Андрей Филимонов
Пляс Нигде. Головастик и святые

© Филимонов А.В. (текст)

© Бондаренко А.Л. (оформление)

© ООО “Издательство АСТ”

* * *

Пляс Нигде

Посвящается Тане

В середине самой возвышенной скорби он вдруг зачинал смеяться самым простонароднейшим образом.

Фёдор Достоевский. “Бесы”

Морозным мартовским утром 1898 года выдающийся русский художник, профессор и академик Иван Иванович Шишкин скончался в своей мастерской в Петербурге внезапно и почти незаметно для самого себя, от сердечного приступа, сжимая в пальцах уголёк для рисования.

Падающее с табурета тело Ивана Ивановича подхватил на руки его ученик, в то утро работавший рядом с учителем, талантливый туземец из Сибири по имени Григорий Гуркин.

Говорят, между ними что-то вспыхнуло в тот момент, вроде молнии изо рта в рот, словно мастер с последним вздохом передал молодому человеку тайну пейзажной живописи.

28-летний Гуркин всего год как перебрался в столицу из небытия (с точки зрения петербуржца, жизнь в провинции равна нулю), со своего дикого Алтая, где священники поливали язычников святой водой и нарекали русскими именами.

Прошедших таинство крещения обучали грамоте и письму. Наиболее сообразительных оставляли на службе в православной миссии – переводчиками и учителями.

Григорий рано проявил талант к рисованию невидимого; особенно хорошо у него получалось седьмое небо и ангелы с красивыми крыльями (как у орлов, сидящих в степи по трое). За несколько лет юноша так набил руку в изображении горнего мира, что стал чуть ли не первым иконописцем среди алтайцев.

Свежий, но каноничный стиль его письма одобрил лично отец Макарий, епископ Томский и митрополит Алтайский, посетивший однажды село Улала, где располагалась миссия.

“О-ла-ла!” – воскликнул он, посмотрев на иконы, приблизил к себе чудесного отрока и благословил пастырским лобзанием.

Однако второго Рублёва из молодого человека не вышло. Карьера не задалась по причине конфликта с духовным отцом, запретившим художнику рисовать алтайских богов – “поганых идолов, буде он святые лики малюет”. Взбешённый требованием отречься от собственного народа, как от заблуждения, Гуркин посылает батюшку к чёрту, одалживает деньги у атеистов из Томска и едет в Петербург, чтобы лично Шишкину предъявить свои работы.

Это свидание переменило жизнь обоих. Столичного мастера так пробрало от рисунков алтайца, что он зачислил сибирского ходока в свои ученики и с тех пор принимал в нём большое участие, как тогда выражались.

Григорий стал визитировать Ивана Ивановича регулярно. Уроки, которые Шишкин давал у себя на квартире, не измерялись в скучных академических часах, – это были часы восторженного труда и взаимного обогащения. Старший художник обучал младшего искусным приёмам, каких не узнаешь на лекции. Ученик в ответ окрылял мэтра своей непосредственностью.

На прощание они целовались. Сентиментальный обычай целомудренных джентльменов XIX века. Платоническая любовь, под гипнозом которой Шишкин разрешил Гуркину нарисовать на своей уже законченной картине “Корабельная роща” маленькую жёлтую бабочку. Вот она, в самом низу, над ручьём, распустила крылышки, словно золотая капля, упавшая с вершины Алтая в традиционный шишкинский лес.

Современники вспоминали, что зимой 1898 года Иван Иванович был как-то по-юношески оживлён, что он давно – может быть, с самой молодости, – не бывал в таком добродушном и весёлом настроении, как в эти последние месяцы жизни. Всё его радовало, и после ухода Григория он подолгу сидел над рисунками, на два голоса разговаривая с воображаемым татарином Ахметкой, старинным alter ego Иван Ивановича, которому никогда не нравились работы Шишкина.

– Всякий ерюнда рисуешь, художник-мудожник! Пересьпективь у тебя киде? Нету пересьпективь! – прищуривался он, изображая акцент, а затем выпучивал глаза и отвечал драматическим басом:

– Дурак ты, Ахметка, ничего не понимаешь в живописи, бритая башка!

Дворник-гастарбайтер, настоящий казанский татарин в драном халате, сгребавший снег под окном, мелко дрожал от страха и доносил полицмейстеру, что в барина из бельэтажа вселился шайтан.

Домашние художника так привыкли к этим спиритическим сеансам, что ничуть не пугались явления Ахметки и даже очень радовались приподнятому настроению Ивана Ивановича.

За любимого ученика Шишкин всячески хлопотал и критикам советовал обратить внимание на его экстравагантные сюжеты. Особенно выделял работу “Камлание, или Ночь жертвы”, где шаман с бубном танцует у костра на лесной поляне. Для бывшего иконописца “Камлание” стало искупительной жертвой духам Алтая, которым он так долго изменял с русскими попами.

Но в Петербурге картину поняли иначе. Мистический сюжет пришёлся кстати борзым перьям столицы, когда они заскрипели над некрологом Шишкину.

Неизвестно, из чьего яйца вылупилась утка, облетевшая газеты, но обстоятельства кончины знаменитого художника взволновали публику. Жёлтая пресса намекала на чёрную магию. Журналисты солидных изданий шаманили более деликатно, но тоже раздували огонь любопытства, описывая загадочного инородца, в объятиях которого испустил дух Иван Иванович.

Читатели газет запомнили имя Гуркина.

В 1901 году Петербург посетил Григорий Потанин, известный диссидент и сепаратист, отсидевший на каторге семь лет за призыв к отделению Сибири от России.

С первого взгляда Потанин влюбился в пейзажи своего тёзки и распространил благую весть о том, что сибирские руды произвели гениального самородка. Слово Григория Николаевича было весомо, к нему прислушивались. Для молодёжи, думающей за Уралом, он был кумиром и совестью, перед его харизмой трудно было устоять; вот и Гуркин не устоял, когда старик Потанин дал ему совет вернуться в родные края, ещё не тронутые волшебной силой искусства.

В 1905 году художник оставляет столицу и едет на Алтай, в деревню Анос, где строит дом и мастерскую. Григорий Николаевич каждое лето навещает своего младшего друга в сопровождении свиты профессоров Томского императорского университета. Гости привозят с собой красивых женщин, шампанское, иностранцев и граммофоны.

Вскоре ничем не примечательная национальная окраина становится модным курортом – “сибирской Швейцарией”. Чахоточные едут сюда глубоко дышать полезным воздухом, за что получают прозвище “воздушники”. Нервнобольных называют “кумысниками”, ибо они верят в оживляющую силу этого лошадиного продукта, который пьют вёдрами. Приезжие интересуются шаманизмом и записывают фольклор.

“Анос превратился в какой-то Гейдельберг или Гёттинген… – с гордостью сообщал Потанин в одном из писем. – Здесь вы видите даму с финским ножом на поясе для рытья растений, с берестяной коробкой на бедре для выкопанных растений; или выходит из села джентльмен с мальчиком, идущий в лес отыскивать личинки и бабочки”.

Дамы и джентльмены ходят не только в лес, но и в народ, которому рассказывают о правах человека и гигиенических процедурах. Почти не говорящие по-русски, аборигены любят визиты пришельцев как праздник, и слагают о них длинные песни.

Талант Гуркина тем временем вылупляется из личинки в роскошную бабочку. В 1910 году художник пишет “Озеро горных духов” – свой шедевр, растиражированный по всей России журналом “Нива”.

На следующий день он просыпается знаменитым и модным, почти как Шишкин. Вслед за славой приходят покупатели. Каждому хочется “Озеро” – вынь да положь. Успех нервирует художника: он вообще-то не любит продавать картины; если бы не семья, ни за что бы не вступил с миром в рыночные отношения. Священное место, обнажённое на холсте, так интимно, и такое блядство – измерять его в рублях. “Неужели душа по природе своей проститутка?” – с волнением думает художник, пересчитывая деньги.

В первый раз после сделки он чувствует себя отвратительно, и заново начинает писать “Озеро”, чтобы загладить вину перед горными духами. Но едва успевает закончить, как вбегает следующий покупатель, достаёт бумажник и просит завернуть шедевр. И так три раза…

В народе про это говорят “жизнь налаживается”. Выставки, вернисажи, заказы, фотосессии, интервью для прессы. Григорий идёт в гору, на ходу обрастая учениками, и кажется, что уже недалеко ему до патриарха… Как вдруг – нате! – революция. Трёхвековая империя слиняла в три дня. Кто был ничем, захапал всё. Худые серьёзные мальчики, разделившись на белых и красных, убивают друг друга из пулемётов.

Словно мыльные пузыри, возникают и лопаются независимые республики.

Потанин благословляет Гуркина выступить на политической арене в роли председателя Каракорумской думы. Для чего художнику Дума, и где находится Каракорум, знают только узкие специалисты. Главное, что выступление получилось неудачным. Несколько месяцев Гуркин увлечённо занимался сепаратизмом, а потом приехали колчаковцы и забрали “председателя” в контрразведку. Правда, после допроса его отпустили, разглядев безобидного мечтателя, но испуганный Григорий Иванович всё равно приходит к выводу, что пора валить…

Я набрасывал текст в телефоне, сидя на берегу того самого озера, в тени рогатой горы Белухи. С её белоснежной вершины открывается панорама на Казахстан, Россию, Китай и Монголию. Имея знакомства среди контрабандистов и конокрадов, можно далеко зайти горными тропами. Очень далеко. Чуть ли не до Шамбалы.

Но сегодня в мои планы не входили великие географические подвиги. Я собирался закончить текст, оставалось всего ничего – только свести воедино линии жизни моего героя, как бы поместив их на ладонь бога. Для этого я приехал к месту силы, где была написана главная картина художника, рассчитывая на помощь горных духов: возможно, они подкинут мне оригинальную идею для финала истории, которую сегодня же можно будет отправить редактору и получить заслуженный гонорар. Я был полон дурацких скромных намерений и даже не мечтал покидать родину. Однако жизнь замечательных людей в России устроена так авантюрно, что если человек не идёт через границу, граница сама идёт к человеку.

Словно ниндзя, из ниоткуда передо мной возникли трое вооружённых автоматами юношей в пятнистых плащах травяного цвета.

Ваши документы? Пожалуйста, мои документы. Они заглянули в паспорт и сравнили меня с фотографией.

– Что вы тут делаете?

– Жду вдохновения.

– Чего?

– От слова “вдох”.

– Понятно.

– Я работаю над эссе о Григории Гуркине.

Это имя ничего им не говорило.

– Он был великим алтайским художником.

– В смысле, умер?

– Ну да.

– Значит, он не придёт? А зачем вы тогда тут сидите? Это приграничная зона.

– Извините, не знал.

– Ну и что будем делать?

В вопросе прозвучала наивная коррупционная интонация. С их точки зрения, мне стоило чем-нибудь откупиться, потому что выглядел я подозрительно. Какой-то Гуркин, какие-то духи, какая-то мутная хрень… Что-то здесь не так, ребята!

Самое смешное, что подвох они чуяли по-собачьи верно, хотя и не могли сформулировать. Перед ними стоял иностранный агент, явившийся на Алтай по заданию “Радио «Свобода»”, чтобы собрать информацию.

“Свобода” иногда покупает у меня истории о людях, замученных советской властью. Не знаю, для чего ей наши мёртвые души, но платит она, не торгуясь, твёрдой валютой, как в старые добрые времена, когда новости были честными, а кокаин чистым. Не то что сейчас.

Буквально позавчера в Новосибирске я получил ожог слизистой оболочки, посетив литературный бункер “Синий нос”, где ранее собралась куча интересных людей со всей страны. Интересные люди – моя страшная слабость. В тот вечер Игорь Караулов читал стихи про ёжика и белочку в Освенциме, Галина Юзефович рассказывала о жемчугах русской прозы, Артемий Троицкий, седой мотылёк андеграунда, порхал по залу с бокалом шампанского.

Он представил меня длинноногой Атлантиде, чемпионке “Открытого рта”, культовой читательнице книг, популярному блогеру, которая на морях и океанах, под водопадами, в бассейнах и джакузи делает селфи с новинками книжного рынка. Её страничка в инстаграме называется #Читаюплавая. У неё куча подписчиков. Ещё бы! С такой фигурой!

Троицкий сказал, что я “клёвый писатель”, и упорхнул в другое измерение. Оставшись вдвоём, мы зависли у барной стойки. Я признался Атлантиде, что мне нравится её задница подход к современной литературе.

И предложил выпить за это по алфавиту. Начали мы с бурбона, поскольку абсента в заведении не было, а когда добрались до фирменной “хреновухи”, которой особенно гордился бармен, девушка спросила, над чем я сейчас работаю. Еду охотиться на горных духов. История с привидениями? Типа того. Есть любовная линия? С этим проблема, пока не придумал, как затащить своих героев в постель. Запишись на курсы пикапа. Теория, мой друг, суха. К тому же я не верю, что секс-тренеры Киска или Рыбка помогут мне разобраться в высоких отношениях джентльменов прошлого века. Тебе не хватает личного опыта? Мне кажется, я довольно опытная личность. Ну, разве что на первый взгляд. У тебя есть сигареты? Пойдём наверх, познакомлю с Машей, она моя лучшая подруга.

Из подвала на улицу вела винтовая лестница. Я пропустил Атлантиду вперёд, чтобы полюбоваться её ногами. Это было истинное чудо эпиляции. Такой гладкой кожи я не видел даже в музее мадам Тюссо. Пираньи из спа-салона съели всё лишнее, оставив голое совершенство.

Маша оказалась “мерседесом” – заднеприводной двухдверкой красного цвета и полным именем “Святая Дева Мария Милосердная”. Крыша отсутствовала. Мы запрыгнули внутрь, как кролики. Клубные кролики с розовыми глазками. Поедем, красотка, кататься? Нет, Маша не любит, когда я сажусь за руль бухая, давай лучше полетаем. У меня есть кое-что для вдохновения, открой бардачок.

Под сердцем Маша носила запретный плод – зелёную нефритовую табакерку с порошком грёз. Потянувшись за этой вещицей, Атлантида склонилась над моими коленями, и я ощутил двойной укол её фитнес-груди.

Кредитной картой она разделила порошок на четыре дорожки.

– Кокс, секс? – спросил я.

– Мет, текст? – засмеялась она.

– Ты предпочитаешь текст?

– Но ты же писатель?

– Это вопрос?

– Поиграем в вопросы?

– В вопросы литературы?

– О чём ты пишешь?

– А ты как думаешь?

– Откуда мне знать?

– Разве не ты постила в инстаграме своё фото с моим романом?

– Знаешь, сколько их было?

– Романов? Сколько?

– Тебе не говорили, что девушек неприлично об этом спрашивать?

– Кому нужны приличия?

– Ты изображаешь бунтаря?

– Зачем вставать в позу миссионера?

– Если бы я была твоим персонажем, что бы ты со мной сделал?

– Не обидишься, если я скажу правду?

– С чего бы ты начал и чем закончил?

– Можно я начну отсюда?

– Почему ты спрашиваешь?

– Ты готова представить мою книгу у себя на груди?

– Разве это похоже на книгу?

– А вот это больше похоже?

– Ты не боишься, что я выдвину обвинения в харассменте?

– Не лучше ли назвать это стремлением к свободе?

– Как ты этому научился?

– Тебе нравится мой язык?

– Расскажешь о своём первом писательском опыте?

– Неужели читателю это интересно?

– Нужен ли вообще читатель?

– Как я могу обойтись без тебя в этой сцене?

– Чем она закончится?

– Ты хочешь приблизить развязку?

– Ты не знаешь, чего я хочу?

– Удовольствия?

– А ещё?

– Наслаждения?

– Ещё?

– Ты читала Ролана Барта?

– Дурак, что ли?

Она отодвинулась. Действие порошка закончилось внезапно. Это была скоротечная “химическая любовь”, мощный стимулятор тактильных ощущений. После ХЛ неважно, гладишь ты ногу принцессы, искусственную кожу сидения или мокрого хомячка, если подвернётся, – восторг всех чувств гарантирован в течение пяти минут. Затем приходит отходняк, бессмысленный и беспощадный. А в результате – ни секса, ни текста. Только лайки, лайки… Странные вещи употребляют мои юные современники. Мозг от них чешется.

Я чихнул.

– Будьте здоровы! – сказали пограничники.

Они всё ещё были здесь и смотрели на меня с любопытством: как дети на сову. Бедные дети, на целый год лишённые компьютерных игр, отправленные злыми генералами в страшные ебеня без интернета, где приходится долго бродить среди скал, пока найдёшь хотя бы одну палочку сотовой сети.

– Хотите курить? – спросил я.

Они радостно кивнули. К счастью, у меня был табачный запас, который я разделил с ними по-братски: полпачки оставил себе, две непочатые отдал. Юноши сразу перестали делать строгие лица, задымили, расслабились и выболтали свою мечту заветную. Всем троим хотелось трахнуть дочь конокрада из Кош-Агача, 17-летнюю блондинку, помогавшую своему отцу тырить и угонять в Казахстан лошадок. А там их рубят на колбасу. Девчонка – огонь, месяц назад они её чуть не сцапали, когда она вечером купалась в реке, но сучка не растерялась, прыгнула на коня, как была – мокрая, и с гиканьем ускакала в горы, пока преследователи форсировали водную преграду на своём “газике”-69. Зато им досталось нижнее бельё нарушительницы государственной границы. Интересно, как они разделили на троих этот боевой трофей?

– Так вы, значит, на машинке тут разъезжаете?

– Ага, за скалой припарковались, чтобы вас не спугнуть. Думали, а вдруг вы – шпион или террорист, и тогда нам увольнительную дадут.

Увольнительная давала им шанс на встречу с блондинкой. Но даст ли блондинка? Вот в чём вопрос. Сомневаюсь, чтобы дочь конокрада соблазнилась такими неромантичными обормотами. Форма сидит мешковато, дизайн не от Hugo Boss, и содержание так себе – прыщи да сперма. Конечно, я был сердит на них за то, что своим дурацким появлением они спугнули мысль, сбили тонкие настройки повествования.

– Извините, ребята, что я не тот, кто вам нужен.

– Да ладно, фигня. Другого поймаем. Спасибо за сиги. Хотите, подвезём в деревню?

– Нет, я, пожалуй, ещё немного подожду своего мертвеца.

– Тогда идите на ту сторону, а мы вас здесь, типа, не видели.

Эти слова почему-то неприятно кольнули: как будто шёл мимо зеркала, бросил взгляд, а там – никого. Писатель-невидимка на берегу волшебного озера, не знающий, чем закончить повествование, как придать товарный вид случайным фактам чужой биографии. Время вышло, редактор спрашивает: как у нас дела? Насколько приятнее воображать готовый текст, чем писать его на самом деле, чувствуя холодок дедлайна, и понимая, что сегодня тебе совершенно нечего сказать!

Ладно, на чём я остановился?

Нагрузив телегу картинами, Гуркин выезжает за границу – в Монголию, прибившись для безопасности к отряду знакомых партизан, по дороге объясняя жене и детям, что движет им не страх лично за себя, а мысль о том, что весь его труд может пострадать во время этой неразберихи от тёмной народной массы. Жена и дети покорно бредут рядом с телегой, где для них нет места, и тревожно гадают, куда лежит их путь.

Монголы говорят, что в каждую сторону света ведёт 128 дорог. Но иностранцу не хватает фантазии, чтобы разглядеть этот автобан в Великой степи. Для того, кто здесь не родился, вокруг – абсолютное бездорожье до самого горизонта.

Монголия похожа на Марс: неземные пейзажи сносят крышу и просятся на холст, никем ещё не нарисованные. Вот только где взять покупателей? Арт-рынок отсутствует напрочь. Местные жители не хотят платить за изображение того, что и так существует бесплатно. На своих коротконогих шерстяных лошадках они скачут по невидимым дорогам и дико хохочут, встретив одинокого человека с мольбертом.

Не имея денег на еду, Гуркины питаются сусликами, которых сыновья художника выманивают из норок, пока отец набрасывает этюд за этюдом, всматриваясь в великую монгольскую пустоту, красные скалы и белые кости на голой земле без единого дерева.

Это был чистый подвиг ради искусства, покруче бегства Гогена на Таити. Потому что никаких бонусов в виде девушек с гирляндами цветов, никаких песен и удовольствий, только холод, голод, и всё время страшно.

Пойманных зверушек жарят на костре из кизяка – сухого дерьма, собранного в степи женой художника, и запивают солёным чаем, похожим на суп, с ячменной мукой и маслом яка.

Хуже этой диеты – только хроника текущих событий. Окружающий мир деградирует на глазах. Сначала у власти были китайцы, которые всех остальных не считали за людей, и чуть что били палками. Потом с севера налетел во главе Азиатской дивизии барон Унгерн, дикий степной прото-Гитлер, которого вела по жизни мечта уничтожить как можно больше евреев. Он штурмом взял столичный город Ургу, разогнал китайскую администрацию и устроил такой грандиозный погром, что кишинёвские черносотенцы обзавидовались.

Когда евреи подошли к концу (в степи они кончаются быстро), барон начал вешать всех подряд, и так опротивел собственным казакам, что те сдали своего командира отряду красных партизан, тоже прискакавших с севера, но с противоположной целью – установить в Монголии советскую власть.

Красные с удовольствием арестовали Унгерна и тибетских лам, сопровождавших Азиатскую дивизию (барон считал себя буддистом), а потом взялись шерстить эмигрантов, и жизнь Гуркина опять повисла на волоске. В этот раз было совсем непонятно, куда бежать, потому что в любом направлении, на каждой из 128 дорог, поджидала смерть.

Выручил знакомый алтайский националист, бывший депутат Каракорумской думы, некий Борисов, переметнувшийся к большевикам. Он возвращался из Тибета с дипломатической миссией: отвёз в Лхасу ценный подарок советского правительства – портрет Ленина с дарственной надписью. Взамен получил изображение Далай-ламы с автографом и торопился в Москву доложить, что отношения установлены. Но не мог проехать мимо беды, когда встретил Гуркина, голодного и полубольного от ужаса.

Борисов распорядился транспортировать художника с семьёй в условно независимую Туву, где людей резали относительно реже. В благодарность за спасение Гуркин нарисовал для тувинцев алфавит.

Через несколько лет благодетель ещё раз принял участие в судьбе эмигранта, похлопотав в Наркоминделе о въездных визах для Гуркина и членов его семьи, – и в 1925 году художник триумфально возвращается в СССР, с картинами, эскизами и планами на будущее.

Социалистический Алтай принял блудного сына как родного. Ему вернули дом и мастерскую. Арестовали его не сразу – сначала использовали на ниве пропаганды, которую он почти десять лет удобрял своим талантом, рисуя плакаты с изображением народного счастья.

Чекисты тем временем шили дело. Дружбу с покойным Потаниным следствие квалифицировало как вербовку. Очень кстати пришёлся некий Борисов, который, будучи вовремя арестован, дал необходимые показания.

Первая попытка состряпать из Гуркина врага народа относится к 1934 году, когда новосибирский НКВД завёл дело об антисоветском “Союзе сибирских тюрок”. Художник был арестован по обвинению в том, что ездил в Новосибирск для встречи с резидентом – сотрудником японского консульства по фамилии Сакабэ. Однако на первых же допросах выяснилось, что в то время Гуркин за пределы Горного Алтая не выезжал (у него не было паспорта), а Сакабэ не работал в новосибирском консульстве.

Дело развалилось, но компромат остался.

Три года спустя НКВД возглавил “железный нарком” Ежов, которого не смущали такие мелочи как отсутствие улик. Если факты противоречат признаниям – тем хуже для фактов! Григория Ивановича вторично арестовали в мае 1937 года, и никаких шансов выскочить из “ежовых рукавиц” уже не было.

После первого допроса он всё понял о своей незавидной участи и чистосердечно признался в том, что в 1901 году на свидание в Петербурге Потанин привёл к нему японского дипломата с методичкой по организации терактов против советской власти. А что никакой советской власти тогда в помине не было – так это нарочно, чтобы никто не догадался.

Следствие установило (не спрашивайте – как), что, проживая в Монголии, Гуркин Г.И. наладил преступную связь с японскими дзен-буддистами, от которых получил динамитные шашки и запальные фитили для подрыва Транссибирской магистрали. Указать место схрона взрывчатки подследственный не смог, что-то путаное бормоча про иллюзорность этого мира.

Но внутренние органы не проведёшь заумными разговорами. Они видят врага даже в густом философском тумане. Находят и карают безжалостно. Вместе со старшим сыном Григорий Иванович был расстрелян в октябре тридцать седьмого, когда Ежов и Вышинский после очередного запоя разом подмахнули накопившиеся за несколько месяцев приговоры провинциальных троек. Позднее Роберт Конквест назовёт деятельность этих троечников “Большим террором”…

Через пять лет после гибели Гуркина фантаст Иван Ефремов напишет очерк “Озеро горных духов” – о вымышленном, но легко узнаваемом художнике Чоросове, который, принимая автора у себя в мастерской, рассказывает, какие странные видения посетили его на берегу озера во время работы над картиной:

“На удалявшейся границе света и тени я вдруг заметил несколько столбов призрачного сине-зелёного цвета, похожих на громадные человеческие фигуры в мантиях”.

Рассказчик, геолог по профессии – это важно, – рассматривая холст, обращает внимание на мрачные красные отблески и густые “до кровавого тона” пятна в изломах скал. Как будто горы кровоточат предчувствием гражданской войны, и духи облизываются, предвкушая тучную жертву.

На всякий случай выспросив у художника координаты чудесного места, автор садится на коня и уезжает в Среднюю Азию, где занимается геологией, продолжая регулярно грезить о картине, скрывающей тайну, в которую почему-то хочется проникнуть.

“Озеро горных духов продолжало стоять перед моим внутренним взором”, – интригует автор, подкручивая фокус микроскопа с образцами породы на предметном столике.

И что же мы видим? В окуляре трепещут кроваво-красные отблески, точно такие же, как те, что Ефремов разглядел на картине “Чоросова” в 1937 году. Цветовая таблица минералов подтверждает догадку. Эврика! Вот оно – рациональное объяснение феномена разноцветных теней над поверхностью озера: так испаряется ртуть, единственный в своём роде металл-галлюциноген, вызывающий сильный приход у того, кто им надышался.

Незамедлительно Ефремов оформляет командировку на Алтай и, оказавшись в нужном месте, переживает симптомы отравления ртутью – тошноту, головокружение, головную боль. Автор блюёт (между строк) и радуется тому, что получил доказательство своей правоты.

Под конец рассказа он уже откровенно бредит, вынося художнику Чоросову благодарность от лица народного хозяйства: “Волшебное озеро дало и даёт теперь Советскому Союзу такое количество ртути, что обеспечивает все потребности нашей многосторонней промышленности”.

Автор вправе (кто ему запретит?) сделать своим героем мёртвого человека, вырезав из него всё лишнее для красоты повествования. Но зачем придумывать то, чего нет на картине? “Озеро горных духов” лежит в интернете – легко убедиться в отсутствии кроваво-красных отблесков на холсте. Пейзаж – холодный, зеленовато-стальной. Горы, покрытые вечным снегом, стоят над озером, как неодолимая стена, конец перспективы, край света, за которым нас никто не ждёт.

На Алтае каждый младенец знает, где находится это место. Ночью разбуди его – младенец покажет озеро на карте, и добавит, что там никогда не добывали ртуть.

Вот просто – никогда, от слова “совсем”. Потому что в ста километрах к северу есть другое месторождение, разведанное давным-давно без всяких мистических заморочек и расположенное гораздо удобнее с точки зрения логистики – прямо на Чуйском тракте.

Как раз в сорок втором году, когда Ефремов придумывал своё сочинение, многосторонняя советская промышленность использовала бесплатный труд голодных ЗК для строительства корпусов ртутного комбината.

Этого факта автор не мог не знать. Геолог всё-таки. Зачем ему понадобился несуществующий завод на берегу волшебного озера? Что он хотел сказать своей выдумкой?

У меня есть только одно объяснение. Рассказ был зародышем производственного романа с авантюрной фабулой в колониальном стиле. Просвещённый европеец находит полезные ископаемые там, где туземцу мерещатся горные ду́хи.

А потом кто-то в редакции указал автору на то, что японский шпион, знающий дорогу к месторождению ртути, – не лучший сюжетный ход для советского писателя, который хочет жить.

Умному человеку достаточно лёгкого намёка. После досадного прокола с горными духами Иван Ефремов решительно и навсегда отодвигает место действия своих произведений подальше от Земли, в глубины Вселенной, на несколько сотен парсек, потому что там – безопаснее. Советский фантаст был совсем не так прост, как думали пришельцы из Туманности Андромеды. Возможно, он действительно видел будущее собственными глазами. Иначе как объяснить тот факт, что в своей главной книге Ефремов предсказал интернет (“Великое кольцо”) и Байконур – космодром в Великой степи, откуда звездолёты стартуют к другим галактикам, после выхода на орбиту включают двигатели на анамезонной тяге – и хрен их догонишь.

Наверное, поэтому спецслужбы так интересовались творчеством писателя и наблюдали за ним при жизни, а после смерти позаботились о его прахе, который литературоведы в штатском конфисковали вместе с урной. Может быть, для того, чтобы с тайными почестями захоронить в Кремлёвской стене, или, наоборот, развеять над Озером горных духов?

Нет, урну литературоведы потом вернули, – но кто знает, что они делали с пеплом?

Мне могут возразить: мол, всё это жёлтые выдумки прессы, очерняющие светлое имя покойного классика НФ. Возражайте, пожалуйста, сколько хотите, а я вам напомню выдумку самого покойника из его рассказа, в котором художник Чоросов якобы завещает Ефремову этюд картины в качестве своего посмертного дара. Так и говорит: получите, когда меня не станет.

Через пять лет после этого разговора является почтальон, не похожий на ангела, с толстой сумкой на ремне и тетрадью, где нужно расписаться в получении “Озера”. Мы понимаем, что смерть забрала художника, и надеемся только на то, что это случилось так же внезапно и безболезненно, как когда-то с Шишкиным в Петербурге. Сидел у мольберта, схватился за грудь, вскрикнул и исчез…

Мы верим в лучшее, в лёгкую смерть и загробную жизнь. Мы, простодушные читатели рассказа, не можем даже помыслить, что автор скрывает от нас правду… Ой, неужели правда?! Неужели он цинично умолчал о том, что смерть Гуркина носила синюю фуражку чекиста и была очень грубой? Картины, конфискованные при обыске, попали в архив НКВД. А оттуда посылок не отправляют даже писателям-фантастам…

Текст нравился мне всё меньше.

Ему не хватало лёгкости, воздуха и света. Надо изменить настройки повествования. Сделать рассказчику апгрейд, а если не поможет, то – харакири.

Ртуть на латыни – Меркурий, летучий бог с крылышками на пятках. Может быть, его сущность войдёт в меня, если совершить ритуальное занюхивание водоёма?

В рюкзаке лежали две бумажки американских денег. Я скрутил их в трубочки, вставил в нос, преклонил колени у кромки воды и глубоко вдохнул, визуализируя поток крошечных меркуриев, наполняющий голову. Затем лёг на бок лицом к озеру и постарался отпустить мысли. Ничего не ждать, не оценивать, только смотреть на отражение горных вершин в неподвижной воде.

Я представил Григория Гуркина, как он сидел здесь с походным мольбертом, может быть, на этом самом месте, его скуластое лицо, высокий лоб, чёрный ёжик короткой стрижки и тонкие губы. Кажется, он никогда не улыбался фотографу.

Я достал телефон, чтобы загуглить портрет художника, но телефон вдруг решил вернуться к своим древним обязанностям – и зазвонил.

Это была Инга, мой сердечный друг из Парижа; она сказала, что уезжает в Индию на два месяца, а может быть, на всю жизнь. В любом случае, через десять дней летит в Дели, оттуда на автобусе в Ладак, к мудрым йогам, а потом на чём-нибудь, хоть на верблюдах, – в Калькутту. Я сказал, что это прекрасная идея. Всем надо ехать в Индию и припадать к истокам. Инга объяснила, что ей необходима перезагрузка, и к тому же её бабушка носила редкую фамилию Калькуттина; очень хочется своими глазами увидеть город, откуда отец бабушки пешком явился в Россию, чтобы пустить корни. Именно сейчас надо это сделать, когда страшно надоел Париж, невнятные любовники и деловые разговоры по скайпу с украинскими программистами. Это совсем не похоже на работу мечты, гораздо больше – на безвыходную жопу. Не мог бы я приехать, чтобы проводить её в аэропорт и пожить у неё в квартире, хотя бы изредка поливая цветы на балконе?

– Ты же меня знаешь. Я буду поливать мозги дешёвым бордо.

– Не бери дешевле пяти евро.

– Не могу этого обещать, поскольку же не па даржан.

– Па де проблем. Я куплю тебе билет, как приглашающая сторона. Ты в Москве?

– Же суи неподалёку.

(Зачем ей подробности моей локации.)

– Через неделю будешь готов к старту?

– Угу.

Я прикинул, что за это время, даже при плохом автостопе со средней скоростью 40 км/ч, по-любому доберусь до Москвы, хоть тушкой, хоть чучелком.

– Завтра пришлю билет, – сказала Инга. – Учи французский.

Эту мантру она повторяет уже три года, с самого нашего знакомства, но я так и не продвинулся дальше уровня, который позволяет, зайдя в кафе со своей бутылкой, спросить у официанта: “Месье, не могли бы вы на минутку одолжить мне штопор?” Потому что Париж надо откупоривать штопором прямо на улице и распивать под мостом. Пивной Франкфурт открывать сложенной в восемь раз газетой. Венецию пить из стеклянного сапога. Нью-Йорк – из бумажного пакетика в Центральном парке.

Если бы мне заказали книгу о путешествиях или какой-нибудь путеводитель, я начал бы со списка винных магазинов. Перемещения в пространстве вызывают жажду, и ничего нет лучше, чем искупать в алкоголе новорождённый образ чужого города…

Впрочем, никто мне ничего не заказывает. И правильно делает: я всё равно не напишу того, что нужно. Того, что понравится читателю и будет хорошо продаваться. Ладно, фу, хватит посыпать голову пеплом несуществующих рукописей. Поеду лучше в Париж поливать растения. Вдруг из этого занятия вырастет новый сюжет?

Ночевать сегодня буду в Аскате, у знакомых буддистов; впереди 250 километров дороги, надо брать ноги в руки и топать на трассу.

Я направился вверх по тропинке, которая за невысоким перевалом становилась относительно проезжей грунтовой дорогой, и удалился от озера на полсотни шагов, когда меня окликнули сзади:

– Эй, ты!

Я обернулся. На берегу стоял мокрый мужик без штанов, в длинной рваной рубахе, словно Гамлет, держащий на ладони белый человеческий череп. Свисающие почти до колен гениталии незнакомца раскачивались на ветру, как колокол.

– Хочешь повеселиться? – спросил мужик. – Давай трахнем лысого. Я в правую дырку, ты в левую?

Он призывно поднял череп над головой. Отвечать не стоило. Это была ртутная галлюцинация; или горные духи решили посмеяться мне вдогонку. На Алтае довольно часто происходят сверхъестественные явления. Но редактора вряд ли устроит такой поворот сюжета.

Я ускорил шаг: до сумерек нужно застопить машину. Хорошо, что туристический сезон ещё бархатный, и на трассе оживлённо.

Деревня Аскат имеет репутацию самого богемного места на Алтае. Говорят, здесь никогда не было колхоза, и даже при социализме люди жили своим умом, хорошо устроившись в пространстве – как в потайном кармане географии. Слева – крутые горы, справа – быстрая река. Или наоборот: смотря на каком боку лежишь.

Деревню основали вятские переселенцы, в XIX веке привлечённые на левый берег Катуни пением сирен, которые тогда ещё водились в речных заводях, или “ванночках”, как их тут называют, где вода тёплая – прогревается загадочными токами Земли.

Слушая голоса чудесных птиц, вятичи безмятежно втыкали голубыми глазами в окружающий мир и целый день лежали на свежем воздухе, как статуи Будды. Стороннему наблюдателю с другого берега они могли показаться болванами неподъёмными. Но время от времени кто-нибудь из них вставал, чтобы сделать небывалую вещь. Одной только силой мысли и вот этими вот руками.

Наверное, не стоит здесь и сейчас рассказывать про ковёр-пердолёт – самое неприличное изобретение в истории сибирского воздухоплавания.

Возьмём более респектабельный пример – народного умельца и самородка Дементия Шутова, которому в 1937 году приснился висячий мост над Катунью. Когда за обедом он рассказал об этом жене и современникам, над ним только посмеялись. Ты, Дементий, чужое видение подглядел, сказали ему, не иначе, большого партийного товарища. Скромнее надо быть, парень, и не сувать нос в галлюцинации начальства, а не то возьмут тебя за жопу ежовой рукавицей – и поминай как звали.

Однако наяву всё вышло по-другому, хотя и не менее трагично, – за жопу взяли современников Дементия. Двух его близких родственников, дядю и старшего брата, вообще поставили к стенке как шпионов Тибета. Самому самородку выпала удача проскочить между ёбаных и остаться на воле, чтобы и дальше нянчить в голове чертежи моста.

Бумаге он не доверял, поэтому внутренняя работа мысли оставалась невидимой для окружающих. Но сразу же после долгожданной смерти товарища Сталина, когда народ перестал еженощно обсираться от страха, Дементий организовал бригаду мужиков, которые сколотили его сон из лиственничных досок и подвесили над рекой за верёвки.

Деревня обалдела от этой материализации и долго отказывалась верить. Кое-кто так и не решился ступить на мост, предпочитая по старинке тонуть в водоворотах на переправе. С годами, в силу естественного отбора, таких дураков становилось всё меньше, деревня же разрасталась за счёт новых людей, приходивших с другого берега, где обитало всё остальное человечество. Пришельцы решительно пускали корни и погружались в нирвану.

Самодельный мост раскачивался, как маятник, над рекой времени, которое не приносит человеку ничего хорошего, а под конец обязательно уносит его целиком.

Очень жаль, что Дементий умер в один год с советской властью, и некому стало обуздывать энтропию. Страну захлестнуло распиздяйство и бесхозяйственность, и темпераментная Катунь, всегда ненавидевшая шу́товское творение, воспользовалась моментом. Тёмной октябрьской ночью 1993 года она выскочила из берегов, словно белорусский партизан, и снесла обветшалый мост нахер…

К этому историческому моменту большинство жителей деревни разучились плавать и пропили свои лодки. Те, кому было лень ногами пилить десять километров по берегу до ближайшего моста, полностью утратили связь с реальностью. Но обрели взамен такую силу духа, что могли питаться солнечными лучами и радиоволнами. До самой небесной Москвы доходили в те годы известия о счастливой деревне просветлённых на Алтае, где не платят за свет и не боятся бандитов.

Старожилы любят вспоминать один характерный случай, произошедший в середине девяностых, когда в Аскат заехал чёрный, как кирзовые сапоги, джип с тонированными стёклами. За рулём сидел человек с безумными глазами, золотой цепью на шее и помповым ружьём. Выскочив из машины, человек произвёл несколько бессмысленных выстрелов. То есть вообще непонятно было, куда он метил. При этом вид имел такой, словно употребил все запрещённые вещества, а потом догнался в лесу мухоморами. Разбуженные стрельбой, местные жители вышли из пространства, окружили джип и спросили у снайпера: ты чего?!

Услышав глас народа, бандит, этот продукт эпохи, бросил оружие и пришёл в себя из воображаемого мира. Он рассказал, что сегодня утром ему на пейджер скинули указание прибыть на стрелку в деревню Аскат – срочно! Ну, вот он приехал, гнал четыреста кэмэ без остановки, и в чём прикол?

– Всё нормально, – успокоили стрелка местные жители. – Это, парень, называется духовная брань. Мало кто получает такой серьёзный вызов, и ещё меньше тех, кто способен его принять. Мы считаем, что ты только что успешно отстрелил свои привязанности и как бы заново родился в Чистой земле.

– Знали бы вы, люди добрые, сколько я загубил человеческих душ… – попытался исповедаться приезжий.

– Здесь и сейчас это не имеет значения, – прервали его. – Несравненный Миларепа в молодости вообще грохнул полдеревни, что не помешало ему в дальнейшем стать Великим учителем. Оставайся.

Человек с ружьём послушал совета и остался. И, действительно, вскоре достиг больших успехов в саморазвитии…

А потом девяностые неожиданно закончились, и начался капитальный ремонт Чуйского тракта, в ходе которого Аскат законнектили с большой землёй автомобильным мостом на трёх каменных быках. Хорошая вещь, но без души. Вряд ли кому-то могло присниться это типовое сооружение.

После запуска моста в деревне прошёл диспут о глобализации – лучше она, чем ничего, или хуже. Сошлись на том, что всякое сравнение хромает, однако на околице села уже замечены первые туристы – двуногие, лишённые бессмертной души, готовые покупать что угодно, хоть камень, хоть палку – лишь бы сделано в Аскате. Таким манером они надеются урвать себе кусочек нашего безусловного счастья. Так чего же мы ждём? За работу, друзья!

И началось процветание. Мостов больше не строили. Все, у кого руки растут не из жопы, занялись сувениркой – производством шаманских бубнов и волшебных палочек.

Неспособные к физическому труду продолжали вести созерцательную жизнь.

С годами их количество увеличивается. На сегодняшний день в каждой третьей избе прописаны маги и йоги. Они избегают туристов и почти ничего не говорят по-русски, одни – потому что иностранцы, другие принципиально – чтобы не разбазаривать энергию Ци.

Духовные люди практикуют разное: кто – Дао Агдама, кто – трезвый мистицизм. Но у каждого глаза горят в сумерках невечерним светом.

Время от времени в долину расслабленной походкой спускается гений места, великий пьяница, художник Таракай. Лет двадцать или тридцать он бродяжит по деревням и турбазам, расплачиваясь за вписку и бухло своим творчеством. Даже если ночует под корягой в лесу, где платить вроде бы некому, – всё равно, уходя, оставляет после себя рисунок.

Таракай появился на свет без родителей, вырос в детском доме и всегда был на своей волне, предпочитая компанию невидимых духов человеческому общежитию. Как только достиг совершеннолетия, ушёл в бомжи и с тех пор не скучает по социуму. Словно Адам в раю до изобретения Евы, он странствует, пьёт, веселится и разбрасывает картинки, которые называет “заблуждениями”.

Бомжи и боги – главные герои Таракая. В матке богини Катуни созревают младенцы, зачатые от красавца Бия; в теплотрассе пируют бездомные с бокалами боярышника; в озёрах сирены поджидают купальщиков, чтобы защекотать и скушать; небесные охотники стреляют из луков в звёздного кабана; шаман у костра бьёт в бубен для голых богинь, отжигающих с горными духами, и потешные туристы, натянув рюкзачки, топают по Чуйскому тракту.

В свободное от живописи время художник пишет глобальный роман, который называется “Обо всём”. Когда он закончит работу, другие книги станут не нужны, потому что всё будет сказано. Таракай – гений, и пьёт тоже в гениальном количестве: может перепить любого русского богатыря, за исключением новосибирского поэта Юлии Пивоваровой. Даже не пытайтесь с ним тягаться – редкие собутыльники художника доживали до второй луны.

Довольно часто приезжает в Аскат буддийский лама Оле Нидал, похожий на уменьшенную копию доброго Шварценеггера из фильма “Терминатор-2”. Ростом лама невысоклик, но в духовном плане его мощь превосходит любую голливудскую фантазию. Он называет себя “генералом дхармы” и рассказывает, что в XIII веке отдал свою прошлую жизнь за свободу Тибета, командуя армией монахов в красных плащах и чёрных шапках. Они были плохо вооружены, поэтому использовали магию, чтобы компенсировать недостаток боеприпасов. Но татаро-монголы были материалистами, поэтому вы́резали монахов под корень.

Через семьсот лет генерал вернулся. Для своего нового рождения он выбрал Данию 1941 года, оккупированную мрачными блондинами в чёрном, которые оживлялись, только когда у них появлялась возможность умертвить еврея.

Отец будущего Ламы, профессор Нидал, участвовал в движении Сопротивления, доставляя еврейских беженцев к морю, откуда они уплывали в Швецию на лодках контрабандистов через пролив Эресунн. С точки зрения буддиста, обе стороны пролива были иллюзиями, но на шведском берегу людей не казнили за обрезание.

В одном из беженцев маленький Оле узнал солдата своей тибетской армии. Это было мимолётное видение, смысл которого он постиг много лет спустя, когда разочаровался в обществе потребления, стал хиппи и поехал в Непал за хорошим гашишем. Но нашёл кое-что получше – тайную тропу в Сикким, крохотное гималайское княжество, куда не пускали иностранцев, особенно таких волосатых, как Оле, по молодости лет считавшего наркотики оружием в борьбе с Системой.

На дворе стоял 1969 год. Психоделическая революция пожирала своих детей пачками. Тимоти Лири ещё гарцевал на розовом коне, но Брайан Адамс, Джек Керуан, Мэрилин Монро и многие другие были уже всё. Упали в бездну, склеив ласты.

28-летний Оле обладал хорошей кармой. Иначе не удалось бы ему выжить среди торчков и проникнуть в Сикким, где его ждала встреча с приветливыми монахами в красных плащах и чёрных шапках. Это буддийское комьюнити называлось школой Карма Кагью. Они первыми в Тибете придумали рождаться снова и снова под порядковыми номерами. Из века в век перелетая, ламы несли слово Будды и двигали вперёд Алмазную колесницу.

Оле выпала удача познакомиться и подружиться с Кармапой XVI, пожилым тибетцем солидной комплекции, который любил иногда без предупреждения прыгнуть со скалы на плечи маленького датчанина; тому приходилось напрягать все силы, балансируя над пропастью и удерживая драгоценный груз. Необычная духовная практика дала плоды – Оле достиг просветления и стал бодхисатвой.

Вот уже полвека он спасает живые существа из концлагерей иллюзии и помогает им перебраться через море сансары в Чистую страну.

Бывшие солдаты тибетской армии, унесённые кармическим ветром далеко на Запад, в Россию, Европу и США, когда узнают о возвращении генерала, сразу вспоминают прошлую жизнь – и становятся учениками Оле. Они возводят прибежища, называемые БЦ – буддистские центры, над которыми, словно радуги, висят гирлянды разноцветных флажков с мантрой: .

Под крышей любого БЦ, куда ни зайди, всегда весело. Потому что Лама – весёлый человек и шутит над теми, кто ищет скрижали мудрости из железобетона.

Как-то раз один православный охотник за головами сектантов явился на пресс-конференцию Оле Нидала с коварным вопросом: что же это вы – буддист, а мясо кушаете?

– Я люблю вегетарианцев, – ответил Оле. – Они вкусные.

Самые продвинутые из его учеников сами стали учителями и путешествуют по миру с лекциями о тантре и мантре, с добрыми шутками и весёлыми прибаутками. Путешествующих учителей для краткости называют “путучами”.

Этой традиции тысяча лет, и восходит она к несравненному Миларепе, который первым бродил по Тибету, из долины в долину, распевая гимны во славу пустоты:

Я не вижу причин, так как всё – Пустота.
Когда исчезают действие и действующий,
Все поступки становятся правильными.

Миларепа учил искусству освобождения от страданий. За это бродягу дхармы ненавидела питающаяся человеческими страданиями местная нечисть, которая строила против него козни с использованием чёрной магии. Огромные, как ворота, женские половые органы в состоянии возбуждения возникали у него на пути. Злые духи горных ущелий хотели, чтобы поэт накрылся пиздой. Но златоуст Миларепа сам был магом высокого уровня – он поражал иллюзорные влагалища волшебным пенисом и шёл дальше, на ходу слагая новую песню.

Сын бесплодной женщины
Украшает голову небесным цветком,
Держит в руках длинный рог зайца
И видит реальными своих спутников, подобных сну.
Изрёкший эти слова
Достиг состояния истины.
Саму реальность не описать словами[1].

Я приехал в Аскат вечером, после сансета. Заглянул в сувенирную лавку, где встретил Таракая в штопаном балахоне, с посохом и торбой через плечо. Художник решил удалиться в горы, потому что дольний мир ему в очередной раз опостылел.

Я сразу догадался, что его послали мне горные духи, чтобы я взял у странника интервью и продал его “Свободе”, заработав для своих детей пригоршню долларов.

Мы сходили за портвейном и, устроившись на камешках у реки, поболтали о заброшенности человека в бытие. Закусывали луковицей, которая нашлась в торбе у Таракая. Он чем-то похож на Сократа: такой же лысый, мудрый и скромный, с редкой бородкой, но, в отличие от древнего грека, каждый день пьёт цикуту без ущерба для здоровья. Когда портвейн закончился, художник ушёл. Я расшифровал нашу беседу, отослал текст в редакцию и с чистой совестью явился в местный БЦ, где читал лекцию путуч из Испании.

Толстенький жизнерадостный южанин, он привёз с собой гирлянду санкционного хамона и привет от Оле Нидала, своего давнего друга и соратника по борьбе с мировым злом. В лихие девяностые они контрабандой вывезли из Китая живого Будду, на тот момент – десятилетнего тибетского мальчика.

С тех пор как Мао Цзедун отжал Тибет у правительства Далай-ламы, большинство учителей Алмазного Пути живут в эмиграции. Но перерождаться им приходится на оккупированной территории, поскольку это их духовная родина. Хитрые китайские коммунисты пользуются этим обстоятельством, чтобы держать буддийскую сангху под контролем.

После ухода Кармапы XVI китайцы продвинули на освободившееся место своего кандидата. Эмиграция в ответ составила заговор, основанный на сновидении ламы, живущего в Сиккиме, и нашла более настоящего следующего Кармапу, которого предстояло тайно вывезти из Тибета.

Испанец взялся за выполнение миссии. Он прилетел в Пекин со своей женой и единственным сыном, ровесником живого Будды. Выехать обратно супруги намеревались порознь, но каждый с ребёнком. Как всегда случается в детективах, задуманное прошло не гладко. Испанец с маленьким тибетцем – в бейсболке, надвинутой на глаза, и плеером в ушах, – без проблем пересекли границу. Испанку с сыном задержали китайцы, потребовав объяснить чудесный факт раздвоения мальчика…

Классная история! Жаль, что её нельзя никому рассказывать, потому что это большой секрет.

После лекции был плов с бараниной за общим столом. Сидя во главе стола, испанец кушал и улыбался переводчице, синхронно переводившей рассказ буддиста Гоши, который нынче утром встретил в горах заблудившихся православных паломниц.

– Девчонки молодые, но одеты, как бабульки: платья до земли, платочки на голове. Я спрашиваю: куда идёте, красавицы? Они говорят: на остров Патмос. Открываю навигатор – хренасе! Это же в Греции! Говорю: может, лучше к нам, в деревню, в баньке попаримся? Но они упёрлись: Патмос, Патмос… Ну ладно, я им настроил маршрут – получилось 1054 часа ходу пешком. Думаю: что ещё могу для них сделать? Ничего не придумал, ну и перекрестил на прощание. Девчонки обрадовались и говорят: вот теперь, с божьей помощью, точно дойдём.

Когда он закончил, и коллективный ржач аудитории перешёл в тихое похрюкивание, кто-то из местных жителей попенял рассказчику на незнание географии:

– Эх, Гоша, москвич хренов, разве тебе не говорили, что у нас есть свой остров Патмос – на реке Катуни, в десяти километрах отсюда выше по течению?

– Да что ты ему объясняешь? Всё он знает, адский сатана!

– Правда, что ли, Патмос рядом? Побегу девушек догонять! – Гоша с острой чёрной бородкой, вылитый чёртик каслинского литья, вскакивал из-за стола, и его с хохотом останавливали.

– Very fun, – кивал испанец.

Наверное, только буддисты способны воспринимать иноверцев с юмором и сочувствием.

Я поделился этой мыслью с девушкой, сидевшей по левую руку от меня. Она была ярко-рыжей и походила на жар-птицу из-за множества татуировок, покрывавших видимые части её тела – руки, ноги, длинную шею, плечи и спину. Невидимым оставалось немногое.

В ответ она улыбнулась, показав белоснежные зубы, и сказала:

– Израильтяне тоже прикалываются над христианами, которые на Пасху вечно дерутся в Иерусалиме из-за какого-то огня.

– Ты была в Иерусалиме?

– Я там жила. А ты откуда?

– Есть такое место – Пляс Нигде.

– Это в Турции?

– Это нигде. Его нельзя нанести на карту. Оно перемещается, куда захочет. Сегодня здесь, завтра там.

Она спросила: неужели у меня есть летающий остров, и как я его нашёл?

Пришлось объяснить, что острова у меня нет, что это мистика: однажды в Париже, в кафе на Левом берегу, я сидел, крутя в пальцах монету и собираясь заплатить за кофе, – и вдруг заметил, что нахожусь среди круглых вещей. Абсолютно всё: два евро у меня на ладони, чашка на столе, стол и стул, чёрный кот на барной стойке, площадь перед кафе и земля под Парижем – всё было круглое. Ни одного угла. Место называлось Place Laplace, в честь астронома Лапласа, изучавшего солнце. Оно, кстати, тоже круглое. Ты следишь за моей мыслью?

– Открыв рот, – засмеялась рыжая. Глаза у неё были цвета крепкого кофе.

– “Пляс ля пляс” звучало как музыка. А по смыслу получалось: Место этого Места. Как будто каждое место имеет прописку в пространстве. Это было открытие, типа, эврика! Так я нашёл свой Пляс Нигде, не привязанный ни к чему.

Она сказала:

– У меня был парень, странствующий повар из Греции. Он тоже, как ты, нигде долго не задерживался. Перемещался по планете от ресторана к ресторану и говорил о себе “I don’t have a constant base”. Прямо наслаждался тем, что у него нет ничего постоянного.

– Я, кстати, тоже люблю готовить. Однажды в Париже занял третье место на фестивале борща, который проводили украинские хлопцы. Представляешь? Третье место! Русскому! После аннексии Крыма!

– Я гляжу, ты из Парижа не вылезаешь.

– Нет, почему? Вылезаю. Я варил борщ в разных странах. В Голливуде варил и на Сицилии – прямо на вулкане Этна.

– Что-нибудь ещё ты умеешь готовить?

– Разные блюда. Сейчас я пишу книгу “Рецепты сотворения мира”, а потом хочу состряпать нон-фикшн о слепых путешественниках. Меня вдохновил один знакомый, который ходил вокруг света с завязанными глазами.

– Так ты писатель?

– Ну, не то чтобы с большой буквы П. Однажды я нанялся литературным крепостным на плантацию к известному автору. Трудовая норма была 10 страниц текста за смену. Разумеется, не какого попало, а со знаком качества. Мы сидели в помещении без окон, за компьютерами, на особых стульях, подключённых к розетке. Под задницей были электроды, и, если ты не прикасался к клавиатуре больше пяти минут, начинало покалывать током, сначала легонько, потом сильнее. А встать нельзя, крепостные были пристёгнуты к креслам. Это здорово стимулировало творческий процесс.

– Правда, что ли? Ты писал на электрическом стуле?

– Да нет, шучу. Кто бы меня взял на такую работу. Знаешь, какая там очередь желающих. Электрошок я получил в других обстоятельствах…

Она сказала:

– Помоем посуду?

Над раковиной висел плакат “Чистая чашка – шаг к просветлению”.

– А потом в нирвану?

– Потом можем прогуляться на Луковку.

Луковкой называется гора, под которой лежит Аскат.

Оттирая с тарелок бараний жир, я смотрел на длинные пальцы рыжей и думал о том, что плов, наверное, самый значительный вклад исламской цивилизации в мировую культуру. Не считая 11 сентября. Когда мы закончили и вытерли руки одним полотенцем, она сказала, что надо взять с собой спальник, камни по ночам холодные, жди меня за воротами, убежала в БЦ и через пару минут вернулась с фонариком на лбу, рассекая темноту ярким прозрачным лучом.

Мы отправились гулять по деревне, мимо усадьбы художников Голованей, мимо храма Матери Кали, мимо мастерской покойного скульптора Басаргина, который вырубал из берёзовых пней славянские лица, мимо арт-сарая с черепом яка на воротах.

Когда рогатое внезапно появилось в круге света, моя спутница воскликнула “Fuck!” и прижалась ко мне всеми своими татуировками, как бы испуганная. Не поцеловать её было очень трудно, только святой отшельник мог бы удержаться; сам удивляюсь, как у меня получилось. Рассмеявшись, она сказала:

– Пойдём купаться в ванночку?

– И послушаем сирен?

– Воздушной тревоги здесь не бывает.

– Я имел виду…

Она прикрыла мне рот ладонью.

– Я поняла – ты всё знаешь.

– А вот и нет. Я не знаю, как тебя зовут.

Она капризно оттопырила верхнюю губу.

– Fuck. Каждый раз эта заморочка. Сказать правду?

– Как хочешь.

– Могу назваться Катей. Но на самом деле я – Карма.

– Ого!

– Ну да. В БЦ тоже все ржут.

Девочку назвали Кармой в честь покойной бабушки, самой красивой комсомолки города Баку, делегата X съезда ВЛКСМ (апрель 1936 года), на котором бабушка встретила свою любовь – делегата из Симферополя в модном костюме, который он лично спроектировал и построил. Юноша был жгучий караим из семьи портных, но как раз во время съезда сменил профессию. Его взяли в НКВД, и он так наловчился шить дела для врагов народа, что вскоре стал любимым следователем Берии. Под коньячок Лаврентий Павлович любил наблюдать за работой своего подчинённого – как он выдавливает глаза троцкистам или делает отбивную из режиссёра Мейерхольда. Семья была не в курсе этих ужасных подробностей, пока дедушку самого не поставили к стенке, принеся в жертву на алтарь XX съезда КПСС.

При таких обстоятельствах не удивительно, что папа Кармы стал оголтелым диссидентом. Он долго нарывался на неприятности, и в конце концов сел на три года за смелую шутку в самолёте Москва – Одесса, где остановил пилота, вышедшего из кабины размять ноги, и с улыбкой сказал ему: “Я вижу, вы тоже еврей… Полетели в Израиль?”

Советская власть мало того, что без чувства юмора, так ещё постоянно кошмарила папу антисемитизмом. Назло режиму он всегда болел за сборную Чехословакии во время чемпионатов мира по хоккею, читал на ночь Оруэлла и мечтал о самосожжении на Красной площади. Его жизнь была страшной, как атомная война, и безнадёжной, как очередь в ОВИРе. Кто бы мог подумать в 1984 году, что тяжёлый советский кошмар внезапно закончится водевилем, что с Юга придёт Мешиах Горбачёв со своей Перестройкой, и железный занавес попилят на металлолом…

С маленькой Кармой на руках семья перебралась в лучший мир – на оккупированные территории Западного берега реки Иордан. Там, конечно, тоже не всё было цимес мит компот. Папу жутко выбешивало, когда его называли “русским” – как понаехавшего из бывшего СССР. Ему это было противно, он чувствовал себя словно Грегор Замза, проснувшийся тараканом.

– Почему же ты так хорошо говоришь по-русски?

– Это моя другая бабушка – Соня. Она была литературной училкой, и мы каждый день читали русских классиков.

– Папа не возражал?

– Что такое папа против бабушки Сони?

За пределами книжек была тоска. Детство в унылом кибуце, утренняя дойка тучных коров под кошерную музыку, школа с учителями в чёрных шляпах, жёлтая пустыня, откуда иногда прилетали ебучие арабские ракеты. Воздушная тревога была единственным развлечением, в тесноте бомбоубежища подросткам удавалось нащупать много нового.

На своё шестнадцатилетие девочка сделала себе подарок – слиняла в Иерусалим, где повстречала Костю, путешествующего учителя из далёкого сказочного Кемерово. Он ласково научил её медитировать на радужный свет, и она моментально врубилась в Алмазный путь – эту чудесную возможность вечно трахаться с бодхисатвами.

Тогда она сделала свою первую татуировку на животе – весёлого тигрёнка, играющего под водопадом. Тигрёнок появлялся каждый раз, когда она ложилась в постель с учителем. Мощной лапой он разбивал голубую упругую стену воды, в которую она превращалась во время секса. Её первый оргазм был похож на ограбление ювелирного магазина – стон сигнализации, разбитая витрина и преступный блеск бриллиантов чистой воды. Падая с когтей тигрёнка, они повисали в воздухе отражениями её прошлых жизней. Карма умирала тысячу раз и опять появлялась на свет в какой-нибудь вселенной, для которой её рождение ничего не значило. Татуха стоила бешеных шекелей – как настоящее произведение искусства. Это было у Красного моря, в Эйлате, где многие делают татуировки просто от счастья, которое никогда не повторяется.

Но Карма по глупости захотела остановить мгновение и увязалась за Костей в Россию. Папа бесился и горевал, когда она сообщила ему об отъезде, он запугивал дочь рассказами о стране грязных туалетов без горячей воды, где двери не закрываются, потому что КГБ в любой момент может войти куда угодно. Папа говорил, что Россия – это страна стукачей и трусов, где все предают друг друга, родители отказываются от детей, дети ненавидят родителей, и никто не говорит правды, потому что за неё убивают. Русская женщина, кричал папа, – это несчастная наложница вечно пьяного хама.

Карма не верила в эти страшилки. Но действительность оказалась ещё хуже. Бодхисатва из Кемерово был женат, имел детей, и не собирался с ней жить. Узнав такую новость, она чуть не сгорела от стыда и гнева, начала курить по две пачки в день, дымила сигаретами, как труба крематория, и медитировала на огонь. В местном салоне ей сделали татуировку между грудей – два хохочущих скелета раздвигают ноги. Картинка оказалась пророческой. Летом Карма поехала в Калугу, на тренинг перерождения, и встретила Машу, которая затащила её в свой мир несколькими поцелуями. Ночью они купались в реке, Маша сказала: умри, не бойся, толкнула Карму под воду и сделала своей собственностью, подстилкой и покрывалом. Они поселились на Васильевском острове, в коммуналке, похожей на лабиринт; Маша приходила с работы, брала Карму за руку и не отпускала всю ночь; однажды на рассвете они выбежали на набережную Лейтенанта Шмидта потанцевать и так расколбасились, что скинули одежду. Какой-то случайный припозднившийся иностранец восторженно фотографировал их пляски, и объектив у него становился всё длиннее; под конец они с хохотом иностранца трахнули, отобрали камеру и бросили в Неву. А вскоре у Маши был день рождения, и Карма пошла в салон набивать на лобке любящие глаза – в подарок любовнице, но так вышло, что сама внезапно влюбилась в татуировщика, очень высокого, выше двух метров, молодого красавца с длинными тонкими пальцами, который во время работы склонялся над ней, словно гинеколог. Он был такой худой, что Карма, предвкушая, как будет с ним обниматься, представляла себя пандой, залезающей на бамбук. Но вот незадача, маленькое препятствие: этот Миша (бамбук-гинеколог) встречался с мальчиками. Нежные питерские геи, озабоченные классовой борьбой. Собираясь вместе, они бесконечно трындели о социализме и левом движении. Карма не понимала ни слова. Пришлось читать “Капитал”, смотреть фильмы Годара и продавать марксистские газеты у Казанского собора. От Маши она ушла; та устраивала дикие сцены. Но для неё, если что-то закончилось, то его больше нет, никаких камбэков. Только вперёд. Правда, Миша оставался к ней нежно-прохладен, часами говорил про май 1968 года и общество спектакля, прячась в чужом прошлом, как под водой. И тогда она придумала новую картинку на коже – окей, не сама придумала: была в кино, смотрела американскую “Девушку с татуировкой дракона”, одна, Миша отрицал “голливудскую пропаганду”, – и, глядя на экран, поняла, что ей срочно нужен дракон на спине, обвивающий хвостом шею и ныряющий вдоль позвоночника за жемчужиной на заднице. Вернувшись из кино, она попросила Мишу набить дракона. Он вдохновился этой идеей, и, когда дошёл до жемчужины, у них всё получилось. В тот раз ограбление ювелирного было таким реалистичным, что настоящая полиция явилась узнать: почему девушка кричит в татуировочном салоне? Однако это странное счастье продолжалось недолго. Миша часто хандрил из-за грехопадения в буржуазную гетеросексуальность – и через месяц надоел Карме. Она уехала в Москву, настоящий Вавилон секса: каждый следующий круче прежнего, бесконечная лестница в небо. Вот она, на левой ноге, идёт от подъёма ступни до бедра…

– Ты так щедро даришь любовникам поверхность своего тела. Что будешь делать, когда она закончится?

Карма засмеялась.

– Да, вот такая я пруца[2]. Но для бодхисатвы всегда найдётся место в моей книге.

Утром внезапно скончалось лето, и температура упала до около ноля. Пошёл дождь, замешанный со снегом, ветер усилился до 15 метров в секунду. Трудно поверить, что ещё вчера мы купались. В конце августа погода на Алтае непредсказуема. Метеорологи берут отпуск за свой счёт.

С великим сожалением покинув прекрасный Аскат, я перешёл через мост и занял стартовую позицию на трассе, у рекламного щита с голыми женскими ногами и слоганом: “Быстро. Безболезненно. Навсегда”. Казалось, что речь идёт о чём-то большем, чем депиляция. После ночной ванночки с Кармой всё вокруг казалось не таким, как на самом деле.

По другую сторону трассы дешёвый мотель завлекал водителей объявлением “СТОЯНКА ДУШ”. Трафаретные белые буквы на красном фоне, без запятой. Парковка заполнена обляпанными грязью грузовиками из разных стран. Прямо на рабочем месте утомлённых дальнобойщиков обслуживают добродушные бляди в вязаных шапочках с помпончиками. Это у них что-то вроде униформы и опознавательного знака. Я насчитал шесть пушистых шариков, ритмично прыгавших в кабинах грузовиков.

Стоя на дороге, я размышлял о том, зачем я стою на дороге. Нормальные люди, располовинив земную жизнь, берут в кредит автомобили, чтобы ездить на работу и выплачивать ипотеку. Они не останавливаются, проезжают мимо, нормальные люди в нормальных машинах, слушают радио и наслаждаются климат-контролем. Это ведь нормально, когда человеку ни жарко, ни холодно. Когда всё под контролем. Наверное, это не так страшно, как я думаю. У нормальных людей под ногами твёрдая почва, в голове – здравый смысл, в руках – синица и чувство локтя. Их дети вовремя ложатся спать и посещают кружки. А что делают мои дети? И, кстати, где они? Последний раз я видел их в гугле, когда виртуально бродил по улицам бывшего родного города с помощью функции стрит-вью. Город не изменился. Знакомые трещины на асфальте змеились тем же узором, что и пять лет назад.

Зато дети выросли. Я встретил их неожиданно, повернув из-за угла Дома пионеров (тоже бывшего), куда сам ходил когда-то в кружок выжигания по дереву (мои родители старались быть нормальными). Они сидели на асфальте, дети мои, в обществе ровесников хулиганского вида, и чем-то были так увлечены, что не заметили, как гугломобиль со стеклянным шаром оцифровал их мимоходом и навсегда.

Кажется, они резались в карты. С уверенностью сказать не могу. При увеличении картинка на экране становилась размытой, распадалась на пиксели и вызывала печаль.

Но хичхайкер не должен выглядеть грустно, иначе он не получит свой лифт. Надо улыбаться каждой машине, приветливо, как бы наслаждаясь дорожной суетой и мельканием знаков, которые не дают задуматься всерьёз и надолго, и каждый, кто нажал на тормоз, кажется черновиком романа.

Автостоп до Москвы получился черепаховый. 29 лифтов на 4000 километров. Двенадцать водителей поделились интересными историями. Только одна имеет значение для развития сюжета. Но я расскажу три, потому что жаль их терять.

1) Пожилой дядька на “Лада Калина”. Выезжал с заправки, лёгким движением головы пригласил садиться. Километров двадцать мы молчали, потом он заговорил:

– Вчера я наконец-то познакомился со своим отцом. Он живёт в деревне. Мы целый вечер просидели у телевизора. Я привёз подарки: полезный швейцарский нож, лекарства от давления, кое-что из еды – консервы, гречку. Мой отец глуховат, до него не сразу дошло, кто я такой и зачем явился. Но перед сном он громко сказал: “Спасибо, что потратил на меня время”. Знаете, как много времени в сельской местности, и какие страдания это причиняет людям? День за днём из развлечений только болезни и социальная несправедливость. Ночью я пару раз просыпался от храпа отца за стеной, думал о чём-то важном, но так и не смог ни до чего додуматься. Утром обнаружил пропажу сумочки с документами, видимо, кто-то из местных жителей залез в окно, когда я забылся сном. Несчастные люди, зачем им мои документы? Теперь возвращаюсь домой без прав, но чувствую себя абсолютно спокойно. Впервые в жизни. Я ведь фокусник, а в нашей профессии каждый раз переживаешь, что номер не пройдёт.

– Фокусник! Вот это да!

– Да, – кивнул он. – С тех пор как развалился государственный цирк, приходится работать по вызову: дни рождения, утренники, малый бизнес. – Он со вздохом извлёк изо рта аккуратное пёстрое яичко. – Вот. Возьмите.

Исполнив трюк, замолчал. Тема была раскрыта. Мы простились у развилки, иллюзионист укатил в свой Бийск, я остался на федеральной трассе в тени плюющейся дождём фиолетовой тучи, с уверенностью, что дорога уже опознала меня как своего и начала передавать по эстафете.

2) Потрёпанная жизнью “Toyota Carina” из Казахстана. Трое юношей в тюбетейках, улыбаются по-восточному сладко:

– Вы настоящий путешественник, да?

Русский для них не родной, слово “автостопщик” они не знают. Курят кальян прямо в машине. Сначала кажется, что попал в ад, но потом привыкаешь. Половину дороги я перечисляю названия мест, в которых побывал. Казахи, словно джинны, выпускают из ноздрей сиреневый туман, слушают уважительно, как бесплатного хаджу, произносящего заклинания: Индия, Бургундия, Монголия, Монако, Рим, Нью-Йорк, Полярный круг, Нотр-Дам, Варанаси, Архангельск…

– А в Голливуде вы были?

– Однажды.

– А расскажите.

Рассказываю. Зимой бульвары Голливуда полны голубых цветов размером со шляпу ковбоя. Пьянящий аромат привлекает стаи колибри. Птички вьются вокруг цветка, словно пёстрые хвосты воздушных змеев. Но перед входом в заветную голубую щель дежурит группа альфа-самцов, которые жёстко фильтруют поток желающих. Это ничего, что колибри маленькие, у них тоже есть лидеры и лузеры. Одни хлебают нектар от пуза, а других не пускают к кормушке. Это нормально, таковы законы природы. И всякий, кто покусится на основы, будет потрясён. Я видел мальчика лет десяти, который решил установить справедливость, типа коммунизма для колибри, чтобы всем хватало еды. С этой целью он отстрелил из рогатки самцов, узурпировавших наслаждение. Но коллективная воля стаи немедленно восполнила потерю – у цветка встали новые альфы, которые точно так же отпихивали более слабых. А сами посасывали, сколько хотели. Мальчик бросил рогатку и убежал с бульвара в слезах. Так напугал его механизм воспроизводства лидеров. Да и с птичками нехорошо получилось.

Я заканчиваю, меня благодарят. Все довольны. Символический обмен бензина на пиздёж прошёл в лучших традициях “Тысячи и одной ночи”.

Внезапно юноша, сидящий рядом со мной на заднем сиденье, встревает с вопросом:

– А вы были в Бермудский треугольник?

– Нет, не был.

– Я тоже хочу быть путешественник. Но не просто так, а чтобы поехать в Бермудский треугольник. Там исчезают корабли. Но они не совсем исчезают, они приходят в других местах, даже на другой планете. На Марс, на Юпитер. Я хочу в треугольник, но родители не разрешают. Говорят: иди медресе, религия – хорошая работа. А я не хочу и не буду!

Это был подростковый бунт: отцы и дети над пропастью во ржи. Мне стало немного совестно за то, что я сдвинул юноше точку сборки, и теперь он, кажется, негоден для мирных целей – базара и медресе. Что с ним будет? Пойдёт бродить по свету, как тень, потерявшая хозяина, пока не завербуется в какой-нибудь шахид-проект.

3) Поэт на “Тесле”. Как тебе такое, Илон Маск? Белая американская электролебедь остановилась в степи, у придорожной заёжки, где я коротал время, подслушивая разговор двух пожилых секс-работниц в вязаных шапочках.

Девушки говорили о кулинарии.

– Я всегда делаю для себя, просто для себя, – рассказывала красная шапочка зелёной. – Не потому, что я что-то такое. Но зачем стараться, если не для себя?

– Ну, конечно! А ты её как готовишь? Она у тебя твёрдая остаётся, клубника?

– Ну, всяко твёрдая, это же клубника.

– А ты её поруби, поруби, и она не будет твёрдой, будет очень вкусно, если сделаешь тесто сладким, положишь его в такой противень, в противень с бортиками, сверху клубнику, и запекай её открытой, обязательно открытой.

Поэт входит, говорит всем “привет”, просит кофе, садится и начинает что-то записывать на салфетке. Повинуясь внезапному импульсу, я спрашиваю: стихи? Он улыбается смущённо, как будто его застали за неприличным в кабинке общественного туалета. От руки лучше чувствуешь ритм, объясняет он. Протягивает мне руку. Мы знакомимся, и – о, чудо! – оказывается, мы давно уже друзья, точнее – френды на фейсбуке, с которым делимся движениями души, точнее – персональными данными. Поэта зовут СС, он концептуалист из Новокузнецка, последняя книга его стихов называется “Осыпь Мандельштама”.

– Как же, как же, я читал у вас в ленте вот это: “Тревожно / кричали чайки / на крыше чрезвычайки”. Сильные строки.

– Большое спасибо.

– Над чем сейчас работаете?

– Заканчиваю поэму “Зоофилы”.

– Любопытная тема.

– Но это не для фейсбука – забанят сразу.

– Понимаю: цензура.

– Новый мировой порядок.

– Дивный новый мир.

– Геббельс мог бы позавидовать.

Мы радуемся друг другу, словно земляне, встретившиеся на краю Вселенной, в последней межгалактической забегаловке. СС предлагает мне лифт. Авек плезир! Никогда не ездил на “Тесле”. Уверен, что это езда в незнаемое.

Выходим на улицу, поэт вежливо придерживает дверь. Зелёная шапочка говорит красной:

– Видела пидоров? Я их боюсь. Вот просто до смерти боюсь.

Машина поэта управляется одним пальцем. На экране бортового компьютера СС выставляет режим поездки. Я спрашиваю: автопилот есть? Конечно, даже два. А второй зачем? Не знаю. Наверное, чтобы первому было не скучно. С гонораров прикупили? Он смеётся. Это всё научная фантастика виновата. “Туманность Андромеды”, “Марсианские хроники”, “Билет на планету Транай”. С детства мечтал о звездолёте, и вот наконец появилось что-то похожее. Я влез в фантастические долги, чтобы её купить. У меня огромное тело кредита. Гораздо больше моего собственного. Я не курю, не пью и почти не ем. Но она того стоит.

Отпустив руль, поэт закидывает руки за голову и смотрит в небо сквозь прозрачный потолок. Машина едет сама. Мотор жужжит, как волшебная муха, и кажется, что мы плывём над дорогой, расслабленные гости из будущего, залетевшие в отсталую страну. Навстречу нашему звездолёту, воняя соляркой, едет потрёпанный междугородний автобус. У водителя отвисает челюсть.

На холме раскинулось огромное кладбище: звёзды и кресты до горизонта. Люди с граблями и лопатами бродят среди могил, словно гастарбайтеры в городе мёртвых, обслуживающий персонал, – делают уборку, меняют цветы, наводят красоту и, уходя, оставляют ненужные хозяевам конфеты. На кладбище очень важно иметь орудия труда. Прошлым летом, навестив могилу матери с голыми руками, я нашёл её в зарослях высокой травы, уже подсохшей на солнце; стебли были жёсткие и крепко сидели в земле; я поджёг их, чтобы расчистить участок, – и в результате устроил пожар, который пришлось затаптывать ногами. Нормальные люди, работавшие по соседству, были в ужасе. Наверное, со стороны это выглядело как шаманский танец среди языков огня, и во все стороны летели искры. Почему-то мне всегда неудобно перед людьми за своё поведение.

– А вот я, – говорит поэт, – приношу родителям стихи. Родители – мои вечные читатели. Как только у меня выходит новая книжка – сразу иду на кладбище. Я там полочку смастерил между надгробий мамы и папы. Что-то им нравится, а что-то – нет.

– Как вы об этом узнаёте?

– По состоянию книг. По следам на страницах. Некоторые стихи заложены сухими жучками или травинками. Один сборник я нашёл разорванным.

– Думаете, про зоофилов им понравится?

СС нахмурился и покачал головой: мол, тише вы! Приняв нормальное водительское положение, повернул руль и съехал на обочину. Заговорщицки на меня глядя, предложил выйти покурить. Мы удалились на опушку леса, я полез в карман за сигаретами и хотел угостить поэта, но он отказался.

– Я бросил. Насчёт покурить было сказано для конспирации.

– Что?

– Не хочу, чтобы она слышала, – кивнул на Теслу.

– Неужели все разговоры записываются?

– Можете не сомневаться. Вы сейчас поймёте, почему нейросети не должны об этом знать.

Он надел очки, вынул из кармана салфетку и с выражением прочёл стишок[3] про секс между мусульманином и козой, прекрасно сочинённый, но ужасный со всех других точек зрения, от законов шариата до уголовного кодекса РФ. Закончив первую салфетку, поэт достал ещё несколько и анонсировал продолжение:

– А здесь у меня про евангелистов.

– Это… это как же?! Орёл, телец и лев?

– Именно так. Хотите послушать?

Отступать было некуда – позади стоял мрачный лес с неведомыми зверушками. Хотя, если вдуматься, где, как не в лесу, читать такие стихи? В общей сложности СС выступал передо мной около получаса, местами было дико смешно – автор не ограничивался оскорблением религиозных чувств, светским персонам тоже доставалось. В одном из фрагментов под названием “Сильнодействующий президент” описывались любовные игры Путина с амурской тигрицей, которую доставили в его кремлёвский альков под наркозом. А философская глава “Критика неебического разума” повествовала о влечении Канта к голубям.

– Да-а, – задумчиво протянул я, дослушав поэму. – Дерзко! Вы, батенька, прямо Шарли Ебдо. Как бы вам голову не открутили.

– Это вряд ли, – ответил поэт. – Я больше штрафов боюсь. Поэтому не стану публиковать поэму, пока не выплачу кредит. А голову – вряд ли. Мы же всё-таки не в Париже.

И тут я вспомнил, что, ёлки-палки, еду в Париж, на родину свободы, где всегда ценили талантливое нарушение границ дозволенного. У меня родилась идея – напечатать “Зоофилов” на берегах Сены, перевести на французский и издать под скромным псевдонимом SS. Как вам такой план? Поэт выслушал и загорелся. Но буквально через минуту пригорюнился и заявил, что отказывается посылать мне стихи по электронной почте.

– В этом мире нет ничего тайного, – сказал он.

– Ну и ладно. Pas de problèmes. Давайте отксерим ваши салфетки. По-моему, так даже интереснее – возить рукописи через границу, как в старину.

В ближайшем райцентре мы отыскали ксерокс, под гордой вывеской “Мир копий”. Провинциальные бизнесмены любят такие названия: Миробоев, Миралмазов, Мирунитазов, звучащие, словно фамилии водевильных чеченцев. Или вот ещё – Бутик Эклеров.

Дрожащими руками СС раскладывает на стекле копировальной машинки пасьянс из фрагментов поэмы. Женщина при аппарате, не отрываясь от своего телефона, вслепую нажимает зелёную кнопку Copy. Всего у нас получилось 14 листов. К счастью, у поэта довольно разборчивый почерк.

– Но только чтобы никаких публикаций в интернете. Обещайте! Иначе я приеду в Париж и убью вас! – волнуется он.

– Это будет прекрасная бомбическая реклама для вашей книги.

– 28 рублей, пожалуйста, – говорит женщина.

– Есть мелочь? – спрашивает поэт. – Кредитные карты здесь не принимают.

Я расплатился. Мы вернулись на борт звездолёта и помчались дальше. СС возбуждённо фантазировал о том, какой фурор произведёт на международной арене его поэма, и не следил за дорогой. Хорошо, что нашу безопасность обеспечивал автопилот. Желая меня развлечь, хозяин Теслы вспоминал забавные факты своей биографии. Его мысль перескакивала с одного на другое, словно содержание фейсбучной ленты, которую он проматывал на экране бортового компьютера, и в конце концов допрыгалась до интересного.

– Смотрите, что я тут нашёл позавчера, – похвастал СС. – Свою рожу сорокалетней давности!

На экране был он – чёрно-белый тощий подросток, и ещё не концептуалист. Ссылка под фотографией вела на сайт Музея холодной войны в Калифорнии. Услужливый робот мгновенно перевёл статью, рассказывающую о кратком миге просветления, которое испытали Брежнев и Картер, когда обменялись поцелуем мира и начали посылать друг другу через железный занавес голубей доброй воли – делегации артистов, художников и всякие оркестры.

Эти агитбригады холодной войны пару лет успешно выступали по обе линии фронта. Выставку “Фотография США” занесло аж в Новосибирск, где живые американцы тогда были в диковинку. Выставка была окном в мир иной: поверхность Луны, Гранд-Каньон, Эмпайр-билдинг и другие чудеса американской империи волновали советских людей. Аншлаг был невероятный, очередь начиналась в соседнем городе. Подросток СС бродил по залам, очарованный качеством изображений, на которых можно было рассмотреть каждую деталь на скафандре астронавта и каждого хиппи на Вудстокском поле. Подростка возбуждал большой рот Дженис Джоплин, завывающей Summertime. Он считал окна небоскрёбов на Манхэттене, представлял себя гуляющим по Бродвею и ёжился от брызг Ниагарского водопада…

Пройдёт много лет – и, стоя у двери банка в ожидании кредита, поэт вспомнит тот далёкий вечер, когда он впервые увидел камеру “Полароид” в руках кудрявого брюнета с длинным лицом, похожего на Боба Дилана. Мгновенные снимки были гвоздём американского шоу. Фотограф выбирал жертву в толпе желающих, выводил на подиум, ставил к белой стене, нажимал на спуск – и через 30 секунд вручал портрет, волшебно проявлявшийся на бумаге. В тот день СС понял, хотя, может быть, и не осознал до конца, что Советскому Союзу против Запада – слабо, и вообще – крышка.

А позавчера, читая статью, он узнал, что фотограф снимал людей не обычным полароидом, выдающим одноразовые портреты, а какой-то специальной хитровыкрученной моделью с плёнкой внутри. Ребята из ЦРУ, которые сопровождали американских голубей доброй воли, тайно вывезли негативы через границу в дипломатических чемоданах.

Благодаря ЦРУ (героям слава!) стала возможна выставка “The Russians” в Америке и одноимённый альбом, составленный из портретов ничего не подозревающих сибиряков.

Вот так, случайно застопив “Теслу”, я узнал о пронзительном мудреце из Нью-Йорка, который часто бывает в параллельных мирах.

Но первая мысль была меркантильной. Как это прекрасно, как замечательно! Готовый сюжет для “Радио «Свобода»” – триумф Америки над унылым совком. Они это с руками съедят. Открыв в телефоне приложение Facebook, я забил в строке поиска: Nathan Farb. Вот он, пожалуйста, жив-здоров. 77 лет теперь не возраст.

Я отправил ему запрос на добавление в друзья и через десять минут получил подтверждение. Фотограф был онлайн. Обсуждая с поэтом сплетни литературной тусовки, я написал редактору в Прагу, что у меня есть интересный сюжет. Прага одобрила тему в течение следующих десяти минут. За это время СС пару раз прикоснулся к рулю по требованию автопилота. Ещё через полчаса мы домчали до Академгородка, где я словил бесплатный wi-fi в пельменной возле Дома учёных и начал отправлять мистеру Фарбу свои вопросы.

Мои родители мечтали о том, чтобы их мальчик играл на скрипке и достиг успеха в точных науках. Но я оказался туп, лишён интеллекта и слуха, и пришлось отправиться по лёгкому пути амбициозных бездарностей – в журналистику, продавать свою болтливость. Тяжёлая карма (прости, девочка!) – платное словоблудие. Всякий раз чувствую на голове шапочку с помпончиком, когда приходится, по заданию редакции, натягивать штопаный шаблон на живую мысль.

Но иногда чудеса случаются. К девушке на обочине подъезжает принц на белом коне. В моём случае – старый еврей с камерой “Полароид” и русскими корнями.

Отвечая на вопрос “what were you looking for behind the iron curtain, Mr Farb?”, он написал: “Before visiting USSR I had spent 6 weeks in Romania in 1969, traveling around with my wife and 6 year old daughter in a verb beat up old van. I went there partly to see what my life would have been like if my grandfather had not immigrated from Romania at the beginning of the 20-th century. There in Romania I photographed one boy, who was a very haunting boy, and later I realized that he was a stand-in for me”.[4]

У каждого есть двойники (писал он дальше), порой сходство бывает настолько точным, что не знаешь, кого считать копией, а кого оригиналом. Кто первый? Первый кто? Мой жизненный опыт подсказывает, что оригиналом является тот, кого волнует вопрос о первородстве. По-другому я не могу сформулировать. Преследовавший меня румын на самом деле был мной, но из соседнего параллельного мира, в котором мой дед не уехал в США. Иногда мне кажется, что двойники имеют одну душу на всех – и это ещё не самая странная мысль, родившаяся в процессе занятия фотографией.

Прочитав сообщение, я почувствовал себя Диогеном, который нашёл человека.

Анна Фарб приплыла в Нью-Йорк из Гамбурга весной 1907 года с одной дочерью, неизвестным количеством чемоданов и тремя сыновьями. В этом былинном трио нас традиционно интересует самый младший – Натан. Если бы бабушка Фарб задержалась в погромной России ещё лет на десять, то никуда бы уже не уехала, и моего героя звали бы сейчас Натаном Натановичем. Был бы он пенсионер из Великого Новгорода, коллекционер старинных фотоаппаратов, всяких “Кодаков” и “Зенитов” – про него даже областное телевидение снимало ностальгический репортаж под названием “В объективе прошлого” или “Остановись, мгновение”. Какая-нибудь такая ерунда…

Но баба Аня была решительной женщиной. Взяла и умотала в Америку, четыре недели просидела в карантине на острове Эллис, откуда с утра до вечера можно любоваться статуей Свободы, пока не получила направление на жительство в Восточный Сент-Луис (штат Миссури). То самое местечко, которое Том Вэйтс в балладе “Time” воспел как безвыходную жопу мира. “You’re east of East Saint Louis” грустно подвывает Том, и сразу понимаешь, как хреново там оказаться. Россия находится значительно восточнее Восточного Сент-Луиса – это географический факт.

В начале XX века Федеральное миграционное управление США разруливало бурный поток пришельцев из славянских стран (преимущественно еврейского происхождения), направляя их в различные захолустья, чтобы на одной территории не возникало слишком много поводов для антисемитизма.

Гонимые и угнетаемые на своих исторических родинах, иммигранты начинали новую жизнь в состоянии возбуждения, долго не могли успокоиться и очень оживляли раздел уголовной хроники местных газет.

В 1911 году сент-луисский “Пост-Диспатч” опубликовал маленькую, тридцать строчек петитом, заметку с игривым заголовком “Judge feels a man’s bumps and assesses fines” (“Судья щупает мужские шишки и назначает штрафы”).

В заметке описывалась драка между братьями Фарб, Авраамом и Исидором, с одной стороны, и местным пареньком, их ровесником, с другой. Парни сцепились из-за девушки и надавали друг другу приличных тумаков. Через неделю был суд, на который Исидор явился с перевязанной головой и громко стонал во время заседания, как бы страдая. Опытный судья Сандерс (не предок ли Берни?) велел юноше снять повязку и, осмотрев буйну голову, не обнаружил никаких повреждений. После чего возложил руку на макушку симулянта и провозгласил под хохот репортёров: кажется, мы имеем дело с шишкой мудрости.

Кажется, мистер Сандерс был тот ещё артист. Не желая разбираться, кто из молодых самцов начал драку, он выписал штраф всем троим.

Авраам и Исидор больше никогда не светились на общественном поприще и в газеты не попадали. Поэтому Анна всю жизнь хранила драгоценную вырезку из “Диспатча”.

После всякого человека на земле остаётся труп, документы и воспоминания. Изредка недвижимость и счёт в банке, но это если повезёт. Бабушка Анна оставила наследникам своё документальное тело: какие-то метрики, фотографии и письма из двух исчезнувших империй – России и Австро-Венгрии.

Наследникам не было дела до этих сокровищ. У них были дела поважнее. Натан Фарб, владелец магазина готового мужского платья, застрелился осенью 1940 года, не дождавшись рождения своего сына, Натана Фарба, в январе сорок первого. Магазин разорился, проиграв конкуренцию торговой сети, и гордый эмигрант решил, что лучше уйти из жизни, чем одалживаться у родственников жены.

Берта Фарб (урождённая Эйзен) стала вдовой на шестом месяце беременности. Её семья с незапамятных времён жила в Арканзасе. Каждое поколение невест разбавляло семейную кровь, выходя за пришельцев из-за моря. Этим объясняется румынский дедушка моего героя, отец Берты, весёлый человек с музыкальным слухом, называвший себя потомком римского легионера.

Его история уводит нас во II век н. э., когда причерноморская Дакия стала провинцией Рима, и для охраны территории туда отправили имперских солдат, навербованных в других провинциях. Так было удобнее подавлять мятежи. Легионеры не испытывали к покорённым народам никаких чувств, кроме сексуального влечения. Дунайскую границу империи охраняли ребята из Палестины, кудрявые брюнеты, похожие на Боба Дилана. Вояки они были так себе (Дакию просрали довольно быстро), зато любовники хоть куда, и щедро делились своим генофондом с местными девушками, из-за чего румынский народ до сих пор отличается жгучей красотой и низкой боеспособностью.

Эту историю Натан в детстве слышал от мамы и не несёт никакой ответственности за её достоверность.

Румынский дедушка с его лёгким характером быстро адаптировался в Америке, завёл свой бизнес и родил, кроме Берты, ещё семь дочерей. Надо ли говорить, что они тоже вышли за пришельцев из-за моря?

После самоубийства мужа и рождения сына Берта уехала из Сент-Луиса далеко на север, в олимпийскую деревню Лейк-Плэсид, что в горах Адирондак, у самой канадской границы, на берегу озера Eight, которое действительно имеет форму восьмёрки. Берта нашла работу школьного хормейстера, и её часто можно было видеть на главной улице, вышагивающей с жезлом впереди оркестра во время какого-нибудь праздника. Денег это весёлое занятие приносило немного – в обрез хватало на еду и аренду деревянной лачуги в непрестижном районе. Но для мальчика эта картина – мама с золотой палкой ведёт по улице отряд музыкантов – на всю жизнь осталась чудесным воспоминанием. Сидя на школьном подоконнике под присмотром какой-нибудь лишённой музыкального слуха ученицы, трёхлетний Натан любовался парадом.

За морями шла война, с Тихого океана напирали японцы, по ту стороны Атлантики Гитлер старался уничтожить как можно больше евреев. Гитлеру молчаливо сочувствовало высшее общество олимпийской деревни – голубоглазые, белокурые, религиозные и очень богатые спортсмены, вечно игравшие в гольф на клубных лужайках. Они презирали евреев (а также ирландцев и поляков), которые заполонили их нордические края. Кстати, один из главных спортивных клубов города (куда евреев, разумеется, не принимали) так и назывался —“Nordic centre”. “Nor dick nor centre”, – прикалывались иммигранты, повидавшие Старый и Новый свет, и знающие, что Лейк-Плэсид – это нихуя ни центр, что бы там ни думали спортивные сливки местного общества. Потому что настоящий центр мироздания находится в 200 милях к юго-западу от Лейк-Плэсида – Нью-Йорк, самое большое яблоко раздора, соблазнившее многих адамов. Натан собирался покорить этот город, закончив школу, а покамест – боролся за выживание. В его олимпийской деревне махачи после школы были обычным делом. Юные арийцы, как правило, навешивали пиздюлей маленьким евреям, потому что занимались спортом и получали усиленное питание. Лидером арийцев был мускулистый внук основателя “Nordic centre”. Парень гордился тем, что прах его дедушки стоит на видном месте клубного “зала славы” в позолоченной урне. Нордический внук был высоким и сильным, как настоящий Голиаф, против которого не имел шансов ни один местный Давид. Если бы всё решала только грубая сила.

Но мир устроен чуть сложнее, чем кажется спортсменам. Году примерно в 1953-м, после очередного избиения младенцев на пустыре возле школы, кто-то пробрался ночью в святая святых “Nordic centre” и осквернил драгоценную урну, до краёв наполнив её уриной.

Молва, разлетевшаяся по деревне, приписала это кощунство 12-летнему Натану, о котором было известно, что мальчик умеет не давать себя в обиду.

Но ленивая полиция не нашла свидетелей. Сам Натан категорически отрицал причастность к делу обоссанного праха. И отрицает до сих пор. По его словам, вся эта история – миф, вымысел, приплод воображения его сверстника и лучшего друга, Алекса Шуматоффа, потомка новгородских бояр, а ныне – известного канадского писателя.

Весёлый поток информации прилетал ко мне на почту из-за океана, пока я телепался на перекладных через Западную Сибирь, Урал, Поволжье и Среднерусскую возвышенность.

Байки мистера Фарба скрашивали мою одиссею. Я делился ими с водителями, они хохотали, вспоминая случаи из собственной жизни, как они тоже что-то осквернили, обгадили, куда-то вляпались, мужчинам всегда есть, что рассказать, – особенно о представителях власти. Этот сюжет повторялся навязчиво. За время пути мне трижды (один раз до Урала и два раза – после) пришлось слушать легенду про гаишника и золотой дождь. Так мы смеялись, приближаясь к Москве в облаке мифа.

Мой последний водитель, казанский парикмахер 40 приблизительно лет, ехавший покорять столицу, всерьёз уверял меня, что в юности он “писал на Сталина”, на его могилу у Кремлёвской стены – за всех своих предков, которые “сдохли в Сибири”.

Татарин высадил меня на МКАДе, где кончалась зона халявы. Но я уже так привык рассчитываться за проезд историями, что спокойно поехал зайцем на автобусе до метро. Через пару остановок вошли контролёры, двое мужчин среднекризисного возраста, которые сразу направились ко мне: видно, глаз у них намётанный. А я, хоть и заяц, но ленюсь быстро бегать. Сижу как вкопанный с блуждающей улыбкой на небритом лице. Какой билет? Куда мчишься, птица-тройка?

Они мне говорят: спускайтесь с небес на землю и покажите документ – проездной, либо удостоверяющий личность. Я отвечаю: милые, было бы что удостоверять! Как можно, не кривя душой, называть себя личностью в этом полицейском государстве? Смеётесь вы, что ли? Посмотрите на нас троих, случайно встретившихся в автобусе 1169, в исторической ретроспективе! Брежнев обслюнявил наше детство, Горбачёв обманул мечты, Ельцин пропил нашу молодость, Путин украл всё остальное. Удивительно ли, что мы не достигли в жизни ничего такого, чем можно похвастать в социальных сетях? Так что не спрашивайте моих документов! Считайте меня человеком без свойств.

Хотелось бы знать, говорят контролёры, что вы делаете с таким мировоззрением в наших краях? Чем занимаетесь? Вы артист? Не угадали, я обычный писатель-невидимка. Надо же, никогда не видели! Вот и хорошо! Давайте продолжим не видеть друг друга, это лучше, чем ненавидеть, и разойдёмся по своим делам. Лично мы не против, отвечают мужчины, но у каждого из нас на груди висит недрёманное око видеорегистратора, и расстаться нам с вами невозможно по техническим причинам. Понимаю: Большой брат. Да, очень большой. Идёмте устанавливать вашу личность в полицию. А где это? Да тут рядом, на станции метро. Под разговор мы как раз доехали до нужной остановки.

Покидаем автобус, углубляемся под землю, бесплатно минуем турникет, скребёмся в дверь участка. Нам не открывают – никого нет дома. Чтобы не скучать, убиваем время разговором о политике. Крымнаш, Сирия, Трамп, Навальный. Имеют ли мои вергилии оригинальные суждения по данным вопросам или загипнотизированы телевизором? Контролёры высказываются обстоятельно, невзирая на лица, и даже слегка приоткрывают душу.

Наконец появляются люди в форме, с батоном хлеба и двумя бутылками кока-колы. Мои новые друзья объясняют цель визита: пробить зайца по базе. У нас, отвечают полицейские, интернет отключён за неуплату. Извините! Ну, раз такое дело, улыбаются контролёры, мы вас больше не задерживаем. Оревуар. А потом вдруг добавляют: плюньте на литературу, вливайтесь в наш коллектив, где так не хватает людей с широким кругозором. Потрясённый до основания, обещал подумать.

Итого: 1) без билета проехал на автобусе и на метро; 2) заглянул во внутренний мир посторонних людей; 3) увидел жизнь в новом свете.

Вывод: день удался.

Мораль: так встречает героев автостопа столица нашей родины.

По жёлтой и оранжевой веткам метрополитена (Кстати, почему их называют “ветками”, а не “корнями”? Они ведь под землёй.) я добрался до “Бабушкинской”, где ждал меня друг Серёга Ташевский. На машине и с ветерком мы примчались в Челюху, под сень подмосковных сосен, на проспект Старых Большевиков. Серёга рассказывал местные новости – как недавно он межевал с соседями участок и обнаружил пять квадратных метров ничьей земли, которая не значится ни в одном кадастровом плане. Я предложил объявить это место Пляс Нигде и установить на нём флаг одноимённого поэтического фестиваля, который должен валяться где-то в сарае Ташевского. Мы полезли в сарай, но флага не нашли, вместо этого обнаружили бутылку домашнего кальвадоса, что было даже лучше, и немедленно выпили за встречу, поминая знаменитых шпионов, которые в разное время владели дачами в этом посёлке, – Кима Филби, Рихарда Зорге и других. Для иностранных агентов Челюха – это просто земля обетованная.

Утром, разлепив глаза и собираясь в аэропорт, я получил от пражского редактора вопрос “как там у нас дела с этим твоим фотографом?”. Честно ответил, что в биографии своего американского героя продвинулся до того места, когда он едет покорять Нью-Йорк, попадает на тусовку хиппи и впервые в жизни видит девушек с голыми сиськами, танцующих рок-н-ролл. “Ты лучше про новосибирскую выставку спроси”, – посоветовал редактор. “Спрошу, разумеется, но постепенно, по мере развития сюжета”. Прага укоризненно замолчала. Кажется, там считают меня идиотом.

Чтобы сэкономить немногочисленные деньги, я на электричке доехал до Ярославского вокзала, прокатился под землёй по красному и зелёному корню, вылез на “Речном вокзале” и дождался обыкновенного, за 30 рублей, автобуса, который возит в Шереметьево тружеников аэропорта.

Набитый под завязку автобус делал кучу остановок, но я выехал сильно заранее и рассчитывал успеть в Париж, хотя был готов к любой неожиданности.

С авиацией у меня всё сложно. То самолёт развернётся в небе, как бумеранг, то разговор о правах человека, некстати начатый в Домодедово, закончится вызовом полиции прямо к трапу воздушного судна.

Однажды я даже почувствовал себя героем святочного рассказа.

Была у русских писателей в XIX веке традиция под Рождество… нет, не в баню ходить – сочинять истории о том, как сначала всё было плохо, а потом вдруг стало хорошо – благодаря вмешательству светлых сил через посредство добрых людей. Иногда в этом жанре выступает сама жизнь.

Однажды в Италии, 24 декабря 2011 года, я собирался лететь из Бергамо в Ригу, оттуда в Москву, а затем в Сибирь, чтобы встретить Новый год в окружении своих детей. Билеты были куплены заранее.

Быстрый шаттл доставил меня в аэропорт. Погода была прекрасна, пели птицы, и итальянцы гуляли повсюду в белых штанах. Температура воздуха в этот день составляла 24 градуса тепла. Шаттл высадил пассажиров у дверей терминала, прямо за ними располагались стойки бюджетной авиакомпании “Ryanair”, которая торгует билетами из Бергамо в Ригу за 15 евро.

Гордо кидаю на стойку регистрации краснокожую паспортину. Клерк лениво берёт документ и спрашивает: “Boarding pass?” Я расслабленно отвечаю: нет у меня, мил человек, посадочного талона, но я уверен – i’m sure – что ты его сейчас напечатаешь. “Sure, – кивает клерк. – Forty euros”. На этом месте расслабленность покидает мою нервную систему. Сколько-сколько? Перелёт – 15, а бумажку напечатать – 40?! “Yes! – отвечает клерк. – That’s a rule. If you didn’t make on-line check-in, you should pay 40 euros”. А если у меня нету? (У меня и правда не было – потратился в Ватикане на пиво.) “It’s only solution”, – говорит райэнэйровец, что в переводе означает “это твои проблемы, чувак”, и теряет ко мне интерес.

Имея бледный вид, заламываю руки в центре зала. Если сейчас прощёлкать рейс на Ригу, самолёт в Москву улетит без меня, и на сибирский рейс я тоже не попаду. И восстановление этой авиацепочки под самый Новый год обойдётся в бог знает сколько денег, которых нет. И мои дети останутся без подарков. Стало быть, only solution – найти деньги здесь и сейчас.

С отчаянной решимостью фланирую вдоль стоек регистрации, заунывно повторяя “anybody fly to Riga?”. Вежливые люди отвечают: пардон, мы в Лондон, Марракеш, Шарлеруа – там интереснее, чем в вашей скучноватой Риге. Но я не сдаюсь, продолжаю заклинать пространство.

И наконец – подействовало. Милая девушка в ситцевом платье в синий горошек откликается по-русски: я лечу, а что? Не в силах быть галантным, говорю прямо: одолжите денег! Она смотрит на меня голубыми глазами и открывает сумочку: вот, возьмите. Я не до конца могу поверить, что такое бывает. Спрашиваю: как вас зовут? Это, конечно, глупо прозвучало, сначала: “дайте денег!”, а потом: “как зовут?”. Она отвечает: Надежда. Что?! Нет, так вообще не бывает, чтобы незнакомка, при этом Надежда, платье в горошек, и вот так сразу 40 евро. Это всё-таки сон… Иду на посадку, сомневаясь в реальности происходящего.

В Риге меня встречал Юра Фатеев, бывший замечательный томский, а на тот момент замечательный рижский художник. Большой, высокий, с чёрной бородой и пронзительным взглядом, похожий на киноактёра Петренко. Когда-то давно, в прошлом веке, великий режиссёр Параджанов пытался соблазнить моего друга в трущобах Тбилиси, ласково называя его “мой Грышка Распутин”. Но Юра отказал режиссёру, как настоящий сибиряк.

Не виделись мы года три. И только успели обняться, я сразу говорю: Юра, одолжи 40 евро! Достала меня эта цифровая мантра. Но что делать? Надо возвращать долг Надежде. Юра вынул из банкомата латы (латвийскую валюту, которая тогда ещё была в ходу), мы дождались мою благодетельницу, низко раскланялись и растворились в ночи, попивая граппу. Краем глаза я успел заметить, что к бедной девушке из-за жёлтой линии бросился молодой человек с букетом нарциссов, видимо, её бойфренд, которому не терпелось узнать, за какие заслуги два богемных типа суют деньги его Наденьке.

Утром перед тем, как отправить меня на такси к московскому рейсу, Юра, мудрый человек, практикующий йогу и дзен, задумчиво сказал: а ведь ты в Потоке.

– Что это значит?

– Ну как же. Чтобы в далёкой стране, в чужом городе, так быстро и легко решить свою проблему, надо быть в Потоке.

Стоит ли говорить, что, услышав эти слова, я пережил сатори – внезапное просветление? Конечно, стоит!

Но просветление ума не прибавляет.

По крайней мере, в моём случае. Оказалось, что я снова еду в Ригу. Точнее, всё-таки в Париж, но с долгой 24-часовой пересадкой в столице Латвии. Эту информацию сообщила мне девушка в салатном костюмчике авиакомпании “Эйр Болтик” (так они произносят свое название) и выдала два посадочных талона. Я мог бы и сам узнать подробности маршрута, если бы внимательно прочитал письмо Инги. Но мысли мои были заняты Фарбами.

Перейдя границу, я купил в ближайшем дьюти-фри фляжку егермейстера. Вкусные сорок градусов помогают пережить отрыв от земли. Это не аэрофобия – скорее, алкоголизм. Лично я летать не боюсь, но остро чувствую страх других пассажиров, ибо един со всем человечеством.

Из самолёта я отправил Юре сообщение на whatsapp: “В Шереметьево, в сентябре, третьего, метеоусловия прекрасны. Через два часа свалюсь тебе на голову. Пустишь переночевать?” Он ответил: “Конечно! У меня в это время будет урок рисования, адрес студии: Krišjāņa Barona iela, 100. Подгребай”.

Юра жил в Риге с 1991 года, со всей семьёй перебравшись туда на ПМЖ за несколько месяцев до того, как Латвия из передовой европейской части Советского Союза превратилась в тихие задворки Европы. Нет, там были свои интересные приключения в начале девяностых, были бандиты из Юрмалы, тянувшиеся к прекрасному с пачками долларов и немецких марок. Никто не голодал, семья художника была материально обеспечена, но жить хотелось в настоящей первосортной Европе. На переезде настаивала жена Юры, которая после нескольких лет утомительных кухонных дискуссий решительно отвинтила с детьми в Австрию, накануне отъезда постирав джинсы мужа вместе с загранпаспортом. Нет, развелись они всё-таки не из-за этого, но так получилось, что все уехали, а Юра, проведя несколько месяцев в тюрьме за нарушение паспортного режима, остался жить на улице Экспорта, в массивном доме начала ХХ века, построенном в сытое время, когда рижской архитектурой рулил Югендштиль. Квартирка была на шестом последнем этаже, туда вела очень крутая, не для курильщиков и обжор, лестница без перил. А Юра по этой лихой крутизне ещё и велосипед затаскивал.

Я любил сидеть у него на высоком балконе, на макушке города, дуя в австралийскую дудку диджериду (звучало так, словно Деррида подался в диджеи), или заставлял повизгивать бронзовые чаши. Настоящие поющие чаши из Ришикеша. Юра играл на гонгах, поглаживая их меховой колотушкой. Медные тарелки гудели в ответ на прикосновение, как далёкие балтийские пароходы в тумане. Говорят, этот звук гармонизирует чакры.

Для заработка Юра давал частные уроки рисования.

Название улицы Krišjāņa Barona iela удалось запомнить только хитростью. Я спросил прохожего:

– Где тут у вас крестьяне барона ели?

Он понял меня и указал нужный трамвай, на котором я прокатился зайцем, чтобы проверить нервы и пощекотать судьбу. Не подкинет ли она новую тему для рассказа? Но судьба, похоже, занималась организацией какой-то другой неприятности в более отдалённом будущем, и ничего интересного не произошло.

Студия живописи была светлой комнатой, заставленной мольбертами, среди которых Юра прохаживался, делая замечания ученицам, рисовавшим какой-то горшок. Все ученицы, семь дев, от -25 до 50+, смотрели на мэтра большими влюблёнными глазами.

– А вот и Андрей, – сказал Юра. – Сибирский писатель. Сейчас он нам почитает из новой книги.

– Почитает, – согласился я. – Но предупреждаю, что мои герои – народ грубый и говорят нехорошие слова.

– Мы этих слов не боимся, – улыбнулась брюнетка с балетной осанкой. Звали её то ли Ванда, то ли Вита, она действительно оказалась балериной в отставке, и после того, как я прочёл отрывки из романа, начала мягко дрейфовать в мою сторону.

В Риге вообще всё мягко, умеренно и стерильно. Распитие бутылки сухого или двух банок лагера – это, считай, гусарский загул. По крайней мере, в тех эзотерических кругах, где вращался Юра.

После урока девушки сложили мольберты, а мы, подхватив Ванду или Виту, на трамвае поехали в чайный клуб, расположенный в закоулках старого города. Кроме нас, в заведении не было никого. Чайный человек подал кувшинчик тегуаньинь, настоянного на какой-то особой “молекулярной воде” – я не запомнил, в чём фишка, но главное, что жить после этого напитка будешь дольше.

Там я почитал стихи под аккомпанемент шаманского бубна, который Юра всегда носил с собой, и так разошёлся, что озвучил даже “Зоофилов”, избранные места.

– Смешно, – сказала Вита (или всё-таки Ванда?). – Но грустно.

– Почему?

– Всё время такой секс – это грустно.

Через полчаса чайник опустел, мы распрощались с молекулярным барменом и вышли прочь. На улице было безлюдно, только мы и наши тени на мостовой. Наша спутница предложила взять пинту сидра (на троих!) и пойти слушать индийский ситар в одно маленькое место.

– Там будет играть один хинду, который здесь живёт.

– Классный парень, – подтвердил Юра. – Учился у Рави Шанкара.

– Конечно, пойдём.

Я вызвался сгонять за выпивкой в ближайший – 100 метров – магазин. На обратном пути меня остановил интеллигентный сутенёр, который высунул голову из подворотни и шёпотом спросил по-английски, не желаю ли я “ту хэв фан”? “No fun my babe no fun”, – ответил я словами любимой песни Игги Попа и сразу вспомнил Индию, Арамболь, жаркий рождественский вечер на Мэйн-стрит, тихий бар “Double Dutch” под крышей из пальмовых листьев, где в углу сидел человек – одно лицо с великим Игги. Я сказал ему: хэлло, Игги. Он ответил: hello, men! Что ты тут делаешь? Он улыбнулся: хороший вопрос. А ты? Я разговариваю с тобой. Я тоже этим занимаюсь. Но это правда ты? Не знаю, что сказать, мэн, я давно не смотрелся в зеркало. Мне нравятся твои песни. Спасибо! Замечательные песни звучат у меня в голове. Разделишь со мной трубочку? Это настоящая непальская ганджа, которую продаёт кашмирец из книжного магазина вон там, через дорогу. В книжных торгуют наркотой? Конечно! Книги ведь тоже наркотик. Они штырят. К ним привыкаешь. На них подсаживаешься. Бэд-трип Достоевского, эфирный Джойс, кокаиновый Кокто и капля опиума от Бодлера. Зайди к кашмирцу, он похож на джинна с огненным взглядом. Скажи, что тебя послал тот самый парень из “Double Dutch”, он поймёт. Спасибо за наводку. Мы можем сфотографироваться? Конечно, садись рядом, мэн. Щёлкни нас своим телефоном.

– Но на фотографии этот человек был совсем не похож на великого Игги, – закончил я свой рассказ.

До начала концерта оставался ещё целый час, а маленькое место находилось всего в десяти минутах ходьбы. Мы приняли решение двигаться очень-очень медленно, как зомби. Мы пересекли площадь с колонной в центре, на которой стояла зелёная каменная женщина, держащая над головой три жёлтых звёзды.

– Трёхзвёздочный город, – сказал Юра. – У нас тут всё скромненько.

– А мне нравится.

– Недавно, – сказала Вита или Ванда, – иностранные журналисты спросили у министра иностранных дел: что происходит в Латвии? Он ответил: nothing special. Теперь все об этом шутят, выпускают значки и сувениры с надписью “nothing special”.

– Какой милый бизнес.

– Но тут правда ничего нет. Только литовские супермаркеты и “Swedbank”.

– Да, – подтвердил Юра. – Латвия это филиал “Swedbank”.

– Ну, всяко лучше, чем Сбербанк.

Мы свернули в парк на берегу канала. У воды стоял блестящий металлический “Puškins”, бомба русской поэзии в независимом сердце Латвии. Мы не могли отказать себе в удовольствии цитирования.

– Я-с памятник-с себе-с воздвиг-с нерукотворный-с, – продекламировал Юра.

– Я-с помню-с чудное-с мгновенье-с. Передо-с мной-с явилась-с ты-с, – подхватил я.

Мы вдвоём легли на брусчатку к ногам Пушкинса и посмотрели в небо. Почти сразу начался дождь. Мы встали. Юра с ученицей (узнать бы её точное имя!) открыли зонты, которые всегда носят с собой опытные рижане. Мне было нечего открывать, я просто нахохлился. Мой друг сказал, что ему не мокро, и предложил свой зонт. Ванда или Вита тоже готова была пожертвовать собой. После неспешного обсуждения всех вариантов мы решили соединить зонты и прогуливаться по-над речкой, обнявшись, глядя на разноцветные мостики, мерцающие с каменного испода мягким неоновым светом.

Отблески на воде напомнили мне озеро горных духов и тамошние видения. Я спросил Юру, что он думает о картине Гуркина. Нормальная картина, ответил Юра, а что тут ещё думать? Пейзажист он был хороший, людей рисовать особо не умел, поэтому рисовал духов – всё равно их не видно.

– А я знаю это место, – сказала наша девушка. – Там есть вход вниз, где сидит подземное правительство.

– Она специалист по Шамбале, – улыбнулся Юра. – Знает все входы и выходы.

– Но это правда! Рерих видел эти порталы.

Как я мог забыть о Рерихе! Путешествуя по Алтаю и Гималаям, Николай Константинович лез во все дыры земные в поисках мистического андеграунда. Старовер Варфоломей Атаманов из Уймонской долины показал Рериху бу́гор (огромный камень), под который в XVIII веке “ушла чудь” (коренное население, узнавшее о том, что русские идут). Чекисты, сопровождавшие художника в поездке, взяли историю на карандаш. Наверное, тогда и родилась дурацкая легенда о туннеле в Индию, за который потом многих посадили. Старика Атаманова услали на вечную жизнь в ледяной Нарым. Но Рерих не виноват. Чекистов ему дали в нагрузку, иначе экспедиция бы не состоялась.

Словоохотливые проводники рассказывали путешественникам истории о странных людях, которые иногда появляются на базаре с древними монетами, и никто из торговцев не может вспомнить, когда здесь пользовались такими деньгами. Стояло лето 1926 года. Из эмиграции вернулся Григорий Гуркин. Об этом наверняка судачили на базарах, и Рерих, конечно, был в курсе. Какое совпадение! Два выпускника императорской академии художеств в одной жопе мира. Уверен, им было о чём поговорить.

Юра посмотрел на часы.

– Пора двигать, – сказал он. – Концерты у нас начинаются вовремя, не то что у вас, в России.

Мы покинули парк и оказались на деревянной улице XIX века. Словно в сказке Андерсена про волшебные калоши. Только что была современность, световое шоу над рекой, дизайнерские трамваи из Голландии, флаги Евросоюза. А потом – шаг за угол, и нога утопает в луже под одиноким фонарём. Вокруг – тёмные тихие деревяшки. Совсем как в России, где-нибудь в Вологде или Томске… Только у нас эти покосившиеся объекты культурного наследия украшены кудрявыми наличниками, на которые принято смотреть с умилением. А вот коренные жители Латвии – чухонцы – всегда тихо ненавидели деревянную резьбу на своих фасадах, казавшуюся им отвратительной, словно татуировка каторжника из Сибири.

В 1918 году, как только страны Балтии обрели свою первую независимость, рижские домовладельцы с удовольствием уничтожили эти символы русско-имперского ига. Прямо вышли с топорами и порубили на куски. Кто бы мог подумать, что наличники способны вызывать такие эмоции.

В конце улицы находился клуб. Билет на концерт стоил 5 евро. Мы прошли за полцены, как люди искусства. Переступив порог, разулись – в таких местах принято ходить босиком. По полу разбросаны тибетские коврики и тюфяки из “Икеи”. В углу – низкий столик со стаканчиками зелёного чая и блюдом аюрведических конфет на закуску.

Индус был очень маленьким, а ситар – очень большим, словно музыкальный станок для производства заунывных мелодий. Церемонно поклонившись, музыкант уселся за инструмент и почти исчез из вида, осталась только его голова и коричневые пальцы на струнах.

Он извлёк первую ноту – и дал ей повисеть в воздухе какое-то время, не меньше минуты. Стало ясно, что на быстрое завершение концерта рассчитывать не стоит, что это будет долго-долго, как великая ночь Шивы, и скорее ангел шёлковым платком протрёт дыру в железной стене, чем иссякнут звуки в ситаре. Я начал понимать, что чувствует кобра в душном мешке факира. Мне казалось, мы уже никогда не проснёмся. Нет, музыка была неплохая, – просто бесчеловечная, как всё божественное. Время превратилось в пряный дым благовонных палочек. Под мышкой у меня посапывала Вита или Ванда. Было уже не важно, кого из нас как зовут – случайный набор звуков, всё равно что придумывать имена для балтийских волн, которые море выкидывает на плоский берег, словно карты. Вот почему у Будды такой покер-фейс: он знал, что команда сансары продует в казино нирваны, и всегда ставил на зеро.

Но и это был ещё не конец, а только первая часть выступления. С поклоном индус пригласил на сцену Юру, и они вдвоём принялись заново творить вселенную с помощью ритма. Своими большими ладонями мой друг яростно молотил по белой коже бубна. Крохотные пальчики индуса порхали над струнами, как бешеные светлячки. Это был настоящий исконный мухоморный арийский рок-н-ролл.

Моя спутница по музыкальному трипу широко открыла глаза и прошептала: хочу танцевать. Легко вскочила на ноги и закружилась вокруг своей оси на кончике большого пальца. Её руки мелькали над головой с такой скоростью, что можно было насчитать не менее четырёх, а спина выгибалась, как парус в бурю. Когда я в детстве смотрел по телевизору “Лебединое озеро”, меня интересовал вопрос: почему балерины не падают? И вот прилетел ответ – вместе с магическим ветром, который защищал танцовщицу от пошлого земного тяготения.

Её бёдра вдруг развернулись веером, и танец, утратив сходство с классическим балетом, превратился в какое-то камлание. По-хулигански высунув язык, она поставила ногу мне на грудь, словно я был безжизненным чучелом, бутафорией для шаманского ритуала. Голая пятка ввинтилась в моё солнечное сплетение, не давая вздохнуть. Устрашающая женская сущность раскачивалась надо мной, и только сейчас я разглядел гирлянду черепов на её шарфике из кашмирского шёлка.

Юра, старый рок-н-ролльщик, держал ритм идеально. Индус запиливал какие-то невероятные рифы. Нога на моей груди то усиливала, то ослабляла нажатие, приучая дышать в такт её движениям. Никогда ещё не приходилось мне танцевать в горизонтальном положении, я даже не думал, что такое возможно. Но, как только перестаёшь думать, возможностей становится неизмеримо больше. Наш контакт был полным, слияние тел гармоничным, страдание – подлинным, аплодисменты публики – заслуженными. Когда всё закончилось, я чувствовал себя выжатым лимоном, пустым кокосом, шкуркой киви. Моя партнёрша протянула мне руку, помогая встать.

– Прости. Я не очень тебя помяла?

– Что ты! Это был божественный массаж чакр.

Я приобнял её за талию, она склонила голову ко мне на плечо и сказала:

– Познакомься. Мой муж.

На пороге топтался, не желая разуваться, высокий бородатый викинг с пенковой трубкой в зубах и пивным животиком. Его появление не было обломом – скорее примером непознаваемости женской души. Тем более, что внешность обманчива. Викинг оказался евреем и эрудитом.

– Иосиф, – представился он и, узнав, что имеет дело с писателем, тут же угостил литературным анекдотом.

– В первой пьесе, написанной по-латышски в конце XVIII века, есть персонаж еврейской национальности. Разумеется, он держит кабак. Главный герой, напившись в кабаке, блюёт на улице с жалобным криком “jabionnamat!”. Мне кажется, мало какая литература может похвастать таким высоким стартом.

Иосиф хотел подбросить нас с Юрой до улицы Экспорта на своём “Grand Cherokee” чёрного цвета, но мы отказались.

– Прогуляемся, – сказали мы. – Подышим тишиной.

– Спокойной ночи, – улыбнулась жена Иосифа и дважды поцеловала воздух у кончика моего носа.

– Странная девушка, – сказал я, когда красные огоньки машины исчезли за поворотом.

– Она хорошая, – ответил Юра. – Просто пять лет назад у неё обнаружили рак мозга. Врачи сказали, что слишком поздно делать операцию. Даже немцы побоялись её резать. И тогда она уехала в Индию. Ей шепнули об одном ашраме, где решают такие проблемы. Четыре недели она сидела в маленькой комнате без окон, получая чашку риса в день. Её заставляли медитировать и танцевать, так и сказали: танцуй, чтобы отпугнуть демонов смерти. Через месяц к ней явился гуру, с которым она заключила договор: болезнь забирают, взамен нужно открыть в Риге “индийский культурный центр”, а на самом деле – представительство ашрама. Каждый год оттуда приезжают монахи, устраивают сбор пожертвований, проводят пуджи…

– Что значит “забирают болезнь”?

– Обманывают смерть. Очень дорогая услуга.

– А как её зовут?

Юра посмотрел на меня с удивлением.

– Вита. То есть, я хотел сказать, Ванда. Тьфу ты, чёрт, запутал меня.

Утром мы пошли на рынок выпить пива, и мой друг подарил мне буханку рижского хлеба, чёрного, как безлунная зимняя ночь на Балтике, с тмином и кориандром. Такого, сказал он, нет нигде.

Это было как в сказке – хлеб в дорогу. Оставалось только подпоясаться, что я и сделал.

Юра проводил меня в аэропорт, где исполнил “Прощание славянки” на диджериду. Я отбивал ритм ногами. Иностранные туристы снимали наш дуэт на видео. Мы обнялись, и я, окрылённый, пошёл на посадку, но уже перед самолётом меня цапнул за локоть салатовый эйрболтик, пожелавший взвесить рюкзак у меня за плечами. Оказалось, что моя ручная кладь тянет на килограмм больше, чем позволяют условия билета. Это был хлеб. “Вы можете его съесть, если не хотите доплатить”, – сказал эйрболтик по-русски. Я подвинул буханку в его сторону: угощайтесь.

До сих пор не могу простить себе лёгкости, с которой оставил подарок. Три года спустя Юра умер от рака в разгар ковидного безумия, когда границы закрылись, и путешествие в Индию стало невозможно. Хотя сомневаюсь, чтобы он согласился поехать к хитромудрому гуру. Обманывать было не в его правилах.

Всё больше мёртвых вокруг. Иногда бывает так странно, что я до сих пор отражаюсь в зеркалах.

“В жопу твоего Иисуса!” – закричал лиловый пассажир.

Впрочем, обо всём по порядку.

Инга написала, что не поедет встречать меня в Шарль де Голль, будет ждать на Северном вокзале, и прислала инструкцию, как туда добраться.

Серая, давно не мытая электричка ReR своим угловатым дизайном напоминала стимпанковский бронепоезд с беженцами из третьего мира, где так тяжело без гражданских свобод и быстрого интернета, что приходится сваливать в Париж. И это ужасно! Потеряв родину, бедные люди не видят смысла платить за вход в метро, и скачут через турникеты, как саранча.

Понаблюдав, отдыхая на скамейке, за бодрыми цветными прыгунами, я решил, что тоже так могу. Но переоценил свои способности: физподготовки не хватило, в прыжке зашиб колено и напоролся животом на вертушку, как медведь на рогатину.

Беженцы из третьего мира глядели на меня свысока.

Зато бесплатно доехал до Гар дю Нор, сэкономив 11 евро. Инга сказала, что это большая удача, вообще-то контролёры лютуют именно в начале месяца, когда граждане забывают или жмотятся продлить свой проездной билет Navigo.

На станции “Сталинград” в вагон зашёл молодой африканец с мегафоном на груди и начал толкать телегу явно религиозного содержания, судя по тому, как часто повторялось в его речи слово “Жезю”, то есть – Иисус. Это я понял. Остальное перевела Инга:

– Он говорит, что только Иисус может построить во Франции справедливое общество, где не будет угнетения. Тут все левые. Даже христианские проповедники из Сенегала.

– Откуда ты знаешь, что он из Сенегала?

– За двадцать лет я научилась различать местные акценты. Этот, с мегафоном, почти 100 % сенегалец. А тот, который сейчас кричит мне в ухо, скорее всего из Камеруна.

Я обернулся и увидел лицо, искажённое ненавистью, словно баклажан на гриле. Предполагаемый камерунец во весь голос обкладывал проповедника страшными хуями. Казалось, что он имеет к христианству какие-то глубоко личные претензии. Возможно, даже считает христианского бога ответственным за католический разврат в Экваториальной Африке и липкие действия педофила в рясе, который после заката увлекал кудрявого мальчика под пальму, чтобы угостить бледным бананом.

– Он говорит: “Заткни пасть, а своего Иисуса засунь себе в жопу”, – сообщила Инга.

Дальше было и так понятно – оба повторяли одно и тоже.

– Иисус добр и справедлив.

– В жопу Иисуса!

– Иисус приведёт нас к коммунизму.

– Заткни пасть!

– Иисус защитит наши права.

– В жопу!

– Иисус…

– В жопу!

Я ожидал драматического развития конфликта – махача, пиздюлей, кровянки. Но напрасно. Это было чисто французское кино, в котором только говорят. У них ведь свобода слова, и никто не обязан отвечать за базар. Paroles, paroles… Парни поорали пару остановок, и оба сошли на Crimee, на ходу перекидываясь репликами, выкрикивая их в одном ритме, словно два брата-рэпера, Christos и Antichrist, разминающиеся перед баттлом.

– Красиво! – сказал я.

– Ага, – зевнула Инга.

Она предложила миновать ближайшую к её дому остановку и прокатиться до парка Ла-Виллет, откуда мы совершим вечерний променад вдоль канала Урк, мимо бывшей скотобойни, переделанной в развлекательный центр, мимо узкоколейки “La petite ceinture”, заброшенной лет 90 назад, и того места, где слепая девушка вышла из такси в бессмертном фильме “Ночь на Земле”.

После этого, сказала Инга, придя домой, мы откроем “Plan de Dieu” – План Господа из долины Роны, которое, помнишь, мы собирались выпить той зимой, когда ты с друзьями приезжал читать стихи в клубе “ДаНет”? Конечно, помню, ответил я, это был зимняя сессия кругосветного фестиваля Пляс Нигде. А план божий я случайно разбил о стену в еврейском квартале. Совершенно верно, в Марэ. У тебя хорошая память. Такое разве забудешь? Это место является моей личной Стеной Плача.

Да, ты так огорчился, что мы пошли утешаться в булочную за углом, где пекли самые вкусные претцели на свете. Я только ими и согревалась в свою первую парижскую зиму, когда была неопытной съёмщицей жилья и арендовала квартиру в историческом центре, со средневековыми удобствами, без отопления. Булочная два года как закрылась, и клуб тоже. Всё очень быстро меняется, хотя на самом деле – никаких перемен.

– Ты грустишь?

– Что ты! Я еду в Индию! Какая может быть грусть?

Она застенчиво крикнула в небо: “Я еду в Индию!”

Два пьяницы, сидящих над каналом, помахали нам бутылкой и косячком. Мол, присоединяйтесь.

Курение травы в общественных местах – древняя традиция Ла-Виллет. Когда в ХХ веке хиппи, словно цыгане, разбили в парке свой табор, наркотики были местной валютой. Полиция была бессильна. Как сказал, уходя в отставку, глава жандармерии девятнадцатого округа: бесполезно винтить волосатых – они давно сорвались с резьбы.

Шли годы. Жандармы рождались и умирали. А конопляный ветер свободы гулял над парком, и счастливые люди танцевали рок-н-ролл от кольцевой дороги до площади Сталинград.

Некоторое время казалось, что пипл победил, и веселью не будет конца. Но городские власти всё-таки нашли способ прикончить этот moveable fest. По счастливым людям ударили массовой культурой. За бешеные деньги в Ла-Виллет отгрохали филармонию и Дворец техники с аттракционами.

Эта репрессивная мера оказалась более эффективной, чем полицейские рейды. Тусовка в ужасе рассеялась, когда в парк повалили отдыхающие с детьми и сосисками. Затем подтянулись любители ЗОЖа, которых привлекли новые беговые дорожки и бесплатные тренажёры. Сейчас на берегу канала бегунов от инфаркта гораздо больше, чем пьяниц и торчков. Да и тех половина – иностранцы из хостела у Крымского моста.

– Я ещё застала очаги сопротивления в конце нулевых, – вспоминала Инга. – Странные люди тусовались в тёмных аллеях. Но потом их оттеснили в резервацию, – она указала на уродливый барак-самострой за высоким забором с колючей проволокой, притулившийся у насыпи “La petite ceinture”.

Со двора доносилось позвякивание цепи и глухой астматический кашель большой собаки. Всё это напоминало декорацию к постановке “Колымских рассказов” в модном театре. Сходство усиливал висящий на заборе плакат с красной звездой.

– Я же говорю, здесь все левые. Даже наркоторговцы.

Инга рассказала историю своей подруги Селин, француженки, которая несколько лет назад нашла своё счастье в объятиях чилийца по имени Сальвадор. Сын богатых родителей, он мечтал построить в пустыне Атакама город философов и поэтов. С названием он не определился: Ницшебург или Заратустровиль? Главное, что это перевернёт мир. Сколько гениев теряют веру в себя из-за того, что им приходится работать. Или ещё хуже – искать работу, продавая талант за копейки. Так пускай миллиардеры подавятся своими миллиардами. Мы превратим их в ничто, когда совершим переоценку всех ценностей в интеллектуальных кузницах нашего прекрасного города, свободные люди будущего.

Сальвадор заводил Селин возвышенными речами. К тому же он был красив. Но в 2014 году на биржах Южного полушария упали какие-то акции, и родители перестали оплачивать парижскую жизнь мечтателя. Пришлось ему вернуться в Сантьяго. Оставшись одна, Селин увлеклась каннабисом. У неё появился дилер, чрезвычайно похожий на Льва Троцкого, с такой же львиной гривой, в круглых очках и кожаной куртке. Вне всякого сомнения, он много работал над своим имиджем, ведь настоящую комиссарскую кожу двадцатых годов найдёшь не во всяком секонд-хенде. Когда “Троцкий” встречался с Селин в парке, в руках у него была газета “Lutte ouvrière”, а в газете – пакетик с марихуаной.

– Что это такое, “Lutte ouvrière”?

– “Борьба трудящихся”. Очень левое издание и очень забавное. Из любопытства я прочла один номер. В редакционной статье говорилось: когда мы придём к власти, буржуи побегут из Парижа, и пламя народного гнева будет лизать им пятки.

– Похоже, что лучшую травку редакция оставляет себе.

– А с другой стороны, во Франции действительно построен социализм.

– Как в СССР?

– Гораздо лучше.

– Кто его построил?

– Государство.

– Зачем?

– По требованию трудящихся.

– Мало ли чего они потребуют.

– Понимаешь, их интересы представляют хорошие ораторы, которые ловко складывают слова. А французы воспитаны с уважением к Логосу. Здесь философов приглашают в самые популярные телепередачи, чтобы они поделились мыслями о том, как нам жить дальше.

– И что они говорят?

– Предсказывают колляпс.

– Колляпс?

– Который ожидает Европу в ближайшем будущем.

– Всю Европу?

– Так говорят философы.

– И Францию тоже?

– Францию в первую очередь.

– Поэтому ты едешь в Индию?

– Не знаю. Я ведь не вся Европа. Просто хочется, чтобы мудрые йоги наполнили мою жизнь смыслом.

– Остерегайся подделок. В Индии запросто могут подсунуть какую-нибудь фигню вместо смысла жизни.

– Спасибо, что предупредил. А вот и мой подъезд.

Мы стояли перед шестиэтажным домом на набережной, неподалёку от Крымского моста, театрально подсвеченного разноцветными прожекторами. В данный момент мост пересекала очень длинная семья хасидов – бородатый отец в высокой меховой шапке, мать в чёрном, мальчики в шляпах, некрасиво одетые девочки с большими печальными глазами.

– Мне их так жалко, – сказала Инга. – Когда вижу хасидских девочек на субботней прогулке, сразу вспоминаю советское детство, школьные платья и толстые серые колготки. Но ты ещё на них насмотришься. Сейчас запоминай цифры. Чтобы попасть в подъезд, нужно открыть две двери, и на каждой свой кодовый замок.

Я ничего не запомнил. До отъезда Инги оставалось несколько дней. Необязательно напрягать мозг прямо сейчас. Тем более что информация поступает непрерывным потоком.

– Обрати внимание, – рассказывала Инга. – В лифте нет кнопки с цифрой 1. Первый этаж называется “rez de chaussée”. Видишь, тут написано RC?

– А я подумал, что это значит Розенкрейцеры.

– Кто?.. Ах да, теория заговора. Розенкрейцеры, масоны… Кстати, этой весной я была в масонской ложе.

– На вечеринке?

– Почти. Здесь устраивают… Как правильно сказать по-русски? Ночь музеев или ночь в музеях? Когда можешь абсолютно бесплатно посещать все городские музеи. В программе была масонская ложа “Le Grand Orient” – “Великий Восток”, и я подумала: ну, когда ещё я попаду к этим необыкновенным людям, которые тайно управляют миром… Они оказались очень милыми, провели экскурсию, объяснили значение символов и даже инсценировали обряд посвящения…

– О, господи!

– Точно! Нас ждёт “План Господа”. А ехать нам на четвёртый этаж.

Когда двери лифта открылись, я увидел коридор с идеально ровной ковровой дорожкой охряного цвета, ряд одинаковых коричневых дверей без номеров по правую руку и двух девиц в коротких юбках, сидящих на полу с тремя бутылками шампанского.

– Здрасьте! – сказал я.

– Bonsoir, mademoiselles! – поправила меня Инга и вежливо спросила у девиц, не нужна ли им помощь. Те в ответ затараторили, хихикая и указывая на дверь ближайшей к лифту квартиры.

Они там хорошо проводили время со своим другом, потом закончилось горючее, и девочки побежали за добавкой, вернулись, стучат уже десять минут, но парень не открывает, уснул, наверное, вряд ли помер, в любом случае, им хочется продолжения банкета, можно ли перелезть к нему через ваш балкон?

Инга ответила, что это очень романтично, и балкон, разумеется, в их полном распоряжении, только пусть будут осторожны, четвёртый этаж всё-таки. По-нашему, даже пятый, подумал я, входя в квартиру. Нет-нет, не разувайтесь! – разрешила Инга, и мы протопали на балкон, разделённый перегородкой из матового стекла, за которой находилось логово месье, уснувшего в ожидании шампанского.

Перемахнуть туда ничего не стоило, но девушки, хоть и пьяненькие, испугались высоты. Они глянули вниз – и сказали “merde!”. Тогда Инга вызвалась сама перелезть на ту сторону и разбудить их дорогого друга. Но я воспротивился этой идее – как поэт и прозаик. “Je fais ça” – воскликнул я, ударяя себя в грудь на манер Кинг-Конга. “C’est moi qui le fais” – поправила Инга. Но девушки отлично меня поняли, и авансом расцеловали с обеих сторон лица.

Перекинув ногу через перила, я ступил на чужую территорию. В комнате горел свет, через стекло просматривалось тело на диване в состоянии отключки.

Я постучал по стеклу, сначала деликатно, затем сильнее, и только сейчас задумался: а что я ему скажу? Как объясню на бедном неродном языке эту деликатную ситуацию? “Моя – друг, твоя девушка – дверь тук-тук”? Так ведь можно до инфаркта довести человека. Представьте себя французом под градусом, вы внезапно просыпаетесь, а на балконе у вас – русский мужик.

В этот момент я как раз достучался до спящего, он открыл глаза, увидел моё лицо на фоне вечернего сумрака и упал с дивана. Чтобы как-то разрядить обстановку, я крикнул по-английски: “Don’t worry, sir! It’s not a robbery! The reason of my unexpected appearance is the promise made by me to two young and beautiful ladies which are eagerly waiting for your arousal behind the door”.

К сожалению, хозяин квартиры не дослушал мою речь до конца, а прямо как был, на четвереньках, бросился в соседнее помещение – маленькую кухню, окно которой тоже выходило на балкон.

Мне стало немного тревожно. А вдруг у него там пистолет или старое ружьё? И что тогда? Прыгать за борт? Внизу, как я успел заметить, разбиты клумбы с фиалками, которые смягчат падение, но всё же – четвёртый этаж, по-русски даже пятый… вывих или перелом чего-нибудь гарантирован. И это самый идиотский сценарий, который можно придумать для начала новой жизни.

Свет в кухне хозяин квартиры не зажёг, но его силуэт контрастно выделялся на фоне белого кафеля на стене. Повернувшись ко мне спиной, он что-то торопливо искал в правом ящике кухонного стола. Было непонятно – пора уже кидаться вниз или подождать немного? Разумеется, можно вернуться в квартиру Инги через балкон, формально дело сделано, клиент пробуждён, а теперь сами его разоружайте и успокаивайте. Но безопасное отступление выглядело расчётливым малодушием. Что, если это сам город через подставных лиц вызывает меня на поединок в день прибытия? Уклоняться от вызова – против правил, и вообще нарушение традиции. Русский поэт на дуэли с французом – такая старая тема.

Кстати, на балконе валяются скандинавские палки. Очень кстати. Они прекрасно подходят для того, чтобы тыкать в лицо противника и ослепить кого угодно, хоть циклопа.

Именно в этот момент месье за стеклом нашёл то, что искал, и повернулся ко мне с угрожающим сабельным замахом, сжимая в руке большую поварёшку.

– Лё порт! – крикнул я, указывая в сторону входной двери.

– Ля порт! – поправила меня Инга из-за перегородки.

– Неважно. Скажи его тёлкам, чтобы постучались к нему.

Услышав в коридоре голоса подружек, парень метнулся к двери и отщёлкнул замок. Девицы вбежали, цокая каблуками, как цирковые лошадки, пристыдили своего собутыльника и запустили меня внутрь, где я получил от них ещё одну порцию жарких безе с перегаром. Сонно моргающий Жан (или Поль?) говорил, что он очень дезоле́ – страшно извиняется, однако поварёшку из рук не выпускал, должно быть, рефлекторно. Девушки предлагали остаться и выпить, но я откланялся и покинул квартиру традиционным способом, через дверь, чтобы триумфально вернуться к Инге, которая успела открыть Госплан и аранжировать сырную тарелку. Аромат неподдельного “Côtes du Rhône” и запрещённого в России козьего сыра довели меня почти до слёз. Я хотел поднять тост за ностальгию по настоящему, но решил не умничать и скромно предложил:

– За встречу!

Мы чокнулись, я выпил залпом, Инга пригубила свой бокал, мы немного поболтали о родине и старых друзьях, и я вновь потянулся к бутылке, когда из соседней квартиры донеслись выразительные девичьи стоны.

– Пока вы там сражались на балконе, мне рассказали пикантный факт из личной жизни моего соседа. Оказывается, он умеет связывать женщин таким способом, что оргазм наступает неизбежно, – прокомментировала Инга.

– Вот оно что. Моряк, наверное.

Мы ещё немного посидели, потом Инга сказала, что ей нужно проверить почту, и я тоже решил проверить почту.

Меня ожидало письмо от мистера Фарба, который наконец-то собрался рассказать всё, что помнил, о своём новосибирском турне сорокалетней давности.

Новосибирск. Июнь 1977 года.

Первые образы города: памятник Ленина на площади, портрет Ленина в холле гостиницы, скрипучий паркет, азиатка-уборщица в синем халате что-то громко напевает на родном языке под аккомпанемент пылесоса, который тянет за хобот по коридору, по красной ковровой дорожке.

Было восемь или девять часов утра. Их только что привезли из аэропорта. Очень хотелось спать после красноглазого рейса. Когда летишь на Восток, ночь съедается разницей во времени.

Он принял душ и стоял посреди своего номера в круге утреннего солнца на полу, вытираясь жёстким вафельным полотенцем, слушая песню уборщицы. Мурашки бегали по коже от низких гортанных звуков её голоса, и пылесос подвывал, как электрический пёс.

С тех пор при слове Novosibirsk память извлекает из фонотеки эту мелодию. Он так и не узнал, к какому народу принадлежала женщина, и о чём была песня. Служащие отеля не говорили по-английски, страшно боялись своих постояльцев и впадали в транс, если к ним обращались с вопросом.

Затем наступили дни суеты: монтаж экспозиции, открытие выставки, речи местных коммунистических боссов, похожих на республиканцев, которые бросили заниматься спортом и начали есть нездоровую пищу.

Речи были длинными, плюс перевод этой ахинеи. Снаружи ожидал народ, выстроившийся вдоль улицы в терпеливую очередь. Полароид-шоу имело огромный, хотя и бесшумный, успех. На выставке дежурила полиция, и люди вели себя очень сдержанно, никто не хлопал.

Памятная встреча случилась на третий или четвёртый день работы, когда он заметил в толпе, окружавшей подиум, девочку с длинными косами и серыми глазами в пол-лица. Он почему-то сразу подумал, что её портрет отлично ляжет на обложку его будущей книги. Смелый взгляд, короткий сарафан, веснушчатые загорелые плечи. Он попросил девочку подняться к нему. Ей было лет 13–14. По лесенке она взошла с достоинством модели. “Do you speak English?” – “Yes, I do”. Он велел ей встать у белой стены и долго рассматривал её лицо через видоискатель, ожидая, когда она успокоится и, может быть, даже улыбнётся. Но сибирская нимфетка оставалась серьёзной. Тогда он нажал на спуск. Вытащил из камеры фотобумагу, на которой проявлялось изображение, взмахнул рукой…

– A small miracle for you!

– Thank you, mister… what is your name?

– Call me Nat.

– Thank you, Nat!

Он думал, что, получив снимок, девочка скромно уйдёт, растворится в толпе. Портрет удался, больше от неё ничего не требовалось.

Но она продолжала стоять перед ним, переводя взгляд с фотографа на фотографию. Хочешь, чтобы я подписал? Да, конечно. И ещё кое-что: я хочу попробовать настоящую американскую еду! Вы пригласите меня на ланч? От неожиданности он стушевался и пообещал это устроить. Девочка протянула ему бумажку с номером телефона и сказала, что будет ждать, очень-очень, и улыбнулась. В её взгляде промелькнули быстрые весёлые чёртики. По сравнению с этим выражением лица снимок, который он только что сделал, был полным дерьмом. Но для тех, кто не видел её улыбки, портрет сойдёт за шедевр.

К сожалению, Натан забыл, как звали юную красотку. Он позвонил ей в пятницу вечером и пригласил на следующий день (1 pm) в спецстоловую, где кормили американскую делегацию, сознавая, что КГБ и ЦРУ будут пристально наблюдать за их ланчем.

Так что на всякий случай он позвал своего помощника Джона составить ему компанию. Джон бегло говорил по-русски, хотя не имел, в отличие от Натана, русских корней и был стопроцентным американцем – задорная улыбка скаута, университетский диплом, будущее в кармане. Любовь к России Джону привил его отец, знаменитый Джозеф Байерли, наверное, единственный на свете дважды ветеран Второй мировой войны. В 1944-м, высаживаясь в Нормандии с парашютом, Джозеф подвернул ногу и попал в немецкий плен, откуда сумел бежать, и пробрался через всю Германию на Восток, навстречу Красной армии, которая приняла его как родного и зачислила в свои ряды танкистом-пулемётчиком. С точки зрения советского командования мистер Байерли появился очень кстати – на балансе дивизии был американский танк “Шерман”, и никто не мог прочитать инструкцию по эксплуатации.

Этой историей и другими анекдотами Натан с Джоном развлекали девочку с косами (между собой они прозвали её Pigtails), ожидая, когда официант (с военной выправкой) сервирует “real American food”: булочку с котлетой, картошку фри и кока-колу.

Всё это угощение их очаровательная гостья смела, как цунами. Она буквально ела за троих и, прикончив порцию Джона, сочла нужным сделать заявление:

– Обычно я не употребляю так много пищи, но это мой единственный шанс.

Чувствительный Джон чуть не разрыдался. Его лицо потемнело, как будто в этот момент он дал себе клятву бороться с коммунизмом до тех пор, пока все русские дети не получат сочный бигмак. Тридцать лет спустя его дипломатическая карьера увенчалась должностью посла США в России, и он лично смог убедиться в том, что поставленная задача выполнена.

После того как официант унёс тарелки, девочка попрощалась с американцами за руку, сказала, что всё было очень вкусно, и добавила, что будет рада, если Натан позвонит ей снова. Тогда она покажет ему свои рисунки. Она ведь художник, все говорят, что у неё талант, и в будущем она обязательно прославится. Поэтому ей хотелось бы подарить Натану рисунок – в качестве платы за ланч. Лет через двадцать он сможет продать его за большие деньги. Это выгодное предложение. Девочка рассмеялась, давая понять, что шутит. Кажется, помимо ланча Pigtails рассчитывала на настоящее американское свидание. Но он не позвонил, и никогда её больше не видел. Хотя вспоминает. Интересно узнать, сложилась ли её карьера на рынке искусства?

В свободное время Натан выходил на главную улицу, которая называлась Krasny prospect, и тайно фотографировал прохожих “от бедра”, чтобы набрать как можно больше образов этого города, хотя его официально предупредили, что иностранцам уличная съёмка запрещена.

Вопреки названию проспект был серым. Единственное, что его оживляло, – алые прямоугольники транспарантов с белыми буквами, которые висели почти на каждом здании и напоминали издалека рекламу кока-колы.

Чем больше вылазок делал фотограф, тем больше находил в сибиряках сходства с американцами. Люди на улице вовсе не производили впечатления инопланетян, готовых растерзать homo sapiens за упаковку жвачки, как писали в “New York Times”. Женщины явно следили за модой и стремились одеваться красиво. (В конце концов, они даже сокрушили коммунизм, чтобы добиться своего.) Мужчины, более робкие создания, любили выпивку, футбол и автомобили. Подростки ходили в джинсах, слушали транзисторы и не мыли голову. Всё как в Америке (за исключением футбола).

У них было даже современное искусство. Натан вспоминал большую пьянку за городом, na dache у художника, рисовавшего несоветские картины – НЛО над колхозом, голых женщин с собаками, пьяных мужчин у памятника Ленину, искажённые фигуры и мрачное небо. Плохо говоривший по-английски художник сумел без переводчика ответить на вопрос, как ему позволяют делать такое. Он хлопнул фотографа по плечу и громко (русские всегда разговаривают с иностранцами, как с глухими) сказал: “Москва из фаревей. Мы далеко от Москвы. Летс дринк!”

После третьего стакана водки Натан вышел во двор и прилёг отдохнуть на траве у дома. Небо кружилось, земля раскачивалась. “Daleko ot Moskvy!” – крикнул он в небо, и звёзды подмигнули в ответ.

Пожалуй, больше всего Новосибирск напоминал американский Средний Запад, где живут простые серьёзные люди, которые настороженно относятся к приезжим и всему новому, но если вы поговорите с ними по душам на их языке, то они с вами подружатся и через десять минут скажут, что вы свой в доску, настоящий мужик, и всё прочее, что обычно говорят простые люди на любом языке.

Примерно так же он чувствовал себя в глубинке Канзаса или Айовы, где тоже нелегко разобрать слова, которые местные жители пережёвывают своими квадратными челюстями, однако смысл их речей всегда ясен.

Порой ему становилось неловко за свой нью-йоркский английский, в основном предназначенный для того, чтобы скрывать мысли говорящего.

В Сибири Натан понимал почти каждого, с кем встречался, за исключением коммунистов. Со всеми остальными языкового барьера не возникало. Случались даже чудеса дословного понимания, как на обратном пути, в аэропорту Шереметьево, где два офицера таможенной службы потрошили его чемоданы, и один со вздохом сказал другому: “Бесполезно! Нас опять наебали, эти плёнки уже на Западе”.

Прозорливый таможенник был прав: портреты сибиряков, украденные “Полароидом”, отправились в Америку с дипломатической почтой. Как ни старались чекисты воспрепятствовать вывозу негативов за границу, ничего у них не вышло. Обосрались…

Дочитав письмо, я подлил в бокал “plan de Dieu” и стал придумывать новые вопросы для старого фотографа.

Утром, пока мы готовили вегетарианский завтрак (кускус, гуакомоле, апельсиновый сок), Инга спросила, над чем я так долго работал прошлой ночью. Я рассказал ей о контрабанде фотоплёнок в Америку и выставке “The Russians” в Нью-Йорке, для которой Натан Фарб придумал слоган “Я хочу, чтобы вы полюбили этих людей”.

– Забавная история, – сказала Инга. – Чем она закончится? Ты напишешь о том, что было сорок лет назад, и всё?

– А что в этом плохого?

– Ничего. Но это прошлое, которое прошло. А людей, по себе знаю, волнует происходящее здесь и сейчас. Если бы я снималась у этого фотографа, прочитала твою статью и узнала, что он жив, то, наверное, захотела бы встретиться с ним ещё раз.

– Чтобы он сделал твой портрет сорок лет спустя?

– Лично мне пока не удалось прожить на свете так долго. Но эта мысль напрашивается.

– Машина времени?

– Вроде того.

– Возможность второй раз войти в ту же самую воду?

– Наверное, если тебе нужна философия.

– Но это же прекрасно. Ты гений!

Я обнял её за плечи.

– Вот только не надо меня сжимать, – попросила Инга. Она выросла в Эстонии, где бурные проявления чувств считаются мелким хулиганством.

Искренне глубоко и немедленно я раскаялся в своей неотёсанности. Моя подруга сказала, что всё ОК, просто через десять минут у неё рабочий сеанс связи с Украиной, нужно срочно доделывать сайт, заказчики торопят. Будет лучше, если я отправлюсь на самостоятельную прогулку, а когда она освободится после полудня, мы поедем на остров Ситэ, во Дворец правосудия.

– Ты хочешь меня засудить?

– Не бойся. Это всего лишь экскурсия. Надеюсь, что интересная.

Я кинул в рюкзак ноутбук и зарядку для телефона, вышел из дома и оказался на набережной, в гуще жизни. Чуть не попал под бегуна, который на своей законной беговой дорожке чувствовал себя вправе не сворачивать с пути истинного. Спасаясь от ЗОЖ-маньяка, я метнулся в сторону и налетел на трёх молодых парней с автоматами в пятнистой военной форме. Это были стражи чрезвычайного положения, введённого в городе после расстрела “Шарли Эбдо”. Они мирно стояли у парапета на берегу канала, уткнувшись в телефоны.

Парни что-то сказали. На всякий случай я ответил “мерси”, видимо, невпопад, автоматчики рассмеялись, и я в очередной раз поклялся, что буду учить французский, начиная с завтрашнего дня. Не то чтобы он мне совсем незнаком, но мой внутренний переводчик работает слишком нестабильно, включается и выключается, когда захочет.

Размышляя об этих причудах Логоса, затормозил в баре у Крымского моста. Чашка американо с рюмкой кальвадоса обошлись в 7 евро. Дороговато, но первое утро в Париже стоит аперитива. Даже если это десятое первое утро.

Запивая яблочный спиритус маленькими глотками кофе, я читал названия барж, пришвартованных вдоль берегов канала. Atalante, Aurore, Bérézina, Circé, Kali, Karma… Какой интересный список. На что они намекают, эти речные девы? Пришвартовались в Париже и стоят загадочно, как памятники непостоянству. Кокетливо покачиваются на волнах, когда мимо пыхтит работящий буксир или пролетает розовый катер пожарной охраны. Но волнение длится недолго, красавицы опять замирают, как спящие. Им снятся суровые матросы, которые войдут в их трюмы, заведут моторы и, отдав концы, возьмут курс на Атлантику – навстречу ветрам. …Merde!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пер. Вагида Рагимова.

Вернуться

2

Шлюха (ивр.).

Вернуться

3

Я сижу на горе
Я ебу козу
Денег нет у меня совсем
А без денег аллах не даёт жену
И жена не даёт никогда

Но жена внизу не даёт никогда
Потому что аллах не даёт
Денег мужчине ебать жену
А бесплатно даёт лишь коза

Я ушёл на гору
Ебать козу
У неё квадратные глаза
А я мужчина и у меня есть хуй
Который мне дал аллах

Она мне нравится
После дождя
Небом пахнет коза моя
И мне кажется это жена и аллах
Вместе со мной на горе

Вернуться

4

Перед тем как посетить СССР, я провёл шесть недель в Румынии в 1969 году, путешествуя на старом разбитом фургоне с моей женой и шестилетней дочерью. Отчасти я поехал туда, чтобы увидеть, какой могла быть моя жизнь, если бы мой дед не эмигрировал из Румынии в начале ХХ века. Там, в Румынии, я сфотографировал одного парня, который был очень навязчив, и только позднее осознал, что он был вылитый я.

Вернуться