Ты была такой странной, Лизелотт!»

«Верьте, это хорошо! "Ответила жена фермера. «Я получил хороший шок в конечностях! С тех пор, как мой Йорг блаженно упал с дерева и сломал себе шею, он больше не схватил меня так и не потряс так сильно!»

«Ты меня очень пугаешь. Что дало" это?»

«О, моя дорогая леди, это ужасно говорить! Вчера, когда косил сено на Gusecker Wiese… Я все еще дрожу от одной мысли об этом. Нас было трое – Хампахер Кэт, я и Кляйнвейлер. Вы знаете, деревушка, это муж и жена моей тети».

«Да, да, вы рассказали мне о нем».

«Ну что ж! Нам троим удалось там, на „Гусекер Визе“. И жара была сильная, и мы отключились от трех часов утра и почти хромали. Вполне может быть, что эта история слишком рассердила Кляйнвейлера, к тому же это был телесный труд, а не он сам. Но это не значило, что он нуждался… Конечно, это было давно… А теперь об этом шаткий повод выходит! Бог Милосердный в благодати нас поддержит и поможет всем нам достичь счастливого конца! Аминь!»

«Я вас не понимаю. Что делал Кляйнвейлер? « Lieselott поднял голову, спутать.

«Он произнес кощунственные и греховные речи и позорно проклял и гневно выкрикнул: « Дьявол принеси сено!» И когда это было уже почти у нас на губах, порыв ветра унес сено далеко в Gusecker Bach, так что Hampacher Käth «и я стояли там, как будто потрясенные громом. И все же в небе не было видно ни облачка, ни грозы ни до, ни после. Затем нам стало известно, что Кляйнвейлер, как уже давно говорилось, заключил договор со злом. И на этот раз плохой парень предал его неразумно! Так сказал смотритель, который как раз шел. Это было как по команде, плохое желание – и сразу сено пропало! Сам деревушка поморщилась и посмотрела на нас, как на чистую совесть. И охранник зала правильно доложил о нем Glaustädter Malefikantengericht. Сегодня на рассвете Кляйнвейлера забрали и привезли в Стокхаус. О, милочка, говорю вам, я всю ночь не спала! Мы связаны с ним узами брака, пусть даже обширно. К сожалению, такое случается со всеми, кто принадлежит к клану. Но я никогда особо не доверял ему, маленькой деревушке! Он был трудолюбивым и в некоторых делах процветал лучше, чем любой из его соседей. Теперь вы знаете, кому он был обязан своей удачей. Господь Господь сохранит нас от всех адских искушений».

Лизелотт пришлось сесть. Колени ее дрожали от возбуждения. Опустив лицо, она крепко сложила коричневые руки и пробормотала короткую молитву.

Хильдегард Лейтхольд стала очень серьезной. В живом общении со своим храбрым, остроумным и дальновидным отцом она рано научилась воспринимать несчастное колдовское и колдовское безумие, которое все еще доминировало у большинства современников, тем, чем оно было на самом деле – печальным призраком, который с его возрастом Старые языческие идеи противоречили здравому смыслу настолько же, насколько противоречили доктринам и взглядам очищенного христианства. В то же время, однако, она пришла к осознанию того, что при нынешнем положении дел чрезвычайно опасно и, более того, бесполезно выражать это мнение словами, особенно здесь, под скипетром ландграфа Отто фон Глаустедт-Лиха, Тот, кто был полностью под чарами, обнаружил эту пагубную болезнь того времени и под влиянием придворного маршала Бенно фон Трейса и секретаря Шенка фон дер Велена дал клятву искоренить колдовство и магию в своей стране любой ценой. Это стремление честного, но ограниченного принца было особенно оживленным в течение примерно шести месяцев для Глаустедта – самой большой общины в Ландграфстве, которая намного превосходила резиденцию ландграфа в Личе. В то время как соответствующие дела ранее дошли до обычного трибунала, городского суда Глауштадта, ландграф поручил охотнику на ведьм, которого уже много раз судили и проверяли в других странах, Бальтазару Носу, которого многие опасаются, создать специальный зловредный суд. в Glaustädt, чтобы вызвать к существованию. Этот трибунал, наделенный всеми мыслимыми силами и привилегиями, работал так строго и жестоко, что можно было почти говорить о своего рода терроре со стороны Бальтазара Носса. В любом случае нецелесообразно каким-либо образом критиковать меры и решения кровного суда или даже выражать малейшие сомнения в законности процесса над ведьмами в целом. И то, и другое неизбежно привело бы к самым неприятным последствиям. Ужасали только в ближайшем окружении, выговаривали там, где были абсолютно уверены в единомыслии и строжайшей секретности, а в остальном придерживались принципа, согласно которому в диалоге с незнакомыми и далекими людьми никогда не должны затрагиваться соответствующие вопросы.

Заблуждение о магии и колдовстве никогда не приходило в голову Хильдегард Лейтхольд так быстро, как сейчас. Секунду она боролась. Слово уже было на кончике ее языка, которое жена глупого фермера, вероятно, исполнила бы нерешительным ужасом. Но в нужный момент она подумала об этом. Но она ничего не могла поделать с судьбой, так внезапно постигшей Кляйнвейлера. ПОЭТОМУ было бы безумие barte, этот суеверный [328] Weiblein противоположные взгляды показывают, что потенциально могло бы привести к самому прямому пути до Трибунала. Она вспомнила предупреждения своего отца, который достаточно часто говорил в конце насыщенной событиями дискуссии: «Будь верен себе, Хильдегард, и всегда следи за своим языком!» Еще не настал тот день, когда мы сможем свободно говорить, как нам заблагорассудится! Но рассвет наступит, несмотря на всю темноту. А пока нужно терпеть и ждать!

«Lieselott,» сказала она наконец, « Вы не должны думать, что худшее сразу! Возможно, несмотря ни на что, окажется, что Кляйнвейлер в основном невиновен. Фраза, которую он использовал, противоречит второй заповеди, но, небеса, мы все грешники и недостойны славы… Следовательно, ему не обязательно быть чародеем и отрицателем Господа. Нетерпение и гнев часто утаскивают лучших людей …»

«Но это с порывом ветра! Тот, с порывом ветра! Я говорю вам, моя дорогая леди, как по команде!»

«Да, это, наверное, странно и, возможно, поразило вас с самого начала. Между тем – если против него ничего нет… Случайность часто в жизни прекрасно играет. Возможно, это было также провидением с Небес, которое хотело показать вам и маленькой деревушке, что такие злые проклятия – мерзость для него во всех отношениях. Только не слушай слишком много, что говорят люди! Если кто-то страдает, после этого всегда найдутся умные и слишком умные, которые все знали заранее».

«Это вполне может быть», – задумчиво ответила жена фермера.

«А если вас спросят, – добавила молодая леди, – вам, конечно же, не разрешено говорить то, в чем вы не совсем уверены. Просто держитесь простой истины и доверяйте Богу. Кто знает, как скоро они вернут человека? Поднимайся, Лизелотт!»

Хильдегард, под давлением необходимости ободрить коронную крестьянку, на самом деле говорила с душой. Сама она не верила, что суд перед Glaustädter Malefikantengericht приведет к невиновности арестованного крестьянина. С тех пор, как Бальтазар Нос занял кресло, на первом допросе не было ни оправдания, ни даже увольнения. Ужасающая практика пыток, нигде более совершенная, чем в судебных процессах над ведьмами, заставляла измученных признавать все, даже самое абсурдное, что кровавые судьи применяют к несчастным жертвам. И если некогда героический характер сверхчеловеческой силы души сопротивлялся невыразимым мучениям, то именно дьявол дал истерзанному человеку эту силу, и именно эта стойкость теперь рассматривалась как доказательство вины. И кающиеся, и нераскаявшиеся были приговорены в любом случае, с той лишь разницей, что Бальтазар Нос сначала судил кающихся мечом, а затем сжигал их, в то время как нераскаявшихся отправляли на дрова или, как было профессиональным выражением, кремировали.

Лизелотт действительно почувствовала облегчение от дружеской поддержки Хильдегард. Вы не могли знать… Вчера, конечно, она бы поклялась этим… И это было слишком странно с внезапным порывом ветра. Между тем, то, что сказала такая выдающаяся, умная, образованная молодая леди, тоже, вероятно, было не так важно. В любом случае Лизелотт хотела подождать, прежде чем полностью отдаться своему горю. Еще было время для этого, и теперь ей нужно было подумать на время о себе, о долгах, которые она платила, о детях, которых она хотела снова нарядить. Юная леди так любезно позаботилась об обоих. Ах да, это был настоящий ангел, которому стоит только пожаловаться на его страдания, и тогда она исправит ситуацию. И это было так просто, так естественно и дружелюбно, как если бы бедные фермеры Линндорфа были совершенно одними из них!

«Да благословит вас Бог! « Сказала женщина и взяла ее рюкзак под мышку. « Также за приятные утешительные слова о Кляйнвейлере. И теперь я не хочу больше сдерживать тебя».

«Вы хорошо поработали! И идет к Theres ' кухне, она уже знает! До свидания!»

Пока жена фермера спустилась на первый этаж, чтобы горничная накормила ей обещанную закуску, Хильдегард на мгновение постояла у окна, задумавшись. С башни старой Мариенкирхе городские волынщики и зинкенисты торжественно истекали кровью шестичасового хорала, прекрасной мелодии основной песни Лютера: «Сильный замок – наш Бог». Общее несчастье всех жителей Глаустедта, как это было так образно выражено в этом индивидуальном, почти невероятном случае, опечалило мягкий характер молодой девушки. Но люди привыкают ко всему, включая невзгоды грозного террора. Повседневность нас утомляет. Хильдегард Лейтхольд тоже недолго вешала голову. Ей было девятнадцать лет, она была процветающей и жизнерадостной. Когда звуки прекрасного пения стихли, она глубоко вздохнула и пожала плечами. С божьей помощью! подумала она с радостной беззаботностью юности. И снова вспомнила слова утешения любимого отца: «Несмотря на всю тьму, рассветет». А до тех пор должна ли она позволить, чтобы ее юная жизнь была испорчена вещами, которые она не могла улучшить со всей силой своей воли?

2.

Когда передний фермер, который велел горничной завернуть ей кусок жареного, быстро прошел через мост Гроссах, чтобы добраться до своей родной деревни на другом берегу реки, Хильдегард взяла майские цветы из голубоватой глиняной вазы на подоконнике., положила их перед грудью, а затем передала в кабинет, где бывший профессор саксонского выборщика и доктор Франц Энгельберт Лейтхольд сидел перед своим массивным столом и, склонившись над величественным печатным изданием в Гросскварте, писал всевозможные научные выдержки и заметки с хрустящим гусиным пером. Это было великолепное голландское издание Марка Валериуса Мартиалиса, которое недавно появилось в Лейдене и из-за различных текстовых неточностей вызвало критическое недовольство магистра. Он сам планировал в следующем году переработанное новое издание гениального автора эпиграмм и хотел объяснить благонамеренному читателю в своем латинском предисловии, насколько очевидным образом это великолепное издание Лейднера допустило ошибку и, таким образом, на самом деле совершенно не соответствовало цели такой публикации..

Хильдегард осторожно открыла дверь, заглянула внутрь и подождала несколько мгновений, чтобы увидеть, не осмотрится ли сидящий глубоко в кресле клерк по сторонам. Но так как он не двинулся с места, она осторожно подошла ближе и спросила своим легким, льстивым голосом: «Неужели ты скоро не кончишь, отец? Вечер чудесный.»

Франц Энгельберт Лейтхольд повернул голову.

«Нет, дитя», – мягко ответил он. «На этот раз вам придется довольствоваться Гертрудой Хегрейнер».

Хильдегард нежно обняла отца и убрала его полуседые волосы со лба.

«Правда? Неужто так торопится с твоей мерзкой поэт-эпиграммой, которую даже порядочной девушке не разрешают читать? Идет! Освободись сегодня!»

«Невозможно, моя дорогая! Я прямо сейчас в центре этого – и нахожусь на пути к проблеме – я говорю вам, чрезвычайно странно! Как только я теряю нить… То, что не забираешь сразу, часто исчезает от нас навсегда. Иди в сад, милый! Или, если хотите, немного в Гроссхайм. Проселочная дорога все еще довольно загружена».

«Какой позор! – воскликнула она, слегка приподняв губы. "Я пойду" теперь так очень счастлив с тобой! Гертруда надоедает мне со всей своей добротой, и гулять одна… Но ты должен видеть это, отец, ты слишком много делаешь для себя!»

«Я не боюсь этого. Это издание Martialis доставляет мне огромное удовольствие. А то, что человек делает с полным удовольствием, само собой проходит. Так что оставь меня в покое! Сегодня вечером мы поболтаем еще час. Затем я снова расскажу вам [330] кое-что об восхитительной глупости моего коллеги по Лейднеру!»

«Я „ смотрит вперед» смеялся молодой девушки. «И не сердись на меня, если я сейчас тебе мешаю!»

«Зло? Можно ли сердиться на тебя? Это было бы ничем иным, как желанием разозлиться на солнечный свет, который заглядывает в мою комнату! Ты имел в виду хорошо, на этот раз как всегда! Кстати – позвольте мне взглянуть на вас! Синий халат прекрасно смотрится на тебе. И вот майские цветы! Вы правы, когда наряжаетесь! Если бы я был юношей в шестом люструме, а не твоим старым пятидесяти четырехлетним отцом …»

«Вы все еще балуете меня! – воскликнула она, краснея. «Так до свидания! Это будет сегодня поздний ужин?»

«Может быть, дитя! Только не жди меня! Потому что, как я уже сказал …»

«О, я жду, и когда" берет с до девяти! Я не могу отведать кусочек без тебя! Да ест Гертруда одна!»

Она быстро поцеловала его в лоб и вернула его римскому эпиграмматику. Франц Лейтхольд посмотрел ей в глаза и пробормотал, потерянный во сне:

«Совершенно благословенная мать! Такая родная, такая умная – и такая благородная, прекрасная душой и телом! Пусть Бог Вседержитель всегда принимает их под свою милостивую защиту!»

Некоторое время он думал об этом. Как будто печаль дорогого воспоминания захлестнула его. Серьезная, слегка дружелюбная голова с величественной темной бородой лишь нерешительно склонилась над книгой и наполовину написанным листом, пока, наконец, Маркус Валериус Мартиалис не победил мягкосердечные порывы момента.

Тем временем Хильдегард легко спустилась по широкой деревянной лестнице. Когда она вышла на улицу, она все еще казалась нерешительной. Асфальтированная дорожка перед входом в дом вела налево в сад, направо – на Гроссахштрассе. Здесь находились тяжелые кованые ворота. После недолгого размышления Хильдегард повернула направо и повернула его на Тора на петлях.

Дорога была пыльной. Кое-где на легком ветру поднимались серо-дымящиеся вихри. Это было не очень привлекательно. Может, дальше было хуже.

Девушка как раз собиралась снова закрыть калитку и обернуться, когда появился красивый молодой человек в черном академическом костюме и поднял свой бархатный берет с почтительным приветствием. Молодым человеком был доктор Густав Амброзиус, глаустедтер по происхождению, как и отец Хильдегард. В прошлом году, незадолго до переселения хозяина, он поселился в Глаустедте в качестве врача, с отличием сдав экзамены в Гейдельберге и Болонье. Как сын долгожданной семьи – кроме него в живых никого не было – он быстро нашел признание в так называемых семьях Глаустедтов, патрициев, советников и купцов, особенно после того, как шестидесятилетний медицинский нотариус Линндорфер Штайнвег все меньше и больше отказывался от практики.

Отношения с Леутольдсом, конечно, строились на другой основе. Первый пастор Глаустедта, герр Мелхерс, друг детства Магистра и в то же время хороший знакомый семьи Амброзиусов, познакомил молодого доктора с Францем Энгельбертом Лейтхольдом по чисто социальным причинам, потому что он предполагал, что эти двое были классическими людьми. образованные, но один из них был весел. Наслаждение жизнью никоим образом не понравится мужчинам, которые, несмотря на разницу в возрасте, особенно понравятся друг другу. Во время этого вступления серьезный пастор, часто преследуемый эфемерными импульсами, не думал о сношении с Хильдегардой. Доктор Амброзиус нашел еще более приятным неожиданный восхитительный вызов на бис.

[341] Молодой врач происходил из соседнего дома, старинного замкового здания с круглой башней и величественной зубчатой стеной. Несколько лет здесь проживал Тухкрамер и советник Генрих Лотефенд, самый богатый человек во всем ландграфстве Глаустедт-Лих. Генрих Лотефенд недавно заболел лихорадкой, из-за которой он был прикован к постели на несколько дней и на полторы недели привязал его к комнате. Теперь пациент практически выздоровел. Доктор Амброзиус дал ему лишь еще несколько правил поведения на ближайшее будущее, а затем вылил вместе с ним кувшин Ассманншойзена на увитый виноградной лозой балкон для его будущего благополучия.

Хильдегард не расстроилась, что доктор Густав Амброзиус заговорил с ней и в те пять минут, что он оставался болтать у ворот, говорил о герре Лотефенде и других вещах. Молодой человек, который никогда не нарушал свою форму, но при этом обладал чем-то необычайно свободным и свежим, обращался к ней с первого дня. И поэтому она говорила с ним дружелюбно и не стеснялась, хотя чисто случайную встречу у ворот могли легко неверно истолковать и сплетничать плохие люди.

Наконец она сказала, мило склонив голову:

«Но я останавливаю тебя. Ваше время измеряется …»

«По-немецки: вы меня выписываете!» – пошутил доктор. «Я [342] уже почти извиняюсь. Я должен был это увидеть, ты собирался прогуляться».

«Сначала да», – ответила Хильдегард. « Я подумал о том, чтобы немного прогуляться до Гроссхаймера Форсте. Но когда я увидел пыль, я передумал. И когда я говорю о вашем своевременном времени, я имею в виду это серьезно. Все в Glaustädt знают, что вы сейчас почти перегружены».

«Конечно. Но вы также можете время от времени делать перерыв. Что ж, сегодня, однако, все еще есть несколько требований. Лихорадка мистера Лотефенда не единственная. Что-то витает в воздухе. Могу я попросить тебя, дорогая дева, от всего сердца порекомендовать меня твоему дорогому отцу? А теперь – приветствую!»

Он снова поднял свой темный бархатный берет и протянул ей руку. Хильдегард Леутхольд ударил без щепетильности, сказал: «Приятного вечера!» И медленно толкнул кованые ворота в замок. Пока Эмброуз шел в город с горящим лицом, она аккуратно взяла свой синий халат и прошла мимо парадной двери в сад.

Этот сад, состоящий частично из пригодных для использования грядок и частично из парков в версальском стиле, занимал четыре или пять акров земли между домом и Гроссахом. Посередине находился небольшой гранитный бассейн с бесчисленным количеством золотых рыбок. Через живую изгородь на южном краю открывался вид на соседние сады, приготовленные таким же образом.

Там, в увитой виноградной лозой беседке, сидел чрезвычайно богатый суконщик и советник Генрих Лотефенд. Он отсалютовал. Хильдегард Лейтхольд поклонилась. Семья Леутольдов поддерживала дружеские отношения с Генрихом Лотефендом и его женой Мехтильдис. Хильдегард нашла сорокашестилетнего мужчину, который с юмором рассказывал о своих путешествиях и приключениях во Франции, Италии и Австрии, очень интересным и весьма увлеченным его отцовской доброжелательностью. Не раз, когда она кормила золотых рыбок или чем-то занималась в их кроватях, по-прежнему величественный джентльмен медленно подходил к изгороди из боярышника, некоторое время задумчиво наблюдал за ней, а затем заводил с ней беседу. из которых, вероятно, у нее была кратковременная. Забыла о работе и уверенно подошла ближе. Генрих Лотефенд давно перестал заботиться о своем великолепно процветающем суконном бизнесе. У него была только большая часть дохода, а в остальном он жил исключительно своими хобби, особенно алхимией и географией. Он также занимался обширным цветоводством, так как он был большим другом природы в целом. Теперь Хильдегард втайне сожалела о том, что веселый, отзывчивый человек, который зимой так бредил пробуждением весны, был приговорен к безрадостному заточению в лазарете в такую славную майскую погоду. На самом деле она должна поздравить беднягу с его выздоровлением. Она как раз собиралась сказать ему приятное слово. Но к тому времени он уже ушел в дом. Ну тогда может завтра!

Полубессознательное решение, которое Хильдегард Леутхольд уже приняла, когда заметила клубящуюся пыль на шоссе, теперь было выполнено без промедления. Если бы она сидела здесь, на скамейке из коры, или там, под аркадами из листьев, то она могла бы рассчитывать, что Гертруда Хегрейнер со своей красно-коричневой садовой прялкой сядет рядом с ней в кратчайшие сроки и будет жаловаться на разные вещи. о неуклюжести горничной Терезы или о самых юных розыгрышах маленького Флориана. Хильдегард очень любила хорошую экономку, но в течение некоторого времени она была более чувствительна, чем обычно, к странному дыханию мелочности и отсутствия поэзии, исходившему от Гертруды. Она определенно чувствовала, что Гертруда Хегрейнер не совсем вписывалась в настроение этой чудесной Майский вечер.

Хильдегард Лейтхольд зашагала прямо к берегу Гроссаха. Открыв решетчатую дверь, выкрашенную в черный и зеленый цвета, она спустилась по неровным ступеням каменной лестницы, покрытой мхом. Здесь, на железном кольце береговой стены, лежала тонкая лодка. Хильдегард перетянула машину, упруго подпрыгнула и ослабила цепь. Потом взяла весла. Уверенной рукой она провела маленькую гондолу мимо садов загородного дома к лесу Линндорфер, где Гроссах, свернув на восток, затерялся между высокими стволами древних дубов, буков и лип.

Хильдегард упивалась спокойным скольжением по ярко вспыхивающим речным волнам. Дома слева, освещенные золотым сиянием сверкающего солнца, двигались, как пылающие образы снов. Кое-где над сияющими пляжными стенами висела сказочная мерцающая березовая ветка или пышная листва переполненных виноградных лоз, спускавшихся в воду. Из последнего сада доносился веселый детский шум и негромкая музыка. Затем постепенно вокруг воцарилась глубокая святая тишина. Это было похоже на предчувствие близкого одиночества в лесу. И вот первые тени деревьев растеклись по реке. Лес открывался своими благородными куполообразными сводами. Тростник колыхался направо и налево, или цветы незабудки цвели тысячами.

Сквозь поляну на южном берегу виднелись далекие черепичные и соломенные крыши Линндорфа. Голубоватый дым клубился над трубами. На солнышке было так чисто и уютно, как будто там не было ни беспокойства, ни горя. Хильдегард подумала о несчастном крепостном фермере, который так неожиданно променял свою деревушку на опушке леса на темницу дома с полом. Ее охватила глубокая жалость и ужасное горе. Но потом столетний дуб снова двинулся вперед… с силой, ее сильное сердце оторвалось от мрачных мыслей. Здесь царил истинный небесный мир Божий. Так что прочь печаль! Май был таким коротким, и таким коротким, как май, была молодость, по сути, все человеческое существование. Vita nostra brevis est – наша жизнь коротка – сказано в красивой студенческой песне, которую спели отцу под окном, когда он прощался с Виттенбергом. Она только что гребла, но не напрягалась. Вода еле слышно плескалась по килю, усыпляющая, как тихо гудящая колыбельная. Майские цветы на ее груди сладко пахли, хотя они немного опустили кубки. Между высокими стволами берега выпаслись два оленя. Когда гондола приблизилась, они медленно подняли свои прекрасные головы и с любопытством посмотрели на красивую девушку, сидевшую в планере. Но они не убежали.

Теперь Хильдегард достигла самого красивого места на всем течении реки. Гроссач снова описал здесь поворот и потому выглядел как тихий уединенный пруд, окруженный лесом, как жемчужина из своей раковины. Место непреодолимо приглашало повеселиться и помечтать.

Сегодня Хильдегард впервые так глубоко проникла в лес. Очарованная этой чудесной картиной, она решила здесь ненадолго отдохнуть. Она с силой ударила лодкой вбок, так что кончик киля заехал далеко на низкий берег. Обернув железной цепью стебель сломанной ивы, она удобно вытянулась в передней части гондолы, сунула руки под синий бархатный колпак и погрузилась в невыразимое чувство благополучия при виде нежного движущиеся вершины.

Так она отдыхала десять минут, когда приглушенный звук приближающихся шагов вывел ее из забвения. Она не знала страха. Ценных вещей с собой не было. Единственным ее украшением была горстка майских цветов, от которой пахла ее корсаж. Район вокруг Глаустадта также считается полностью безопасным после уничтожения большой банды разбойников в Фогельсберге. Тем не менее Хильдегард Лейтхольд начала. Только теперь она осознала, как необычайно одиноко здесь, на берегу реки, и как, по крайней мере, возможно, что какой-то бродяга воспользовался этим одиночеством, чтобы вторгнуться в нее с вызывающим попрошайничеством. Дорога, соединяющая соседние деревни, шла дальше на юг за Гроссач, но пешеходы [343] свернули больше в сторону города, в северной части леса, где были хорошо проложенные пешеходные дорожки и популярная гостиница, так называемый лес. таверна.

Хильдегард Лейтхольд выпрямилась, чтобы в случае необходимости быстро ослабить цепь баржи и столкнуть ее с берега. Затем над ольховыми кустами она увидела голову и грудь хорошо одетого человека, в котором сразу узнала своего соседа, богатого суконного клерка и советника Генриха Лотефенда. Крупная, широкоплечая фигура шагнула вперед и выразила радостное удивление при виде Хильдегард. Лотефенд носил дорогой фиолетово-красный дублет из тончайшей фламандской ткани, перевязанный всевозможными модными лентами, плюс бриджи из того же материала и блестящие мокасины с пряжками. Он низко поклонился, снял со лба широкополую шляпу советника и крикнул добродушным басом:

«Слава богу, что наконец-то я тебя догоняю, дорогая! Из своей лаборатории я видел, как вы ехали со скоростью стрела, но больше не могли дотянуться до вас словами. Итак, я пошел за тобой. Извини, но ты мне показался беспечным!»

Было что-то странно завораживающее и внушающее уверенность в манере этого человека в этом обращении.

«Небрежно? Почему? – спросила Хильдегард Лейтхольд, немного сбитая с толку.

«Ну, разве ты не боишься – ты, нежная и беспомощная маленькая девочка, – что какой-нибудь негодяй и вор может обидеть тебя, когда ты так беззащитно гребешь в этой пустыне? Я знаю, что вам нравится этот маршрут, и пока что вы тоже хотите его пройти. Однако в последнее время в районе Линндорфа снова появились всевозможные путешественники. Особенно группа цыган. Такая чернь невероятно нахальная. А ты, мой юный друг, вооружен не так, как я.

Он показал ей рукоять шведского всадника, который носил в левом нагрудном кармане.

Хильдегард вздрогнула. Вид посеребренного ружья сразу поразил ее воображение.

«Серьезно? – запинаясь, спросила она. « Я ничего об этом не знал».

«Что ж, совет не суетится по этому поводу, потому что негодяи еще не появились по эту сторону Гроссаха. Не хочется раньше времени расстраивать умы в Глаустедте. Возможно, их схватят и отправят в Дернбургше как можно скорее. В конце концов, вам здесь, несомненно, грозит серьезная опасность. Только подумайте, как близко это к горам. Если с тобой ничего не случилось, кроме того, что тебя утащили, чтобы вымогать у отца хороший выкуп …»

Генрих Лотефенд преувеличил. Группа цыган недавно появилась возле Линндорфа и Кенигслаутерна, но люди лишь мимоходом украли у фермеров несколько цыплят, а затем, из вполне обоснованного страха перед жестокостью Глаустадт Хермандад, двинулись дальше. близлежащая граница. Лишь шестидесяти-семидесятилетний отставший был пойман вчера, подходя к хозяину усадьбы недалеко от Косвига, чтобы выпить. Тем временем Хильдегард Лейтхольд забеспокоилась. Ей приходили в голову странные приключения, о которых Гертруда Хегрейнер рассказывала ей в детской в Виттенберге, и живое воображение молодой девушки внезапно раскрыло самые яркие возможности. Со стороны герра Лотефенда было честно и мужественно то, что он так дружелюбно обошелся с ее неосторожностью.

«Если я посоветую тебе, – продолжил суконник после паузы, – ты воспользуешься моей компанией сейчас.»

«Да? Вы хотите видеть меня в лодке?»

«К сожалению, мне не разрешено делать что-либо подобное. Врач запрещает ' с. Доктор Ambrose вы, наверное, сказал, что да, я затянуты себя в последнее время. Жестокая лихорадка. А вечером здесь из воды поднимаются всякие пары. Человек, который только что исцелился, не безнаказанно подвергается их воздействию. Но ты можешь спокойно оставить лодку здесь, у дерева, и пойти со мной. Лодку не украдут у вас тайно. Это никому не пригодится. Вора, который затем его возглавит, будет легко поймать».

Как назло, в воздухе раздался яркий свист, как будто тунец издалека подал знак своему прячущемуся товарищу. Возможно, это был безобидный возчик недалеко от лесной таверны или рыбак, живущий под влиянием Глаубаха. Но этот свист решился для Хильдегард, который странным и пугающим образом действовал ей на нервы. Она немного прикусила губу, взяла ивовый пень за верхний узел и быстро прыгнула на берег.

«Я благодарю" Вас, сэр Lotefend! Она сказала, вздохнув. « Возможно, вы правы; если бы судьба распорядилась так, я бы вряд ли был застрахован от нападения на узкую речку, которая даже не глубока. Завтра пришлю садовника и заберу лодку домой. А до тех пор он, вероятно, будет в покое. Но очень жаль, что этого мерзкого народа лучше не держать под контролем. Я так люблю грести!»

«Это тоже прекрасное удовольствие, особенно летом. Если бы у меня не было моей проклятой лихорадки …»

«В следующий раз я поеду в старый Хардт. Вот и вы в открытом поле, между полями и лугами».

«Вы, вероятно, сделаете это. Конечно, там не так красиво, как в Lynndorfer Hochwald. Но пословица верна: лучше сэкономить, чем жаловаться.

Хильдегард завязала цепь еще крепче, а затем поправила майские цветы, которые немного ослабли, когда она наклонилась. Теперь она разгладила свой голубой халат, немного приподняла его и приготовилась следовать за дружелюбным советником.

3.

Минуту они молча шли бок о бок по заросшей травой дорожке у реки. Хильдегард Лейтхольд молчала, потому что серьезно обдумывала, как быстро все может измениться в человеческих делах. Вряд ли сначала красивый, доверчивый выход, а затем внезапно пренебрежительное чувство незащищенности и осознание того, что поступили безрассудно и глупо. Генрих Лотефенд молчал, потому что был непреодолимо опьянен близостью прекрасной молодой девушки здесь, в тихом лесном одиночестве. Если бы Хильдегард наблюдала за ним лучше, она бы заметила, как его кулак, который держал длинную палку с золотыми пуговицами, нежно дрожал и только постепенно становился сильнее и надежнее.

Через некоторое время мистер Лотефенд начал теплым глубоким голосом:

«Давно, дорогая девственница, мы не виделись. Я хвалю тот факт, что первый выход скоро свяжет меня с тобой, мой дорогой друг».

«Это правда я? « Спросила молодая девушка, глядя вверх. «Ты дружишь со мной?»

«От всего сердца! « Заверил Лотефенд. « У рекламщика должна быть какая-то сущность, которой он придерживается в подлинном самоотверженном участии».

«Как мило с вашей стороны оказать мне такую щедрую услугу! Я даже не знаю, как я все это заработал. А пока – я тоже могу вам признаться, что вы дорогой друг и сосед, которого я хочу снизу вверх. Да, как мне сказать …? У вас такие веселые, свежие манеры, не такие тяжелые и непослушные, как у других мужчин вашего положения и возраста. Я думаю, это потому, что ты такой умный и многое повидал».

«Вы мне льстите, – сказал советник. « Я думаю, что вы более свежи и сильны, чем другие, – не потому, что я умнее или опытнее, а потому, что у меня всегда было теплое, восприимчивое сердце. Молодость не зависит от возраста. Во мне живет что-то, дорогая Хильдегард, что связано с вашим существом. Когда я вижу и слышу вас, я полностью чувствую себя молодым зеленым двадцатипятилетним фанатом. И, честно говоря, теперь я почти думаю, что сохранил себя таким молодым, потому что я никогда не был по-настоящему молодым».

Хильдегард изумленно посмотрела на его пылающее лицо. [346] Он казался ей странно изменившимся. Черно-карие глаза с длинными ресницами вспыхнули и заблестели.

«Я вас не понимаю», – невинно сказала она.

Советник тяжело уронил голову на грудь. Несмотря на все его искреннее и глубокое возбуждение, в этом жесте было что-то театральное, преднамеренность, которую даже ничего не подозревающая Хильдегард считала странной.

«Да, да, – мрачно сказал он, – вы меня еще не знаете. Ни я, ни моя судьба. О, что бы я дал, чтобы наконец рассказать вам эту судьбу! Верный истине, а не искаженный злобой завистников и клеветников».

Дорога была в нескольких локтях от русла реки. Справа в чаще лежал срубленный ствол дуба.

«Я немного устал», – продолжил торговец тканями. «Если ты не против, давай отдохнем здесь несколько минут. Мы все еще приходим домой в темноте.

«Если ты имеешь в виду…»

«Я в долгу перед тобой. Сильная лихорадка забирает даже самых пылких. И сегодня мой первый выход».

Они сели.

«Да, дорогой друг, – начал Лотефенд, – я должен еще раз подчеркнуть, как хорошо, наконец, снова быть рядом с тобой. Ты почти позволил мне умереть, не позаботившись о больном».

«Вы ошибаетесь. Их несколько раз присылали к вам, чтобы узнать. Мы также слышали от доктора Амброзиуса, что через короткое время вы оказались вне опасности. Между прочим, я бы сам хотел дождаться твоей милой жены, но отец запретил. Он опасался возможности заражения. Вы знаете, как нежно он заботится о своем ребенке!»

«Я не учел этого. Ваш достопочтенный отец прав, когда охраняет такое сокровище, как зеницу ока. Если бы мне посчастливилось иметь такую дочь, как ты, или даже такую жену, я был бы таким же.

Некоторое время он молча смотрел в землю, пока изумленная Хильдегард играла с полусохшими листьями сломанной ветки. Затем внезапно он продолжил устрашающе шепчущим голосом.

«Как видишь, Хильдегард, я самый одинокий человек на свете.»

«Вы серьезно говорите?»

«А как иначе? Почему вы спрашиваете?»

«Ну, до сих пор у меня было прямо противоположное впечатление. Я говорю: « Ты уже раньше, всегда рада, что я нашла тебя и опрятна».

«Да, с тобой, в доме твоего отца или в компании. Это не мешает мне быть глубоко несчастным дома в моих четырех кольях. Дорогая Хильдегард! Ты молод как майский день и мир твой. Вы не представляете, что это значит – пустынная, деформированная жизнь».

«Но я вас прошу! Вы, вы упустили свою жизнь? Самый богатый и уважаемый Крамер из Глаустедта, для которого все на земле процветало согласно его желаниям, влиятельный, уважаемый советник …»

«Внешнее не делает это в одиночку. Я как птица в золоченой клетке. Внутренние мучения не поддаются описанию».

Хильдегард чувствовала себя странно неуютно. Тон, которым говорил этот человек, казалось, в полную силу исходил из глубин смертельно раненного сердца. И все же, когда она подумала, каким жизнерадостным и крепким он был раньше…

«Но что вам не хватает? "Она наконец выпалила.

«Самостоятельные страдания! – мягко сказал он. « Вы никогда не замечали этого, несмотря на все усилия, которые я приложил, чтобы сохранить это в секрете? Конечно, вам всего девятнадцать, и вы не имеете ни малейшего представления о несчастьях человечества. Поверьте, это ад на земле принадлежать женщине, которую вы не любите!»

«Я вас не понимаю. Разве ваш брак с миссис Мехтильдис не был бы счастливым? Но до сих пор я всегда слышал обратное. И зачем, я спрашиваю, ты мне все это рассказываешь, девственница, которая еще так малоопытна?»

«Потому что я безгранично доверяю тебе. Потому что я… Но теперь позвольте мне заранее объяснить, как могло случиться, что я женился на этой женщине …»

«Я должен это слышать?»

«Да, дорогая Хильдегард! Угостите меня – это облегчит мое сердце. И я надеюсь, вы меня не осудите».

«Ну тогда говори! Но я действительно не знаю …»

«Просто уходи – и слушай! Сказано двумя словами. Вот как это выяснилось. Я был очень молодым и анемичным парнем, который был совсем один на свете и даже не знал, что такое любовь – ни детская, ни родительская любовь, даже другая, высшая… Но я был амбициозен до безумия и обезумел от жадности Богатство и власть реализованы. Мальчишкой я умер, голодал и был жестоко порабощен отвратительными людьми. Нечто подобное там создается! Теперь я пришел в дом богатого торговца тканями Лёнерта в качестве малооплачиваемого бухгалтера. Мехтильдис была его единственной дочерью – немного старше меня, но не неприятной, даже не уродливой. Спустя короткое время я заметил, что там накатывается. А потом взял и довел до конца. Мехтильд дала священный обет скорее умереть, чем бросить меня. Тогда отец сказал да. Но я не любил ее ни на секунду! Меня привлекала свобода, независимость, перспектива восхождения. Я еще не знал, что не хлебом единым жив человек. И когда позже он иногда становился пустым и пустым, я с силой подавлял боль, давал себе понять, что не имею права жаловаться. Я собирал золото и товары, я давно стал самым богатым оптовиком и дал себе советника по науке, изучал земной шар и искал философский камень в дымящейся лаборатории – все тщетно! Мой сияющий дом, великолепие моих цветов, аромат моих прекрасных вин оставались столь же неэффективными, как и очарование яркой общительности. Не хватает только одной вещи, которая оживляет жизнь!»

«Бедный друг! «С сожалением сказала Хильдегард, когда он закончил. « Вполне может быть, что никто не может заставить себя любить. Но для бедной женщины ужасно, когда она видит, что ей отказали в высшем из всех. И она должна это почувствовать…

«Без сомнения. В течение некоторого времени Мехтильдис знала, что между ней и мной нет внутреннего общения. Мы так плохо живем и живем рядом, как два доброжелательных соседа по дому, которые проявляют друг к другу вежливое внимание. И Мехтильдису ни в чем не недостает. Любовь, которая когда-то была в ней столь сильна, быстро сменилась пылкой набожностью. Мехтильдис молится в любое время дня, она никогда не пропускает проповедь, она совершает добрые дела при каждой возможности. Теперь она даже основывает детскую больницу и дом для одиноких стареющих девственниц. Но я угасаю, Хильдегард! Чем старше я становлюсь, тем безрадостнее ухмыляется мне нелепость этого нелюбящего существования. И теперь я хочу положить этому конец!»

«Как это? "Спросила Хильдегард.

«Правильный путь будет найден. Наша страна не знает законов католицизма. Здесь также можно разрешить длительный брак. Просто нужно начать с умом.

«Ради бога, что вы думаете? Если я согласен, герр Лотефенд, вы почти на Серебряной свадьбе, не так ли?»

«Это должно было произойти через три с половиной года, да! Но клянусь вам, что со временем я избежу печального праздника. Так или иначе, Хильдегард! Наконец-то я хочу хоть раз попытать счастья».

«Если только вы не ошиблись! Давняя привычка – это еще и связь, которая объединяет двух людей. Такие вещи не раздирают безнаказанно. Вы бы чувствовали себя одиноким, невыразимо одиноким.

«С Божьей помощью я смог найти то, что заставляет меня чувствовать себя одиноким. Женщина, которую я действительно запечатлел в своем сердце. Молодое, блаженное, теплое существо. Такая женщина, как ты, дорогая Хильдегард!»

В порыве страсти он с тоской взял ее за руку [347]. Пораженная, она вздрогнула и захотела освободиться. Но он держал ее в плену, несмотря на ее сопротивление.

– Хильдегард, – прошептал он, красный от страсти, – разве ты не подозреваешь, что я страстно увлечен именно тобой? Я безмерно тебя люблю! О, и я знаю, что ты тоже не против меня! Ваш отзывчивый взгляд, ваша дружелюбная улыбка лишь так часто смазывали эти раны бальзамом! Ты принадлежишь мне душой и телом, несмотря на все, что нас разделяет. Не защищайся, обожаемая Хильдегард! Я не прошу от вас ничего неподобающего и наказуемого. Ты должен подарить мне искру надежды! Одно слово! Краткий, мимолетный кивок головы!»

«Оставь меня!» – строго ответила она. «Нет, у меня этого нет!»

Она бросила на него презрительный взгляд и, наконец, вырвалась на свободу.

«Что с тобой,» продолжала она с растущим нежеланием «, чтобы ввернуть мои пальцы так сильно здесь? Между прочим, то, что вы все сказали, – чистое безумие. Вы действительно думаете, что я когда-нибудь выйду замуж за человека, который так позорно нарушил свое слово перед кем-то другим? Никогда! Даже если бы я любил тебя, что, слава богу, не так! И никогда не будет! Помните это, мистер Лотефенд!»

«Тухкрамер» тоже был наверху. Он склонил голову, как человек, осознающий свою вину.

«Извини, если я был слишком шумным! Вы не знаете, моя дорогая юная леди, каковы чувства полуволнучего человека. Я не сделаю ничего плохого по отношению к Мехтильд, если откажусь от них. Но для нее было несправедливо, что она не сразу заметила, как у меня дела, и как я в глубине души …»

«Только подумал о ее деньгах», – насмешливо добавила Хильдегард. «Поистине, вы далеко идете! Теперь вы упрекаете бедную женщину в своей жадности!»

Лотефенд с отчаянием посмотрел ей в глаза.

«Хильдегард! О, как мало ты понимал мою судьбу! Это жестокое издевательство! И я должен услышать нечто подобное от тебя, от тебя, ради которого я бы с радостью пошел прямо на смерть!»

«Успокойтесь, мистер Лотефенд! – сказала она, почти пораженная выражением боли на его подергивающемся рту. «Кажется, что лихорадка действительно ослабила твои нервы, так что ты теряешь рассудок и самообладание. Вы должны понимать, что все это выходит за рамки дозволенного! Боже, Боже мой, зачем тебе пришла в голову эта ужасная идея, которая переворачивает всю безобидность нашего полового акта с ног на голову? Иногда было так приятно и уютно у камина или на краю изгороди из боярышника!»

Тучкрамер понимал, что его роль любовника пока что здесь разыграна. Чтобы не потерять навсегда все отношения с объектом своей страсти, ему пришлось уступить с умом. Он еще не терял надежды на то, что продолжительные тихие ухаживания постепенно растопят твердый лед.

А пока он хотел набраться терпения и как можно скорее убаюкивать напуганную женщину в безопасное место.

«Давай! – внезапно сказал он и шагнул вперед. «Ты права, дорогая девственница, мои желания безумны. О, забудь, что я сказал в блаженном опьянении! Я хочу постараться жить спокойно, даже без того счастья, которое я представляла себе таким райским. Вы должны предоставить мне только одно, на случай, если не хотите, чтобы я сразу же причинил себе вред! Не обижайся на меня, Хильдегард, и обещай, что и дальше будешь со мной общаться! Это так просто! Вы ведете себя так, как будто ничего не произошло! Я не хочу возвращаться к нему ни одним словом. Вы отказываетесь …»

Он вытащил пистолет шведского всадника левой рукой и приложил мерцающий синий ствол ко лбу.

«Это стоит всего лишь слова, Хильдегард, и свинцовый шар разбивает мне мозг.

«Не злой! – спросила она, побледнея. « Я не сержусь».

«Я определенно хочу… Нет, нет, все должно оставаться между нами, как было! Ради бога, убери страшное оружие!

Дай мне руку! Клянусь вашей честью и блаженством.»

Он опустил пистолет и протянул правую руку.

Тревожно вздохнув, Хильдегард взяла его за руку и тихо пробормотала:

«Да, я обещаю" это вам. Клянусь честью и блаженством.»

«Благодарю вас! Ты делаешь меня счастливее и утешительнее, чем я заслуживаю. И, разумеется, молчите – против всех! Прежде всего, не позволяйте своему храброму отцу ничего замечать. Для меня это было бы ужасно! Хотя в основном -»

«Не волнуйтесь! Как я смогу запечатлеть это на моих губах!»

Теперь они двое быстро, не обменявшись несколькими равнодушными речами, пересекли Вольфсбюль и направились к Гроссахштрассе.

Они расстались в доме торговца тканями. Это было холодное и вежливое прощание со стороны Хильдегард и почти скромное прощание со стороны Лотефенда. Пока девушка решила ничего не рассказывать о брошенной лодке и пути домой с Лотефендом. Возможно, вашему отцу это показалось странным. Если это все равно всплывет позже, она найдет чем оправдать молчание. Она могла сказать, что не хотела рассказывать ему о неопределенности в Линндорфском лесу, чтобы не напугать его напрасно.

Хильдегард встретила мастера на работе. Уже темнело. Гертруда Хегрейнер была вне себя. Прекрасный суп из щавеля, его любимое блюдо, грозил выкипеть, потому что Гертруда думала, что постоянное наливание воды испортит вкус и прекрасный аромат.

«Где ты был? «Укоризненно спросила она, когда Хильдегард шла к кабинету. « Ты, его дорогая, должна была его побеспокоить. Но, конечно, он показывает меня как нищую. Это крест с учеными!»

«Не будь грубым, слишком строгий Hegreinerin! Я уже знал, что сегодня это займет немного времени, поэтому я пришел так поздно. Я был в деревне. Кроме того, он должен остановиться сейчас же. Дорогой мужчина много работает. В последнее время он тоже беспокойно спал».

Итак, она вошла.

«Перемирие! Она позвала ясным голосом. « Вечер приближается, и вы портите себе глаза. Давай, отец!»

Он отодвинул кварцевый ремешок, так как теперь он действительно едва мог видеть.

«Принесите" мне лампу, дитя! Он сказал любезно. "Осталось всего полчаса…»

«Эх, ты ешь? Воистину, тогда я, должно быть, очень неразумная дочь и бессердечная, как позорная Туллия. Нет, дорогой отец! Сначала вы едите и отдыхаете. Гертруда ждет тебя, как рысь. Если вы действительно хотите продолжить учебу – даже если вы весь день склонились над своим столом …»

Он встал, улыбаясь.

«Я был как раз в середине книги даров Сатурналий. Я хотел бы это прочитать. Знаете, в конце концов я дошел до того, что откладываю всю критику и просто придерживаюсь материала. Эти подробности древнеримской жизни всегда меня бесконечно очаровывали. Вы можете почувствовать здесь больше, чем, например, с Тацитом или Цицероном, что человечество мало изменилось за столетия… И поэтому этот последний час не был для меня особенно утомительным».

«Тем лучше! Теперь еда вам понравится! А потом делаем еще несколько шагов в саду. Ты должен уйти, отец! Мой долг – следить за твоим здоровьем. Старый Валериус Мартиалис не убегает от тебя. Разве ты не обещаешь мне?»

«Я должен! Ты, маленький деспот, был бы против кого-то другого!

[357] 4.

Доктор Густав Амвросий жил на рыночной площади. Он снял несколько комнат на втором этаже у плотника и мастера гильдии Карла Ведекинда и обставил некоторые из них своей собственной мебелью. Он не держал домработницу. Ведекинды принесли ему его первый завтрак и, если он не останется на улице, вкусный ужин. На обед он ужинал там, в «Золотом лебеде».

Это было в первую неделю июня, возможно, через восемь дней после опыта Хильдегард с Тухкрамером. Более полутора часов назад городские волынщики и Зинкенистен взорвали свой вечерний хор с каменного парапета старого Мариентурма в этом районе. Эльма Ведекинд, пятнадцатилетняя дочь плотника и мастера гильдии, стояла в средней комнате доктора Амброзиуса и аккуратно и внимательно накрывала квадратный дубовый стол. Она накинула на него белоснежное белье с синей окантовкой и теперь аккуратно положила на стол молочные булочки Glaustädter, деревенский хлеб Линндорф, копченое мясо, соль и другие аксессуары. Был также заостренный стакан из муранского стекла цвета морской волны, украшавший нож и вилку, и игристый оловянный кувшин, который только что был наполнен легким вином Глауштадт в погребе соседней ратуши.

После того, как она все тщательно разобрала, Эльма Ведекинд поспешно спустилась на первый этаж, где взяла с карниза рядом с кухней черно-синий глиняный сосуд с восхитительными ранними розами. Она отнесла этот глиняный сосуд в среднюю комнату, поставила его рядом со сверкающим оловянным кувшином и была рада видеть, как малиновые кубки и свежая зеленая листва придают аккуратно накрытому столу нечто по-настоящему праздничное.

«Он нуждается в „ s и заслуживает “ S! «Она сказала себе.» Достаточно грустно, что он обедает здесь в таком одиночестве! С утра до вечера он жертвует собой ради других, а когда возвращается домой, ему даже не с кем поговорить по-дружески! Даже сегодня при такой чудесной погоде! Вы чувствуете себя вдвойне одиноким».

Внезапно в нижней комнате стало скучно и влажно, хотя одно из двух окон было настежь. Она подошла и открыла и второй. Как красиво крыша и фронтоны блестели в светящемся красный вечер на другой стороне рынка фонтана! Карнизы, волчьи и драконовые головы горгулий, флюгеры и эркерные украшения – все казалось преображенным. Могучие солнечные часы в гостинице «Goldnen Schwan» уже были в темноте. Теперь ему нужно было сразу повернуть за угол, направо от Хайнгассе. Сегодня [358 он должен был сделать в Gusecker районе и северной части рва] на протяжении второй половины дня.

Тем временем доктор Амброзиус шел слева через Klottheimer Weg. Эльма, которая выжидательно высунулась из окна и устремила взгляд на угол Хайнгассе, не заметила его.

Молодой врач, то и обмениваясь приветствиями, шел поспешно по разбитой мостовой и только сразу остановился у входной двери. Здесь он увидел, за маленькими пустые окнами гостиной, прочного лицо Карла Ведекинда, который выглянул в красочное роем рыночной площади, как будто теряется в глубокой задумчивости. Библия лежала на поношенном подоконнике. Бригитта, его верная жена, сидела напротив плотника. Не зная, как читать себя, г-жа Бригитта была ее муж и жена прочитала кусок из Слова Божьего к ней после того, как она пользовалась вечерний суп. Теперь она, казалось, обдумывал текст она услышала в тишине, радостное созерцание. Доктор Амвросий был знаком с благочестивым обычаем честной пары, которая возвратила каждый вечер, и был в противном случае не был непоколебимы, чтобы увидеть, как это глубоко религиозной женщина держала ее муж, который был обычно несколько буйным, дружелюбным на своем месте. Карл Ведекинд, хотя и далеко превосходит его замужней половину в знании и проницательностью, питал своего рода благоговейным трепетом ее мягкий характер и любил ее нежно; для Бригитты не был готов, но вел его незаметно, как будто тайными нитями, а не висит на голове, но всегда свежий и веселый и счастлив повесить на любую разрешенную развлечение. Доктор Амвросий доверительно кивнул им обоим. Домохозяйка не заметил. Мастер Ведекинд, однако, ответил на приветствие с откровенной сердечностью.

Доктор Амброзиус переступил порог и поспешил через полусветлый подъезд. Сделав три шага за раз, он вскочил по крутой деревянной лестнице. Он открыл среднюю комнату и бросил свой темный берет на лежанку. В ту же секунду выглядящая Эльма повернулась, пылая пурпурным светом.

«Извините! Она смутилась и потянула за свой ярко-красный фартук. «Я тебя совсем не слышал. Я имел… Ваш ужин здесь».

Итак, она хотела уйти. Но он дружелюбно взял ее за руку.

«Останься, но немного!» Он правильно сказал. « Разрешите мне вашу дорогую компанию! Нет, посмотри, как красиво ты положил это обратно! Цветущие розы! Видит Бог, ты меня балуешь, Эльма!»

Она смеялась. « Стоит также упомянуть немногочисленные цветы! Вянут ли они там, в домашнем саду, или здесь, наверху – остается неизменным».

«О, не надо так обесценивать свой подарок. Розы чудесные!»

«Ну да. Потому что вчера ты сказал, что хотел бы их… Мне это просто нравится… Но я не хочу больше тебя беспокоить. Вы будете голодны. И вы должны немедленно уйти».

«Конечно, ребенок. Около половины девятого. И важный путь к смертельной болезни. Но это «S не на гвоздь, который горит, что плохой. Лондонские часы далеки от восьми. Скажи мне что-нибудь, пока я буду обедать здесь на одну ночь! Или хорошо поесть! Тогда он снова становится таким вкусным».

«Я благодарю" вас, доктор Амвросия. Едят получил « меня, и там дает» S еще предстоит сделать много для меня.»

«Все еще так поздно?»

«Да. А потом я хотел бы провести час со своим товарищем по играм в пекарне. Я обещал ему.»

«Тогда, конечно… снова; Спасибо за розы! Маленькая Эльма, у тебя добрая …! Очень мило! Однажды ты станешь прекрасной домохозяйкой».

И снова бледная кровь поднялась до корней ее волос.

«Я? Никогда!»

«А почему бы и нет?»

«Потому что я не выйду замуж при жизни!»

«Сколько тебе сейчас лет?»

«Мне было пятнадцать на Пасху…»

«Тогда кто-нибудь услышит меня, усталого от мира человечка! Не хочу жениться или отчаяться по этому поводу. Один такой же смешной, как и другой! Разве они не все мужчины в наши дни? Нет, что-нибудь веселое!»

«Вы смеетесь надо мной, но я придерживаюсь этого. Никогда никогда! И противно, что ты так меня высмеиваешь. Бог повелел!»

Она убежала, почти плача.

«Эльма! Ребенок! Вы меня неправильно поняли! Пребывание ' еще! Я просто имел в виду …»

Эльма больше не слышала.

«Ну,» подумал он с пожатием плеч, "я могу" не изменить s. Может быть, я недооценил ее самоощущение. Пятнадцать лет! В наши дни девственница считает, что уже может сказать свое слово. И я всегда отношусь к ней как к тринадцати. Да, похоже, тоже так. Маленький, миниатюрный, почти неоперившийся… Но зато хорошее существо! Не особенно красиво, временами немного капризно в пробке, но все же в душе хорошо. Такие верные, большие, сияющие глаза … «Эти глаза были самым красивым в ней. Они почти напоминали глаза Хильдегард Лейтхольд.

Доктор Амброзиус теперь немного рассеянно относился к своей еде. Нахмурившись, он наполнил заостренный стакан цвета морской волны, осушил его залпом и снова налил себе. Чашка казалась единственной вещью, которую он пробовал сегодня. Хотя он был голоден, ему было трудно поднести несколько кусков мяса к губам. Он вообще не трогал хлеб. Видимо, на его разум было тревожное давление. То, что он имел в виду на сегодняшний вечер, казалось, не соответствовало розово-золотой надежде, которая некоторое время была основным содержанием его блаженного существования. Он любил блаженную Хильдегард Лейтхольд всем пылом своего неиспорченного, девственного мужского сердца и имел основания полагать, что он тоже не злился на нее. Тоска безудержно побуждала его объяснять, рекламировать. А теперь было что-то еще, более старое, смертельно серьезное, которое так настойчиво занимало его; то, что лежало далеко от любви и ее мечтаний, и все же нельзя было пренебречь; ибо его слово и его мужская честь были здесь безвозвратно даны; торжественная клятва связала его и святое чувство долга. То, что он сказал Эльме о тяжелобольной пациентке, опоздавшей на прием, было всего лишь предлогом. Да, это был тяжело больной человек; но этот пациент не лежал в постели больного. Тяжело больной была община Глаустедт, страдающий дом, раненная до глубины души.

Не то чтобы доктор Эмброуз сожалел о своей помолвке. Просто ему с трудом приходилось на душе, что начало весны любви совпало с опасностью этих требований. Он ни на секунду не сомневался, что ни при каких обстоятельствах не откажется от доброго дела. Через некоторое время он отодвинул тарелку, снова опорожнил стеклянный стакан и, тяжело дыша, подошел к открытому окну.

Там внизу была оживленная красочная картина. Играющие дети наполнили душистый воздух их громкими возгласами. Летели шары и плясали счастливые ряды колец. Супружеские пары сели на каменные скамейки перед дверью. Девы и юноши бродили, болтали по тротуару или стояли у старого гранитного фонтана, где Святой Георгий убил блуждающего дракона на приземистом основании. В направлении Клоттхаймер Тор многие люди все еще устремлялись наружу, чтобы добраться до Глаустедтер Бюргергартен или лугов долины Гусекер. До вечера было очень влажно. Только сейчас дул легкий восточный ветер.

При виде веселых, красочных групп вниз там, вдруг горечь поднялась в душе молодого врача. Он чувствовал, что это был позор, что человек должен стать настолько хромать в течение долгого времени и так жалобно онемели. Там они бродили вокруг светло и невинно, как будто кулак палача не парить над каждым из этих голов каждый час! Это было в основном ремесленники и богатые мелкие буржуа, которые сейчас заполнили широкую рыночную площадь со своими семьями. Именно в этих социальных кругах, что Бальтазар СОС, судья крови, [359], чаще всего выбирали своих жертв. И все же казалось, никто не думать о Stockhaus и его отчаянных пассажиров, ни один из Boehlauer Trieb и пылающий костёр. Это было похоже на бушующей Черной Смерти в четырнадцатом веке, из которых хроники сообщили настолько ужасные и почти непонятные вещи. Целые деревни и города, затем были опустошены; но чем дольше чума продолжалась, тем более индифферентно человечество заглянуло в его лицо.

Что ж, может быть, кто-то делал то и то несправедливо, Если кто-то считал его слабосердечным и тупым. Достаточно мощного стимула, чтобы вызвать в нем активный гнев и сопротивление. Суеверия легко побеждали, когда страх за собственную жизнь играл роль просветления. Людям просто нужно было прийти к осознанию того, что не было безупречного образа жизни, никакой репутации и христианской добродетели, которые могли бы защитить от кровного судьи; что безумие зловредного преследования было таким же неизбирательным, как и Черная смерть, не обращая внимания на вопиющее отсутствие убеждений.

Доктор Амброзиус провел рукой по лбу. Ужасная абсурдность всей процедуры схватила его, как коготь стервятника. У него болела голова.

Внезапно среди людей, празднующих этот вечер, возникла странная рябь и рябь. Люди на каменных скамьях встали и вытянули шеи. Пары на краю фонтана прервали разговор. Многие из тех, кто прогуливался болтать, напуганы, остановились или устремились наполовину с любопытством, наполовину сочувственно к дому, с верхнего этажа которого доктор Амброзиус только что смотрел на рынок. Его смущало это восприятие. Он наклонился вперед, чтобы найти причину странного движения. Он недолго оставался в темноте. «Жезл слуг!» – кричали из уст в уста. «Правители Дворца Пагубных!» Время от времени приближающаяся толпа неуверенно колебалась. Но затем они снова двинулись вперед, пока толпа, собравшаяся перед дверью гильдмастера, не исчислялась сотнями.

Жезл слуг! Наемники Бальтазара Носа! Что привело этих проклятых людей сюда в мирный дом плотника, в благочестивую Бригитту, в тихую безобидную Эльму? Или ваш визит был даже для него, жителя верхнего этажа? Все можно было представить под кровным полком Носса, хотя вероятность не говорила в пользу того, чтобы беспокоить самого популярного и, следовательно, самого влиятельного врача в обществе без каких-либо подсказок.

Доктор Амброзиус взял берет и поспешил вниз по лестнице. Затем в его ухе раздался громкий душераздирающий крик страха. Там плакала жена господина. Двое слуг Стокхауса крепко держали ее за руки. Двое других похитителей показали главе дома кончики алебард. Казалось, они боялись, что мужчине понадобится насилие в своем отчаянии. Но Карл Ведекинд, отнюдь не один из самых трусливых, стоял, словно парализованный при виде этого ужасного события. Только подбородок беспрерывно трясся, а его безвольные руки судорожно дергались кулаками. Маленькая Эльма лежала без сознания на каменных плитках.

«Имеет ли „ S не считают, “ ы не так! "Хныкала миссис Бригитта, в то время как слуги яростно тащили ее за выдающуюся входную дверь. «Всемогущий Бог знает, что я служил только ему с искренней верностью с тех пор, как был жив. Я ведьма! Я дьявольский любовник! О моя любимая мать под землей, помоги мне и спаси меня! О мой дорогой Спаситель, Господь Иисус Христос, покрой меня Своей мантией в благодати!»

«Молчи и не сопротивляйся больше!» – взревел начальник приспешников. «Если вы невиновны, это будет доказано».

В этот момент подошел доктор Амброзиус. Хотя он полностью осознавал опасность своих действий, его честное сердце побуждало его замолвить слово за обвиняемую и, по крайней мере, защитить ее от нападения. «Извини!» – он повернулся к председателю тайно дрожащим голосом. «В конце концов, вы не ошибаетесь насчет человека? Эта благородная женщина является женой гильдмастера Карла Ведекинда и известна во всем Глаустадте как благочестивая, справедливая и угодная Богу христианка».

Председатель, черноволосый парень с дурацким покосившимся лбом, усмехнулся молодому доктору.

«Ты имеешь в виду, что, наверное, хорошо, – сказал он, пожав плечами, – но ты ошибаешься. Просто дождитесь процесса, и вы будете поражены. Это правда, что она жена плотника, но добрый дурак не понимает, как поступили нечестивые. Кляйнвейлер, вы знаете, Линндорфер, который теперь осужден, узнал через пытки, что Ведекиндин был также последней вальпургиевой ночью на пирамиде Херфорда».

«Невозможно!» – воскликнул доктор Амброзиус.

«Невозможно? Это в протоколе».

«Этот фермер из Линндорфа только что сошел с ума! Фрау Ведекинд почти видит запах святости! Каждое воскресенье, которое позволяет Бог, она ходит на Вечерю Господню».

«Да, это старые уловки», – засмеялся председатель. « Чем более испорчена ведьма, тем набожнее внешне. Сам нечестивый советует своим подопечным такое лицемерие и воровато счастлив, когда тогда добрые христиане обманываются. Но нас не обманывают, как доверчивых людей. Мистер Бальтазар Нос знает, как это сделать, его зависть должна дать ему это!»

«Разве вы не откажетесь от женщины по гарантии? Я твердо убежден, что здесь все же есть ошибка. Позвольте мне попрощаться с обвиняемыми! Совет этого города знает меня. Доктор Густав Амвросий не из тех, кто может быть склонен помогать преступнику! Поверьте, вопрос будет прояснен!»

«Мне очень жаль! Вдобавок ко всему есть « Не имею права». Я должен выполнить свой приказ. Если вы думаете, что это чем-то поможет, обратитесь к господину Бальтазару Носу. Но я очень боюсь, что вы побежите напрасно».

Пока Амброзиус говорил, фрау Ведекинд остановила свой ужасный хныканье и вопли и слушала его тускло сияющим взглядом. Теперь, когда молодой доктор грустно отступил, она начала снова.

«Нет, нет, нет! Она отчаянно кричала. "Клянусь Богом всезнающий, у меня нет" ни одна часть в нем! О, богохульные языки! Как я должен отказаться от моего Господа и Спасителя ради отвратительного сатаны и моего небесного сыновства против вечной язвы! О ты моя дорогая мать под землей! О, я прохожу! Помилуй меня, верный Иисус, умерший за нас на кресте! Спаси меня, милостивый Спаситель, ради своей дорогой крови!»

Безжалостные мужчины столкнули несчастную женщину через порог, несмотря на ее хныканье и сопротивление.

«Возьми себя в руки!» – крикнул доктор Эмброуз вслед несчастной женщине. «Для тебя должно происходить все, что только возможно! И молитесь Богу, чтобы он дал вам стойкость! Правда должна и откроется».

Он сам так не думал. Он знал, насколько маловероятны перспективы судебного разбирательства по делу о злонамеренном человеке. Теперь здесь, полностью перед преградами неумолимого Бальтазара Носа! Под председательством этого печально известного трибунала в Глаустедте ни разу не было оправдания, не говоря уже об увольнении.

Большая толпа присоединилась к печальной процессии, некоторые праздные зеваки, которые все еще чувствуют удовлетворение даже там, где несчастья настигают их товарищей, некоторые люди, действительно пострадавшие от этого инцидента. Некоторые, кто был убежден в невиновности арестованных и предавался страху, что та же беда может вскоре поразить их самих, молча вздыхали и тайно восстали против авторитета кровного судьи. Но многие, особенно женщины, произносили самые жестокие ругательства, обвиняли «демона» в бесчисленных проступках и адских уловках и, выражая свой внезапно пробудившийся гнев, действовали хуже, чем самый злой вопрошатель.

Бригитта Ведекинд перестала жаловаться под воздействием этой враждебности. До этого, по ее мнению, у нее были только друзья в ее родном городе. Теперь внезапно [362] они подавили бешеную ненависть. Действительно ли она изменилась за одну ночь? Это изменение сделало ее застывшей. Даже прощальные слова молодой доктора, так освежающе обрушившиеся на ее сердце, уже не действовали. В тусклом, безветренном отчаянии она шла, опустив голову, глаза остекленевшие и выпученные, как будто она уже выходила на Böhlauer Trieb, где Бальтазар Носс устроил костер во имя ландграфа…

Тем временем доктор Амброзиус вернулся в дом, чтобы позаботиться о плотнике и его дочери Эльме. Он нашел их обоих неподвижными в гостиной. Рухлофф, старый подмастерье, осторожно разложил ребенка на мягкой скамейке. Затем она пришла в себя и села, прислонившись к стене, бледная, как простыня, в то время как ее отец, не говоря ни слова, стоял у запачканного деревянного сундука, и его утешительные речи из благих намерений старого подмастерья были так же мало тронуты, как и его слова Эльмы. жалкое равнодушие. Доктор Амвросий слишком рано заметил, что каждое слово здесь было напрасным. Карл Ведекинд знал так же хорошо, как и он сам, что означало арест подозреваемого под властью террора Бальтазара Носса. Он поблагодарил хриплым, беззвучным голосом – коротким, отрывистым – и у него был только один судорожный жест – растопыренные и сжимающие пальцы. Эльма молчала, как могила. Ее пристальный взгляд был устремлен в лицо человека, которого она втайне так страстно обожала, о рабочей силе которого она больше всего подозревала. Но глубокая печаль и беспомощность, которые теперь проявлялись в дружелюбных, самоуверенных и энергичных чертах лица, сразу развеяли все сомнения. Она это хорошо видела, он тоже ничего не мог поделать, несмотря на свои многочисленные связи, огромную популярность, его поистине мужскую храбрость. Это ужасное осознание нанесло ее последней надежде смертельный удар. И боль за единственную мать, которую она любила, перед которой стояла такая ужасная судьба, полностью парализовала ее.

Когда молодой доктор, которого теперь отозвали другие обязанности, покинул гостиную одновременно со старым подмастерьем – потому что теперь он тоже видел, что все усилия здесь пока напрасны, – Карл Ведекинд внезапно бросился туда. напротив мягкой скамейки, на которой сидела его Эльма, сидела на полу и издавала дикий вой. Его искаженное лицо снова обратилось к Эльме, а затем сильно ударилось о засыпанную песком половицу, словно в жадном желании самоуничтожиться. Так что он оставался растянутым, безмолвным и неподвижным. Лишь изредка мимолетные судороги пробегали по его широким мышцам спины.

И Эльма вырвала ее волосы так, что темные пряди дико свисали вокруг ее лба, и вонзила ногти глубоко в горло, как будто кто-то пытается задушить себя. Яркая кровь текла по ее руке. Кротость, унаследованная от ее матери, казалась потерянной в бешеной силе, которую она имела от отца, несмотря на ее хрупкое, стройное тело. Она не осмелилась потревожить бессловесную боль отчаявшегося мужчины, лежащего перед ней на полу с ее поощрением. Наконец она встала. Была уже совсем ночь. «Разве ты не хочешь спать, отец?»

Мужчина медленно выпрямился. « Ты все еще здесь, Эльма? Идти Вы ведь больны! Как я мог забыть …»

Теперь, беспокоясь о своем любимом ребенке, он нашел развлечение от своих неизмеримых мучений.

«Пойдем, я тебя возьму», – пробормотал он. «Бедное, бедное, бедное существо!»

Он стоял перед ней. Тревожный вздох тут и там. Тогда отец и дочь держались друг за друга, громко рыдали и плакали, чтобы разбить себе сердца.

[373] 5.

Тридцать-летний строитель совет Вольдемара Eimbeck был старый, черно-серый, выветривание здание на Gusecker Steinweg, недалеко от городской стены, как квартира. Высокий квадратный дом с сильно нависающими эркерами и неуклюжими завитками много десятилетий назад принадлежал богатому купцу, который частично использовал его как зернохранилище. Когда этот владелец умер без правопреемника, он стал собственностью города. Пустовав несколько лет, он, наконец, должен был быть продан с аукциона для сноса. Однако советский архитектор Вольдемар Эймбек, который особенно любил такие работы со времен предков, купил Корнбург, как его называли люди, по низкой цене и получил разрешение совета поддержать и восстановить рушащиеся. строительство. Это, конечно, стоило усилий и денег, но теперь это превратилось во что-то действительно хорошее, что-то среднее между добротным городским домом и вызывающим аристократическим дворцом, как соглашался несколько фантастический ум молодого мастера-строителя. Только передняя часть выглядела мало изменившейся; это все еще был полусгнивший, авантюрно-мрачный Корнбург прошлых лет.

Вольдемар Эймбек жил здесь совсем один со своей воспитанной, слабослышащей домработницей, которая считала себя худшим по утрам, чтобы быть подростком-прыгуном. Эймбек устроил три передние комнаты на первом этаже как гостиную и спальню, две верхние – как художественную мастерскую, очень скромную, но тоже в стиле прошлого. Экономка жила через двор. Верхние этажи, где раньше хранились мешки с зерном, которые тащили вниз цепной лебедкой под верхушкой фронтона, теперь были совершенно пусты.

После того, как доктор Амброзиус покинул неудачный дом на рыночной площади с глубоко встревоженным сердцем, он повернул через Хайнгассе к северо-восточной части города и за десять минут добрался до Гусекер Штайнвег. Могучая крыша Корнбурга еще немного мерцала в умирающем вечернем свете. Сам переулок уже был в полумраке.

Доктор Амброзиус шагнул к запертой дубовой двери, поднял тяжелое, гладко натертое медное кольцо, висевшее между клыками львиного зева, и трижды ударил по маленькой металлической пластине. Вскоре внутри раздался металлический засов, и массивная створка ворот повернулась на петлях. Вольдемар Эймбек лично открылся своему другу.

«Привет от Бога!» – сказал строитель совета. «Ты опоздал.»

Настенный светильник уже горел в мощеном вестибюле. С сквозняком, который поднимался от ворот, она бросала беспокойные огни на каменные плиты со старыми франконскими грубыми рельефными изображениями. Фигуры рыцарей и женщин с их выцветшими чертами и изуродованными руками обрели жутко призрачную жизнь.

«Я последний? « Спросил доктора Амброзиуса, когда Вольдемар Эймбек снова закрыл дверь. В действительно [374] взволнованном тоне его голоса снова раздалось волнение, которое поначалу едва разрешилось.

«Рыжий капитан только что прибыл», – ответил Вольдемар Эймбек. « Вы двое – последние. Но что у тебя есть God ' гром с, вы посмотрите, как смерть! Разговаривать! Ты меня пугаешь! Кто-нибудь подкрадывающийся негодяй догнал нас сзади? – последний вопрос Вольдемар Эймбек едва слышно прошептал.

«Слава богу, нет! "Так же тихо пробормотал доктор Амброзиус. « Но ужасно, что я испытал – Последний Великий Бладхаунд… Я весь в синяках…»

«К этому надо привыкнуть! Кто жертва?»

«Жена гильдмастера Ведекинда, с которой я живу. Самый набожный и самый способный мастер в общине».

«Невероятно! Так же! Где это должно закончиться? Но теперь поехали! Что ты все еще сомневаешься?»

«Я просто так подумал…» – прошептал доктор Амброзиус, – « не станет ли ваша экономка со временем подозрительной? Я не знаю, Вольдемар, но у меня такое чувство …»

Строитель совета уверенно покачал своей белокурой головой.

«Это делает миссис Ведекинд! Такое переживание немедленно поражает человека в конечности. Но человеку не нужно позволять себя бросать. Мой дорогой Якоба совершенно не подозревает. Сегодня, как и три недели назад, она верит в самый безобидный разгул. На этот раз она тоже принесла мне бочонок Бахарахера и теперь с радостью собирается отдохнуть. Вы знаете, она устала заглядывать вечером, потому что встает с цыплятами и не позволяет себе ни минуты посидеть днем. Кстати – даже если она не спала! – стены и своды Корнбурга достаточно мощные. К тому же она плохо слышит …»

«Особенно если вы рассчитываете на нарушение слуха, оно иногда перерастает в глухоту. Только подумайте об истории Винкелькруга! Лучше преувеличивать осторожность, чем наоборот!»

«Мы делаем. А теперь не отчаивайся, Густав! Чем лучше ведет себя этот мальчик, тем лучше для правого дела. В глазах Glaustädter его мера тем более полна».

Итак, двое друзей поднялись, взявшись за руки, по черным базальтовым ступеням на верхний этаж.

В большей из двух передних комнат, которые Вольдемар Эймбек устроил как художественную мастерскую, за широким квадратным столом сидели восемь мужчин разного возраста и внешности. Строитель совета перенес планы и чертежи, которые обычно лежали здесь днем, в комнату двух неквалифицированных рабочих. Бахаракер, втянутый в четыре больших каменных кувшина, уже лежал на столе; каждый служил сам. На вид комнаты, как и на собрание, не было ничего примечательного. Только лица не были такими счастливыми и сияющими, как это принято на немецких пирушках. Кстати, здесь сказалась и странная смесь света. Желто-серый полумрак струился сквозь два готических окна, а двенадцать могучих сальных свечей уже горели на железном венке подсвечника с фантастическим женским подсвечником.

«Glück und Heil!» – сказал Амброзиус и снял берет. «Извините, господа, что заставил вас ждать! Но другого выхода не было. Позорный инцидент, который удерживал меня, исходит из того же ключа, что и вся возмутительная несправедливость, которая привела нас сюда».

«Разговор! Скажи мне! «Это прозвучало со всех сторон.

В нескольких словах Амвросий сообщил о том, что произошло в доме плотника Ведекинда.

«Неслыханно!» – закричал печатник Янсен, сорокалетний мужчина с красновато-лиловым лицом, который выглядел так, будто удар должен был сдвинуть его в любую минуту. «Вот и зазвонил, товарищи! Парень бьет каждую причину – даже со своей точки зрения – по лицу. Его зерно созревает быстрее, чем я мог подумать».

«Я тоже это говорю! « Подтвердил Эймбек. «Чем глупее его проступки, тем легче нам завоевать последователей…»

«Но несчастной женщине это не поможет», – сказал Амброзиус. «Бальтазар Нос чертовски быстро едет. Прежде чем мы начнем розыгрыш, эта невинная жертва тоже будет давно убита …»

«Да, ты прав! "Зарычал принтер. « И я также понимаю, что вы обеспокоены. Когда живешь в одном доме с другими людьми… А Ведекинд всегда был способным, храбрым человеком …»

«Архетип почетной немецкой мастерицы! "Воскликнул Доктор Амвросий тепло. « Тот, кто посмотрел ей в глаза захлестнула мир Господа, она выглядела так благочестиво и такой добрый и простой. Остается непонятным для меня! До сих пор судья кровь главным образом прилип к низшим или равнодушных людей. Но теперь его злоба распространяется как чума, которая безжалостно косит сильных и слабых. До вчерашнего дня богатого трактирщика; сегодня Бригитта Ведекинд; Может быть, завтра…»

«Мастер гильдии Ведекинд тоже должен быть богатым», – улыбнулся Вольдемар Эймбек.

«Конечно!» – прогремел печатник Янсен. «Сейчас становится все яснее и яснее, что вся злая ерунда уходит отсюда».

«Старая история! "Звучало' S из уст юриста Теодора Welcker, который на сегодняшнем заседании Комитета свободы специально по Dernburgstrasse, имперской столице соседнего княжества, было прийти и теперь приятны погладил долго, уже наполовину проседью бороду. «Древняя история! Наш прославленный принц описал охоту на ведьм два десятилетия назад как искусство изготовления золота из человеческой крови. Безусловно, большинство этих профессиональных злонамеренных судей состоит из бесчестных спекулянтов, которые ловко используют добросовестность своих помощников и сообщников. Конфискация имущества зря не исключается из уголовного кодекса. И чем больше проглотил Бальтазар Нос, тем сильнее нарастает его голод. Вы знаете это из своей предыдущей работы!»

«Совершенно верно! "Ответил доктор Эмброуз. « В другом месте он ехал до изнеможения. Я верю, дорогие товарищи, если вы хотите спасти город до того, как он будет заброшен и разграблен, постепенно придет время».

Рыжий капитан Фридолин Гейсмар, нетерпеливо кивнувший при последних словах, теперь вскочил во весь рост и ударил кулаком по столу, так что кувшины и кружки зазвенели. Он выглядел немного авантюрным в своем потрепанном военном костюме, который напоминал некоторых парней из лагеря герцога Фридландского, за исключением рукавов и отсутствующего плечевого воротника. Шесть лет назад Фридолин Гейсмар служил в голландском против Франции и отличился в ряде сражений, так что Глаустедт дал герою-инвалиду должность в лесном хозяйстве и рыболовстве, но также одобрил, что теперь он должен продолжать носить тунику в городской служащий, который был так богат теплыми воспоминаниями.

«Из моей души! Он позвал своим хриплым голосом. « Это невыносимые условия. Давайте положим этому конец – любой ценой!»

«Палата, капитан», – сказал мистер Теодор Велкер, длиннобородый ученый-юрист из Дернбурга. «Не торопитесь! Festina lente! Дикий свист вашей голландской кампании все еще звучит в вашей гортани. Вы просто забываете, что у нас нет такой армии, как у вас против валлийцев. Следовательно, мы должны восполнить нехватку наемников тщательной подготовкой. Какая польза от этого, если бы мы бросились в переулок сейчас, среди боевых криков: „Долой Бальтазара Носа!“ …? На днях вы сказали, что твердо уверены в том, что к нам в мгновение ока устремятся сотни возмущенных людей всех профессий. Но не верьте этому! Прежде чем тяжеловесная толпа решит что-то сделать, должно быть уже готово первое действие. Только перед лицом совершенства они находят силу решения. Так что давайте продолжим, как и раньше, набирать последователей для каждого в их кругу, которые будут решительно рядом, когда возникнет ситуация, и которые не уклонятся от любой опасности. Если нас [375] недостаточно, с нами могут справиться только городские солдаты и слуги кровного суда».

Фридолин Гейсмар снова сел. Его изможденное лицо под рыжими волосами на лбу выражало негодование и вызов. – Ого! – крикнул он, когда Теодор Велкер остановился. «Это было бы испытанием!»

«Мы не осмеливаемся делать это», – сказал юрист из Дернбурга с дружеским и превосходным спокойствием. «Помни, мой дорогой друг, что не все мы такие обученные солдаты, как ты! Кстати – почему мы так долго спорим? Я вижу, что большинство, да и все присутствующие, за исключением вас, капитан, согласны с мнением вашего покорного слуги. Но вы достаточно честны и послушны, чтобы подчиниться. Так что давайте не будем обсуждать то, что еще преждевременно!»

«Мистер Теодор Велкер прав! Время дорого! Сейчас десять. Мы лучше сразу проверим списки!»

Это означало список имен этих граждан Глауштадта, который каждый из числа его знакомых составлял с предположением, что упомянутые люди захотят присоединиться к агитации против Суда Малефикантов. Заранее было согласовано, что десять членов Комитета свободы обязаны своей клятвой не сообщать никому из участников, которые должны были быть приняты на работу, которые принадлежали к этому комитету. Если неудача в этой рекламной деятельности привела к открытию, то раскрылся только один заговорщик, не подвергая опасности Центральную лигу. Сегодняшняя встреча была устроена советником-строителем прежде всего с целью обсудить каждого из перечисленных граждан. Только в том случае, если собрание единогласно одобрило его прием на работу, предлагающий должен попытаться повлиять на утвержденное лицо самым незаметным образом.

Этот тест был завершен быстрее, чем ожидалось. Большинство кандидатов, список которых в любом случае был составлен отдельными членами только после тщательного рассмотрения, нашли единодушное одобрение собрания. Любой, кто не знал заинтересованных граждан, как это было несколько раз с г-ном Теодором Велкером и кое-где с другими, просто воздерживался от голосования. Только капитан Фридолин Гейсмар не считал большинство из четырех имен бесперспективными или подозрительными, на что, кстати, как ни странно, герр Гейсмар нисколько не обиделся. Теперь он увидел, что дело происходит и что это очень благосклонно подействовало на его настроение.

После того, как этот вопрос был устроен к всеобщему удовлетворению, чашки снова наполнились, встали и подняли тост за успех.

«Свобода Glaustädts!» – прозвучало в хоре. «Громкий подарок Бальтазару Носу!»

«И придворный маршал Бенно фон Трейса! – решительно воскликнул Вольдемар Эймбек. «Это источник всех разорений. Именно он втянул ландграфа в это безумие. Pereat!»

«Но не забывайте, что секретарь Шенк фон дер Велен!» – добавил г-н Теодор Велкер. «Этот негодяй тоже кажется первоклассным отцом! Это хуже, чем Трейса! У злодея есть процент от Бальтазара Носа. Одно сожжение ведьмы может принести ему больше белых грошей, чем достойный мастер зарабатывает за свою жизнь. Pereat!»

Вы снова сели. Мистер Теодор Велкер вытащил документ из нагрудного кармана и вопросительно посмотрел на строителя совета, на что тот ответил вежливым кивком головы.

«Дорогие товарищи, – начал правовед, – теперь позвольте мне сообщить о немаловажном документе. Файл, дословный дубликат которого у меня есть здесь, предоставляет нам доказательство того, что мы наконец начинаем подниматься выше, а не принимать варварские излишества Испытания Малефикантов так же равнодушно, как до недавнего времени. Это приказ Имперского палаты суда против графа и народных заседателей Malefikantengericht в Фульде. До сих пор жалобы, которые рассматривали обвиняемые в суде над ведьмами в Верховном суде в Вецларе, всегда были безуспешными. Вы знаете, колдовство – это crimen exceptum, исключительное преступление, к которому вряд ли применимы все действующие юридические принципы. Однако в наши дни Торговая палата Рейха – как говорят, под влиянием недавно созданного члена-филантропа, который, к сожалению, тем временем внезапно умер, – выпустила юридическое заключение, которое, очевидно, означает изменение к лучшему. На этот единичный случай, конечно, не стоит возлагать большие надежды. По крайней мере, это показывает, что судьи в Вецларе не так полностью недоступны идеям справедливости и здравого смысла, как считалось ранее. Я также хотел бы отметить, что у заявительницы был очень важный защитник в лице ее духовника».

Теодор Велкер развернул серо-желтый фолиант и прочитал текст поручения.

В досье, переданном в суд Фульды, прежде всего, свидетельские показания под присягой исповедника, шестидесятипятилетнего священника с репутацией особой святости, который безоговорочно воздал самую рьяную похвалу своему духовнику и прямо заявил, что считает отступничество обвиняемого от Бога и Церкви просто невозможно.

Тогда он сказал буквально следующее:

«Отложив все это в сторону, вы, Зентграф, народные заседатели и судьи, объявили виновную ведьму без всякой причины – только потому, что три женщины, обвиняемые в одном и том же проступке, как говорят, смотрели на нее из-за этого. Без лишних расспросов вы подобрали ее и заперли в собачьей конюшне рядом с пекарней замка Фульда. Вы самым жестоким образом связали ей руки и ноги и заставили задержаться в самом узком пространстве, где, согнувшись и согнувшись, она не может ни двигаться, ни двигаться. Хотя, помимо показаний трех несчастных женщин, нет ни малейших признаков колдовства против них, и их супруга пытается доказать свою правоту, а также просит облегчить их заключение и дать время на их защиту, вы, Центграфу, народным заседателям и судье в этой обоснованной просьбе было категорически отказано. Таким образом, заявитель может ожидать, что вы подвергнетесь невыносимой пытке и скоро умрете слабой и мучительной смертью. Вот почему мы издаем строжайший приказ о предоставлении заявительнице умеренной, терпимой тюрьмы в случае наказания в размере десяти марок спаянного золота, не пытать ее без существенных признаков и неизбежно позволять адвокату защиты, который необходим для ее ответственности, войти к ней под опеку разрешить.

Это то, что произошло в Вецларе двадцать первого Маджи, Анно Домини тысяча шестьсот восемьдесят.»

Когда читатель молчал, раздался двусмысленный ропот, в котором возмущение городского суда Фульды, по-видимому, было больше, чем удовлетворение неожиданным просвещением и интеллектом суда имперской палаты. Рыжий капитан Фридолин Гейсмар несколько раз энергично кивнул во время лекции. Теперь он воскликнул с резкой насмешкой, как будто ему было приятно что-то вернуть адвокату фон Дернбург:

«Отлично! Если бы только суд палаты рейха не был, к сожалению, судом палаты рейха Бога! Я знаю дело! Исповедник этой несчастной женщины был другом детства моего отца и был ему верен, несмотря на разницу в исповеданиях. Когда я был ребенком, а Филипп фон-Зель все еще был куратором в Гусеке – там все еще есть горстка католиков – я сто раз катался на его коленях и любил его от всей души. Мы и сегодня переписываемся. И буквально позавчера, на мой день рождения, он написал мне – мы пишем друг другу дважды в год – а также рассказал мне о мандате Вецлара, который вы, мой ученый джентльмен, только что представили. Но он добавил, чего вы, по-видимому, не знаете, что господа из Императорского суда вернулись с пост-перманентным статусом по своей старой привычке. Когда пришел мандат Вецлара, обвиняемые были не только замучены, но и признаны виновными, доставлены к месту казни и сожжены заживо».

[376] « Рай и ад!» – кричали одновременно двумя или тремя голосами.

«Вот и все, дорогие товарищи! Счетчики и судьи Малефико повсюду находятся под сильной защитой своих государей и считают себя верховными. Им наплевать на Рейх! И злодеи не очень стесняются уловок для оправдания своих действий, если что-то подобное требуется. Было бы обидно, если бы что-то им не понравилось».

«Это, конечно, печальное дополнение к моему прошлому, – сказал мистер Теодор Велкер.

Капитан рассмеялся. « Действительно, убийственный! И теперь, когда вы сообщаете, духовный автор этого поручения благословил мирское после короткого периода правления. Вероятно, найдутся хорошие способы справиться с похожими многообещающими симптомами. Боже, гром, говорю тебе, мой меч все время дергается в ножнах!»

Теперь встал тихий, незаметный парень, который до этого почти не разговаривал, Кунц Нолл, член благородной гильдии слез и художников.

«Могу я …? «Он взглянул на Вольдемара Эймбека, который до этого вел переговоры.

«Слово имеет Кунц Нолл! Это редкость! Либа Дорогие товарищи, я спрашиваю" ты, Silentium для нашего видавших Швайгер»!

Все замолкло. Художник и рисовальщик с бледным лицом и острыми скулами с незапамятных времен был известен тем, что говорил очень мало, но почти всегда умный и независимый.

«Джентльмены, – начал Кунц Нолл, – я только ждал, пока вы не придете к счастливому концу в своих размышлениях. Это было нам ближе всего. То, чем я хочу поделиться сейчас, относится к более далекому будущему. Это просто мысль, возможно, странная идея. Однако мне это не кажется нецелесообразным».

Он остановился на мгновение.

«Говори! «Это прозвучало со всех сторон.

«Немедленно. Но сначала я хотел бы задать вопрос. Вы убеждены в моем мнении, что освободить ландграфа труднее, чем с ландграфом?»

«Конечно! Несомненно! Это само собой разумеется. Но что это должно значить?»

«Вы услышите это через мгновение. Прошу только не отказываться от моей идеи, если поначалу она кажется вам слишком смелой. Мятеж на улицах Глаустедта – тоже не детская игра и может привести к худшему. Мне кажется, что лучше смело ухватиться за ядро, чем грызть периферию».

«Что ты имеешь в виду? Вы говорите загадками!»

«Мы должны освободить ландграфа от его жалких советников и дать ему наиболее полное представление о том, что происходит в трибунале. При необходимости силой. Ландграф по натуре благороден и добр. Только злоба других оскорбляет его. Однажды разорванная пелена злобы не накроет его снова. Но как? нетерпеливо восклицаете вы. Я как раз собираюсь объяснить вам это как. Просто дай мне закончить!»

«Тишина художнику и живописцу!» – воскликнул доктор Амброзиус, которому очень понравились его уверенные и энергичные манеры.

«Вы знаете, друзья, – снова начал художник, в то время как его бледное лицо покраснело над острыми скулами, – вы знаете, что ландграф Отто каждый год в начале октября охотится в лесу Штауфхайм с очень маленькой свитой. Если не считать военнослужащих, его сопровождают едва ли три или четыре дворянина; но неизбежно среди них два главных злодея, которые держат его в ловушке, секретный секретарь Шенк фон дер Велен и достойный проклятия придворный маршал Бенно фон Трейса. Если нам удастся арестовать весь славный охотничий отряд, включая самого милостивого ландграфа, в темноте леса Штауфхейм …»

«Отлично!» – крикнул рыжеволосый капитан, стуча кулаком по эфесу меча.

Герр Теодор Велкер тоже пошевелил седой бородой и кивнул, как будто этот смелый план имел для него смысл. Гениальный ученый-юрист из Дернбурга, который, очевидно, столь самоотверженно поддерживал Глаустедтеров в их чрезвычайно опасной работе, не был полностью лишен скрытых мотивов. Он тайно работал на своего просвещенного, но политически амбициозного государя, принца Дернбургского, который безгранично доверял ему и знал о том, что говорилось в Глаустедте. Об этом знал только Вольдемар Эймбек. Он сам инициировал и привел к себе мистера Теодора Велкера, с которым был в родстве, в надежде, что принц Максимилиан фон Дернбург позаботится о осажденном Глаустедтере в чрезвычайной ситуации. Государственный деятель Теодор Велкер сразу понял, что у династии Дернбургов здесь есть перспектива, от которой нельзя отказаться. Там, где строитель совета предполагал самую бескорыстную преданность великим идеям закона и человечности, в большой степени играл политический эгоизм, и, пока мир стоит, он повсюду имеет решающее значение. И расчеты Теодора Велкера и его прославленного учителя отнюдь не были расплывчатыми. Довольно часто случалось, что регион восставал против территориального правителя, и император позже соглашался с тем, что повстанцы были правы. Затем земля была взята под имперское управление и возвращена изгнанному территориальному правителю после того, как он поклялся в своей клятве основательно устранить все связанные с этим недовольства. Особенно упрямому принцу была назначена только одна должность на своей территории для обслуживания в течение тридцати лет, пока, наконец, через поколение он не был восстановлен в правительстве императором. В других случаях Императорское Величество выступало за еще более строгую процедуру. Территориальный правитель просто был в ужасе, и его страна объединилась с соседним князем. Что-то подобное могло случиться с Глаустедт-Личом тем легче, потому что в начале Тридцатилетней войны Глаустедт все еще был городом непосредственно под властью Империи, таким же свободным, как Аугсбург, Франкфурт и города Северной Ганзы. Теперь оставалось только доказать, в дополнение к нападениям преследования злоумышленников, ряд других незаконных действий и злоупотреблений со стороны администрации Глаустедт-Лиха, и это не могло быть трудным, поскольку судебный маршал Бенно фон Трейса и секретарь Шенк фон дер Велен практически во всех сферах государственной жизни оказывал свое пагубное влияние.

Другие сообщники также приветствовали план художника. Кунц Нолл теперь разработал детали. Он достаточно хорошо знал расположение леса Штауфхайм. В октябре прошлого года и в предпоследнем октябре он уже встречался с охотничьим отрядом ландграфа, когда он изобразил падение деревьев на Ротфельсен недалеко от руин замка Штауфхаймер. Случайно он бы обменялся парой слов с вожаком небольшой стаи. Каждый год я проходил один и тот же курс. Руины замка Штауфхаймер с их подземным хранилищем были прекрасным убежищем для шести дюжин вооруженных людей. Прямо там, в темном укрытии, ландграф мог поклясться на Библии, что он прогонит двух веселых воров, дружелюбно выслушает почти отчаявшихся граждан и никогда никого не привлечет к ответственности из-за их причастности к этому перевороту. В крайнем случае, если ландграф откажется, останется то, что было запланировано до сих пор: насильственные действия внутри городских стен. И тогда, несомненно, иметь под стражей ландграфа и его главных советников было несомненным преимуществом. Правительство Лича было парализовано с самого начала. Все это, несомненно, было риском, но лучше умереть честного человека со сталью в кулаке, чем постоянная неуверенность, с которой ни один гражданин графства не знал, не проведет ли он следующую ночь за решеткой тростникового домика.

Они расстались незадолго до полуночи. Только ученый-юрист из Дернбурга оставался с Вольдемаром примерно до часа. На несколько дней своего пребывания в Глауштадте он снял квартиру со строителем совета и горел желанием еще раз наедине обсудить беседы потрошителя и художника.

[389] 6.

За исключением председателя, Glaustädter Malefikantengericht был лишь отделением городского суда, который уже имел компетенцию в этой области. Бальтазар Нос, которому ландграф доверил конституцию, сам выбрал заседателей и народных заседателей и, как и во многих других аспектах его профессии, не проявлял повседневной проницательности. Один из заседателей, Вольфганг Хольцхойер, и трое народных заседателей были послушными инструментами в руке своего хозяина и всегда кланялись, не противореча его интеллектуальному превосходству. Кроме того, их страх перед человеком террора, который был наделен столь неограниченными полномочиями и свободно распоряжался всеми безжалостными людьми и городскими солдатами, мог подавить все сомнения, тем более что они таким образом извлекали выгоду из суеты Носа со своей стороны. Другой асессор, доктор Адам Ксиландер, не боялся вступить в разногласие даже с Бальтазаром Носом там, где это потребовалось бы, но он был архетипом ограниченного фанатика, глубоко проникнутого необходимостью ненавистного Богу, душераздирающего колдовство и истребляйте магических существ огнем и мечом любой ценой. «Ведьмин молот», этот пресловутый памятник самым печальным отклонениям разума и сердца, возвышался над любым другим сводом законов с точки зрения убедительной логики. В то время как Бальтазар Нос действовал, по всей вероятности, только из самых общих интересов, г-н Адам Ксиландер держал свои руки в полной чистоте в этом вопросе и отверг все гонорары и акции, которые могли бы быть начислены ему в результате судебного разбирательства в соответствии с обычаями зловредные суды. Его зарплата казалась ему достаточной.

В отличие от снисходительного и распутного Бальтазара Носа, доктор Адам Ксиландер вел трудолюбивую, простую и безупречную личную жизнь. Среди всех кровных судей он был единственным, кто часто изучал материалы судебных заседаний до поздней ночи с самой добросовестной тщательностью и в своих ограниченных манерах изо всех сил пытался выяснить правду. Но он был настолько глубоко укоренен в своих отвратительных предрассудках, что с самого начала относился с подозрением к каждому факту, который, казалось, его оправдывал. [390] Страх, что сатана ослепит его и запутает его ясный разум, мучил его, как навязчивую идею. Так получилось, что он часто с особой страстью и суровостью ходил на работу именно там, где обвиняемые были менее всего обременены.

Доктор Адам Ксиландер жил в узком невысоком доме на Кройцгассе. Берта, пожилая дочь его покойного брата, в течение многих лет вела бизнес старого Хагестольца. Для жителей серо-желтый дом с сильно застроенным верхним этажом и кривым фронтоном был объектом тайной застенчивости еще до основания Суда Малефисант. Когда там открывалось крошечное окошко и на мгновение появлялось кожаное лицо стервятника Адама Ксиландера, чтобы перевести дух, дети Кройцгассе останавливались посреди игры и, полные ужасающего удивления, никогда не наблюдали за человеком, который кричал смех, никогда не пей вино или пиво и не люби душу из мира божьего. Это действительно создавало впечатление, что хищная птица с острым клювом выглянула из своего гнезда. Из-за этого сходства уродливый домик с визжащим флюгером на вытянутой руке во всем Глаустедте называли домом стервятников.

Шестого июня доктор Адам Ксиландер все еще лежал в постели в поздний час. За сегодняшний день он извинился перед перспективным председателем Бальтазаром Носом. Причиной стал необъяснимый приступ тревоги с внезапным сердцебиением и частым тремором. Сильное чувство долга выгнало его из лагеря в обычный час, но когда он оделся, его здоровье стало намного хуже. Хотя он снова лег и выпил несколько чашек сиреневого чая по совету дочери своего разумного брата, атака не утихла. Напротив, сердцебиение теперь учащалось, на лбу и носу выступал холодный пот, а странное чувство страха, столь неуместное и в то же время такое ужасное, усиливалось от часа к часу. Наконец больной громко закричал, застонал, в отчаянии бросился вокруг и заскрипел зубами, как священный озноб.

Итак, Берта отправила Ксиландра к доктору Амброзиусу, несмотря на возражения пациента. Любимец патрициата Глауштадта был ей хорошо известен и вселил в нее, она сама не знала почему, безграничное доверие.

Бегущую девушку, которую Берта Ксиландер отправила к врачу, в гостиницу «Золотого лебедя» показал Рудлофф, старый подмастерье, стоявший на лестнице с Эльмой Ведекинд. Там, в маленькой комнате для гостей, Амброзиус обычно обедал с несколькими своими товарищами по столу.

На первый взгляд доктор Амвросий не очень обрадовался неожиданной клиентуре. Но затем он дал понять, что, как только он пообедал, он будет счастлив оказаться в распоряжении асессора. У него было смутное предчувствие, что он сможет воспользоваться медицинским визитом к Ксиландру в пользу бедной Бригитты Ведекинд. Сразу сказать хорошее слово для нее было не только бессмысленно, но и опасно для жизни, учитывая постоянно таящуюся подозрительность жесткого фанатика. Доктор Ксиландер сразу же почувствовал бы соратника сатаны в защитнике, потому что тот, кто защищает ведьм и волшебников – об этом говорили в городе, – это такая же часть буржуазии зла, как и сам защищаемый. У доктора огромная власть над пациентом, и из краткого отчета сбежавшей девушки, случай доктора Ксиландера не казался неподходящим для такого влияния.

В лучшем случае Амброзиус съел нюрнбергский гольдкрапфен, который хозяйка «Золотого лебедя» приготовила особенно вкусно. Впервые после ужасной участи, постигшей семью плотника, он ел с большим аппетитом. Хотя, строго говоря, у него были только поверхностные отношения с Ведекиндами, дело задело его вопреки здравому смыслу. Специально для маленькой Эльмы, которая кралась вокруг, словно обезумевшая, всматривалась в укромные уголки и закоулки своими большими вопрошающими глазами и не находила себе места для отдыха. Это лихорадочное беспокойство подействовало на доктора Амброзиуса даже более болезненно, чем искусственная жесткость плотника, который, твердо убежденный в безуспешности всех своих усилий, продолжал упорно держать рубанок и пил еще долго после конца рабочего дня. Доктор Амброзиус, наконец, увидел, после бесплодных перемен последних нескольких дней, которые, конечно, все еще зарождались очень смутной надеждой, благодаря хитро рассчитанному повороту, который момент должен был продиктовать ему, чтобы отсрочить катастрофу Бригитты на несколько дней или даже недели. А выиграть время означало в конце концов что-то получить. Невозможно было узнать, что за суета и суета Дворца Малефикантов спали на коленях будущего.

Он помахал красивой официантке, заплатил и дал ей кусок Глауштадта. Для храброй хозяйки, которая только что проходила мимо, он сказал пару слов о нюрнбергских золотых пончиках. Затем он осушил свой выпуклый стакан и дружески протянул трем товарищам за столом, которые тоже встали. «Бог повелевает!» – сказал печатник г-н Янсен. Его лицо сегодня было почти пурпурным, так что он отважно вырезал жаркое из телячьих почек и хорошо смазанный маслом салат, особенно золотые пончики. Потом приглушенным голосом. «Берегитесь, дорогой доктор, чтобы ни одно неосторожное слово не ускользнуло от строгого Адама! Вы можете смеяться, но это так. Я не пошел в дом стервятников за большие деньги.

«Палач получит это! – пробормотал рыжеволосый капитан Фридолин Гейсмар. «Всегда говорилось, что есть вишню с великими людьми – нехорошо. Не говоря уже об одном из них. Тогда я сразу подумал, что у этого парня появятся подозрения при первом же моргании».

«Не волнуйся! Не отпущу ведущую веревку. Мистер Кунц Нолл, вы будете сопровождать меня какое-то время? У нас так же.»

«До Маутгассе, пожалуйста!»

Художник и художник с бледным лицом и острыми скулами уже принял решение, когда вошел ходунок, чтобы воспользоваться возможностью, чтобы сказать короткое слово доктору Амброзиусу наедине. Это была важная деталь в смелом проекте, который г-н Нолль недавно обсуждал с Вольдемаром Эймбеком. Он побуждал художника выслушать спокойное, непредвзятое суждение. Доктор Амброзиус пользовался его полным доверием больше всех других сообщников. Пока он не хотел сообщать об этом легко возбудимому капитану и холерику-печатнику, так как не считал их двоих авторитетными в таких случаях.

Вскоре вопрос был улажен. На краю рыночного фонтана, который в это время полностью осиротел, мистер Кунц Нолл на минуту наклонился с Густавом Амброзиусом, словно в безмолвном созерцании святого Георгия и его изрыгающего яд дракона. Широко улыбнувшись, он прошептал молодому врачу о существенном изменении плана, который он недавно разработал, и попросил открытого суждения. Доктор Амвросий был очень удивлен этим новым свидетельством необычайной проницательности и тончайшего расчета.

«Образцовый!» – тихо прошептал он. «Но теперь молчи! Кто-то попадает на площадь. Давай поговорим о чем-нибудь другом!»

Они пошли дальше.

«Я просто провожу вас за угол», – сказал Кунц Нолл. « Тогда мне нужно повернуть налево на Мариенкирхе. Ремонт табулы в Гусекском приделе еще не завершен. Многие вещи мешали».

«Вы трудолюбивы! У вас есть свои руки в игре повсюду».

«Как это принять. Многое и все же ничего правильного. В наши дни в Глаустедте не так уж много шелка, чтобы прядить его! По крайней мере, не с настоящим искусством, идущим от сердца. Ремесленная работа, Доктор!»

«Не совсем, вы меня извините! Я не специалист, а любитель, который даже иногда сам пользуется щеткой. То, что я недавно увидел в мэрии – два женских портрета и осенний пейзаж …»

«Да, это из моих хороших времен. Я все еще мог что-то сделать. Постепенно вы теряете интерес. Когда [391] видишь, что предпочитают гендерные семьи Glaustädter… Мэр – большое исключение. На самом деле, он иногда больше озабочен искусством, чем своим офисом. Но этот мистер Кунхардт не делает наш суп жирным.

Еще несколько шагов – и странный человек с вежливым приветствием превратился в Кирхгассе. Доктор Амброзиус посмотрел ему вслед, качая головой, но не недружелюбно. Этот человек казался ему воплощенным противоречием. Недовольный собой и человечеством, молчаливый и угрюмый, но со всем этим самоотверженным, сердечным и восторженным в нужный момент сильным красноречием; Теперь он космополитический энтузиаст, а теперь человек поразительного ума и энергии – это был Кунц Нолль, художник и живописец из Глаустедта.

Доктор Амброзиус ускорил шаг. Через пять минут он стоял перед кривым домом Судьи-Малефисанты. Несмотря на раскаленное июньское солнце, в узком коридоре было почти темно. Деревянная лестница с неустойчивыми перилами треснула и заколебалась, когда Амброзиус пробирался вверх. Потом внезапно там стало светло: приземистая стиральная машина и уборщица, вытирая руки о грубый льняной фартук, открыли дверь камеры. Сразу после этого открылась вторая дверь. Появилась Берта, тридцатилетняя племянница Ксиландера, и поздоровалась с доктором пронзительным голосом.

Доктор Амброзиус вошел в чистую, но бесконечно безрадостную и трезвую гостиную. Он столкнулся с существом, похожим на эту гостиную. Худощавая, с узкими щеками и слегка покрасневшим кончиком носа, эта Берта Ксиландер носила неслыханный безвкусный домашний халат. И все же аккуратно причесанные волосы и только что распустившаяся роза на поясе выдавали желание доставить удовольствие.

«Простите,» сказала она, голубоватые глаза опускают на пол, «что я должен был беспокоить вас занятой человек, пока вы сидели за столом. Но, как вы знаете, необходимость не знает команд».

«Прошу девушку не винить в этом себя. Врач – слуга каждого и должен быть готов ежечасно, если заботится о благополучии своих собратьев».