Наталья Антарес
На орбите судьбы

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА I

Говорят, что бывших наркоманов не бывает, и героин умеет ждать. Те четыре месяца, на протяжении которых я упорно пыталась опровергнуть эту многократно подтвержденную опытным путем гипотезу, по сравнению с проведенными в наркотическом угаре четырьмя годами, казались такими же ничтожными песчинками, как и отдельный человек в масштабе Солнечной системы, но для меня каждый прожитый без героина день отныне значил гораздо больше, чем все предыдущие двадцать пять лет моей покатившейся под откос жизни.

Способность думать о чем-то помимо дозы вернулась ко мне примерно на второй месяц принудительного лечения в наркологическом стационаре, и нельзя сказать, что внезапно вспыхнувшие в моем воспаленном мозгу мысли вызвали у меня острый прилив положительных эмоций. Скорее, наоборот: воспоминания причиняли тягучую, мучительную боль, изматывающую мой разум не хуже жесточайшей ломки, но если абстинентный синдром, по крайней мере, худо-бедно снимался медикаментозным способом, то избавиться от реанимированного прекращением приема наркотика чувства собственной никчемности мне не помогали даже интенсивные сеансы групповой психотерапии. Я не знала, чем нейтрализовать разъедающую меня изнутри кислоту какого-то вселенского отчаяния, а на борьбу с еще одним монстром у меня элементарно не осталось сил, целиком и полностью истраченных в неравной схватке с героином, а потому единственное избавление от депрессии виделось мне в добровольном уходе из жизни.

Как ни странно, суицидальное настроение оказалось в итоге всего лишь еще одним непросто давшимся мне шагом на пути к освобождению от тиранической власти поработившего мои душу и тело наркотика. Перелом наступил в тот момент, когда я начала воспринимать решетки на окнах своей палаты не в качестве непременного атрибута тюремного заточения в тесной клетке, а как вынужденную меру защиты медленно выздоравливающих больных от коварных соблазнов окружающего мира. Болезненное возбуждение первого месяца и апатичное безразличие второго сменилось тревожным ожиданием предстоящей выписки. Сколько бы я не напрягала воображение, представить свое место в негостеприимной реальности за пределами наркологии, мне удавалось немногим лучше, чем бегемоту выиграть международный турнир по конькобежному спорту. Все мои дела, заботы и проблемы давным давно вертелись исключительно вокруг героина, и теперь, после успешно пройденного курса лечения, у меня не хватало фантазии придумать себе более рациональное занятие, чем бесконечный поиск денег на очередную дозу.

Когда я задала этот сакральный вопрос штатному психологу, последовавший ответ поразил меня своей невероятной очевидностью и простотой. Четыре года непрерывного героинового стажа, повлекшие бесславную гибель немалого числа мозговых клеток, не позволили мне полноценно осознать значение термина «ретроспективный анализ», но тот факт, что я все же вникла в общий смысл данного мне совета, однозначно, свидетельствовал о частичной обратимости процесса моей умственной деградации. Я лежала в постели с открытыми глазами и молча созерцала темноту, а на потолке мелькали причудливые тени моего далекого прошлого, в светлое благополучие которого я однажды решительно воткнула иглу заполненного мутным раствором шприца.

Косвенно в моем падении на дно было виновно чрезвычайно щедрое государство. Смешное словосочетание, не правда ли? После трагической гибели обоих родителей в авиакатастрофе правительство выплатило мне такую бешеную по тем временам сумму компенсации, что я, и без того пребывающая в состоянии жуткого шока, абсолютно растерялась. Потерпевший крушение при посадке в столичном аэропорту лайнер совершал чартерный рейс из Турции, куда мои недавно торжественно отметившие серебряную свадьбу родители отправились на второй медовый месяц. В тот роковой день с грохотом рухнули не только пылающие обломки загоревшегося еще в воздухе самолета – синим пламенем полыхал весь привычный и обустроенный мир юной студентки экономического вуза.

В одно мгновение я стала круглой сиротой, и со стороны вполне могло создаться впечатление, что дорога в наркотический ад пролегала по долине одиночества и пустыне скорби. Если бы все было именно так, возможно, мое нынешнее самобичевание не приобрело бы характер пыточного истязания, а жалость к самой себе заметно притупила бы гложущее меня чувство вины, но все вышло совсем по-другому, и любые попытки оправдать себя неизбежно вдребезги разбивались об истинные предпосылки моего обращения к героину.

Трехкомнатная квартира в центре столицы, перешедшая в мое единоличное владение по праву наследования, огромные деньги на банковском счете, красота, молодость и…граничащая с глупостью психологическая незрелость. От вызванного тяжелейшей потерей стресса я оправилась достаточно легко, и сейчас я прекрасно понимала, почему мой траур закончился настолько быстро. Я до конца не осознавала весь ужас постигшей мою семью трагедии, я вела себя с показным мужеством, демонстративно скрывала слезы и постепенно до такой степени сжилась с этой защитной маской, что настоящая боль незримо засела где-то глубоко под сердцем вдали от посторонних глаз. Как и любой запретный плод, самостоятельная жизнь обладала для меня безумной привлекательностью, а приобретенный пусть и при драматических обстоятельствах статус богатой наследницы и завидной невесты лишь способствовал праздному времяпровождению.

До первого укола у меня в голове еще имелись скудные остатки здравомыслия, и, вдоволь насладившись всеми прелестями бесконтрольной свободы, я всерьез задумывалась об инвестировании денег в какой-нибудь бизнес-проект. Но, похоже, ангел-хранитель достался мне при распределении неуклюжий, как хромой медведь, потому что, как только он пытался сделать для меня что-нибудь хорошее, его старания моментально оборачивались прямо противоположным результатом. Так получилось с этой проклятой государственной компенсацией и так получилось со Стасом.

Мы познакомились в университете, вместе тусили по клубам, и, в конце концов, съехались и начали жить подобием гражданского брака. Стоит отметить, что наша неземная любовь цвела на территории моей просторной недвижимости, так как стесненные жилищные условия моего избранника, делившего с мамой-учительницей школьную однушку, были мало приспособлены даже для псевдосемейной жизни. Я откровенно скучала в трехкомнатных хоромах улучшенной планировки, и охотно разрешила Стасу переехать ко мне. Естественно, серьезные отношения предполагали высокий уровень взаимного доверия, и первым, с кем я завела разговор о своих инвестиционных намерениях, стала моя новоиспеченная сильная половина.

Стас «учился» на заочном (для более точного отражения смысла вышесказанного, слово «учился» я намеренно беру в кавычки), но его основное занятие заключалось в каких-то непонятных движениях со столь же непонятными парнями, гордо именовавшимися «пацанами». Официально Стас нигде не работал, хотя наличные у него водились регулярно, и расставался он с ними с безалаберной легкостью. В ответ на мои периодические расспросы относительно приблизительного направления его околотрудовой деятельности, я получала односложное бурчание себе под нос, содержащее в себе не больший объем тематической информации, чем раздраженное чириканье дерущихся воробьев, и мало-помалу вообще перестала лезть в дела своего возлюбленного. Как выяснилось впоследствии, страусиная политика в сложившейся ситуации была весьма неуместна.

Видимо, мой некультяпистый ангел после прокола с компенсацией покрыл себя таким несмываемым позором, что во избежание перспективы быть низвергнутым с небес, предпочел спешно ретироваться от греха подальше, безжалостно пожертвовав спасением вверенной его попечению человеческом души во имя собственных шкурных интересов. Не исключено, что неожиданно освободившейся вакансией вероломно воспользовался хвостатый и рогатый конкурент хранителя, иначе с чего бы мое погружение в первозданный хаос происходило в такой веселой и располагающей обстановке?

Предложение Стаса казалось донельзя заманчивым. Замутить совместный бизнес с «пацанами» и получать от него солидные дивиденды, раз и навсегда забить на работу, жить в свое удовольствие – радужные посулы, звучащие из уст моего гражданского супруга окончательно затуманили мой взбудораженный рассудок. Нуждающееся в дополнительном финансировании предприятие вроде бы было связано с перегонкой из-за рубежа подержанных автомобилей. Я честно попыталась вникнуть в подробности, но в процессе застольного обсуждения грядущей сделки, мы со Стасом так напились, что наутро мои мысли занимала только лишь борьба с похмельем.

Думаю, основным мотивирующим фактором в моем решении вложить деньги в автомобильный бизнес все-таки стала потенциальная возможность на полную катушку прожигать жизнь без угрозы внезапного исчерпания фондов. Был составлен нотариально заверенный документ, поставлены печати и подписи, и я официально стала совладелицей какой-то мелкой фирмочки с непроизносимой аббревиатурой в качестве названия. Историческую сделку мы отмечали в дорогом кабаке, досидели до закрытия и в целях продолжения банкета поехали ко мне всей многочисленной компанией. В ту ночь (или это было уже почти утром) кто-то из моих партнеров по бизнесу предложил разнообразить ощущения.

К черту ретроспективный анализ, я не хочу это вспоминать! Стоит вспомнить ни с чем не сравнимые ощущения на приходе и разливающееся по всему телу тепло, плавно переходящее в восхитительную тягу с этим невероятным чувством умиротворения и покоя, как мои вены начинают автоматически вздуваться, а сердце колотиться в сладостном предвкушении. Память нельзя стереть: те незабываемые мгновения, которые дарит героин в самом начале пути в преисподнюю остаются в душе навечно, и именно эти красочные и яркие воспоминания лишают человека сил отказать себе в следующей инъекции.

Несколько месяцев спустя все еще было относительно нормально, и мне даже не приходило на ум считать себя наркоманкой. Да, я конкретно подзабросила учебу, да, мой привычный круг общения казался мне серым и примитивным, да мои интересы сузились столь же резко, как и зрачки, ну и что с того? Все это время Стас был рядом, он не только кололся наравне со мной, но и стал для меня связующим звеном между мной и барыгой. Меня не волновало, где он доставал героин и чьи деньги он на него тратил, для успешной бизнесвуман, каковую я не переставала из себя строить, подобные детали и мелочи просто не имели значения.

Через полгода регулярного употребления мы уже оба были в системе. Я стремительно теряла вес, и именно в тот период в моей внешности появился «героиновый шик». Бледная истончившаяся кожа, впалые скулы, темные круги под глазами и длинные прямые волосы, доходящие до лопаток делали меня похожей на модель из скандальной фотосессии, и на первых порах, этот образ придавал мне какую-то завораживающую притягательность. У нас со Стасом появилось множество друзей –наркоманов, красивых, богатых, интеллектуальных, еще не дошедших до края, но уже стоящих с одной ногой занесенной над зияющей бездной, и на этой короткой стадии, когда инстинкты и чувства еще не полностью вытеснены героиновым кайфом, я пользовалась сумасшедшей популярностью. Сексуальная распущенность казалась мне всего лишь тщеславным способом удовлетворить женское самолюбие, а на самом деле я банально ходила по рукам. Впрочем, так поступала далеко не я одна, а когда норма принимается сообществом, как должное, она неизбежно становится догмой. Учитывая, что вскорости обществом для меня стали преимущественно наркоманы, я не слишком беспокоилась о своем моральном облике и кардинальная подмена ценностей волновала меня примерно в той же степени, что и малиновый звон инвалида по слуху.

Серьезно я испугалась только, когда у меня стали одна за другой пропадать вены. Колоть в локтевой сгиб уже не удавалось, и приходилось раз за разом искать новые места для инъекций. Хотя я всегда колола очень аккуратно и с минимальным количеством «задувов», героин в смеси с димедролом за считаные месяцы сжег мне все основные вены. Помню, как в панике полезла в интернет за советами, накупила кучу всяких оказавшихся бесполезными мазей, а в конечном итоге, после того, как мои руки, несмотря на все ухищрения, превратились в сплошные дороги, при помощи одного опытного торчка все-таки открыла паховую вену. На приходе страх прошел, и в последующие разы я не только кололась самостоятельно, но и так искусно ставила менее «продвинутых» товарищей, что ко мне порой выстраивалась целая очередь из страждущих.

Настоящие проблемы начались позже. Однажды Стас не вернулся домой, и плевать бы мне было, в сущности, на Стаса (наши отношения сошли на нет вместе с подавленным героином либидо, и я давно воспринимала когда-то страстно любимого человека лишь как поставщика наркотика), но без дозы я опасалась не пережить эту ночь. Я прозвонила всю телефонную книгу в своем мобильнике, а когда сердобольные наркоманы дали мне наводку на «яму», вдруг поняла, что у меня нет денег.

История закончилась печально, но подвох состоял в том, что она вовсе не закончилась. И опять же черт бы с ними, с этими бумагами, которые я подписала наутро, кое-как перекумарившись «колесами», и не нужна мне была эта фирма, долю в которой у меня забрали те самые «правильные пацаны», и избитого до крови Стаса я больше не хотела знать и видеть, но на какие шиши мне теперь предлагалось покупать героин? Тогда я искренне раскаивалась в том, что проявила мягкосердечие и вняла мольбам мамы Стаса, чуть ли не на коленях просившей меня спасти ее пропащего сына и выполнить все требования «бизнес-партнеров». Наверное, это был последний всплеск человеческих эмоций, вскоре окончательно атрофировавшихся под воздействием героина.

С исчезновением нашего единственного источника дохода, кошмар вокруг нас стал практически осязаем, но в этом, по-моему, и заключалась главная подлость героина: чем прочнее наркоман подсаживается на иглу, тем меньше внимания он уделяет окружающим его вещам и людям. Моя квартира превратилась в притон, причем, сегодняшний контингент разительно отличался от недавней компании «мажоров». Все были какие-то грязные, неопрятные, с сожженными венами и язвами в местах уколов, прежних разговоров о несовершенстве бытия и убожестве мироздания среди них больше не звучало: приполз, вмазался, залип, вот и все общение.

Мы со Стасом последовательно продали все, что только можно было продать, но дозы росли, а более или менее ценное имущество таяло на глазах. Ко мне постоянно наведывались не то сотрудники коммунальных служб, не то судебные исполнители, требовали оплатить долги по квартплате и угрожали выселением. Обоснованно испугавшись, что мы можем остаться без жилья и от некуда деваться въедем в ее однушку, мама Стаса погасила часть задолженности, ей я тоже подписала какую-то бумагу (на тот момент я находилась в настолько невменяемом состоянии, что содержание этого непонятного документа запечатлелось у меня в памяти лишь бессмысленным набором убористых печатных букв), и набеги коммунальщиков временно прекратились. Однако, свято место пусто не бывает, и взамен к нам нагрянули наркополицейские.

К концу четвертого года употребления мы из-за нереальной дороговизны даже самого разбодяженного героина перешли на дезоморфин, и перед глазами блюстителей порядка предстала жуткое сборище «крокодиловых» наркоманов, в антисанитарных условиях передающих по кругу один единственный шприц. Я только что укололась и соображала довольно четко. Визит полиции у меня особого изумления не вызвал, а вот столь своевременное отсутствие Стаса почему-то очень удивило

Статью, по которой меня судили, меняли несколько раз. Содержание притона переквалифицировали в хранение с целью сбыта, а затем и просто в хранение. Три года условно и принудительное лечение – это был необъяснимо гуманный приговор, но, жаль, в тот момент я придерживалась совсем иных понятий о гуманизме и когда судья честно предложила мне реализовать свое право на последнее слово, я открытым текстом попросила дать мне уколоться.

ГЛАВА II

За время нахождения в стационаре ко мне не пришел ни один посетитель. Родственников у меня в столице не было, а друзья –наркоманы (абсурдное выражение по сути своей, дружба и наркомания – понятия изначально такие же несовместимые и взаимоисключающие, как лед и пламя) обходили данное заведение десятой дорогой. Возможно, среди решивших «омолодиться» платников и присутствовали знакомые мне лица, но за три месяца наши пути ни разу не пересеклись, так как, пройдя краткий курс очищения крови, окрыленные наркоманы в темпе делали отсюда ноги и на всех парах неслись к барыге.

Нельзя сказать, чтобы мне было обидно за свою ненужность, хотя, иногда у меня в сердце что-то и ёкало при виде нагруженных пакетами с продуктами домочадцев, тщетно пытающихся докричаться до своих непутевых родичей с улицы. Принимая во внимание, что наше отделение располагалось на втором этаже, послания доносились до адресата в основном в форме нечленораздельных выкриков, однако эмоциональная окраска последних не позволяла усомниться в искреннем беспокойстве за состояние оступившихся детей и супругов. Изолированные от семей пациенты с чистой совестью жрали домашние разносолы и коллективно обсуждали свое недалекое будущее, причем, процентов шестьдесят было озабочено не поиском работы, восстановлением разрушенных отношений и репетицией слезного покаяния перед обворованными родителями и зараженными гепатитом женами, а преимущественно муссировало извечный вопрос из серии « как ширнуться и не спалиться».

После участия в этих беседах мне снова начинали сниться «героиновые сны» – цветные и объемные, будто стереофильмы, они червем сомнения вгрызались в мой мозг и заставляли оживать тщетно подавляемые воспоминания. Наркоман может легко забыть свою первую любовь, но своей первый кайф он не забывает никогда, и, «отмотав» примерно половину срока, я неожиданно осознала, что лечение заключается именно в борьбе с отголосками прошлого, пустившими метастазы по всему организму и настойчиво требующими повторения уже однажды испытанных ощущений. Я научилась сражаться с этими могущественными призраками их же собственным оружием – я сама пробуждала воспоминания, но намеренно освежала в памяти самые страшные мгновения своего сосуществования с героином. Нет, я не перестала видеть сны, но из вызывающих почти физическое влечение наваждений они превратились в обыкновенные ночные кошмары.

Абстрагироваться от будоражащих душу разговорах о наркотике оказалось не так-то просто, но я это сделала. Маленькая, но очень значимая победа меня невероятно окрылила, и на подъеме мне захотелось окончательно разорвать связывающие меня с героиновым безумием нити. Наверное, поэтому я и позвонила Стасу, сначала к себе домой, а потом, когда никто не взял трубку, набрала номер мамы-учительницы.

– Стас умер, – отчужденно сообщила мама, и я вдруг явственно представила ее согбенную от горя фигурку и то навсегда застывшее на ее морщинистом лице выражение непередаваемой боли, с которым она произнесла эти страшные слова.

– Передоз? – таким же безжизненным тоном уточнила я, прислушиваясь к своим внутренним ощущением и с ужасом диагностируя у себя прилив кощунственной радости.

– Заражение крови после газовой гангрены, – коротко бросила мама- учительница и отсоединилась, а я осталась наедине с охватившим меня чувством облегчения.

Это была высшая стадия эгоизма, гиперболизированная и раздутая до размеров дирижабля, запредельная жестокость, помноженная на уродливую деформацию способности к сопереживанию и состраданию, но я осмысленно шагнула за грань, и меня это не испугало, лишь чуточку покоробило, а потом и вовсе резко отпустило. Нет Стаса, нет героина, нет прошлого – примитивная логическая цепочка. Я боялась, что не смогу начать новую жизнь, если мне придется вновь столкнуться со Стасом, я боялась, что не сумею отказать именно ему, когда в его руке обязательно появится шприц.

Наркоманские семьи – это квинтэссенция самораспада. Соскочить с иглы реально только вдвоем, завязать поодиночке столь же невозможно, как и выдувать мыльные пузыри в открытом космосе. По моим наблюдениям, ангел-хранитель не зря являлся небесным созданием мужского пола – парни спрыгивали с героина гораздо чаще и успешней. Не знаю, уж какими мотивами руководствовались жены и подруги законченных наркоманов и объяснялось ли их абсолютное самоотречение высокими чувствами или бабьей глупостью, но эти самоотверженные женщины безоговорочно швыряли на алтарь свои искалеченные жизни, нередко взамен получая черную неблагодарность и целый букет разноплановых болячек. На мой взгляд, конкретно подфартило тем наркоманам, которые до полной потери человеческого облика успели подцепить нормальную девчонку, до сих пор помнящую, каким ее муж был до героина и изо всех сил старающуюся вернуть эту порой, к сожалению, безвозвратно потерянную для общества личность. Кому-то это удавалось, а кто-то сам скатывался в пучину созависимости.

Я не хотела и не могла быть для Стаса в равной степени как «нормальной девчонкой», так и «боевой подругой». Я до сих пор ощущала себя некомфортно при одном лишь упоминании о героине, и сама остро нуждалась в адекватном окружении, так что известие о смерти моего бывшего сожителя неожиданно дало мне надежду на безгероиновое будущее. Истинный наркоманский эгоцентризм, он в крови, он в каждой клеточке, он неизлечим и неистребим, но то, что я так охотно констатировала у себя его наличие, уже показалось мне хорошим признаком.

В память о Стасе я позволила себе на секунду приоткрыть завесу прошлого, однако, нахлынувшие воспоминания, внезапно оказались эффективнее любой антинаркотической блокады. Я вдруг почему-то вспомнила именно тот момент, когда мы со Стасом жестоко подрались из-за дозы дезоморфина, и он с размаху приложил меня головой о дверной косяк, а сам наглухо заперся в ванной, казнил себя там с полчаса, а после того, как не сумел попасть ни в одну вену, вынужден был просить меня поставить его в шею. Его левая рука уже тогда выглядела сплошной заживо гниющей плотью, газовая гангрена – вполне закономерный исход… Черт, это было слишком даже для проклятого ретроспективного анализа.

Пару дней я была погружена глубоко в себя и с трудом заставляла себя реагировать на внешние раздражители, а потом понемногу ожила и уже больше не выпадала из реальности. Походил к концу третий месяц лечения, пора было подумать и о себе.

Я прекрасно отдавала себе отчет в том, что никогда не стану прежней, и четыре года дружбы с опиатами не прошли для меня бесследно, но, вероятно, мой вечно халтурящий ангел все-таки напоследок подсуетился, и по сравнению с некоторыми товарищами по несчастью я находилась не в таком уж и плохом положении. Во-первых, мне удалось благополучно избежать заражения СПИДом и прочими типично наркоманскими болезнями, несмотря на то, что я была грешна в использовании чужого шприца, а во-вторых, у меня осталась трехкомнатная квартира в центре столицы, продав которую, я надеялась не только приобрести скромненькую жилплощадь где-нибудь в микрорайоне, но и на оставшиеся деньги безбедно перекантоваться до завершения процесса социальной реабилитации.

Для того, чтобы не выделяться на общем фоне, как пингвин в стае розовых фламинго, мне пришлось еще и заново учиться говорить. Звучит смешно, но так оно и было. Общение с лечащим врачом Михайловым по прозвищу Потапыч, моментально выявило, что за исключение всяких «чеков», «баянов» и прочих лексических единиц, обозначающих сопутствующие наркопотреблению понятия, мой словарный запас был так же скуден и убог, как продовольственные запасы во время массового голодомора. Я была бесконечно признательна всем тем, кто разглядел в деградирующей наркоманке когда-то умную, начитанную девочку, окончившую школу без единой тройки в аттестате и с блестящими результатами вступительных экзаменов пополнившую студенческий контингент ведущего столичного университета. Потапыч таскал мне книги из дома и по прочтении заставлял меня пересказывать ему содержание, он обсуждал со мной новости экономики, политики и культуры, он решал со мной кроссворды и логические задачки и радовался каждому моему достижения больше меня самой. Уже почти перед выпиской я, наконец, смогла по достоинству оценить, насколько гуманным был вынесенный мне судебный приговор: принудительное лечение, яростно отвергаемое мной на этапе поступления в стационар, дало мне второй шанс, и с моей стороны было бы высшим идиотизмом его упустить.

Я вышла за ворота наркологии ранней весной и бодро пошлепала домой по черному изъезженному снегу. Пронзительно яркий свет с непривычки бил в глаза, и я подолгу стояла в неподвижности, пытаясь приспособиться к бешеному ритму миллионного города. По пути к автобусной остановке мне несколько раз отчаянно сигналили спешащие водители. Я пребывала в таком смятении, что элементарно забывала следить за переключением сигналов светофора, но к счастью, все обошлось без происшествий, и в центр я доехала достаточно быстро, правда до того засмотрелась из окна на мир, в котором мне отныне предстояло жить полноценной жизнью, что чуть было не пропустила свою остановку.

Возвращаться в тот двор, где большинство соседей знает тебя, как вконец опустившуюся наркоманку по кличке Дива, организовавшую настоящий притон в своей квартире, и доказывать всем, что на самом деле ты добропорядочная гражданка Римма Дивина, раз и навсегда покончившая с маргинальным образом жизни, я была откровенно не готова, и потому прошмыгнула в подъезд тихой сапой, не обращая внимания на заинтересованные взгляды насторожившихся кумушек. Поднялась на третий этаж, запоздало удивилась, что входная дверь распахнута настежь, а изнури доносится странный дробный перестук, и на автопилоте шагнула в прихожую.

В моей «трешке» полным ходом шел ремонт, да не простой, а, возможно, и золотой, если судить по стоимости затраченных на обустройство быта стройматериалов, даже по самым приблизительным оценкам составляющей весьма значительную сумму. Деловито сновали туда-сюда измазанные в растворе рабочие, две женщины в одинаковых косынках монотонно сдирали со стен обои, а с голого бетонного пола до потолка вздымался серый слой пыли. Коридор щедро устилали старые газеты, и именно их характерное шуршание заставило одного из строителей обратить на меня внимание.

В течение десяти минут мне стало известно, что квартиры у меня больше нет. Жилплощадь уже ровно месяц как принадлежала некоему Сергею Семеновичу, купившему ее у «какой-то бабки, у которой сын от наркоты загнулся». О дальнейшей судьбе сей «бабки» удалось лишь выяснить, что по последним сведениям в столице она больше не проживает

Я стояла у своего бывшего подъезда, задумчиво курила горькую дешевую сигарету без фильтра, и в голове у меня неизвестно почему вертелась одна единственная и притом крайне неуместная мысль о том, что никакая Евгения Борисовна не бабка, просто мама Стаса уже давно выглядит намного старше своих лет, и на то у нее есть свои причины.

Сигарета кончилась, я машинально раздавила бычок на асфальте и практически побежала прочь. Меня не должны были здесь увидеть, а тем более узнать. Дорога в этот двор оказалась закрыта для меня навсегда, и мне оставалось лишь восхищаться неожиданной предприимчивости школьной учительницы. Не глядя подмахнутая мной бумага наверняка была доверенностью, да и внезапный визит сотрудников наркоконтроля скорее всего инициировала сама «свекровь», не зря же Стаса в ту ночь не повязали. Математичка-божий одуванчик, виртуозно просчитавшая гениальную комбинацию или просто несчастная мать, потерявшая сына и обвиняющая меня в его пагубном пристрастии? Я не знала, как ответить на это вопрос. Может быть, когда-нибудь, но не сейчас…

Следующие три дня я прожила в семье Потапыча. Я шла пешком через весь город и заявилась в своему лечащему врачу поздним вечером. Позвонила в звонок и обреченно села на резиновом коврике под дверью. Идти мне было некуда, разве только в ближайший из известных мне наркопритонов. Но как же тогда второй шанс?

Похоже, сонный и недовольный ангел-хранитель с кряхтением поднялся со своего воздушного ложа, и все же соизволил заняться исполнением своих непосредственных обязанностей. Объективно осознав, что в условиях прогрессирующего экономического кризиса мне объективно нечего делать в столице, а с таким прошлым да еще и с непогашенной судимостью меня никто отродясь не возьмет на работу, я последовала совету Потапыча, отыскала свою проживающую в провинции тетку и отправилась к ней в гости, дабы там же навеки и поселиться. Во избежание неприятных эксцессов денег мне выдали впритык на билет, и на момент прибытия к перрону мой багаж составляла только наполовину пустая сигаретная пачка вкупе с мятым спичечным коробком.

ГЛАВА III

Тетка Василиса приходилась двоюродной сестрой моему покойному отцу и вместе с семнадцатилетней дочерью Нюркой обитала в приватизированном общежитии коридорного типа на окраине областного центра под названием Перовск. Я до последнего не была уверена, что дальняя, в общем-то, родственница согласится добровольно приютить черт знает откуда взявшуюся племянницу с четырьмя годами героинового стажа за спиной, справедливо опасаясь дурного влияния этой подозрительной особы на неокрепшую Нюркину психику, однако, когда на пороге внезапно появилась костлявая беззубая смерть с запавшими глазами, сальными волосами и сплошными склерозированными жгутами вместо вен на обеих руках, тетке сходу стало ясно, что лучшего наглядного пособия для профилактики инъекционной наркомании в рядах подрастающего поколения нельзя даже вообразить.

Так я обзавелась в буквальном смысле своим углом, вследствие чего испытывала несказанную радость, невзирая на месторасположение вышеупомянутого клочка полезной площади в тесной кухоньке между допотопной газовой плитой и не менее реликтовым холодильником, издававшим перманентное рычание в лучших традициях голодных хищников. Спальным местом мне служил поролоновый матрац, по счастливой случайности обнаруженный озаботившейся проблемой моего размещения теткой в захламленной общей кладовке. Спать на кухне было душно, жарко и неудобно, но я так уставала на работе, что отрубалась практически моментально, стоило мне только прикоснуться головой к подушке.

Мудрый совет Потапыча попытать удачи в провинции сработал на все сто. Население обладающего неожиданно развитой промышленной инфраструктурой Перовска составляло чуть больше трехсот тысяч, и если в столице, где даже среди совершенно здоровых людей с кристально чистыми биографиями существовала огромная конкуренция, найти работу бывшей наркоманке, приговоренной к условному сроку по уголовной статье, было не проще, чем покорить Эверест без альпинистского снаряжении, то здесь при содействии тетки Василисы и ее многочисленных знакомых, я зарегистрировалась на бирже труда и довольно скоро получила направление на общественные работы.

Экономический кризис шествовал по стране размашистой походкой каменного исполина. За предыдущий год он растоптал не одну судьбу и растер в мелкую пыль финансовое благополучие сотен рабочих семей, поэтому популярность общественных работ достигла своего апогея. По причине нехватки денежных средств в Перовске повсеместно замораживалось строительство, предприятия проводили массовые сокращения персонала, частные фирмы становились банкротами – в общем, на улице в одночасье осталось большое количество народа, обремененного набранными в лучшие времена кредитами и не гнушающегося никаким источником заработка. Приплюсуйте сюда участившиеся задержки зарплаты на большинстве пока еще функционирующих предприятиях, и вам станет окончательно понятно, как мне безгранично повезло устроиться пусть даже на тяжелую, непрестижную, временную и низкооплачиваемую работу.

Честно говоря, на самом деле все это было вовсе не так круто, как я настойчиво пыталась себе внушить. При всем желании я навскидку не смогла припомнить ни единого обстоятельства своего участия в процессе физического труда на протяжении последних лет десяти, а уж когда мне выдали здоровенный железный лом и отправили долбить начинающий подтаивать лед и я мгновенно натерла себе кровавые мозоли на ладонях, я всерьез задумалась, не заточены ли мои руки исключительно под «баян». Потом «старшие товарищи» научили меня правильно держать «инструмент», как в свое время опытные наркоманы научили меня попадать в подмышечную вену, и я понемногу втянулась в нудную и изнурительную деятельность. Мне нечем было гордиться кроме своего недолгого пребывания в завязке (но я по возможности скрывала сам факт наркоманского прошлого), и постепенно я стала получать удовольствие от «производственных успехов». Со стороны мое искреннее ликование по поводу рекордного числа собранных при помощи позаимствованной у Нюрки лыжной палки бумажек, выглядело наивным и смешным, но в тот момент я не просто ощущала себя перевыполнившим норму стахановцем – я убеждалась, что эмоциональная атрофия, наличие которой я подозревала у себя после известия о смерти Стаса, зашла еще не совсем далеко.

Мое отношение к оранжевому жилету претерпело многоуровневое изменение, и в итоге я почти полюбила свою выцветшую под ослепительными лучами весеннего Солнца униформу. Жилет странным образом олицетворял для меня принадлежность к определенной касте, и мне нравилось чувствовать себя частью социума. На первых порах я очень остро осознавала свое подвешенное состояние «свой среди чужих, чужой среди своих», и бесформенная телогрейка служила чем-то вроде опознавательного знака, официально подтверждающего мою экономическую активность. Думаю, лишь периодически встречавшиеся мне перовские наркоманы безошибочно «выкупали» мою истинную сущность, как впрочем, и я сама, без усилий читала в их глазах всю историю продолжающегося падения в бездну.

Настоящих друзей у меня так и не появилось. Контингент «общественников» состоял в основном из местных жителей и жительниц предпенсионного возраста, подпавших под сокращение на резко снизивших объемы выпуска заводах, общего с которыми у меня находилось не больше, чем у комара с медузами. Мои «коллеги» без энтузиазма гребли лопатами снег и забористо матерились сквозь зубы на несносную бригадиршу, нагрянувшую с проверкой аккурат в разгар перекура, а многочисленные соседки-подружки тетки Василисы, сами являясь счастливыми обладательницами запойных алкашей в качестве супругов, посматривали на меня с откровенным неприятием и по негласной договоренности ограничивали мое общение со своими отпрысками. Что касается Нюрки, то даже не знаю, чего она стеснялась больше – своей, с позволения сказать, «квартиры» или похожей на жертву фашистских зверств «сестренки». Так или иначе, одноклассниц домой она старалась без крайней на то необходимости не приводить.

Ежедневные подъемы в половину пятого утра и пешее передвижение на другой конец города, однозначно, не способствовали быстрому набору веса, и я оставалась все такой же дистрофично худой, отлично понимая, что женственным очертаниям, покинувшим мою фигуру еще на этапе «героинового шика», не суждено вернуться никогда. Издали и со спины я производила впечатление нескладного подростка, но достаточно мне было обернуться, как у моего визави моментально менялось выражение лица. Я выработала у себя привычку улыбаться кончиками губ (парадоксально, но я была даже рада, что у меня в жизни так мало поводов для широкой улыбки) и не рассталась с ней и после нескольких жутко болезненных походов к стоматологу. Металлические коронки на месте разрушившихся за годы употребления героина передних зубов явно не добавляли моему облику аристократизма, и я старалась их публично не демонстрировать.

С волосами у меня тоже творилось непонятно что, и конце концов я обстригла длинные неряшливые патлы и остановилась на наипростейшем варианте прически, требующей минимального ухода. Душ у нас в общаге находился на этаже, и для того, чтобы обеспечить себе относительно спокойную помывку приходилось либо отстаивать змееподобную очередь, либо внаглую пробиваться с боем, так что позволить себе такую немыслимую роскошь, как утреннее мытье головы, я была физически не состоянии.

В принципе, я давно забила на свою внешность и обоснованно считала, что мало кого волнует, в каком виде коммунальные работники занимаются, например, побелкой тротуарных бордюров, но чем явственней в горячем воздухе чувствовалось обжигающее дыхание неумолимо приближающегося лета, тем сильнее мучил меня один животрепещущий вопрос. Дело в том, что если в прохладный сезон, ношение одежды с длинными рукавами казалось вполне естественным, то дефилировать под палящим солнцем в аналогичной экипировке будет, мягко говоря, странновато. Вены на руках так и не восстановились – «дороги» выглядели настолько отвратительно и страшно, что я готова была все лето париться в олимпийке, только бы никто вокруг не заметил этого безобразия. Навряд ли у меня также имелся шанс когда-нибудь примерить короткую юбку – мои ноги щедро испещряли шрамы от удаленных хирургическим путем дезоморфиновых язв, относительно которых Потапыч неоднократно высказывал точку зрения о чрезвычайно благополучном исходе при столь запущенной стадии. По сравнению со Стасом, несомненно, все так и было. Не иначе, как ангел-хранитель подсуетился. Говорили, что всю эту «красоту» начисто сводят лазером, и какое-то время дорогостоящая операция снилась мне даже чаще, чем «героиновые сны», однако, накопить на сие медицинское чудо для меня представлялось таким же нереальным, как и поужинать в компании президента, и в итоге я с горечью смирилась с незавидной перспективой навсегда остаться заложницей длинных рукавов.

А лето тем временем не заставило себя ждать, и, проведя всего лишь пару дней под палящим солнцем, я незаметно для себя загорела, и мои черные глаза перестали неприятно выделяться на фоне нездоровой бледности кожи. В другой ситуации, характеризуя изменения в моей внешности, можно было бы ограничиться кратким «похорошела», но когда я случайно сличила отражение в зеркале с фотографией на пропуске в Горкомхоз, сделанной всего три месяца назад, я вдруг увидела разительный контраст. Фотограф запечатлел законченную наркоманку, а зеркало показало выздоравливающую после тяжелой болезни пациентку. Причина этого весьма существенного отличия заключалась в первую очередь во взгляде: потухший и отсутствующий «до», он стал живым и блестящим «после». Может быть, если бы я смогла заставить себя бросить курить или хотя бы перейти на более щадящие сигареты с фильтром, исчезли бы залегающие под глазами тени, но отказаться от табачной зависимости было выше моих сил.

В начале весны пешие походы на работу омрачались главным образом ощутимым утренним холодом, но сейчас, в конце мая, я совершала променад с откровенным удовольствием. В ранний час на улице было свежо и безлюдно, мимо изредка проезжали одинокие машины, и на меня никто не обращал внимания. Путь до закрепленного за нашей бригадой участка занимал больше часа, и иногда я успевала существенно устать еще до того, как приступала к работе, но я усматривала в это лишь положительные аспекты. Когда в больнице меня скрутила ломка, я в отчаянии порезала себе запястья, и настоящая физическая боль принесла мне облегчение, вытеснив фантомные ощущения, – что-то подобное происходило со мной и здесь: мышечная усталость не оставляла сил на депрессию, апатию и прочую психологическую дрянь, от которой желание уколоться иногда приобретало маниакально-навязчивый характер.

На работу я обычно приходила раньше бригадирши, не то чтобы меня не любившей, но неизменно воспринимавшей мое чрезмерное усердие со скептической подозрительностью. Нина Степановна до такой степени привыкла, что ее задания выполняются абы как и из-под палки, что предпочитала пользоваться мотивацией в форме кнута, а я со своим служебным рвением откровенно не вписывалась в ее однобокое мышление, и бригадирша инстинктивно искала в моем нестандартном поведении определенный подвох. Уж не знаю, какого рода мысли посещали ее седеющую голову со старомодной химзавивкой «под барашка»: может, Степановна побаивалась, как бы я не принялась за старое, и, втершись к ней в безоговорочное доверие, не расхитила из подсобки весь специнвентарь, дабы отовариться у барыги на вырученные от продажи лопат и грабель деньги. Правда, учитывая, что государство конкретно экономило на программе снижения безработицы, наши орудия труда годились на худой конец разве что для сдачи в пункт приема металлолома, да и то я слабо представляла, каким образом с моим субтильным телосложением этот коварный план возможно осуществить на практике.

Тем не менее, прекрасно осведомленная о первопричине моего появления в рядах неквалифицированной рабочей силы бригадирша, контролировала меня чаще и тщательнее, чем кого-либо, и поначалу меня это порядком раздражало – к мужикам, распивающим чекушку под ближайшим кустиком, она, значит, относится с поразительной лояльностью, а меня чуть ли не носом тыкает в брошенную мимо урны обертку. Постепенно я стала гораздо терпимей к данным проявлениям дискриминации, и просто перестала принимать их близко к сердцу, а там и сама Степановна потеряла ко мне прежний интерес. Так, иногда гоняла для приличия, чтоб не расслаблялась. Ходили даже слухи, что если финансирование общественных работ все-таки прекратится, Горкомхоз будет хлопотать о продлении договора со мной уже на постоянной основе.

Но сегодня Степановна пребывала в дурном расположении духа, и я приблизительно догадывалась, кто с утра пораньше посмел испортить настроение нашей строгой, но справедливой бригадирше и какими последствиями сей факт чреват лично для меня.

–Ты же вчера сказала, что отмоешь эти художества! – Нина Степановна нависала надо мной всем своим могучим бюстом, и я невольно ощущала себя попавшим под сапог муравьем, – растворитель получила? Получила! И куда ты его, спрашивается, девала? Ну, чего молчишь? Хочешь, чтобы всю бригаду оштрафовали?

Вообще-то молчание я хранила лишь потому, что не на шутку разошедшаяся бригадирша не давала мне вставить и слова, а почти полная бутылка дешевого и как следствие весьма некачественного растворителя стояла в подсобке и распространяла вокруг неистребимый запах ацетона, как бы я не пыталась ее герметично закупорить. Но кто захочет слушать мои объяснения, когда «воз и нынче там», точнее не воз, а черт поймет что за рисунки, намалеванные на стеклянном остановочном павильоне, со стен которого я их вчера самолично оттерла.

За минувшую ночь картинка возникла на том же самом месте, притом, неизвестный живописец, похоже, усовершенствовал технологию, и нанес причудливую вязь из переплетенных между собой линий каким-то особым составом, потому как вчерашний растворитель упорно отказывался удалять разноцветный рисунок. Пришлось получать у Степановны нож (видели бы вы ее взгляд, когда я обратилась к ней с подобной просьбой) и механически отскребать творение доморощенного Пикассо, стараясь еще при этом до минимума сократить количество царапин на стекле.

Последующие два дня я начинала рабочий день с одного и тоже утомительного занятия, предварительно выслушав от Степановны подкрепленный нецензурной лексикой выговор. На третий день все это перестало меня доставлять, я поняла, что дальше так продолжаться не может, и единственный способ избавить себя от ежедневных мучений, это выследить ночного злоумышленника и сдать его органам правопорядка за хулиганство и порчу государственного имущества.

ГЛАВА IV

Когда первоначальные эмоции, немного схлынули, я все же решила не горячиться и лишний раз не напоминать полиции о своем существовании. Несмотря на то, что я регулярно отмечалась в участке и ни в каких антиобщественных деяниях за последние три месяца замечена не была, блюстители закона видели во мне исключительно второсортного члена социума, и в их взглядах неизменно читались откровенные сомнения в моей благонадежности. Доказывать свое твердое, как лобная кость, намерение никогда впредь не сворачивать с тернистого пути исправления я старалась в большей степени делом, чем словом, и в продолжительные диалоги со стражами закона целенаправленно не вступала, поэтому перспектива на пальцах объяснять участковому инспектору свой коварный план поимки любителя «наскальной живописи» меня не особо прельщала.

В общем, посвящать в свою затею я никого не стала, честно доработала до вечера и, угрожающе взмахнув напоследок внушительного размера ножом, позорно низложенным до выполнения роли банального скребка, отправилась домой с прочно засевшей в мозгу мыслью вернуться на потенциальное место преступления к наступлению темноты. При встрече с неизвестным вандалом я предполагала на сегодня ограничиться устным предупреждением, и долгую дорогу в общагу мне великолепно скрасило самозабвенное сочинение пламенной и цветистой речи, насыщенной изящными вкраплениями из разряда табуированных выражений.

Смыться под шумок из дома, мне, что называется, сам бог велел. К тетке Василисе приперлась очередная подруга, благоухающая обильно выступившим на жаре потом, и моя благодетельница уже накрывала на стол. Всю жизнь тетка отпахала на Перовском заводе, откуда в прошлом году и вышла на пенсию, и все ее подруги автоматически являлись еще и товарками по какому-то страшно вредному цеху, отнявшему, по их собственным словам, к чертовой матери все здоровье. Судя по тому, что потерянное здоровье тетка и компания при случае активно поправляли с помощью спиртосодержащих жидкостей, невыносимые условия труда заключались в основном в повышенном содержании радионуклидов.

Нюрку в случае подобных посиделок срочно отправляли в комнату «зубрить тесты», но так как моей юной сестричке было прекрасно известно, что от находящейся в подпитии мамаши можно ни за что ни про что схлопотать смачный подзатыльник, она первой проявляла инициативу, звонила кому-нибудь из одноклассниц и сломя голову неслась из дому прочь. Вникнуть в суть экзаменационных заданий под громкий аккомпанемент пьяных разговоров «за жизнь» Нюрке было также тяжко, как и таракану скрыться от направленной струи дихлофосового спрея.

Я в теткиных застольях, естественно, не участвовала, и, пользуясь временным отсутствием Нюрки, обычно оккупировала старенький компьютер, системный блок которого завывал так, будто вот-вот собирался взлететь, и старательно портила зрение перед безнадежно мерцающим монитором.

В этот вечер мне по всем признакам предназначалась тождественная участь, однако, у меня впервые появились собственные планы, о чем я кратко уведомила безразлично кивнувшую в ответ тетку, и похватав со стола пару бутербродов, избавила обсуждающих невыразимую тяжесть бабьей доли собутыльниц от своего непрезентабельного общества.

– Римма, ты куда? – запоздало удивилась Нюрка, наложившая зачем-то столь яркий макияж, что по-своему симпатичные черты ее румяного лица совершенно потерялись под толстым слоем косметики. Без оранжевого жилета сестренка видела меня исключительно в домашней обстановке, и сейчас искренне недоумевала, куда это я намылилась мало того, что на ночь глядя, так еще и в «гражданской» одежде.

– Гулять, – невежливо огрызнулась я, и Нюрка моментально отстала. В наличии наркоманского прошлого имелся один неоспоримый плюс: обыватели меня не только презирали, но и на всякий случай побаивались – а мало ли чего может взбрести на ум столь неоднозначной особе, да и в то, что я навсегда распрощалась с героином, мало кто, в сущности, верил.

Нюрка проводила меня подозрительным взглядом из-под щедро намазюканных иссиня –черной тушью ресниц, приоткрыла пронзительно-розовые губки, чтобы о чем-то спросить, но внезапно передумала и молча вернулась к наведению марафета. А как без этого, она же тесты зубрить идет?

Смеркалось на улице так медленно и неохотно, будто к своей перовской коллеге неожиданно пожаловала в гости знаменитая белая ночь. Неторопливой походкой я шагала по вечернему городу, и тихо радовалась, что я вняла совету Потапыча и уехала из столицы в эту непролазную дыру. Даже бурная пятничная суета в Перовске казалась лишь жалким подобием кипящего водоворота столичной жизни, абсолютно не зависящего от дня недели. Размеренный до скукоты провинциальный быт отличался от пульсирующего сумасшествия столицы, как гоночный суперкар от ржавой таратайки, но, учитывая, что моя погоня за удовольствием давно закончилась полнейшей катастрофой, меня устраивала эта безмятежная серость. Меня, возможно, и устраивала, но находились в заштатном Перовске и те, кто изо всех сил пытался привнести в однотонную реальность ярких красок. В принципе, я ничего не имела против, если бы данные поползновения предпринимались на солидном отдалении от вверенного мне участка территории и не служили бы основанием для ежедневных конфликтов с непосредственным начальством.

Я задумчиво курила горькую, терпкую сигарету и не уставала поражаться тому, каким эстетичным может выглядеть со стороны невообразимо наглый и бессовестный акт вандализма. Объект горьких слез правоохранительных органов появился практически одновременно со мной – стремительно подкатил на стильном, покрытом аэрографией скутере, красиво затормозил рядом с многострадальным остановочным павильоном, аккуратно припарковался у обочины и изящно спрыгнул на землю. Воровато озираясь в потемках, злоумышленник вытащил из объемистого рюкзака фонарик, разложил на узкой скамейке целый набор баллончиков и маркеров, и, ничтоже сумняшеся приступил к порче находящегося на балансе городских коммунальных служб сооружения.

Засаду я организовала прямо за принадлежащим местному автолюбителю металлическим гаражом, и из своего заранее выбранного укрытия прекрасно различала высокую стройную фигуру в спортивном костюме и широкой бандане даже в неясных отблесках тусклого уличного освещения. Надругательство над чистотой и порядком этот доморощенный художник-оформитель совершал быстрыми, выверенными и какими-то автоматическими движениями, словно его затянутой в перчатку рукой руководила неподвластная стороннему восприятию сила, а он лишь выполнял указания звучавшего в голове голоса. Бредовое, конечно, впечатление, но странное и захватывающее зрелище меня настолько увлекло, что я натуральным образом зависла и не сразу вспомнила, зачем я вообще тут нахожусь и какого рода эффект должно вызвать мое внезапное появление на сцене в самый разгар творческого процесса.

Упрямству безымянного живописца можно было только позавидовать. Похоже, он каждой ночью проверял состояние своих художеств, и обнаружив на их месте устойчивый запах растворителя и несколько свежих царапин на возвращенном к первоначальному облику стекле, без унынья и лени вновь брался за маркер, и к утру я опять имела счастье лицезреть на остановке все ту же непонятную вязь. Что мешало этому фанатичному вандалу перевести свою разрушительную активность в конструктивное русло и расписать, например, соседский гараж или на худой конец собачью будку, я не понимала, но сегодня по всем признакам настал исторический момент, чтобы это прояснить.

– Это что такое? –я бесшумно подкралась к поглощенному рисованием варвару, преспокойно обошла его сбоку и решительно ткнула пальцем в неоконченный пейзаж, – что это….

Я хорошо помнила о сопровождающих посещение общего душа неудобствах и потому старалась избегать прикосновений к непросохшей окрашенной поверхности, но моя ладонь накрыла разноцветную картинку помимо моей воли. Сложное, многогранное и вблизи особенно причудливое изображение словно притянуло меня к себе и заставило вплотную прижать руку к разрисованному стеклу. Что-то неведомое, но тяжелое, настойчиво давило сзади на плечи, с нечеловеческой силой толкая меня навстречу слившемуся в одно сплошное пятно рисунку. Я судорожно дернулась, и тут же вскрикнула от пронзившей приросшую к павильону ладонь боли. А потом боль вдруг резко прекратилась и сменилась приятным ощущением легкого покалывания, по телу разлилось ощущение сладостной неги, сопоставимой разве что с тем периодом в жизни любого героинового наркомана, когда блаженство еще не успело перейти в необходимость. Я перестала чувствовать «волну» приблизительно к середине третьего года, и сколько бы я не повышала дозу, эйфория от введения наркотика все равно оставалась краткосрочной и блеклой.

– Ничего себе! – звонкий юношеский голос отрезвляющим порывом ледяного ветра ворвался в мое сознание, и «приход» закончился за секунду до начала «тяги», – неужели получилось?

– Что получилось? – инстинктивно спросила я и открыла глаза (как я не старалась, мне никак не удавалось припомнить, в какой момент я умудрилась смежить веки). Впрочем, глубокие, словно раскаяние Магдалины, провалы в памяти единичным случаем не ограничились, и как получилось, что моя несчастная ладошка больше не вжимается в покрытое загадочными символами стекло, а мирно покоится в руке заклятого врага всех коммунальщиков, я тоже отчего-то не помнила. Более того, недавние воспоминания о недавно пережитых мгновениях полузабытого кайфа, к моему ужасу напрочь вытеснили из головы все прочие мысли.

– Я потом объясню, – злоумышленник возбужденно сжал мою руку и чуть ли не насильно потянул ее обратно к рисунку, – пожалуйста, еще раз, я попробую обвести….

– Что сделать? – уточнила я, тщетно пытаясь высвободиться из стальной хватки его неожиданно сильных пальцев, но взбудораженный вандал физически не мог дать мне внятных объяснений: одной рукой он припечатывал мою ладонь к рисунку, в другой держал тонкий черный маркер, в зубах зажимал колпачок, а подмышкой у него и вовсе торчал фонарик.

Новое соприкосновение со злополучным изображением не принесло мне и тени предыдущих ощущений, к повторению которых я неосознанно стремилась. Очевидное разочарование постигло не только меня. Порывисто обрисовав мою безвольную руку ломаными, почти пунктирными линиями, преданный поклонник уличного искусства замер в напряженном ожидании, но после того, как в течение пары затянувшихся минут ничего так и не произошло, со вздохом разжал пальцы, причем, видимо, на обеих руках сразу, потому что по асфальту тут же с глухим стуком покатился выроненный маркер.

– Мазафака! – выплюнув колпачок, с чувством выругался злоумышленник, еще раз внимательно всмотрелся в мертвый, невыразительный и словно вдруг резко померкший рисунок и, наконец, соизволил обратить расстроенный взгляд и на мою скромную персону.

Простые смертные называют такие глаза «беда девчонок», я же предпочитаю вариант «проклятье наркомана». Огромные, ясные, светлого небесно-голубого цвета, с контрастными, четко выраженными зрачками – с такими глазами скрыть «севший зрак» практически невозможно. Можно сколько угодно капать белладонну или экстракт красавки – тогда суженные от употребления героина зрачки просто станут неестественно широкими, только и всего. То ли дело у меня: в темно-карих, почти черных глазах определить невооруженным взглядом состояние зрачка достаточно нелегко, и, следовательно, вычислить, чистая я или нет, можно только по совокупности косвенных признаков. Интересно, как долго я еще буду оценивать людей по исконно наркоманским критериям, и грозит ли мне кардинальное изменение образа мышления, как таковое?

–Прошу вас, скажите, что вы сделали? Почему схема начала светиться? – при ближайшем рассмотрении голубоглазому вандалу навскидку можно было дать лет восемнадцать, а моя уставшая и невыспавшаяся физиономия, наверняка, тянула, минимум, на тридцатник, поэтому я не даже не слишком удивилась, когда он обратился ко мне, соблюдая установленную при общении со старшими субординацию. Я мельком окинула взглядом рисунок, теперь казавшийся мне похожим на запутанную карту извилистого лабиринта, и неуверенно пожала плечами.

– Не знаю, -честно призналась я и после некоторых раздумий, включающих в себя набивший оскомину ретроспективный анализ относительно воздействия рисунка на центр удовольствия в моем мозгу, нехотя добавила, – и не помню…

– Вот, черт, – злоумышленник раздосадовано сгреб баллончики, тяжело опустился на освободившуюся скамейку и сделал в мою сторону приглашающий жест, – активировать схему и ничего не успеть сохранить…, – только я собралась примоститься на узкой полоске дерева, призванной изображать место для отдыха поджидающих автобус пассажиров, как парень рывком вскочил на ноги, – давайте еще раз попробуем, а вдруг…?

– Нет, – поступившее предложение в третий раз облапать стену остановочного павильона я отвергла с такой поспешной категоричностью, будто бы согласие неизбежно влекло за собой рецидив наркомании. Я до сих пор не могла понять, что произошло со мной в момент, когда меня захлестнула извергающаяся из рисунка сила, но одно знала точно – от ощущений, так явно напоминающих героиновый приход, мне необходимо держаться подальше. А значит, нужно не залипать, а встряхнуться и расставить все точки над «I». В частности, сообщить кое-кому из здесь присутствующих, что дурацкие стеклянные павильоны, хотя и выглядят, как издевательство над тщетно старающимися спрятаться от дождя и ветра участниками пассажиропотока, все-таки не предназначены для превращения их в мольберт.

– Слушай, не рисуй здесь больше, ладно? – после пережитого эмоционального всплеска ругаться матом я была не в состоянии, и единственное, чего мне хотелось, это зарыться лицом в подушку и отрубиться до утра, но мой юный собеседник фонтанировал неудержимой энергией молодости, и воспринял мой не то совет, не то просьбу в совершенно неожиданном ключе.

– Вы правы! –жестикулировал парень так активно, что проезжай мимо дон Кихот, он обязательно принял бы это чудо природы за модифицированный образец ветряной мельницы, – наверное, я ошибся в расчетах, может, координаты не те внес. Но, постойте, ведь схема активировалась, значит, место выбрано верно!

Я подожгла сигарету, от души затянулась и ехидно осведомилась:

– Это ты вслух рассуждаешь или сам с собой разговариваешь?

К моему сарказму парень остался наивно глух, зато жадно вдохнул табачный дым и смущенно вопросил:

– Сигареткой не угостите?

Сигарету злоумышленник долго вертел между пальцами, безуспешно пытаясь определить, с какого конца у нее находится фильтр, но в итоге оставил свое неблагодарное занятие, неумело чиркнул спичкой и лихо затянулся.

Последующие минут пять парень непрерывно кашлял с такой отчаянной яростью, что я не выдержала и с ухмылкой поинтересовалась:

– В первый раз, что ли?

– Да нет, балуюсь иногда, – раскрасневшееся от безостановочного кашля лицо осквернителя остановочных павильонов перекосила по-детски обиженная гримаса, – не ожидал, что такая крепкая… Мазафака, ну ее вообще!

Выработанный за долгие месяцы ношения оранжевого жилета рефлекс сработал идеально, невзирая на только что перенесенное мною нервное потрясение. Я вплотную приблизилась к мстительно топчущему на асфальте сигарету парню и в ультимативном тоне потребовала:

– Быстро поднял и выбросил в урну! Кому сказано?

ГЛАВА V

Это было жестоко! Вот так суровая реальность мигом расставляет по местам шарики и ролики в съехавшей с катушек голове, если только, конечно, обладатель внутричерепного бардака не пытает заглушить вопиющий глас действительности при помощи двух кубиков героина.

К счастью, отчитанного мною по всей строгости вандала сия чаша благополучно миновала, и высказанное ему замечание он воспринял с потрясающей серьезностью: торопливо нагнулся, быстро подобрал раздавленный окурок и с баскетбольной точностью определил «бычок» в мусорную корзину. Вероятно, мой осуждающий взгляд показался парню настолько суровым, что бедняга принялся лихорадочно просвечивать фонариком близлежащие окрестности в поисках недавно оброненных маркеров, справедливо опасаясь, как бы я заодно не вменила ему в обязанности навести чистоту по всему периметру тротуара.

– Вот, вроде все собрал, – нарушитель общественного порядка демонстративно представил на мое обозрение полную горсть вандальских аксессуаров, некоторые из которых закатились так далеко под скамейку, что за ними пришлось лазить на четвереньках, – где-то маленький кэп еще был…

– Да ладно уже, – сжалилась я, – я сегодня добрая.

– Кто бы сомневался, – даже ироническая улыбка вышла у него невыразимо искренней и открытой: в уголках небесно-голубых глаз появились задорные лучики, на щеках заиграли располагающие ямочки, а кончики чересчур фигурно очерченных для парня губ предательски поползли вверх. Так умеют улыбаться лишь те, кого судьба уберегла от концентрированного проявления человеческих пороков, кто никогда не видел обратной стороны медали и знает о настоящей боли только из рафинированных продуктов киноиндустрии и кому не нужно вводить себе в вену наркотическое дерьмо, чтобы испытывать удовольствие от жизни. Когда-то и у меня была такая улыбка…И у Стаса тоже.

– Понимаете, я эту схему уже в пятый раз рисую, но какая-то сволочь постоянно стирает, и всё тут, – грустно поведал мне вандал, видимо, опрометчиво решивший, что после наспех проведенной уборки территории у него появился шанс установить со мной доверительные отношения, – что я только в краску не добавлял – бесполезно! Ну, ничего, – парень наклонился к моему уху и драматическим шепотом сообщил, – я сегодня лак с лакорастворителем смешал, черта с два сотрешь?

Я повернулась лицом к окончательно высохшему изображению и машинально переспросила:

– А если ножичком?

Гордость за свое нестираемое творение распирала автора до такой степени, что его порывистая жестикуляция приобрела поистине угрожающие масштабы, и я даже испугалась, как бы он ненароком не задел меня по касательной.

– А вот ни фига, мазафака! – торжествующе заявил парень, – только стекло менять! Я этот состав сам придумал, весь вечер дома экспериментировал, пока то, что надо, не получилось. Правда, здорово?

Я мастерски уклонилась от очередного взмаха разрезавшей ночной воздух руки и с тоской обозрела поле своей завтрашней деятельности. По ходу дела меня Степановна с потрохами сожрет, а уж в случае замены стекла нам всем мало не покажется – стоимость пропорционально раскидают на бригаду, и июньскую зарплату мы получим в усеченном размере. А мне ведь еще тетке Василисе «стоматологический долг» отдавать, так как бесплатная медицина в нашей стране охватывает исключительно пенсионеров и беременных женщин. Как назло, бывших наркоманов за «выслугу лет» к льготным категориям не причисляют, а о текущем состоянии своей репродуктивной функции вообще позвольте умолчать.

– Еще бы разобраться, отчего произошла активация схемы и как ее повторить! – продолжал тем временем сыпать неудобоваримыми фразами виновник моей растущей кредиторской задолженности, – скажите, а откуда вы узнали о Нибиру?

Вот как тут прикажете реагировать, когда этот юный варвар, только что напрочь испортивший коммунальную собственность своими сомнительной художественной ценности рисунками, в упор смотрит на меня честными небесно-голубыми глазами, обрамленными густыми, пушистыми ресницами, и задает вопросы, от которых возникает непреодолимое желание вызвать даже не полицию, а скорую психиатрическую помощь? При нормальном раскладе, наверное, поступать на выбор в соответствии со своим и гражданским или служебным долгом, и не тянуть резину, но тогда скопом нужно будет забирать и меня саму, так как я все еще остро помню это всеобъемлющее чувство вселенской гармонии, захлестнувшее меня в первые же секунды тактильного контакта со странным переплетением линий на стекле.

Мне вдруг стало жаль нас обоих: молодого, симпатичного и, вынуждена признать, талантливого парня с основательно подъезжающим чердаком и себя, потрепанную жизнью работницу Горкомхоза, мало того, что обреченную с утра выслушивать гневную тираду из уст Нины Степановны, так еще и на пустом месте «поймавшую волну».

– Короче, так, – я вытащила из пачки сигарету, опустилась на скамейку, рассеянно поболтала обутыми в изношенные до дыр кроссовки ногами и с наслаждением закурила, – рассказывай, на хрена ты все это рисуешь, и почему меня так накрыло, когда я до твоих художеств случайно дотронулась.

Темные брови парня удивленно взлетели вверх. Вандал непонимающе наморщил лоб, бросил мимолетный взгляд на занимающий почти всю торцевую стену остановочного павильона рисунок и с абсолютно растерянным выражением лица присел рядом со мной.

– Значит, вы не контактер с нефилимами? Я думал, что вы вышли на те же самые координаты, и поэтому мы здесь встретились, -севшим голосом произнес парень, механически складывая баллончики с краской в рюкзак, а затем стянул перепачканные разноцветными пятнами перчатки, смял их в кулаке и с размаху зашвырнул в урну. Не стану врать – я бы с такого расстояния, да еще и под таким неудобным углом навряд ли попала, – меня, кстати, Айк зовут…

– Приятно познакомиться, – сухо кивнула я, – Айк – это что, имя или прозвище?

–Айк – это Я, – с неподражаемым выражением оскорбленной невинности выдал вандал и, видимо, для пущей убедительности, сопроводил свои слова сложным круговым жестом – так нормально, мазафака?

Я глубоко затянулась горьким табачным дымом, пару мгновений понаблюдала, как парень пристально смотрит на меня со смесью разочарования и надежды во взгляде, и, наконец, позволила себе осторожно улыбнуться:

–Д а мне по барабану! Только перестань руками во все стороны махать, у меня уже от тебя в глазах рябит!

–Вы прямо, как моя мамка, – фыркнул Айк, – тоже меня все время одергивает. Знаете, иногда сам за собой замечаю, что перебор. Это привычка реперская, там же без жестов нельзя, а потом и по жизни по-другому общаться не можешь. Отец, как увидит, сразу по рукам бьет, а я все равно опять начинаю… А можно мне еще сигаретку?

– Не можно,– жестко отрезала я, и дабы не подавать подрастающему поколению дурного примера, сразу затушила недокуренную сигарету, – береги здоровье, особенно психическое, тебя и так в дурдоме ждут- не дождутся.

– Не дождутся! – в небесно-голубых глаза Айка на незримую долю секунды мелькнуло злое отчаяние, но благодаря усилию воли к нему моментально вернулось самообладание, и он даже сумел заставить себя воздержаться от жестикуляции. Однако ямочки на его щеках безвозвратно исчезли, и из беззаботного симпатяги парень в мгновение ока превратился в обиженного на весь мир подростка, – не может активация схемы быть просто совпадением! Вы контактер, но сами об этом не знаете! Подождите, не говорите ничего, – Айк распрямившейся пружиной вскочил со скамейки, одним прыжком приблизился к своему злосчастному рисунку и с лишь ему известной целью принялся водить пальцем по черным ломанным линиям, обозначавшим контуры моей ладони, – так, сейчас я разберусь… Должно быть пять букв, если они сейчас совпадут… Есть! Осталось расшифровать, что это за слово: АММИР?

– Это мое имя задом наперед, – моментально сориентировалась я, незаметно для себя заинтересовавшись внешне абсолютно бессмысленными манипуляциями парня, – или ты ждал чего-то более сенсационного?

Несколько минут впавший в молчаливую задумчивость Айк последовательно переводил задумчивый взгляд со своего «шедевра» на мою равнодушно пожимающую плечами персону.

– Римма? – удостоверился парень, чтобы отмести все оставшиеся сомнения, и, получив утвердительный ответ, от души лупанул кулаком по стеклу, вопреки моим нехорошим подозрениям обладающему вполне приличным запасом прочности. Еще бы каким-нибудь антивандальным составчиком его покрыть, -я все правильно просчитал, но почему-то думал, что схема активируется самостоятельно. Римма, это были не координаты точки доступа к системе активации, они указывали место встречи со вторым контактером! Вместе мы установим связь с Нибиру, теперь это дело техники!

Черт его знает! А вдруг, пока я по старинке торчала на героине, уже давно изобрели такую наркоту, которая не дает никаких физиологических признаков, только башню сносит в ноль!

– Из всего, что я сейчас от тебя услышала, относительно разумно звучит только мое имя, – без прикрас рубанула я,– ты прием таблеток, случайно, не пропустил?

– Я не псих, мазафака! – снова встал в позу Айк, – и я вам это докажу. Вы почувствовали зов нефилимов, когда прикоснулись к рисунку, и вы сами этого не отрицаете! А ваше имя в схеме? Точки касания ваших пальцев соединились с письменными знаками Нибиру именно таким образом, что в результате получилось слово «Римма». Я, просто вначале сам затупил и вверх ногами прочел. Я не знаю, почему вы не осознаете своих способностей, но вместе мы это обязательно выясним.

– Я ничего не понимаю, – мое высказывание в большей мере относилось к поразительным свойствам неизвестного наркотика, обладающего столь мощным галлюциногенным эффектом, однако Айк воспринял случайно вырвавшиеся слова на свой счет.

– Это не смертельно, – обезоруживающе улыбнулся он, и внезапно протянул мне руку. Рукав олимпийки высоко задрался, и я увидела, что запястье парня опоясывает весьма схожая с «наскальной живописью» татуировка, – я по себе знаю, как сложно входить в контакт, и сколько сил тратится контактером. Я тоже не понимал, что со мной творится, да еще и рассказать об этом никому не мог. Думаете, я перед всеми подряд так открываюсь? Да если бы ваш контакт с Нибиру не произошел на моих глазах, я бы рот на замке держал и не светился, пусть меня лучше за хулигана принимают, чем за придурка.

– У тебя прекрасно выходит совмещать приятное с полезным, – Айк терпеливо ждал, пока я созрею для рукопожатия, а я все никак не решалась подать ему свою мозолистую ладонь. Как-то не по сценарию все пошло, хорошо, хоть окурки мимо урны кидать я его раз и навсегда отучила.

– Вы мне не верите, – с горечью констатировал парень, уныло опуская руку, – не верите, потому что не понимаете. Давайте завтра встретимся, и я дам вам полную информацию о Нибиру и нифелимах, а вы уже сами решите, как поступить.

Завтра! На самом деле завтра уже наступило, и до назойливого дребезжания будильника остались какие-то три часа. Из них час на дорогу домой, час – на дорогу обратно. Весело! Может, тогда лучше на остановке переночевать? Ну уж нет, если я в довершение ко всему еще и появлюсь на работе без своей оранжевой униформы, с мечтами о карьерном росте в виде заключения прямого договора с Горкомхозом придется распрощаться.

– Я вас подброшу! – Айк поправил бандану, проверил болтающийся за спиной рюкзак и с некоторым смущением указал на припаркованный неподалеку скутер, – вы не смотрите, это ни какой-нибудь мопед, я его весной весь прокачал, у него только движок в двести кубов, я сто-сто десять запросто выжимаю. Правда бензин жрет, как голодный слон…Зато права не нужны.

– Обойдусь без экстрима, – я отказалась принять участие в ночном стритрейсинге не столько по причине боязни скорости, а сколько из-за конечного пункта назначения, куда меня по логике вещей следовало доставить. Общага на Губарева? Нет уж, увольте, тамошние реалии станут экстримом скорее для этого свалившегося на мою голову «дитя-индиго», – пешком пройдусь, мне до…проспекта Вознесенского.

– Так нам же совсем по пути! – неожиданно воодушевился Айк (вот что значит, у лжи короткие ноги – выдумала себе престижный район и сходу влипла) и с претензиями на менторскую взрослость прибавил, – не хватало вам еще одной по ночам ходить! Одевайте шлем и поехали!

ГЛАВА VI

Мои дальнейшие действия выглядели классическим примером положительного результата перемножения двух отрицательных величин. Откровенно насмехаться над попыткой Айка изобразить из себя не то «большого мальчика», не то «крутого перца» я тактично не стала, хотя, не буду лукавить, подобное желание у меня еще как-то присутствовало, и, логично рассудив, что хуже уже все равно не будет, согласилась занять место на сиденье тюнингованного скутера. С минуту на минуту я ждала, что этот страдающий ярко выраженными вандальскими наклонностями горе-байкер, наконец, задаст мне вопрос относительно причин моей поздней прогулки по пустынным улицам Перовска, но, похоже, «активация схемы» и связанные с ней спецэффекты в форме так и не увиденного мной свечения, напрочь отшибли у него способности к логическому мышлению, и он свято верил в высшее предначертание нашей ночной встречи.

Небесно-голубые глаза Айка словно смотрели сквозь меня: он видел во мне лишь второго контактера с порожденными его больным воображением «нефилимами», и такие незначительные детали внешнего антуража, как застиранная ветровка, выцветшие джинсы и старые кроссовки с отклеившейся подошвой воспринимались им исключительно через призму моего внутреннего мира, представляющего для него какую-то совершенно иррациональную ценность. Конечно, ночью все кошки серы и все женщины красивы, но, если скрывать наличие у себя во рту малобюджетных металлических коронок я еще худо-бедно умудрялась, то разглядеть мою нездоровую худобу, обтянутые кожей скулы и залегающие под глазами тени не составляло труда даже в условиях минимального освещения. Выходит, Айк просто не считал нужным себя этим утруждать, и возможно, именно его наполненный счастливым восхищением взгляд заставил меня поверить в то, что отказывать себе в удовольствии на халяву прокатиться на скутере, может быть, и не стоит.

Громоздкий мотоциклетный шлем обнаружился у Айка в единственном экземпляре. Парень чуть ли не силой водрузил мне его на голову, беспечно сообщил, что «ему и так зачетно», потуже затянул бандану и с грациозной легкостью вскочил «в седло». Расстояние до проспекта Вознесенского, всуе помянуть который в качестве места своего постоянного проживания меня не иначе как дернул за язык сам черт, было отсюда, в принципе, небольшое, и я искренне надеялась, что мы благополучно избежим печальной участи коллективно расшибиться в лепешку.

Когда Айк настоятельно посоветовал мне покрепче обхватить его за пояс, я неожиданно смутилась. Не то, чтобы мне почудился в этом пошлый намек на что-то неприличное– если уж заводить речь об инстинктах, то этот «Лунный гонщик» от слова «гнать» в его жаргонном смысле, годился мне разве что для реализации материнской составляющей. Просто все происходящее внезапно показалось мне настолько глупым, что мне вдруг стало стыдно за свое неуместное ребячество. Хотя… и на старуху ведь бывает проруха!

– Не бойтесь, – Айк интуитивно чувствовал терзающие меня сомнения и никак не решался нажать на педаль, – я всегда аккуратно езжу, а уж вас вообще, как зеницу ока, буду беречь. Вы главное, хорошо держитесь, особенно, на поворотах, и все будет нормально. Ну, что, камон, мазафака?

Судя по реву двигателя и визгу шин, в доведение своего транспортного средства до уровня полноценного байка парнем был вложен целый капитал. В окрестностях родного общежития популяция мопедов также была весьма значительной, однако разъезжающий на них контингент за глаза презрительно именовался «мотогопниками» и помимо отвращения никаких эмоций не вызывал. Что касается самих двухколёсных коней, то их отличительными особенностями являлись повсеместно облупившаяся краска и издаваемое при езде характерное тарахтение, подозрительно напоминающее последствия метеоризма в кишечнике. Стоит ли говорить, что украшенный аэрографией скутер Айка отличался от этих моторизированных велосипедов, как атомоход от бумажного парусника?

Зори, то есть, ночи, в Перовске, однозначно, были тихие. В столице даже в это время вполне реально было наглухо застрять в пробке, так как количество круглосуточно курсирующих по городу таксистов давно превысило все разумные масштабы. Здесь же автомобили с шашечками на крыше даже в ночь с пятницы на субботу попадались на пути раз в пятилетку, и у меня невольно создавалось ощущение пространственного вакуума. А вот Айк, похоже, разрывался от желания продемонстрировать мне обещанные «сто-сто десять» с одной стороны и торжественно данной мне клятвой не крутить чрезмерных финтов, с другой. Несмотря на то, что в повороты парень вписывался практически филигранно, несколько раз мои руки автоматически сжимали его талию, и меня вновь охватывало чувство стыда за этот детский сад. В такие моменты Айк неизменно оборачивался и ободряюще улыбался мне своей ясной, доброй и искренней улыбкой, от чего мне тут же становилось еще хреновей, и я изо всех сил старалась придать прикосновению своих пальцев к его мускулистому, тренированному телу чисто символический характер. Оставалось только радоваться, что проспект Вознесенского уже рядом, я скоро ступлю на твердую землю и дворами-огородами отправлюсь к себе домой. Правда, пешкодралом пилить до Губарева еще дай боже, но побыть наедине с собой мне в сложившихся обстоятельствах, по всей вероятности, будет только полезно. Заодно по дороге сочиню высокохудожественную байку для Степановны, призванную оправдать мое теперь уже точно неизбежное опоздание на работу.

Я настолько глубоко погрузилась в свои запутанные размышления, что не заметила, как к нам подкралась небезызвестная полярная лиса. Да и Айк, по- моему, тоже пребывал где-то в параллельной вселенной, потому что на требование сотрудника дорожной полиции немедленно остановиться он отреагировал лишь после пронзительного свистка в свой адрес. Либо отсутствие нарушителей, управляющих более солидными транспортными средствами, повергло гаишника в такую глубочайшую тоску, что он с горя решил тормознуть двоих придурков на мопеде, либо Айк умудрился нарушить какой-то очень критичный пунктик ПДД, но вооруженный светящимся жезлом полицейский прошествовал к нам решительной походкой, не оставляющей сомнений в серьезности его намерений.

– Мазафака, – сдавленно выругался парень, – Римма, вы сидите тихо и молчите, я все сам разрулю, окей?

– Окей, окей, – вяло отозвалась я, страстно желая стать невидимкой. Липкий страх перед полицией живет в каждом наркомане глубоко внутри, и когда ты уже скатываешься до такой степени безразличия к общественному мнению, что можешь запросто ходить средь бела дня обдолбанный в умат, при виде полицейского в голове все равно что-то перещелкивает, и ты на подсознательном уровне начинаешь искать возможность не пересекаться с блюстителем закона. Так и бегаешь, пока на кумаре с чеком не попадешься…

–Документы давай! –сходу потребовал постовой. На заднем плане из служебной машины с интересом наблюдал за происходящим его напарник, по всем признакам пытающийся оценить возможность извлечь из данной ситуации материальную выгоду, – так есть документы или нет?

– Сейчас, – Айк вытащил корочку из внутреннего кармана и неохотно протянул ее полицейскому, -офицер, а что я нарушил?

–Много чего, – насмешливо хмыкнул в усы гаишник, – во-первых, почему без шлема, а во-вторых, хочу тебе напомнить, что в соответствии с пунктом 24.3 перевозка пассажиров кроме детей до семи лет на мотороллерах запрещена. А вы мало того, что вдвоем взгромоздились, так еще и шлем, видать, у вас один на двоих. Слезай, будем протокол оформлять! И шлем у дружка своего забери, дальше один из вас пешком пойдет.

– Это девушка, – густо покраснел Айк. Да чего уж там, в темноте мои вторичные половые признаки и без шлема черта с два разглядишь! А за «девушку», конечно, спасибо, на самом-то деле я ему, наверняка, старой кочергой кажусь. Мелочь, как говорится, а приятно, – офицер, давайте без протокола разберемся, всякое же бывает!

– Ишь ты, какой борзый, – снисходительно усмехнулся полицейский, – девчонок он, значит, по ночам катает. Хоть бы шлем второй купил, а то, если не дай бог навернешься, в морге родная мама не признает. Я понимаю, гормоны играют, но надо ж немного и мозгами думать. Слезай, чего сидишь?

– Не оформляйте протокол, – хмуро повторил явно обиженный беззлобными в общем-то подначками гаишника Айк,– я штраф на месте заплачу, сколько там полагается?

Вместо ответа полицейский неожиданно вспомнил про находящийся у него в руках паспорт и, подсвечивая себе фонариком, быстро пролистал несколько страниц, потом сличил фотографию с нетерпеливо барабанящим пальцами по раме оригиналом и разочарованно захлопнул бордовую книжицу.

– Артур Мезенцев! Звонить будешь?

–Мазафака, офицер, не буду я никому звонить, – окончательно вышел из себя Айк, что не замедлило сказаться на его сумасшедшей жестикуляции, – говорите, сколько заплатить!

– И то верно, – с олимпийским спокойствием согласился гаишник, – зачем отца лишний раз расстраивать? Пойдем в машину, такие вопросы при дамах не решают.

Айк шумно выдохнул, и когда он резко повернулся ко мне, я внезапно поняла, что все это время продолжала судорожно обнимать его за талию.

–Римма, пожалуйста, подождите меня, – попросил меня пунцово-красный то ли от смущения, то ли от злости парень, – мы же еще на завтра толком не договорились.

Мне до одури хотелось курить, но я боялась снять шлем и тем самым раскрыть свое инкогнито перед двумя полицейскими, на девяносто девять процентов не имеющих ко мне ровным счетом никаких претензий. Однако, после непонятного «прихода» на остановке я чувствовала себя невероятно уязвимой, а шлем, казалось, создавал, определенную иллюзию защиты. Странно, но пока рядом был Айк, я совсем не ощущала этой всепоглощающей тревоги. Как будто, на измене, честное слово!

Уплата штрафа наличными заняла около пяти минут, и мрачный, словно черно-белый триллер, парень, наконец, вернулся ко мне.

–Через Ленина не езжай, – крикнул ему вслед гаишник, – там тоже наряд стоит. Совсем папашу разоришь! Лучше второй шлем на сэкономленные деньги купи!

– Да пошли бы вы все, – едва слышно процедил сквозь зубы Айк,– Римма, ничего, если я вас на перекрестке высажу?

В разбитом вокруг монолитного здания Перовского филиала одного из столичных банков сквере было темно и безлюдно. Впрочем, после того, как я случайно наступила на валяющийся в траве шприц, мне стало ясно, что нам просто сегодня впервые повезло, и мы разминулись с его владельцем. Я же говорила, хорошее место – темное и безлюдное, самое то, чтобы втереться.

– Простите, что все так вышло, права получу – сразу на тачку пересяду. Знал бы, что там такая засада, кругом бы поехал, – Айк все никак не мог отойти от крайне позорного, на его взгляд, инцидента на трассе, и, ожесточенно размахивая руками, изливал мне свою нестерпимую душевную боль, а я смотрела в его небесно-голубые глаза и тщетно пыталась понять, какого хрена я делаю ночью в центре города в компании этого несовершеннолетнего вандала, находящегося в отношениях кровного родства с какой-то перовской шишкой.

– Вы в созвездиях разбираетесь? – я чуть не выронила недокуренную сигарету, когда Айк вдруг ни с того, ни с сего ткнул пальцем в грязно-серое предутреннее небо, и не дожидаясь моей реакции, печально заключил, -а, все равно уже ничего не видно, рассвет скоро. Ладно, я вам завтра покажу Нибиру, и фотографии все принесу… Во сколько встретимся? В восемь у меня пробное тестирование, в пол-одиннадцатого пойдет?

– Не пойдет, я на работе, – каждая мысль о завтрашнем (или скорее уже сегодняшнем) рабочем дне вызывала у меня физически болезненные спазмы. Может, все обойдется?

–Мазафака, не подумал, – Айк сосредоточенно наморщил лоб, – так, в три у меня прогон по брейку, потом в качалку, в шесть Дэнжера на стритболе выручить обещал, у него запасного нет, а к восьми мы с Юлькой в «Рубенсе» стыкуемся. Римма, вам на восемь удобно?

– А как же Юлька? – фыркнула я, мучительно соображая, что кроется под загадочным названием «Рубенс», – насыщенный у тебя график!

– Да это мамка все, – отмахнулся Айк, – вот, говорит, если будешь от безделья маяться, еще на наркоту подсядешь. А Юлька перебьется, я ее и так каждый день вижу. Тогда договорились, я в восемь буду вас в «Рубенсе» ждать, ноут притащу… Вместе мы откроем обратный канал связи с нефилимами, я уверен. Знаете, Римма, вы только не смейтесь, – небесно-голубые глаза в упор столкнулись с моим деланно равнодушным взглядом, – это нереально круто осознавать, что я такой не один.

ГЛАВА VII

Честно говоря, лично я видала вещи и в сотню раз покруче, однако Айку знать об этом было совершенно не обязательно, и свой богатый жизненный опыт я предпочла без нужды не демонстрировать. В знак сопричастности к общей тайне я на прощание все-таки пожала парню руку, на мгновение остановила взгляд на опоясывающей его запястье татуировке, и даже позволила себе сдержанно улыбнуться кончиками губ.

Определенное замешательство я испытала, когда Айк вытащил из кармана супер-пупер навороченный смартфон и предпринял робкую попытку обменяться со мной телефонными номерами. У меня не то, что бы не было номера – у меня банально отсутствовал мобильник. Посещала меня одно время шальная мыслишка приобрести себе самую дешевую модель из серии «главное звонит», однако идея завяла на корню по причине даже не столько нехватки свободных денежных фондов, сколько тотального отсутствия потенциальных абонентов. Таким образом, вполне себе невинные поползновения Айка пришлось без особой деликатности обломать под откровенно идиотским предлогом недостаточной продолжительности срока нашего судьбоносного знакомства. В устах потасканной особы в с вонючей сигаретой в зубах кокетливое жеманство звучало так же неуместно, как и трехэтажный мат в стенах института благородных девиц, но парень вместо того, чтобы вдоволь поржать на моими жалкими ужимками, посмотрел на меня с неожиданным уважением и моментально спрятал смартфон обратно.

Странное ощущение какой-то непостижимой интимности надолго осталось витать в воздухе даже после того, как покрытый затейливой аэрографией скутер исчез в вязком тумане зарождающегося утра. Это была настоящая отсроченная тяга, когда ты ставишься, и вначале вроде бы ничего не происходит, ты уже думаешь догнаться, и тут тебя вдруг накрывает. Расслабленное тело один за другим посылало в мозг незримые импульсы удовольствия, и я не могла заставить себя пошевелиться, чтобы достать сигарету. Я прислонилась к шершавому стволу ближайшего дерева, медленно сползла вниз и несколько минут тупо сидела на траве с устремленным в никуда застывшим взглядом.

Отпустило меня так же резко, как и вставило – внезапно, беспричинно и окончательно. Я поднялась на ноги, закурила и, машинально глянув на часы, побрела через насквозь пронизанный осмелевшими рассветными лучами сквер. К этому моменту я уже точно решила, что на работу я сегодня не пойду.

В общагу я намеренно возвращалась со скоростью хромоногой черепахи, утяжеленной свинцовым панцирем. Мне элементарно требовалось хоть немного разгрести беспорядочное нагромождение мыслей в потрескивающей, словно разряд статического электричества, голове и явиться домой в более или менее нормальном виде, но даже пройденные на своих двоих километры, мне отчего-то совсем не помогли. Уже на подходе к родным пенатам я вспомнила, что вчера у тетки Василисы было очередное «мероприятие», и после веселого застолья в компании своей великовозрастной подруги, она, скорее всего, мертвецки дрыхнет с открытым ртом. Данный факт сам по себе можно было рассматривать исключительно с оптимистичной точки зрения, если бы не одно ключевое «но» – добудиться почивающую похмельным сном тетку представляло собой весьма значительную сложность.

Подвох здесь заключался главным образом в том, как бы я не лезла из кожи вон, доказывая свою благонадежность, ключей мне так никто до сих пор и не доверил. Не скажу, чтобы вышеуказанное обстоятельство вызывало у меня глубокую скорбь, но вот обострение комплекса неполноценности оно периодически, однозначно, провоцировало. Что касается объективных неудобств, до сегодняшнего дня я их не почти не ощущала: уходя на работу ни свет, ни заря, я по обыкновению захлопывала дверь, а вечером дома уже в любом случае кто-то был. Сейчас же мне оставалось лишь уповать на сознательность Нюрки и отчаянно надеяться, что в официальные выходные закон подлости, в отличие от коммунальщиков, тоже не работает, и бурно проходящая «зубрежка тестов» не заставила мою сестренку заночевать по месту проведения трудоемкого учебного процесса.

Лифт в общаге вышел из строя еще до моего приезда в Перовск, и я сильно сомневалась, что малообеспеченные в общей массе жильцы одноподъездной десятиэтажки когда-нибудь соберут необходимую для покупки украденного неизвестными ворами силового кабеля сумму. На протяжении трех месяцев я ежедневно поднималась по заплеванной лестнице на седьмой этаж, и не переставала удивляться причудливости принимаемых несправедливостью окружающего мира форм. Насколько нетерпимо общество было к наркоманам, в равной степени оно проявляло поразительную лояльность к алкоголикам.

В Губаревской общаге пили все, кто-то больше, кто-то меньше, кто-то чаще, кто-то реже, но абсолютные трезвенники встречались разве что среди имеющих колоссальные шансы пойти по стопам родителям детей, «нежный возраст» которых заканчивался примерно годам к тринадцати. Были еще древние, словно египетские пирамиды, пенсионеры, что называется, выпившие свое, но и те пропустить рюмашку никогда не отказывались. Работяги с заводов, разномастные калымшики, а также всякого рода праздношатающиеся личности без конкретного вида занятий – они жили так десятилетиям, пили так десятилетиями, и устоявшийся образ жизни вовсе не казался им маргинальным. Бытовое пьянство в нашей стране было морально узаконено: если оно и осуждалось, то лишь в случае приобретения угрожающих масштабов, а традиционные пятничные попойки и прочие вечерние посиделки, неизменно перерастающие в утренний опохмел, морального порицания, в принципе, ни у кого не вызывали. Те, кого условия работы вынуждали сохранять трезвость, научились «культурно выпивать» по пятницам, а не стесненные жесткими рамками вольнонаемные работники в большинстве пребывали в хроническом состоянии опьянения, но всех их объединяло одинаковое брезгливо-пренебрежительное отношение к наркоманам. В том числе, и к бывшим.

Самое парадоксальное, что за время принудительного лечения в стационаре я наблюдала прямо противоположную картину: там, наоборот, наркоманы, считали алкоголиков людьми второго сорта. И это при том, что последние, в сущности, обладали гораздо менее атрофированными душевными качествами, и если, кому-то из них удавалось пронести в больницу спиртное, они не только охотно «соображали на троих», но и порой могли даже поделиться с пытающимся снять выпивкой абстиненцию наркоманом. Лично я и вообразить не могу, чтобы разжившийся ханкой наркоман раздавал ее направо и налево. Да что далеко ходить, я сама еще недавно готова была за дозу кому угодно глотку в клочья порвать. Вспомнить хотя бы, какие мы со Стасом побоища устраивали…Местные же алкаши только что не плевались мне вслед, а я, в свою очередь злорадно ухмылялась при упоминании теткой Василисой «Катькиного мужика, который как в отпуск уйдет, так на месяц в запое».

Раньше мне было вообще все равно, кто чем травится, но сейчас я стала чересчур остро воспринимать повальную алкоголизацию общества, в губаревской общаге достигшую своей высшей точки. Иногда мне начинало казаться, что я просто испытываю к здешним пьяницам черную зависть, и тогда я в полной мере осознавала, как мне повезло, что меня не окружают наркоманы (причислять к таковым десяток малолетних травокуров я считала ниже своего достоинства), и как невыносимо тяжело стало бы для меня в противном случае переносить свой статус «белой вороны».

Субботним утром последствия массового загула встречались мне практически на каждом этаже и варьировались от недопитой бутылки портвейна до непереваренного содержимого желудка, ну, а апогеем сего эпического полотна стал выползший из дверей дядя Гриша с шестого этажа, по причине извечного отсутствия в подъезде даже намека на освещение принятый мною за особо жуткую разновидность глюка. На моей памяти тетка Василиса до такой степени ни разу не допивалась и, когда я, наконец, добралась до своей квартиры, надежда попасть домой с первой попытки упрямо теплилась в моей груди.

Вопреки моим самым худшим ожиданием, открыла мне заспанная Нюрка, и, потирая глаза, принялась меня поочередно осматривать и обнюхивать на предмет употребления наркотических средств. Учитывая, что бог миловал ее от непосредственного контакта с героиновыми наркоманами, маловероятно, что она сумела бы меня выкупить, даже если бы я действительно вмазалась. После импровизированного медосмотра безостановочно зевающая Нюрка по секрету поведала мне, что обнаружившая мое отсутствие лишь по окончании «мероприятия» тетка, публично выразила категоричную уверенность в том, что я опять взялась за старое и в случае моего возвращения под кайфом, мне грозит незамедлительное выселение на улицу. Сама же Нюрка воспользовалась беспробудным сном подгулявшей мамаши и нагло проигнорировала обязательное посещение собрания для выпускников, проводимое преподавательским составом родной школы, чем, судя по всему, была несказанно довольна.

Нине Степановне я дозвонилась ровно за минуту до того, как суровая бригадирша собралась отметить мне прогул, и, памятуя о преследующем вставших на путь исправления наркоманов недоверии, сходу пошла в нападение:

– Я что, теперь, уже и заболеть не могу? У меня, между прочим, температура тридцать восемь! – очень натурально возмущалась я с имитирующими ангину хриплыми нотками в голосе, – лучше я за выходные подлечусь, чем вообще в понедельник с постели не встану. Пускай, вон, Ефремова меня один день подменит, я же за нее пахала, когда она в свою деревню ездила!

– Смотри, Дивина, узнаю, что снова колешься, сразу уволю, мне такие работники не нужны. И не надейся, что я тебя покрывать буду, – Степановна многозначительно засопела в трубку и, помолчав, добавила, – ладно, лечись, но чтобы в понедельник с утра, как штык. Мне оно тоже надо, чтобы ты мне всю бригаду гриппом перезаражала.

– Спасибо, Нина Степановна, – тоном умирающего лебедя поблагодарила я,-пойду лягу, а то что-то совсем плохо мне…

– Так ты на работу не идешь? – свои артистические способности мне пришлось задействовать прямо на глазах у любопытно прислушивающейся к разговору Нюрки, и у сестренки моментально возникла уйма вопросов, – правда, что ли, заболела? А где ты была-то всю ночь?

Мой любимый поролоновый матрац тетка и ее собутыльница, у которых, видимо, простора требовала не только душа, но и тело, зачем-то утащили в комнату, и, несмотря на непреодолимое желание принять горизонтальное положение, я вынуждена была ютиться на колченогой табуретке, застеленной домотканым ковриком. К причиняемым усталостью физическим страданиям присовокупился еще и явный моральный дискомфорт от неизбежного общения с Нюркой, и по сравнению со мной выжатый лимон выглядел сочным персиком. А ведь раскисать мне никак нельзя – грандиозные планы на вечер никто не отменял!

Я вытянула неприятно гудящие ноги, покосилась на гору немытой посуды в раковине, и, отчаявшись найти в этом хаосе чистую чашку, глотнула воды из чайника:

–Слушай, Нюр, а ты не в курсе, что такое «Рубенс»?

Нюрка захлопала белесыми ресницами с таким искренним удивлением, что я невольно усомнилась в правильности воспроизведения озвученного Айком названия. Без косметики сестренка выглядела бесцветной пародией на саму себя: светлые брови, невыразительные бледно-серые глаза, жирноватая кожа с многочисленными покраснениям. Гордиться по праву Нюрка могла лишь волосами – пышной белокурой гривой, доходящей до середины спины, ну, и возможно, «сбитой» фигуркой, которая по моим наблюдения годам к тридцати имела обыкновение расплываться до полной бесформенности. В свои семнадцать ярко накрашенную Нюрку нередко со стороны принимали за взрослую женщину, хотя, несмотря на внешнюю «зрелость», в голове у нее до сих пор буйствовали обычные подростковые тараканы.

– А ты, что в «Рубенсе» была? – восхищенно цокнула языком сестричка, -ну, ты даешь!

– Да не была я там, просто слышала звон…, – что же там за «Рубенс» такой, если у Нюрки челюсть отвисла и слюнки потекли?

– «Рубенс» -это кафешка такая для крутых, у тебя там даже на чашку кофе не хватит, в «Рубенсе» цены от самолета! –Нюрка ногой подвинула себе табуретку, плюхнулась на нее и замерла с выражением мечтательной задумчивости на лице, – у Маринки был парень, который ее один раз в «Рубенс» сводил, так она говорит, я как меню открыла, чуть под стол не упала. Я, говорит, про такие блюда только в кино слышала…Ну, Маринка сама дура-дурой, парень этот ее потом в машине трахнул, и больше не позвонил.

– И надо было ради этого ее в «Рубенс» вести? – «джентльменское» поведение Маринкиного соблазнителя стало, пожалуй, единственным, что до глубины души изумило меня в этой несомненно драматической истории. Все остальное было, в принципе, довольно предсказуемым: чего-то подобного я и ожидала, просто боялась себе в этом признаться. Айк жил в своем мире, и назначить встречу в немыслимо дорогом кафе было для него таким же естественным, как для Нюркиной подружки согласиться на секс на первом свидании. Ослепленный своей навязчивой идеей установить контакт с…черт, все из головы вылетело…в общем, он ни хрена не подумал о том, насколько мало я соответствую уровню элитного заведения, начиная с внешности и заканчивая далеко не изящными манерами. Одним словом, лучшее, что я могу сделать, это остаться дома и вымыть, наконец, скопившуюся в раковине посуду.

А вдруг, если я не приду в «Рубенс», Айк будет меня искать? Начнет поиски с той проклятой остановки и быстро обнаружит меня неподалеку в оранжевом жилете с метлой в руках. Что мне теперь, работу менять? Неужели все-таки придется сходить?

Буквально сутки назад мне было глубоко безразлично, какое впечатление я произвожу на окружающих, и уж тем более не заботило меня отношение жителей Перовска к моей трудовой деятельности. Возможно, в столице, где многие знали меня еще со студенческой поры, я бы и не сумела переломить себя и выйти на улицу в рядах армии недавних безработных, а здесь я с чистой совестью начинала жизнь с нуля. Какая разница, кто и где меня увидит, если мне плевать на субъективное мнение посторонних людей?

– Нюра, скажи еще такое, имя Артур Мезенцев тебе о чем-нибудь говорит?

Меланхолично раскачивающаяся на скрипящей табуретке Нюрка едва удержала равновесие.

– Не, ну ты даешь! То она про «Рубенс» спрашивает, то про «Маленького принца»!

– Про кого? – теперь уже настала моя очередь округлять глаза.

– Ну, кликуха у него такая, у Артура у этого, – пояснила Нюрка, – у него отец – тот самый Мезенцев, который депутат. Его еще строительным королем называют, а сын его, значит, «Маленький принц». Он в этом году лицей заканчивает, где одни блатные учатся, и, наверное, в столицу уедет, а может отец его и за рубеж отправит, денег-то у них куры не клюют!

ГЛАВА VIII

– Мать у него сеть салонов красоты держит, – продолжала обрушивать на меня лавинообразные пласты информации Нюрка, – «Афродита» называется, там еще вывеска такая прикольная в форме морской раковины, может, видела? Ну, тоже для крутиков, конечно. И торговый дом «Променад» Мезенцевым принадлежит, представь, сколько они еще на аренде поднимают!– словоохотливая сестренка на мгновение приумолкла, давая мне возможность осмыслить полученные сведения, и неожиданно вплотную приблизила губы к моему уху, – слушай, Римма, а чего это ты «Маленьким принцем» интересуешься? Только не говори, что он на игле сидит…

Я невольно вспомнила два чистых озера небесно-голубых глаз Айка и решительно затрясла головой:

– Не пори чушь! На работе бабы о Мезенцевых болтали, вот я и спросила, чтобы в теме быть. Ладно, пойду-ка я в душ схожу, пока народ не набежал.

Нюрка проводила меня с откровенным недоверием во взгляде, и я прекрасно понимала, чем обосновано столь скептическое отношение к моим не особо внятным оправданиям. Сами посудите, что может связывать бывшую наркоманку и наследника строительной империи? Правильно, героин уравнивает всех вне зависимости от материального положения и социального статуса, а все условности и предрассудки дружно отходят на второй план, когда принц и нищий вместе колются одним шприцем. Ясное дело, что в ходе моих подозрительных расспросов Нюрке пришло на ум единственное относительно рациональное объяснение непонятного интереса к личности Айка, и мне не стоило по этому поводу ни удивляться, ни тем более обижаться.

В общем душе, посещение которого и без того доставляло мне не больше удовольствия, чем нахальные паразиты блохастой собаке, по невыясненным причинам отключили горячее водоснабжение, а если точнее, жильцов общаги постигло несчастье, именуемое представителями тепловых сетей красивым словом «недогрев». Великий и могучий язык, являющийся родным для подавляющего большинства местного населения, содержал бесчисленное количество непечатных вариантов, обозначающих тоненькую струйку еле теплой водички, неравномерно вытекающей из горячего крана, и каждый в меру собственной испорченности подбирал для псевдотехнического «недогрева» гораздо более емкое название. Отсутствие элементарных бытовых условий вызвало у меня настолько бурный всплеск негативных эмоций, что даже не обладая обширным словарным запасом в области нецензурной лексики, я навскидку выдала в адрес обнаглевших тепловиков штук пять весьма хлестких эпитетов. К сожалению, это был как раз тот самый случай, когда словами делу не поможешь, и, объятая глубочайшей тоской, я уныло поплелась напрашиваться на помывку к Зубаревым.

Зубаревы у нас считались чуть ли не олигархами. Немолодая бездетная чета, смирившаяся с тем, что доживать свои дни им суждено в Губаревской общаге, однажды изрядно потратилась и установила в своей квартире душевую кабину, оборудованную персональным водонагревателем, после чего моментально превратилась в объект зависти мало того, что страдающих от регулярного «недогрева», так еще и вынужденных ежедневно выстаивать продолжительные очереди жильцов.

Порой мне даже казалось, что с установкой кабины проблем у Зубаревых только прибавилось: к дверям супругов потекли орды соседей, поголовно то «опаздывающих на работу», то «приглашенных вечером на день рождения», а то и просто отчаявшихся пробиться сквозь плотные ряды более удачливых конкурентов, оккупировавших многострадальный общий душ. С наступлением лета Зубаревым вообще не стало житья, и сколько глава семьи не пытался донести до взмыленных и потных жильцов, что баня находится по другому адресу, привыкшие к обобществлению частной собственности соседи не прекращали попыток воспользоваться отдельной кабиной. Исключительно преуспели в деле комфортной помывки представленные в широком ассортименте матери-одиночки, научившиеся со временем так виртуозно давить Зубаревым на жалость, что у тех нее хватало мужества им отказать при виде остро нуждающегося в горячей воде ребенка. И при всем при этом, я в душе у Зубаревых ни разу не мылась, что автоматически опускало мой негласный рейтинг ниже нулевой отметки. Досадное недоразумение пора было срочно исправлять, так как черт бы с ним с рейтингом, но заявиться в «Рубенс» по уши покрытой уличной пылищей – это есть ни в какие ворота не лезущий моветон.

Анна Семеновна о «недогреве» была явно осведомлена, и к наплыву посетителей успела морально подготовиться, однако, увидев на пороге меня, она до того растерялась, что мигом позабыла формулу универсального отпора для нежелательных гостей.

Если в первый месяц своего появления в общаге, я считалась чем-то вроде местной достопримечательности, в последнее время на меня вообще перестали обращать внимание. К моему постоянному проживанию на кухне у тетки Василисы соседи привыкли, как к неизбежному злу, а, учитывая, что оно в одинаковой степени никому не причиняло ни пользы, ни вреда, большая часть жильцов окончательно потеряла ко мне интерес. С Зубаревыми я сохраняла стойкий нейтралитет, и, по-моему, супруги даже испытывали некоторую симпатию к одной единственной соседке, не помышляющей претендовать на душевую кабину. Поэтому, когда я робко озвучила Анне Семеновне свою просьбу, ее глаза наполнились таким выразительным немым укором, что я всерьез ожидала услышать что-то в стиле «И ты, Брут!».

Воспроизводить бессмертное высказывание Гая Юлия Цезаря мадам Зубарева, конечно, не стала, но ее кислая, будто перебродившее вино, физиономия оказалась красноречивее любых исторических цитат. Тем не менее эффект внезапности себя полностью оправдал, и в свою родную кухню я вернулась с неповторимым ощущением свежести и чистоты, несколько омраченным завистливыми взглядами Нюрки и недавно проснувшейся тетки.

На объединенные ключевой фразой «Где шлялась?» вопросы я отвечала рассеянно и односложно. Мои мысли витали совсем в иной плоскости, и как бы я не старалась сосредоточиться на смысловой нагрузке теткиной брани, удавалось мне это достаточно слабо. В конце концов, тетка устала разговаривать с пустотой и оставила меня в покое, а я молча дождалась, пока высохнут волосы и отправилась тратить свои скудные сбережения в одежный магазин.

Я толком не отдавала себе отчета, зачем я все это делаю. Логики в моих поступках не было абсолютно, и сей прискорбный факт, я как ни странно, великолепно осознавала. Вместо того, чтобы в следующем месяце целиком рассчитаться с теткой Василисой за стоматологию, я потратила деньги на обновление гардероба, причем вещи я купила совершенно непригодные для каких-либо иных целей помимо вечернего похода в «Рубенс». Когда двигающее мной буйное помешательство заставило меня также приобрести себе модельные туфли на каблуке, мне стало по-настоящему страшно. Я однозначно сошла с ума, и самое ужасное, что это пограничное состояние мне безумно нравилось. Я словно вновь вернулась в догероиновые времена – светлые и беззаботные годы под крылышком заботливых родителей, и вдруг поняла, что за такое невероятное удовольствие не грех и заплатить, притом заплатить честно заработанными своим трудом деньгами. К сожалению, моими последними деньгами. Что ж, сходить в «Рубенс» и умереть, причем, умереть либо от голода, либо от по-мужски тяжелой руки тетки Василисы.

Во имя своей хотя бы частичной реабилитации я по возвращении домой разгребла посудные завалы в мойке. На фоне закопченных сковородок радужное настроение у меня довольно быстро поблекло, но возбужденное предвкушение неминуемого чуда никуда не делось. И пусть все вокруг думают, что выход в свет для меня –это прогуляться до «ямы» и обратно. Еще недавно все так и было, но пришла пора менять привычки и рушить стереотипы. Сегодня вечером я иду в элитное заведение встречаться с отпрыском строительного магната, и невзирая на то, что среди тамошней публики я буду выглядеть не более уместно, чем свинячье рыло в калашном ряду, я это, черт возьми, сделаю. Осталось теперь понять, на кой оно мне вообще нужно?

К сожалению, на протяжении всего дня мне было явно не до ретроспективного анализа, и события прошедшей ночи до сих пор представляли собой размытое пятно в моей памяти. А ведь как здорово все начиналось: изобличила бы злостного вредителя и, быть может, Степановна задумалась бы о премировании незаменимого сотрудника. И что получилось в итоге? Маловразумительные рисунки на стекле и последовавший за прикосновением к ним сдвиг по фазе. А еще несовершеннолетний вандал с сомнительными претензиями не только на паранормальные способности, но на умение диагностировать их наличие у мимо проходящих лиц.

Помнится, Потапыч говорил, что рецидив может запросто начаться с таких вот «обострений», когда воспоминания о героине принимают почти осязаемую форму, и любая мелочь может косвенно спровоцировать срыв. Никогда ранее я не чувствовала этого так отчетливо и явно, как сейчас, и никогда ранее я не была столь твердо нацелена на борьбу со своими демонами. Теперь я поняла, зачем я согласилась пойти на встречу с Айком и растратила все свои сбережения, дабы не ударить перед ним мордой в грязь – я втайне надеялась, что он вновь покажет мне тот путь к блаженству, по которому я вчерашней ночью сделала всего несколько шагов, но эти шаги в отличие от мыслей о героине совсем не показались мне спуском в пропасть. Идиотизм ситуации усугублялся еще и тем, что Айк ни сном ни духом не ведал об истинных предпосылках моего нездорового интереса к его причудливым измышлениям и, наверное, искренне верил, что я всего лишь не устояла перед его непреодолимым личным обаянием.

До наступления часа икс я выкурила столько сигарет, что под вечер у меня начала ощутимо кружиться голова, а кухня насквозь пропиталась едким табачным дымом. Не знаю, удалось ли мне ввести в заблуждение тетку Василису, но в течение дня я столько раз повторяла, что собираюсь в гости к благоприобретенной на общественных работах подруге, что в итоге сама начала принимать эту белиберду за чистую правду. Изначально я чуть было не ввернула модное ныне словечко «корпоратив», но потом вовремя сообразила, что применительно к субботним посиделкам всю неделю усиленно орудующих вениками и метлами баб, использовать подобные речевые изыски все же не стоит.

Я честно пыталась подремать пару часиков, и даже разложила для этого свой матрас, но сон целенаправленно обходил меня десятой дорогой, и запланированное на отдых время я провела, тупо глядя в густо побеленный потолок с кое-где осыпавшимися кусками известки. Зато мне повезло сразу по двум позициям: во-первых, мои обновки остались незамеченными как развалившейся перед телевизором теткой, так и ускакавшей в неизвестном направлении Нюркой, а во-вторых, послеобеденная жара сменилась вечерней прохладой, и длинный рукав ни у кого не вызывал ненужных подозрений.

А потом я вдруг сообразила, что пешком тащиться до расположенного в самом центре города «Рубенса», это примерно такая же бредовая идея, как добывать золото из куриного помета, а поездка на такси в свете недавних трат мне, увы, не по карману, и следовательно не мешало бы выяснить, какие маршруты общественного транспорта связывают богом забытую улицу Губарева с даун-тауном. Добираться до места назначения мне пришлось с двумя пересадками, и, спросив время у кондуктора в автобусе, я в панике поняла, что безнадежно опаздываю.

ГЛАВА IX

Последние несколько месяцев я вела настолько благопристойный образ жизни, что мой проштрафившийся ангел-хранитель откровенно пинал балду, однако, сегодня ему представился уникальный случай восстановить свою подмоченную репутацию. Похоже, мой небесный покровитель все же слегка подсуетился, потому что хотя я и появилась у дверей «Рубенса» почти на полчаса позже назначенного времени, у Айка оказалось достаточно мотивации, чтобы найти в себе терпения меня дождаться.

Склонная обычно к чрезмерным преувеличениям Нюрка на этот раз меня не обманула. Облюбованное золотой перовской молодежью кафе располагалось в историческом центре города среди поверхностно отреставрированных памятников архитектуры позапрошлого века, и своим урбанистическим минимализмом резко контрастировало с украшенными лепными карнизами зданиями. Я могла только предполагать, в какую сумму владельцу заведения обошелся земельный участок, и какое мощное лобби в местной администрации ему потребовалось для получения разрешения на коммерческую застройку.

В интерьере «Рубенса» в первую очередь бросалось в глаза обилие свободного пространства между столиками и сразу привлекали взгляд вмонтированные в пол и стены светильники в форме сложных геометрических фигур. В сочетании с преобладанием серебристой гаммы цветового оформления и огромными витражными окнами внутренняя обстановка кафе создавала какое-то совершенно космическое впечатление, и я невольно почувствовала себя астронавтом, приземлившимся на неизвестную планету с разведывательной миссией и отчаянно пытающимся мимикрировать под местных гуманоидов.

Я нерешительно застыла у входа и осторожно осмотрелась по сторонам. Субботним вечером кафе было заполнено под завязку, и в воздухе витал шумный гвалт оживленно беседующих посетителей, средний возраст которых по моей беглой оценке вряд ли превышал восемнадцать. К счастью, рассредоточившиеся по просторному залу парочки были слишком поглощены друг-другом, чтобы задаваться вопросом, каким попутным ветром на этот праздник юности занесло такую кошелку, как я. C явным облегчением осознав, что на меня никто не бросает недоумевающих взглядов, я немного отмерла, сделала глубокий вдох, и с гордо поднятой головой направилась в самый дальний угол помещения.

Айк неизбежно выглядел примечательно узнаваемым при любом скоплении народа. Парень одиноко сидел за столиком перед раскрытым ноутбуком и одной рукой сосредоточенно водил по сенсорной панели, а другой ожесточенно выбивал на столешнице звучащий у него в наушниках сложный ритм. Банданы на его голове сегодня не наблюдалось, зато коротко подстриженные практически под ежик волосы неожиданно оказались обесцвеченными до пшенично-медового оттенка.

Я так и не поняла, что заставило Айка отвлечься от увлекательного путешествия по виртуальным мирам в музыкальном сопровождении любимых исполнителей, но не успела я преодолеть и половину расстояния, отделяющего меня от оккупированного парнем столика, как он внезапно подпрыгнул на стуле, резко сбросил наушники и на всех парах рванул мне навстречу. Столь высокую степень вызванной моим появлением радости после выхода из наркологии мне еще никто не демонстрировал, и от бурного эмоционального порыва Айка я вполне предсказуемо растерялась. Стоять посреди зала в позе соляного столба и глупо улыбаться я бы, наверное, могла до бесконечности, если бы счастливый, будто обладатель выигрышного лотерейного билета, парень не набрался то ли смелости, то ли наглости прилюдно схватить меня за руку и настойчиво потащить за собой.

–Мазафака, Римма, вы пришли! – я так и не поняла, что обозначал сопровождающий восклицание Айка яростный жест: возможно, это было обыкновенное приглашение присаживаться, а может быть, парень пытался таким образом выразить свое нелицеприятное отношение к опозданиям на заранее обговоренные встречи, – я уже думал, сегодня строго не мой день! С утра все наперекосяк пошло…

По элементарным канонам вежливости, мне бы стоило по крайней мере извиниться, но от горького понимания того прискорбного факта, что в «Рубенсе» не курят, а если и курят, то исключительно в специально отведенных местах, я временно лишилась дара речи и в расстроенных чувствах опустилась на мягкий стул с блестящей металлической спинкой. Количество устремленных на меня любопытных взглядов росло в геометрической прогрессии, и к общей растерянности присовокупилось еще и напряженное оцепенение, незримыми цепями сковавшее меня по рукам и ногам. Помимо любопытства в глазах собравшихся в кафе отпрысков перовского истэблишмента открытым текстом читалось близко граничащее с легким шоком изумление, постепенно переходящее в разочарование. На роль таинственной пассии «Маленького принца» я, однозначно, не тянула уже только в силу своего возраста, и следовательно, представляла весьма сомнительный интерес в качестве предмета для сплетен.

Тем не менее, определенный общественный резонанс оказанный мне Айком восторженным прием в «Рубенсе», несомненно, вызвал. Ладно, черт с ним, пусть за неимением более достойного повода, эти девочки и мальчики обсуждают отсутствие у меня брендовых шмоток. Сомневаюсь, что сюда так уж и часто забредают подобные мне экземпляры…

–Сначала тестирование с утра проспал, потом в качалке сухожилие потянул, на брейке «хэдспин» вертел – упал на ровном месте, а на стритболе Денжер мне мячом по башке случайно зарядил, до сих пор в ушах звенит, -интуитивно почувствовавший необходимость проявить в разговоре инициативу Айк вместо классических вводных слов о текущем состоянии погодных условий сходу выдал мне полный список постигших его неприятностей, и сам же от этого смутился, -думаю, если еще и вы не придете, то вообще финиш!

–Знаешь, я в городе еще не слишком хорошо ориентируюсь, – с претензиями на попытку оправдать свое опоздание сообщила я, -пока нашла этот твой «Рубенс»… Кстати, что это за название такое? Неужели хозяин тонкий ценитель живописи?

–Да какой там ценитель! – на щеках Айка появились улыбчивые ямочки, – он, по-моему, и знать не знает, кто такой Рубенс. Просто кафешку держит армянин по имени Рубен, вот ему какой-то продвинутый умник и подсказал вывеску сделать через апостроф на американский манер. Ну, типа знаете, как «John’s» там, например, а у него получился «Ruben’s», – парень на секунду замолчал и запоздало уточнил, – так вы не из Перовска?

–Из столицы, – странности в написании фамилии великого художника, сразу бросившиеся мне в глаза при виде украшающей фасад вывески, получили рациональное объяснение, но в моей биографии имелись скользкие, как отполированный паркет, моменты, относительно которых я абсолютно не имела желания распространяться, и поэтому обоснованный, в принципе, интерес Айка был удовлетворен подразумевающим немедленное прекращение дальнейших расспросов тоном. Парень оказался невероятно чуток в восприятии моих недвусмысленных эмоциональных посылов и тут же сменил тему, причем без какого-либо логического перехода.

–Держите меню и заказывайте все, что захочется! – Айк протянул мне толстую кожаную папку с вытисненным на обложке рисунком, – я и так перед вами виноват, вчера, когда схема активировалась, у меня совсем тормоза отказали. Еще подстава эта с гаерами, до сих пор стыдно…Римма, возьмите кофе, здесь кофе зачетный, мне капучино нравится, но латте тоже ничего так…Юлька правда глассе всегда заказывает, с мороженым…

Меню я не стала листать даже по диагонали. Нельзя сказать, чтобы представленное в нем разнообразие блюд и напитков вызывало во мне первобытный ужас: в отличие от Нюрки и ее легкодоступной подружки мне в жизни доводилось посещать заведения гораздо более высокого уровня, и невзирая, на четырехлетнее прозябание на дне героиновой бездны, я наперечет помнила все злачные места столицы. Просто сюда я пришла вовсе не ради кофе, так стоит ли терять время на заведомо не имеющий ровным счетом никакого значения выбор?

–Бери то же самое, что и себе, – уверенно заявила я, откладывая папку на край стола,– мне без разницы.

–Мазафака, все бы так делали, а то Юлька по полдня выбирает,– искренне рассмеялся Айк. Без банданы и с этой своей прической он казался еще моложе, и я тщетно старалась заставить себя не думать, какое впечатление мы с ним производим со стороны. Я, конечно, сделала все возможное и невозможное, чтобы мой «вечерний туалет» ничем не напоминал повседневную одежду, отличающуюся от робы разве что лишь степенью чистоты, но куда девать, в частности, бездарно уложенные волосы и запечатлевшиеся на моем лице следы бурно проведенной молодости?

–Нам два капучино и миндальные пирожные, -для того, привлечь внимание официантки, Айк призывно взмахнул рукой и болезненно поморщился, схватившись за запястье. Загадочную татуировку на этот раз полностью скрывал напульсник с логотипом известной спортивной фирмы, – похоже, правильно мне отец говорит- ты свою распальцовку только тогда прекратишь, когда я тебе обе руки повыворачиваю.

Я всегда испытывала бессознательную настороженность по отношению к людям, которые слишком часто улыбаются и условно подразделяла их на две категории: блаженные дурачки и мелкие пакостники. Улыбки у типичных представителей данных подвидов были тоже разные: первые беспричинно лыбились по любому поводу с выражением хронического идиотизма на лице, а вторые слащаво растягивали губы с очередной гадостью на уме. По моим внутренним ощущениям я не имела оснований причислить сидящего напротив меня парня ни к одной из вышеуказанных групп, а его улыбка была настолько настоящей и открытой, что мне с трудом верилось даже в опосредованную принадлежность Айка к напрочь порочной касте власть предержащих. Маленький принц! Не в бровь, как говорится, а в глаз!

–Давай показывай, что там у тебя! – я постучала костяшками пальцев по крышке ноутбука, – хватит лирики!

Последнюю фразу я адресовала главным образом самой себе, потому как вдруг почувствовала себя неожиданно легко и комфортно, и это явно было не к добру. К хорошему быстро привыкаешь, а в понедельник мне снова подметать улицы и красить заборы, а также думать, как дожить до зарплаты с отрицательным балансом денежным средств. В моем положении нельзя расслабляться – ведь именно интенсивная трудотерапия способна сделать человека, не скажу наверняка, что из обезьяны, но из наркомана точно.

–А, ну да, – Айк встрепенулся, развернул ноутбук экраном ко мне, навскидку прикинул угол обзора, и, оставшись крайне недовольным открывшейся панорамой, передвинул свой стул почти впритык к моему, – я думал, вы скажете, вот пристал, даже кофе выпить спокойно не дает, хотел подождать для приличия…

–Красиво ухаживать за своей Юлькой будешь!– насмешливо фыркнула я, -а мне ты обещал рассказать, на хрена ты остановки разрисовываешь.

От белоснежной футболки Айка, широкой, как минимум на пару размеров больше, исходил едва различимый запах дорогого парфюма, и этот тонкий, приятный аромат вдруг всколыхнул во мне далекие воспоминания о моей безвременно ушедшей юности. Так пахло от сокурсников в университете, от моих многочисленных друзей, от коллег отца по работе и даже поначалу от Стаса. Потом я надолго перестала чувствовать, что-либо кроме иссушающей мозг потребности в героине, а в моей новой реальности мужчины если и пользовались одеколоном, то лишь той его разновидностью, от которой капитально шибало в нос и которую я про себя именовала «слесарно-механической».

Усилием воли я заставила себя не залипать и переключиться на подозрительно знакомое изображение, возникшее на экране по мановению травмированной конечности Айка. Опять двадцать пять, это я и так видела, и Нина Степановна, уже, наверное, тоже.

–Мы когда с вами расстались, я поехал назад и сфотографировал картинку, – пояснил парень в ответ на мой немой вопрос, – потому и домой под утро вернулся. Хорошо, отец в отъезде, а мамка так и не заметила, что я дома не ночевал.

–Доиграешься ты со своими ночными отлучками, что отец тебе не только руки повыворачивает, но и ноги заодно поотрывает, -я пристально вглядывалась в испещряющую пыльное стекло остановочного павильона причудливую вязь с контуром моей ладони в центре, и снова ощущала странное покалывание в кончиках пальцев, предшествующее тому самому приходу,-зачем фотографировать-то было? Ты же говорил, что твой состав уже ничем не сведешь?

–А если бы стекло поменяли, мазафака? –резонно возразил Айк, -я ведь после активации схемы вообще ошалел, только что имя свое не забыл, а так совсем мозги отшибло. Ума даже не хватило спросить, где вы работаете, фамилию вашу… Вдруг бы вы сегодня в «Рубенс» не пришли, где бы я вас искал? Помните, как в сказке про Золушку, принц всем ее туфельку давал померить? А я бы, наверное, с отпечатком вашей руки повсюду таскался, -парень опустил взгляд на мои инстинктивно сцепленные в замок пальцы и смущенно улыбнулся, – нашел бы все-таки, скорей всего, первый раз у девушки такую маленькую ручку встречаю.

ГЛАВА X

Судя по всему, Айк обладал невероятной способностью не замечать очевидного, и в то же время моментально вычленять из общей картины главное и второстепенное. А, может быть, он всего лишь отличался хорошим воспитанием и считал откровенно бестактным заострять внимание на плачевном состоянии моих сплошь и рядом покрытых засохшими мозолями ладоней – и в самом деле, довольно узких, с длинными пальцами и аристократически тонкими запястьями. Впрочем, я свои руки всегда ненавидела лютой ненавистью – последние вены на них я убила всего за пару лет употребления героина и впоследствии вынуждена была искать на теле другие места для инъекций, тогда как многие знакомые наркоманы умудрялись годами успешно колоться в локтевой сгиб.

–По-моему, на роль прекрасной принцессы для Маленького принца я точно не подойду, – с целью скрыть наличие у себя во рту малоэстетичных металлических коронок я улыбнулась очень сдержанно и осторожно, но Айк внезапно отреагировал на мои слова с такой болезненной ранимостью, будто я только что в голос осмеяла его глубокий душевный порыв. Парень с размаху ударил кулаком по столу, расплескав при это добрую половину не вовремя принесенного официанткой кофе, и с пышущим праведным гневом взглядом потемневших от обиды небесно-голубых глаз воскликнул:

– Мазафака! Не знаю, кто вам это сказал, но я бы лично ему по морде съездил! Один идиот придумал, теперь остальные повторяют, достали уже! – Айк шумно перевел дыхание и уже чуть более спокойным тоном попросил, – не называйте меня так никогда, ладно? Пообещайте, что не будете!

–А расписку тебе не написать? – сервис в «Рубенсе», похоже, был организован на грани фантастики: благодаря бесшумным действиям вышколенной официантки, кофейная лужа исчезла со стола практически незаметно. Немало положительных моментов также заключалось и в отдаленном расположении столиков друг от друга: даже если кое-то из особо любопытных посетителей и обернулся в нашу сторону, расслышать подробности неожиданно вспыхнувшего между нами конфликта им, естественно, не удалось.

Не сомневаюсь, что при желании у Айка всенепременно нашлись бы подходящие слова для парирования моей грубоватой иронии, но спонтанная попытка выпустить пар посредством удара об ни в чем не повинную столешницу обернулась в первую очередь против него самого и на несколько секунд лишила парня возможности издавать членораздельные звуки. С перекошенным от боли лицом он держался за свое многострадальное запястье и сдавленно шипел сквозь зубы невнятные ругательства, а я тщетно старалась интуитивно нащупать для себя наиболее приемлемую линию поведения в этой непередаваемо глупой ситуации.

–Айк, я обещаю! – ну и смысл мне что-то обострять? Хочет изображать из себя выходца из гетто – пусть изображает на здоровье, а я могу ему и подыграть, если уж на то пошло, -как рука?

–Да проехали уже, нормально все, – помрачневшие черты парня понемногу разгладились, и на раскрасневшихся щеках вновь появились привычные ямочки, однако, теперь я знала, как он выглядит, когда по-настоящему злится, – я ваш кофе тоже разлил? Еще заказать?

–Не надо ничего заказывать, – решительно отказалась я, – давай лучше я схожу покурю, а ты пока подготовишь свои рисунки или что там у тебя еще. Где здесь курилка?

–Прямо по коридору и направо, – с воодушевленным энтузиазмом отозвался Айк, – я вам покажу.

–И не надейся, – на корню обломила я завуалированную попытку парня стрельнуть у меня сигарету, – прямо и направо, говоришь…

На протяжении торопливого дефиле по весьма вместительному залу «Рубенса» меня сопровождали заинтригованные взгляды, исподтишка кидаемые в мою сторону юными посетителями кафе, а я, напустив на лицо выражение хронического безразличия ко всему и вся, изо всех сил делала вид, что общественное мнение меня абсолютно не волнует. К сожалению, сбросить каменную маску и слегка расслабиться у меня не получилось даже по прибытию в курилку. Народу там оказалось так много, что я с трудом нашла себе неприметное место в уголке. От несмываемого позора меня спас лишь висящий коромыслом дым – приближенная к нулевой видимость не позволила гламурным девушкам, изящно поджигающим дамские сигареты щелчком инкрустированной стразами зажигалки разглядеть в моих руках пачку дешевой дряни без фильтра, да еще и прикуриваемой при помощи примитивных спичек.

Лошадиная доза всосавшегося в кровь никотина быстро восстановила мое изрядно поколебавшееся душевное равновесие, и напоследок я даже рискнула бросить мимолетный взгляд на свое отражение в зеркале, после чего мне в голову вдруг пришла парадоксально-неожиданная мысль: невзирая на то, что на фоне рубенсовской тусовки я выделялась, как ретромобиль среди гоночных болидов, окажись рядом кто-нибудь из моих товарок по общественным работам, им бы пришлось значительно поднапрячь воображение, чтобы узнать во мне подметающую перовские улицы в выгоревшем на солнце оранжевом жилете особу.

Оптимистичному настрою, вызванному произошедшими в моей внешности бесспорно позитивными изменениями, не суждено было реализоваться в полной мере, так как по выходу из курилки я обнаружила, что у нас с Айком появилась компания. Вернее, компания в виде разнополой пары молодых людей появилась в мое отсутствие у Айка, а мне следовало немедленно решить, как быть дальше: воспользоваться удачным стечением обстоятельств и по-английски покинуть «Рубенс» или набраться мужества и внаглую идти допивать остывший кофе и доедать миндальные пирожные.

Не напоминай зал по планировке аэродром стратегического назначения, перед принятием окончательного решения я, вероятно, и понаблюдала бы из укрытия за развитием событий, но открытое пространство не оставляло ни малейшей возможности для установления «наружки», и соображать необходимо было оперативно, пока обладающий какой-то непостижимой интуицией Айк стремительно не бросился наперерез моей удаляющейся фигуре.

Не поверите, в конечном итоге я все-таки вернулась за столик, и причина моего неоднозначного поступка крылась вовсе не в распространяющей аппетитный запах выпечке – просто я вспомнила, зачем черт вообще принес меня в «Рубенс», это раз, и какой практический результат я изначально планировала извлечь из сего дурацкого культпохода, это два. Учитывая, что к достижению поставленной цели я почему-то продвигалась окольными путями плюс с пробуксовками, а сегодняшний вечер пока ознаменовался исключительно непроизводительной стычкой с Айком, мне никак нельзя было уходить.

Айк выглядел растерянным и недовольным. Он явно не ожидал увидеть в «Рубенсе» оккупировавшую столик парочку и по всем признакам мучительно искал способ поскорее от нее избавиться. Когда парень услышал мои шаги или, как мне показалось, скорее почувствовал мое приближение на подсознательном уровне, и наши взгляды на мгновение встретились, я заметила в его небесно-голубых глазах нарастающее раздражение, тут же сменившееся радостным блеском.

–Освободи место, мазафака! – потребовал Айк у бесцеремонно расположившегося в аккурат на моем стуле парня, – Римма, присаживайтесь, они уже уходят.

Моментально освободивший мое законное место парень встряхнул собранными в тяжелый хвост дредами, и ощутимо ткнув Айка в бок, заявил:

–Я, конечно, понимаю, что тебе на стрите сегодня досталось, но чего ты злой такой? Хотя бы познакомил нас, а?

–Слушай, Денжер, свали уже! Не видишь, я занят? – нервно отозвался откровенно не горящий желанием разводить китайские церемонии Айк, – оно тебе вообще надо?

–Ну, а как же? – певучим голосом вступила в разговор все еще продолжающая сидеть ко мне спиной девушка и вдруг резко обернулась через плечо, – нужно же мне узнать, из-за кого ты меня сегодня отшил? Ой, извините, пожалуйста! Простите, я думала…

Подружка у Айка предсказуемо оказалась совершенно потрясающей красоты. Юная, стройная, ухоженная, с длинными, струящимися по точеным плечам волосами изумительного светло-каштанового оттенка и словно сияющей изнутри кожей, она выглядела так же восхитительно свежо, как и я лет десять тому назад. В отличие от своих сверстниц из рабоче-крестьянских семей вроде Нюрки она совсем не злоупотребляла косметикой, ее обтягивающее идеально скроенную фигурку платье не казалось вульгарным, а тщательно подобранные неброские украшения и аксессуары свидетельствовали о врожденном чувстве вкуса. Такие девушки с возрастом только хорошеют, их красота приобретает особый зрелый шарм, а беззаботное очарование молодости лишь сменяется женственным достоинством. Жаль, что некоторые из них подсаживаются на героин и досрочно превращаются в живое воплощение ночных кошмаров.

Придя без предупреждения в «Рубенс», оскорбленная странным равнодушием своего бой-френда Юлька несомненно рассчитывала застать коварного изменника за романтическим ужином если не с мисс Вселенной, то по крайней мере с обладательницей классических модельных параметров, и, возможно, она даже заранее отрепетировала свое выступление перед нахальной конкуренткой, во всяком случае неспешный поворот в мою сторону вышел очень эффектно. А теперь представьте, в каком шоке пребывала бедная девочка, обнаружив на месте первой красавицы из параллельного класса или кого она еще ожидала увидеть, какую-то незнакомую тетку, похожую на освобожденную союзными войсками узницу фашистских концлагерей?

Юлька натуральным образом не знала, куда ей деваться от стыда. Ляпнув несусветную чушь в адрес взрослой женщины, она готова была провалиться сквозь землю под испепеляющим взглядом Айка, и на ее хорошеньком личике недвусмысленно читалось глубочайшее раскаяние в своем необдуманном поступке.

–Извините, – до крови кусая губы, повторила девушка, -я не хотела вас обидеть…

–Извинения приняты, – я обдала сосредоточенно изучающую пол Юльку горьким табачным запахом, после посещения курилки прочно впитавшегося в мою одежду и хотела улыбнуться, но вовремя вспомнила про коронки и ограничилась ободряющим кивком, – как видишь, повода для ревности у тебя нет!

–А Денжера ты на фига притащила? Как свидетеля, что ли? –Айк тоже упорно избегал смотреть мне в глаза, и его положению я сочувствовала еще больше, чем попавшей впросак Юльке. Что он там говорил про «строго не его день»?

–Так я думал, если мордобой пойдет, кому-то же разнимать надо! – парень с дредами примирительно положил Айку руку на плечо, – кто ж знал, хоуми, что у тебя серьезная стрелка набита?

Айк нервно передернулся от возмущения и отчетливо процедил сквозь зубы:

–Вообще-то я вроде еще утром кое-кому сказал, что у меня вечером важная встреча. Мазафака, точно каждый в меру своей испорченности понимает!

–Мог бы нормально объяснить, а не так… – неуверенно попыталась отбить подачу Юлька, – вечно, из всего тайну делаешь…

–Всё, народ, мир, а то по ходу мне вам двоих разнимать придется! –Денжер обеими руками приобнял не то бранящихся, не то просто тешащихся «милых» , ненавязчиво подтолкнул девушку к выходу и вдруг в упор остановил на мне изучающий взгляд , – этот хам, Айк, нас так и не представил. Меня зовут Денис, но так как опасность – мое второе имя, то лучше называйте меня Денжер!

Мне отчего-то сразу не понравились его глаза, может быть потому, что невольно напомнили мне одного персонажа из прошлого. Человек с такими глазами, серо-стальными, глубоко посаженными, обрамленными короткими бесцветными ресницами, однажды предложил нам со Стасом попробовать героин, а потом этот же человек на моих глазах избивал ногами едва живого Стаса и настойчиво подсовывал мне документы на отказ от доли в фирме. А еще тот человек долгое время прятал свою истинную сущность за виртуозной игрой в преданную дружбу и взаимное доверие. Его звали совсем иначе, но имя Денжер ему бы идеально подошло.

Не знаю, успел ли парень что-либо прочесть на моем изменившемся лице, но тот факт, что ответное рукопожатие получилось у меня неохотно-вялым, он не заметить не мог, и настаивать на продолжении знакомства благоразумно не стал, а махнув демонстративно проигнорировавшему его прощальный жест Айку, потянул Юльку к дверям. Айк проводил их удаляющиеся фигуры преисполненным неприкрытого облегчения взглядом и вдруг резко захлопнул крышку ноутбука.

–Давайте уйдем отсюда! – его небесно-голубые глаза украдкой наблюдали за моей реакцией, а я никак не могла до конца разобраться, какое впечатление произвела на меня эта детсадовская мелодрама. С одной стороны, тинейджерские разборки вызывали у меня лишь снисходительную улыбку, а с другой, порождали в душе светлую грусть как сожаление о навсегда прошедшей юности. Когда-то все это тоже казалось мне важным, и я безудержно рыдала в подушку, оплакивая первую любовь и переживая первое предательство. Как давно это было! Неужели я уже такой ископаемый мастодонт? Да не может быть!

–Без проблем, Айк, давай уйдем, -согласилась я, – но так как все самое страшное с тобой сегодня, похоже, уже случилось, я думаю, никому не будет хуже, если мы сначала все-таки съедим пирожные.

ГЛАВА XI

Следующие полчаса мы провели в полном соответствии с целевым назначением заведения общественного питания, опрометчиво выбранного до безобразия непредусмотрительным Айком для проведения «деловой встречи», и в какой-то момент я настолько втянулась в околдовывающую атмосферу нормальной жизни, что мне даже стало немного обидно за очевидную утрату способности вызывать приступ ревности у влюбленных школьниц. Я вдруг поняла, как сильно мне не хватало этих привычных и обыденных для общей массы населения мелочей – вечерних посиделок за столиком кафе, чашки капучино с миндальным пирожным и просто приятного общения на отвлеченную тематику. Я чувствовала какое-то полушизофреническое раздвоение личности: прагматичная и рассудительная часть меня неприкрыто осуждала мое беспечное поведение, а вырвавшаяся на свободу легкомысленная сумасбродка от души наслаждалась случайно представившейся возможностью ощутить все прелести «романтического ужина».

Напряженный и расстроенный после недавнего выяснения отношений Айк тоже как-то внезапно расслабился, и его улыбка вновь обрела ту непостижимую искренность, которой я до сих пор не переставала поражаться. Не знаю, за кого он впоследствии выдаст меня перед своими друзьями, и как объяснит свое публичное появление в моей компании среди бесспорно знающих его в лицо посетителей «Рубенса», но сейчас, сколько бы я не всматривалась в эти огромные небесно-голубые глаза, я не замечала в них и тени неловкости за мое общество. Лучшего способа поднять до немыслимых высот мою безнадежно заниженную самооценку нельзя было и представить, и та самая безрассудная половина, самозабвенно растратившая на тряпки свои скудные сбережения, в итоге одержала сокрушительную победу на превратившимся в отдаленное эхо голосом разума.

По сравнению с нашими дальнейшими действиями, все предыдущие безумства выглядели не менее логичными, чем теорема Пифагора, однако, когда Айк неожиданно предложил провести обещанный ликбез на свежем воздухе, я безоговорочно приняла его в равной степени заманчивое и сумасшедшее предложение.

Если судить по тому, что на улице уже почти стемнело, мы засиделись в «Рубенсе» часов до десяти. Так как на этот раз наученный горьким опытом прошлой ночи Айк оставил скутер в гараже, мне предстояло сделать выбор между поездкой на такси и пешей прогулкой. Я так боялась нарушить очарование этого странного вечера, иллюзорными нитями незримой паутины окутавшее окружающую меня реальность, что единолично разрешила дилемму в пользу передвижения на своих двоих, относительно чего, мой спутник, совершенно не возражал.

Сумерки в Перовске всегда казались мне слишком густыми, вязкими и как будто бы вечно грязными. Возможно, виной тому были многочисленные предприятия, расположенные практически в черте города и зажимающие Перовск в плотное кольцо круглосуточно поднимающихся из труб клубов черного дыма. Тетка Василиса рассказывала, что в связи с захлестнувшим страну экономическим кризисом, большинство заводов существенно сократило производственные мощности, и я могла только догадываться, какой атомной смесью из химических примесей и промышленных выбросов дышали местные жители в финансово благополучные времена. Не скажу, что воздух в моей родной столице обладал кристальной чистотой девственного уголка нетронутой природы, но там главную причину загрязненности составляли, в основном, автомобильные выхлопы, а вредные производства, как водится, размещались далеко на периферии, и по прибытию в Перовск я долго ощущала какую-то неприятную резь в легких, пока мой прошедший наркотический «Крым и Рым» организм постепенно не адаптировался к здешним особенностям.

Я редко бывала в центре – жила на отшибе, работала в микрорайоне – и все вокруг выглядело для меня чужим и незнакомым. Проспект Вознесенского с его дорогими магазинами, зеркальными высотками административных зданий, аккуратно подстриженными кронами деревьев и престижным квадратом жилых домов, хотя и был назван мною в качестве домашнего адреса, являлся недосягаемой мечтой ютящихся в малосемейках перовцев, потому что расценки на квартиры здесь давно сравнялись со столичными и, невзирая, на кризис, продолжали стремительно ползти вверх. Наверное, воспринявший мою бесхитростную ложь на удивление спокойно Айк предполагал, что мои родители принадлежат к старой гвардии, заселившей Вознесенские дома еще на заре цивилизации и даже за баснословные деньги не желающей продавать нуворишам свою недвижимость, потому как принять меня за представителя перовского бомонда при любом раскладе было исключительно сложно.

Поздним субботним вечером на центральном проспекте царила многолюдная суета. Народ активно кучковался у фонтана, резные деревянные скамейки занимали целующиеся парочки, а у памятника какому-то местному политическому деятелю бдительно охранял общественный порядок отряд дежурных полицейских. Первоначально мы с Айком планировали развернуть нашу «передвижную лабораторию» где-нибудь на просторах перовского Арбата, но так как передача тайного знания требовала уединенной тишины, то, помыкавшись в поисках свободной лавочки, мы в итоге отказались от своих намерений и последовали дальше. Дорога по прямой вывела нас на набережную, и при свете обнаруженного в рюкзаке у Айка фонарика мы спустились к реке по старой извилистой лестнице с выщербленными ступеньками.

Внизу пахло близкой водой и влажной прибрежной растительностью. Я никогда не относила себя к ярым приверженцам времяпровождения на лоне природы, а добровольно-принудительные выезды на теткину дачу по праву занимали второе место после героиновых снов в персональном списке моих кошмаров, но этот пустынный дикий пляж стал для меня настоящим открытием.

–Ты здесь часто бываешь? –спросила я у Айка, задумчиво осматривающего буйные заросли на предмет подходящего для привала места. Теплая и безветренная погода вызывала у меня справедливые опасения на предмет атаки полчищ кровососущих насекомых, однако санэпидстанция, вероятно, распылила над рекой какой-то убойный репеллент, и по всем признакам стать пищей для комаров нам сегодня не грозило.

–Достаточно, -уклончиво отозвался парень, снимая рюкзак, – когда чувствую вызов, то прихожу сюда, чтобы в момент контакта с нефилимами меня никто не видел. Римма, скажите, только честно, – Айк резко замер с ноутбуком в руке, мимолетно взглянул мне в глаза и тут же отвел взгляд, – вы думаете, я какой-то фрик, да?

–Это еще мягко сказано, – не стала приукрашивать действительность я, но потом все-таки сжалилась над приунывшим парнем и серьезно добавила, -но, может, я просто многого не в состоянии понять.

–Так и есть, мазафака! – намертво вцепился в едва ли способную спасти его репутацию соломинку Айк, – но это мы сейчас исправим. Вы вообще что-нибудь слышали про Нибиру?

Я подожгла сигарету и, сделав глубокую затяжку, медленно выпустила дым. Интересно, является ли в данном конкретном случае недостаток эрудиции синонимом абсолютного здравомыслия?

Ответ на свой вопрос парень без труда прочел в моих глазах. Тускло мерцающий экран ноутбука отбрасывал на его лицо расплывчатые отблески, неясные колеблющиеся тени причудливо скользили по его обесцвеченным волосам, трепетали на кончиках ресниц и тонули в небесно-голубых глазах.

–Я не знал, что мы сюда придем, – Айк присел на корточки, поставил ноутбук на траву, наощупь вытащил из рюкзака скрученные в рулон листы и решительно застелил ими землю, – ну, ничего, на моих тестах посидим, у меня этой макулатуры навалом.

Святотатственное надругательство над экзаменационными заданиями парень осуществил с откровенным злорадством, недвусмысленно свидетельствующим о негативном отношении к их навязшему в зубах содержанию. Сидеть на ворохе мятой бумаги оказалось довольно удобно, и главное, сухо, поэтому заморачиваться на морально-этических аспектах «пикантной» ситуации я не стала и лишь поудобнее устроилась на результатах усердной работы сотен отечественных педагогов. Думаю, даже если Айк завалит все учебные дисциплины разом, что принимая во внимание уровень его интеллекта, само по себе маловероятно, у семьи Мезенцев обязательно найдутся рычаги исправить положение.

Айк держал ноутбук на коленях и молча созерцал пустоту устремленным в никуда взглядом, а я терпеливо дожидалась, когда он либо, наконец, созреет для того, чтобы, ввести меня в суть дела, либо в ноутбуке разрядится аккумулятор. Вытканные на черном покрывале укутавшей набережную ночи звезды насмешливо подмигивали мне из недр распростертой над нами вселенной, но их бледное, рассеянное сияние казалось холодным и безжизненным в отличие от огненно-красной точки, отрывисто пульсирующей в том месте, где бескрайняя небесная ширь соединяется с неподвижной водной гладью.

–Нибиру – это…, – внезапно ожил Айк, но его голос моментально потонул в оглушительной какофонии обрушившихся на меня звуков. В голове у меня как будто что-то взорвалось, и этот полностью разрушивший мозг взрыв породил сверхновую измененного сознания. Меня больше не было, я превратилась в очаг обнаженных рецепторов, направленных в другое измерение и по чувствительности многократно превосходящих самую совершенную человеческую технику. Мое тело распалось на мириады мельчайших частиц и перестало существовать, а избавившийся от последних ограничений автономный разум стремительно взмыл вверх и понесся по направлению к границе Солнечной Системы.

Понятия, названия, имена – они пронзали мое сознание острыми жалами насильственного постижения, словно чья-то безжалостная рука впрыскивала в него информацию извне, а затем инъекции слов сменились жгучими и болезненными прикосновениями чужеродных мыслеобразов. Буквы, цифры, символы неуправляемым потоком вторгались в мой мозг, впитываясь в каждую клетку и насквозь прорастая до самых глубин, а нематериальный мир, в котором дрейфовал мой истерзанный разум, вертелся, мелькал и завывал. Я видела гигантские фигуры нефилимов с вытянутыми, деформированными черепами и невероятно длинными волосами, заплетенными в змеящиеся по спинам косы, я свободно понимала их гортанный говор, я постигала смысл их напоминающей хаотичное переплетение линий письменности, я слышала их призывы и клялась исполнять их волю.

Сначала отпустила боль, потом по милостиво возращенному мне телу побежали бесчисленные мурашки, и я почувствовала, как отмирают мои онемевшие конечности. В груди взметнулась горячая волна блаженства и девятым валом накрыла меня с ног до головы. Отчетливая, и от того еще более страшная мысль спичкой чиркнула по моему воспаленному рассудку: я снова была привязана – теперь уже не к героину, а к могущественной цивилизации с планеты Нибиру, избравшей меня своим орудием. Но какое это имеет значение, когда мне так невообразимо хорошо, когда я знаю то, что даже и не снилось остальному человечеству, когда я скоро стану частью нового совершенного и гармоничного мироустройства?

Не знаю, сколько времени я ничком пролежала с открытыми глазами, тупо уставившись в пылающую на небе огненную точку – неоспоримое доказательство реальности всего того, что мне так хотелось принять за галлюцинацию. Планета-корабль Нибиру появилась из туманного облака Оорта и неумолимо приближалась к Земле, она уже вошла в пределы нашей галактики и видна на небе невооруженным взглядом. Или ее вижу только я одна?

–Айк? – я заставила себя пошевелиться и осторожно повернуть голову, но это простейшее, казалось бы, движение, отняло у меня последние остатки сил. На тяге всегда так происходит, ощущение расслабления и покоя сразу после прихода ожидаемо и нормально, но вот в чем разница – я уже четыре месяца как чистая!

–Я не ошибся, схема была верной, я должен был найти вас, – белоснежная футболка раскинувшегося рядом парня была сплошь покрыта засохшими травинками и еще каким-то непонятным мусором, будто он специально катался по земле, готовясь испытать широко разрекламированный стиральный порошок, – вы сейчас видите Нибиру?

–Вижу, -при более внимательном рассмотрении я вдруг разглядела окружающий красную точку пламенный шлейф, развевающийся в такт пульсации планеты, – а что это вокруг нее такое?

–Астероидный пояс и несколько спутников, – буднично пояснил Айк, словно я спросила у него, который час, – кроме нас двоих этого никто не видит. Круто, да, мазафака?

–Вообще отпад, -с такой же горькой иронией в унисон поддержала я парня, и усилием воли преодолевая всепоглощающую лень, нащупала в кармане сигаретную пачку, -слушай, а давно мы с тобой уже так на травке валяемся?

Судя по четко выраженной заторможенности реакции, Айка вставило не меньше моего, и поэтому собирался с мыслями он медленно и постепенно. Парень неопределенно пожал плечами, оперся на локти, нехотя принял сидячее положение и неожиданно протянул мне руку:

–Надо вставать, земля холодная, простынете и не заметите! После контакта постоянно так, я уже привычный, -лихорадочно поблескивающие в темноте глаза Айка встревоженно скользнули по моему лицу, – с вами точно все в порядке?

Только-только начинающие отходить от онемения пальцы упорно отказывались мне подчиняться, и прикурить мне удалось попытки примерно с пятой, зато оно того стоило – в голове сразу немного прояснилось и способность к рациональному мышлению случайно забрела ко мне на огонек.

– Все нормально, – уверенно сообщила я, – скажи, Айк, зачем им все это нужно? Зачем они установили с нами контакт, зачем впихнули в нас столько сведений? Чего они от нас хотят?

–Пока не знаю, – парень потер виски и обеими руками обхватил голову, – они показали мне схему и координаты, я нашёл это место, ту самую остановку, где мы встретились. Я думаю, обратный канал связи могут открыть только два контактера вместе. Римма, ну, дайте, пожалуйста, сигарету, а?

ГЛАВА XII

Куражу и запала морально готовому к тому, что я предпочитаю табачные изделия без фильтра, Айку на этот раз хватило приблизительно на половину сигареты, но он мужественно сдерживал жестоко одолевающий его кашель и старательно лез из кожи вон, пытаясь доказать полнейшую абсурдность намертво приклеившегося к нему ярлыка «Маленького принца». Со стороны это выглядело довольно глупо и смешно, и с каждой секундой мне становилось все труднее маскировать насмешливую улыбку за уважительными кивками, щедро отпускаемыми в адрес этого горе-курильщика, дабы поддержать в нем сомнительное реноме уличного шалопая.

–Получается, и ноутбук не понадобился, – за неимением в пределах досягаемости и намека на урну Айк позволил себе раздавить окурок в траве и принялся упаковывать компьютер в рюкзак, – вы теперь и без меня все знаете, а я думал, придется вам все с нуля объяснять, материалы тут кое-какие подобрал, дневник свой…

–Давно ты с этим живешь? – к ночи от реки ощутимо потянуло сыростью и прохладой, и шаловливые прикосновения неожиданно усилившегося ветерка заставляли меня зябко передергивать плечами. Я подняла голову и увидела, что красноватое свечение Нибиру почти скрылось за внезапно набежавшими тучками.

–Два года, -Айк неосознанно взмахнул рукой и с откровенным удивлением притронулся к травмированному запястью, – надо же, почти не болит, можно даже напульсник снять. Кстати, я эту татушку сразу после первого контакта наколол, мамка в шоке была. Попробуйте прочитать, что здесь написано, вот, фонариком подсветите, если плохо видно.

Для того, чтобы подробно рассмотреть опоясывающие запястье символы, я вынуждена была поднести руку парня практически к самым глазам. Крупная, сильная ладонь Айка оказалась такой горячей, будто вместо крови у него в венах бурлила раскаленная лава. Как вскоре выяснилось, на самом деле все обстояло с точностью до наоборот.

–Мазафака, у вас руки ледяные! – чуть ли не испуганно воскликнул парень, стоило мне лишь приступить к проверке открывшихся у меня способностей к пониманию инопланетной письменности, – надо идти, пока вы совсем не окоченели!

–Подожди, – я на мгновение зафиксировала руку Айка в неподвижности и вплотную приблизила взгляд к похожей на беспорядочный набор запутанных иероглифов татуировке, – здесь написано … «Вернутся изгнанные и возвысятся низвергнутые», правильно?

–Ага, -Айк аккуратно высвободил запястье и со вздохом снова закрыл рисунок напульсником, – это называется «автоматическое письмо», текст мне продиктовали нефилимы во время контакта, я машинально записывал, будто моя рука мне вообще не принадлежала, потом уже перенес на кожу и теперь сам жалею. Щегол же был тогда совсем, не подумал, что всем объяснить придется, что это значит. Постоянно вру, то за кельтский узор выдаю, то еще за какую-нибудь хрень. Да и по жизни врать достало – дома врешь, в лицее врешь, Юльке врешь – сплошной напряг! Иногда так хочется говорить только правду, чтобы не было никаких тайн, никаких секретов, все открыто и по честному. Ладно, давайте собираться, поздно уже.

Омрачившая лицо парня тень разом прибавила ему несколько лет, а резко исчезнувшие ямочки на щеках ожесточили и заострили его юношеские черты. От Айка непривычно пахло крепким табаком и закипающей обидой на вселенскую несправедливость, его движения стали еще более порывистыми, и в них появилась какая-то взрослая обреченность. А ведь ему всего семнадцать… Да уж, не повезло, так не повезло! Мне-то уже, в сущности, терять нечего, а у него вся жизнь впереди!

–Айк! – повинуясь невольному порыву, я положила руку ему на плечо и в знак безоговорочного доверия улыбнулась во все свои коронки, -не раскрывать до конца всей правды вовсе не означает врать, именно так к этому и нужно относиться.

В небесно-голубых глазах парня отчетливо блеснуло понимание. Он тоже улыбнулся мне в ответ, но это была далеко не та улыбка, которая неизменно вызывала у меня светлое чувство безграничного восхищения. Айк улыбался не по возрасту мудро, и по его красиво очерченным губам скользило чуть заметное разочарование.

–Вы предлагаете мне брать пример с вас? Я ничего о вас не знаю, и вроде бы вы мне и не врете, просто не раскрываете правды. Так надо поступать, да, мазафака?

С объективной точки зрения демонстративно предъявляемые мне претензии имели под собой не больше основы, чем выдвинутые в ходе сфабрикованного дела обвинения, однако, в глубине души, я прекрасно осознавала, насколько Айка раздражает моя затянувшаяся игра в таинственную незнакомку. Не сказать, чтобы роль «барышни-крестьянки» доставляла мне запредельное удовольствие, но посвятить парня в подробности моей автобиографии меня не в состоянии были заставить даже самые изощренные пытки. Возможно, не являйся мой нынешний социальный статус прямым следствием наркоманского прошлого, я бы и относилась к оранжевому жилету с философским равнодушием и искренне отстаивала бы позицию об отсутствии какой-либо взаимосвязи между бедностью и пороком, но в данных обстоятельствах я готова была скорее «вырвать грешный свой язык», чем поведать Айку об истинном положении вещей.

–Запиши мне свой номер, я тебя сама наберу, – не в силах больше выносить обращенный на меня осуждающий взгляд потемневших глаз парня попросила я, – считай, что каждый из нас по-своему фрик!

–Самокритично, – понемногу оттаял Айк, – сейчас найду, куда записать. Мазафака, я же телефон на беззвучный ставил, даже вибрацию отключил, чтоб не мешала. Меня уже дома обыскались!

–А сколько времени? – похоже, импровизированный «пикник на обочине» грозил обернуться серьезными неприятностями для нас обоих, потому как если Айка в худшем случае ремнем проучат и в угол поставят, то мне мало того, что придется посреди ночи будить крепко спящую, словно медведь в берлоге, тетку Василису, так еще черта с два удастся обойтись без убедительных доводов в защиту своей адекватности.

–Пол-второго, – парень облокотился о купающее в воде тяжелые ветки дерево, и, подсвечивая себе смартфоном, небрежно черкнул на безжалостно оторванном от тестового сборника листе несколько цифр, – держите! Обязательно позвоните мне завтра после обеда, и если к тому моменту я буду все еще жив, мы вечером встретимся и подумаем насчет обратного контакта с нефилимами..

По ступенькам мы поднимались в кромешной тьме, нарушаемой лишь тлеющим на кончике моей сигареты огоньком. Фонарик Айк на эмоциях зашвырнул куда-то во мрак, и тратить драгоценное время на его самоотверженные поиски я ему категорически запретила, а телефон настоятельно посоветовала немедленно упрятать подальше в карман и во избежание аналогичных последствий достать его только по прибытии на освещенное пространство. Где-то в середине подъема по самопроизвольно разрушающейся от старости лестнице я на секунду обернулась и окинула взглядом беспросветно черное небо. Я не видела окутанную тучами Нибиру, но я чувствовала зов ее обитателей, монотонным гулом отдававшийся мне в виски. Зачем мы им? Нефилимы слишком могущественны, чтобы нуждаться в нашей помощи, или за те три тысячи шестьсот лет, на протяжение которых их планета движется по своей вытянутой орбите, расстановка сил успела измениться? Для чего было погружать нас в этот столь схожий с наркотическим опьянением транс? Какую миссию мы должны выполнить и что ждет нас в случае успеха?

–«Вернутся изгнанные и возвысятся низвергнутые», – хрипло произнес Айк, и я вдруг поняла, что мы оба уже пару минут стоим вполоборота и пристально вглядываемся в безмолвные небеса, -страшно звучит, правда?

–Скорее загадочно, – с нарочитой бодростью возразила я, стряхивая пепел,– а страшно другое – у тебя футболка помимо того, что прокурена насквозь, так еще и вся в пятнах.

Значительно улучшившиеся по мере восхождения к верхней набережной условия видимости позволяли детально рассмотреть повсеместно усеивающие когда-то белоснежную ткань буро-зеленые следы горизонтального единения с прибрежной флорой, а когда я додумалась проинспектировать на предмет наличия загрязнений растительного происхождения заодно и свой собственный гардероб, то с ужасом обнаружила тождественную картину на новеньких джинсах. Учитывая, что расходы на химчистку в моем скромном бюджете отродясь не предусматривались, да и от самого бюджета еще сегодня днем остался один пшик, открывшиеся перспективы многократного застирывания перепачканной одежды в эмалированном тазике с еле теплой водой, вызвали у меня почти физическое отторжение. Впрочем, Айк тоже почему-то не прыгал от восторга при мысли о появлении на пороге отчего дома в таком непрезентабельном обличии.

-Вызывай такси, – с недвусмысленно кислой миной потребовала я, вспомнив, что по причине выбора в качестве единственной стратегии поведения хронической лжи во спасение, мне еще предстоит пешим ходом пилить до самой общаги. Все-таки в моем случае внешность из оперы «ни кожи, ни рожи» играла мне только на руку – уважающие себя маньяки ко мне и на пушечный выстрел не подходили, а, возможно, при моем приближении и сами предусмотрительно хоронились в подворотнях.

Айк присел на краешек скамейки, вынул телефон и неожиданно приложил палец к губам.

–Я сейчас Денжеру позвоню, – в ответ на мой вопросительный взгляд пояснил парень, – подскочу сначала к нему, пусть хотя бы тишотку свою даст, а то мне точно эту ночь не пережить. Мазафака, не берет, спит что ли, уже? Тихо! Денжер, это я, чего трубу так долго не берешь? Ты дома? Короче, спустись строго через полчаса…. Тебе звонила? А ты? Респект, хоуми, сейчас буду.

–Проблема решена? – я показательно определила бычок в ярко-оранжевую, как раз под цвет моей преданно любимой униформы, урну, – ты такси вызывать планируешь?

Расстояние от центральной набережной до проклятого проспекта Вознесенского было настолько коротким, что на застегивание и расстегивание ремней безопасности у меня ушло гораздо больше времени, чем на саму дорогу. В довершение ко всему, не успела я поставить облаченную в модельные и, естественно, жутко неудобные туфли ногу на асфальт, как вдали послышались громовые раскаты, а со стороны реки сверкнула также не предвещающая ничего хорошего молния.

–Да мне тут два шага до дома осталось добежать, – скрепя сердце в очередной раз солгала я обеспокоенно высунувшемуся из окна такси Айку, – удачи тебе, я позвоню!

Тот факт, что сказка про Золушку периодически воплощалась в современной действительности, в принципе, имел для меня не большее значение, чем нашумевшая премьера скандального кинофильма для роющего подземный ход крота, но чтобы мне самой выпала честь оказаться на месте главной героини, это уже явный перебор! Когда мне за шиворот плюхнулась первая капля, я еще сохраняла остатки самообладания, но через мгновение сопровождающийся шквальным ветром дождь зарядил по полной программе, и я решительно скинула туфли, подхватила их в руку и босиком понеслась к ближайшему козырьку. Сейчас я бы совсем не отказалась даже от тыквовидной кареты с крысоподобным кучером на облучке, но как назло, мимо проезжали лишь редкие автомобили с наглухо задраенными окнами и активно работающими дворниками.

Разъяренно хлещущий меня летящими по наклонной траектории каплями дождь и не думал ослабевать, а тем более прекращаться. Извилистые молнии наискосок рассекали небо, от аккомпанирующего разбушевавшейся стихии грома напрочь закладывало уши, а резко понизившаяся температура в сочетании с мокрой одеждой заставляла меня неудержимо трястись в ознобе. Мое спешно занятое укрытие под узким карнизом какого-то административного здания практически не давало защиты от надвигающегося мутной стеной дождя, но я никак не могла набраться решимости, чтобы перебежать к представляющему собой куда более надежное убежище соседнему дому.

Я всем телом дрожала от пробирающего до мозга костей холода, то одевала, то снова снимала размокшие туфли и чуть не плакала от обиды, а дождь все лил и лил, будто ответственные за устранение прорыва в разверзшихся небесных хлябях божественные коммунальные службы состояли из таких же непутевых сотрудников, как и мой ангел-хранитель. Ну, почему меня угораздило сдуру брякнуть про этот чертов Вознесенский, когда в славном граде Перовске имеется достаточное количество относительно приличных районов, расположенных не слишком далеко от места моего настоящего проживания? Разве не очевидно, что все мои попытки изобразить из себя даму из высшего общества выглядят еще более смехотворно, чем бездарно строящий из себя простолюдина Айк?

Гром неожиданно громыхнул прямо над моей не дающей покоя нижним конечностям дурной головой и я инстинктивно присела от ужаса. Я съежилась в комочек, обхватила плечи руками и после неутешительного вывода о затяжном характере постигшего природу катаклизма погрузилась в невеселые размышления касательно наиболее предпочтительного варианта моей бесславной гибели. К сожалению, выбор не отличался разнообразием и состоял лишь из воспаления легких и прямого попадания молнии мне в лоб.

ГЛАВА XIII

К тому времени, когда дождь, наконец, закончился, я чувствовала себя настолько мерзостно, будто бы меня только что ощутимо тряхануло. Повышение температуры, озноб, тошнота, головокружение, слабость, даже боль в суставах и пояснице – все сопровождающие нестерильное введение наркотика симптомы проявились у меня сейчас в полной мере. За годы наркоманского стажа трясло меня на удивление редко, но не могу не признать, что достаточно метко, и это жуткое состояние запомнилось мне на всю оставшуюся жизнь. Находясь на излечении в стационаре, я узнала, что медицинским языком этот кошмар заковыристо именуется «гипертоксической реакцией» и вызывается попаданием в кровь разнообразного дерьма в виде живых и мертвых микроорганизмов, однако, поверьте мне на слово, если тебя по-настоящему трясет, ты навряд сможешь членораздельно выговорить хотя бы одно из вышеперечисленных понятий, потому что единственное, о чем ты в силах думать в этот момент, это как бы не двинуть коньки.

Однажды мне довелось стать свидетелем (а заодно и непосредственным участником) такого распространенного среди наркоманов явления, как групповая тряска, когда несколько человек ставятся одной машинкой, и каждому достается персональная порция «острых ощущений». Кажется, тогда я уже сидела на дезе, и мне были глубоко безразличны возможные последствия вопиющего несоблюдения элементарной санитарии, а между тем, знавала я и тех, кого не просто «тряхануло и отпустило» – на моей памяти летальный исход не миновал как минимум двоих.

Внезапно испытав печально знакомые приметы, я невольно вспомнила про психологический аспект наркомании – Потапыч как-то сказал мне потрясающую вещь, справедливость которой я только что почувствовала на собственном опыте: не важно, как долго ты остаешься чистой, фантомные ощущения будут преследовать тебя до конца твоих дней; как у переживших ампутацию пациентов годами болит давно отрезанная рука, так и бывший наркоман никогда не избавится от своих воспоминаний, и вся его жизнь превращается в борьбу со своей памятью. Особенно принципиальной эта борьба становится, когда тебе действительно есть, о чем вспомнить, и это аккурат мой случай. Не зря же все приятные эмоции я автоматически сравниваю с приходом, а негативные неизбежно наталкивают меня на мысли о ломке.

Сидеть на корточках под карнизом, слушать, как сверху тяжело падают скопившиеся на крыше капли, и предаваться раздумьям о своем прошлом в ситуации, когда настоящее можно выжимать, а в будущее лучше не смотреть, вдруг показалось мне совершенно несусветным бредом. Возможно, от стресса, холода и обиды у меня окончательно помутился рассудок, и я зависла между двумя измерениями, но меня не покидало странное чувство причастности к чему-то вселенски значимому, вследствие чего я осознавала неведомую ранее ответственность за… А вот тут начиналась такая умопомрачительная муть, что я предпочла до поры до времени не засорять ею мозги. За решением проблем межгалактического масштаба я могу запросто оказаться без жилья, без работы и в результате без средств к существованию. И зачем тогда, спрашивается, судьба дала мне второй шанс, если я так и не научилась ценить «земные радости простые»?

Сигареты безнадежно отсырели, спички промокли, и, пожалуй, это было наиболее отвратительное открытие из длинного списка снизошедших на меня сегодня откровений. Безумно хотелось курить, спать и даже, кажется, есть, а мне предстояло переться практически через весь город мало того, что по грязным лужам, так еще и босиком. Благоустройством Перовских улиц в условиях урезанного в связи с кризисом финансирования местные власти занимались постольку поскольку, а уж про ливневую канализацию вообще не стоило поминать всуе, и всего за полчаса город залило до уровня обезвоженной засухой Венеции. Дождевая вода обильно скопилась у тротуаров, заполнила выбоины в асфальтовом покрытии дорог, а кое-где и вовсе поднялась так высоко, что безболезненно пересечь эти искусственные озера способны были разве что только водоплавающие представители пернатых.

Закатав джинсы почти до колена, я старательно лавировала между лужами и первое время даже пыталась обходить особо «глубоководные» участки, но потом не выдержала, плюнула и пошла напролом. Первостепенная задача состояла в преодолении любой ценой расстояния до Губаревской общаги, а, учитывая, что цель обычно имеет свойство оправдывать средства, я решила не заморачиваться на чистоте и без того утратившей товарный вид одежды, а пожертвовать внешними изысками в угоду скорости передвижения.

Дабы удостовериться в отсутствии надвигающейся угрозы повторения недавнего потопа я задрала голову кверху, и неожиданно увидела отчетливо пульсирующую в небе красную точку Нибиру. За мной наблюдали, меня контролировали, и, возможно, даже оберегали. Вопрос – зачем? Сумеем ли мы с Айком найти на него ответ, или неминуемое сближение планет произойдет раньше, чем наши домыслы обретут относительно логичную форму?

И все же это не бурно обсуждаемый в прессе Апокалипсис, намеченный по черт знает чьим подсчетом как раз на конец текущего года: нефилимам не выгодна гибель Земли, неизбежно последующая в случае столкновения двух небесных тел. Я это знаю, и Айк знает, потому что нам под странной разновидностью гипноза внушили эту мысль, и она сидит в нас также прочно, как и сказочная репка в щедро удобренной почве дедкиного огорода. Нам одним позволили видеть Нибиру, нам одним дали возможность принимать послания ее обитателей, но тем не менее нам никто не давал права голоса. Мы –исполнители чужой воли, мы-пешки на шахматной доске галактики, мы-марионетки в руках умелого кукловода, и мы даже не достойны узнать, чего ради мы избраны на эту малопочетную роль.

Думы об исконном предназначении человечества здорово скрасили усеянный бесконечными препятствиями путь домой, и мне стало ясно, отчего особенно повернутые философы, погрузившись в размышления, с легкостью забывали о необходимости принимать пищу, а также, что очень важно применительно ко мне, и о потребности в никотине. Что ж, остался последний и самый главный рубеж – достучаться до тетки и в идеале избежать тяжелой оплеухи с ее стороны.

Во дворе простиралось настоящее болото, отличающееся от своего природного собрата исключительно отсутствием населяющих грязную жижу лягушек–квакушек и прочей сопутствующей живности. Впрочем, если дождливая погода постоит примерно с недельку, вонючий рассадник комаров жителям общаги будет обеспечен на постоянной основе. Форсировать избыточно увлажненный участок суши мне пришлось в размокших туфлях, так как ступить голыми ногами в это неминуемую помойку я себя заставить не смогла. Где только была моя природная брезгливость, когда один баян два раза по кругу ходил? Вспомнишь такое, и роптать на своего ангела-хранителя как-то сразу язык не поворачивается!

Иногда в жизни наступают такие обстоятельства, в которых неимоверно раздражавшиеся тебя ранее моменты вдруг начинают приносить однозначную пользу. Входную дверь единственного подъезда Губаревской общаги я саму по себе причисляла к выдающимся «приколам нашего городка», а уж представить ее закрытой было не проще, чем равноценно обменять малолитражку на лимузин. Много лет подряд отдаляющей подъезд от улицы двери не было как таковой, и, видимо, общую массу жильцов такое положении дел вполне устраивало, потому что попытки некоторых уставших от проходного двора активистов поквартирно собрать деньги неизменно терпели сокрушительных крах. Насколько мне было известно, инициаторами и единственными спонсорами установки двери в итоге стали супруги Зубаревы, да и то лишь после того, как коврик на их площадке превратился в любимое место отдохновения окрестных бомжей. Но оказалось, что любые засовы нашим народом автоматически воспринимаются в штыки и в опухших от беспробудного пьянства глазах выглядят чуть ли не ограничением конституционных свобод.

Кодовый замок едва ли продержался неделю, а затем Губаревские пролетарии выломали и примитивную защелку, вечно раскрытая нараспашку дверь полностью потеряла свое функциональную назначение, и все благополучно вернулось на круги своя: в подъезде с чистой совестью украшали пол смачными плевками, справляли по углам малую нужду, а некоторые несознательные личности среднего и старшего школьного возраста даже периодически покуривали травку между этажами.

Таким образом, я преспокойно проникла внутрь без каких-либо ключей, основательно выматерилась на царящий вокруг отечественный вариант египетской тьмы и из последних сил потащилась по ступенькам. В подъезде стоял неистребимо-сладковатый запах марихуаны, судя по плотности которого, «дудели в дуду» тут долго и основательно, и меня вновь замутило не то от отвращения, не то, наоборот, от желания присоединиться. Не скрою, минуты слабости на меня порой нападали, и о «дудке» я подумывала почти всерьез, но пока мне удавалось успешно соблюдать данную мне Потапычем целевую установку, гласившую «Всё или ничего».

На подходе к теткиной квартире я в очередной раз убедилась, что жизнь полна сюрпризов, и подстерегают они тебя в самых неожиданных местах.

–Шухер! Кто-то идет! –прошипел наверху приглушенный мужской голос, а невидимая в темноте девушка испуганно ойкнула с подозрительно знакомыми интонациями.

–Нюрка, тихо, это я, – чтобы разрядить накаляющуюся обстановку, сообщила я с нижнего этажа, – у тебя ключи есть?

В голову мне закралась нехорошая мысль, что скорая на расправу тетка Василиса, уличившая дочь в каких-нибудь аморальных проступках, чувствительным пинком под зад выгнала провинившуюся Нюрку из дому, и та теперь вынуждена дожидаться утра на лестничной площадке. Если причина ночных бдений сестренки заключается именно в этом, то мне тоже придется не сладко. Сомневаюсь, что далекое от радужного настроение тетки поспособствует улучшению наших непростых взаимоотношений.

–Римма, ну ты меня и напугала! – с облегчением выдохнула Нюрка, – я чуть со страху не умерла!

–И носит же тебя, мать твою! – шепотом подтвердил Нюркин кавалер, при ближайшем рассмотрении оказавшийся недавно демобилизовавшимся из армии Витькой Бушминым, проживающим от нас через два дома, – ты откуда такая, как мокрая курица?

Я настолько вымоталась и устала, что готова бы честно выложить одарившему меня заслуженным «комплиментом» Витьке всю правду-матку, но неожиданно задумалась, что из моих уст прозвучит более убедительно: ужин в «Рубенсе» или контакт с инопланетянами, а потом и вовсе решила воздержаться от излишней откровенности.

–Под дождь попала, – без претензий на оригинальность объяснила я, -Витек, дай курить!

Застигнутая врасплох парочка вопросительно переглянулась и, похоже, негласно пришла к выводу, что я, в сущности, свой человек, и опасаться меня не стоит. Да и резон мне стучать тетке Василисе на Нюрку, если я сама по уши в косяках?

По правде говоря, вдоволь надышавшись окутавшим подъезд запахом анаши, я собиралась прочесть этим двум товарищам краткую лекцию на тему вреда каннабиса, но на поверку я не обнаружила ни у кого из них компрометирующих признаков, и от поучительной беседы пришлось отказаться. Ну, и на том спасибо! Конечно, нежная дружба не закончившей школу Нюрки с местным ловеласом Бушминым мне тоже не слишком нравилась, но это уже теткина забота и никак не моя. В здешнем окружении все делается рано: рано беременеют, рано выходят замуж, рано разводятся, рано спиваются и рано стареют. Если у Нюрки не хватает ума поднять планку хоть чуточку повыше, никто не будет тянуть ее за уши, в том числе и ваша покорная слуга.

–Римма, мы сейчас с тобой потихонечку зайдем, чтоб мать не разбудить, – какие-никакие нормы приличия в Нюркином мозгу все-таки наличествовали, и фривольно гуляющую по ее талии Витькину руку сестричка упорно сбрасывала раз за разом, – ты меня только не сдавай, ладно?

–Да без проблем. Оно мне надо? Траву, главное, не курите!– я стряхнула пепел в подвешенную на перилах банку из-под сгущенки и осторожно покосилась на дверь, – а тетка точно не услышит?

–Не должна, -неуверенно пожала плечами Нюрка, – я специально дверь захлопывать не стала, так, прикрыла немножко.

–Ничего, экзамены сдашь, так я к вам сразу зайду! – торжественно заявил Витька, -а к осени и свадьбу сыграем. Я Нюрку еще вот такой соплюшкой помню, я пока служил, она вон какая невеста выросла! Как увидел, так и пропал!

–Свадьба, она еще когда будет, а если мать нас увидит, обоим достанется, – неожиданно охладила пыл своего ухажера сестренка, – пойдем, Римма, пока мать не проснулась.

Совершенно не стесняясь моего присутствия, Бушмин с силой притянул Нюрку к себе, чмокнул в губы, от души хлопнул по заднице и на цыпочках двинулся вниз по ступенькам. Сестричка проводила его влюбленными глазами, повернулась ко мне и проникновенно выдала:

–Вот какая бывает любовь, Римма. А ты, наверное, ничего такого и не знала, – Нюрка скользнула мимолетным взглядом по моей потрепанной наружности, мало подходящей для амурных приключений, и сочувственно добавила, – да и вряд ли теперь уже узнаешь….

ГЛАВА XIV

В случае, если сестренкой двигала подспудная мысль меня унизить, я вынуждена была констатировать, что Нюрка жестоко просчиталась. Любовь-морковь и ее производные занимали в моей нынешней жизни настолько незначительное место, что к подобным замечаниям я относилась так же безразлично, как и к периодически активизирующимся попыткам тетки Василисы принудительно устроить мою судьбу, нацеленным, думаю, в первую очередь на мое скорейшее выселение со своей малогабаритной жилплощади. Учитывая, что при выборе потенциальных кандидатов на мою покрытую застарелыми «дорогами» руку тетка руководствовалась исключительно отсутствием у них материально-жилищных проблем, и такие немаловажные личностные характеристики, как наличие намека на интеллект, ею демонстративно игнорировались, искусно подстроенные «свидания» неизменно заканчивались гневными обвинениями в моей чрезмерной разборчивости.

Когда я устроилась на работу, в душе у тетки затеплилась слабая надежда, что я встречу своего избранника среди сотрудников перовского Горкомхоза, однако ее и тут постигло глубочайшее разочарование. Ежедневно надевая оранжевый жилет, я автоматически приобретала в глазах окружающих статус бесполого существа, чуждого каким-либо проявлениям женского начала, и, честно сказать, данное обстоятельство меня только радовало. Порой до меня долетали слухи о «служебных романах» в нашей бригаде, но я предпочитала пропускать их мимо ушей и принципиально не комментировала последние новости с любовных фронтов.

С объективной точки зрения я понимала, что у большинства людей существуют определенные физиологические потребности и относилась к подробному смакованию процесса их реализации с олимпийским спокойствием: просто мной самой на протяжении четырех долгих лет владело лишь одно желание, и доза успешно заменяла мне любые другие удовольствия. Причиной моей сексуальной холодности, скорее всего, была ярко выраженная эмоциональная фригидность, которая возникла у меня после отказа от употребления героина. Явно преждевременно, на мой взгляд, требовать от того, кто с превеликим трудом стал хотя бы просто человеком, быть еще и полноценной женщиной, разве не так?

Домой мы с Нюркой благополучно проскользнули незамеченными, и шанс на бесконфликтное утро у меня гипотетически остался. После двух бессонных суток своему матрацу я обрадовалась, как родному. Первым делом я избавилась от мокрой и грязной одежды, и даже подумывала нанести превентивный удар по начинающейся простуде, но побоялась разбудить тетку шумом закипающего чайника. В итоге на сон грядущий пришлось довольствоваться наспех сооруженным бутербродом и сигаретой из стратегических запасов, а также кратким обращением к безмятежно посапывающему ангелу-хранителю с просьбой переступить через свою махровую лень и принять срочные меры по предотвращению утраты моей работоспособности. Черта с два мне Степановна даст больничный! Болеть на законодательной основе в нашем мире имеют право лишь люди с безупречным прошлым – бывшему наркоману в случае недомогания, вызванного самыми банальными причинами в диапазоне от вирусной инфекции до переохлаждения организма, доказать, что ухудшение состояния здоровья не связано с возвратом к героину, обычно практически невозможно, да и во избежание ненужных подозрений от греха подальше не стоит и пытаться.

Тетка Василиса за перегородкой храпела так гулко и раскатисто, что непривычный к такому громкому звуковому сопровождению человек, в муках проворочался бы без сна остаток ночи, но я мало того, что устала, как ломовая лошадь, так еще и давно прошла адаптационный период к теткиной акапелле. Если уж на духоту и невыветриваемый запах подгоревшей пищи я обращала не больше внимания, чем пресловутый Тузик на брендовую принадлежность самозабвенно разрываемой им тряпки, то под храп я и вовсе засыпала, словно под колыбельную песенку. Хуже приходилось спящей в одной комнате с матерью Нюрке – судя по кишащему натянутыми тройками табелю, в школе сестренка сильно не напрягалась, и в отличие от меня понятие «срубиться от усталости» ей было в корне не знакомо, а следовательно, и засыпала она не в пример дольше и тяжелей. Дошло до того, что Нюрка даже предлагала мне поменяться спальными местами, однако в результате разового эксперимента, от своей затеи отказалась, так как мои ранние сборы на работу мешали ей спать еще больше теткиных рулад.

Этой ночью я снова видела сны, как ни странно, вовсе не героиновые, и, похоже, на собственном опыте блестяще опровергла утверждение кого-то из ученых, гласящее, что все наши сновидения есть отражение в действительности произошедших с нами событий. В соответствии логикой этих не лишенных здравого смысла рассуждений, мне должен был присниться Айк и закономерно вытекающие из встречи с ним последствия, но в мой перегруженный мозг один за другим врывались совсем иные образы – яркие, трехмерные и непонятные.

Я медленно планировала в небе и с высоты птичьего полета наблюдала распростертую подо мной пустыню, сплошь покрытую россыпью бурых камней. Открывающаяся моему взгляду картина казалась величественно мрачной, а каждый ее штрих пронизывало ощущение невероятного могущества безымянного художника. Мертвые с виду камни излучали мощные энергетические потоки, устремленные в открытый космос, а испещряющие иссушенную землю линии, словно открытые каналы, принимали кодированные сигналы извне. Чем дальше я удалялась от поверхности, тем заметнее становилась геометрическая направленность наземных рисунков, изначально производящих впечатление хаотичного нанесения. А потом немые линии и контуры вдруг «заговорили».

Глубокие борозды и тонкие царапины на земной поверхности больше не выглядели бестолковой «калякой-малякой», принадлежащей авторству заполучившего в безраздельное пользование шариковую ручку ребенка – они внезапно обрели завершенную цельность очертаний и сложились в отчетливые фигуры гигантских размеров. Исполинские изображения перемежались расходящимися в разные стороны линиями, чьи причудливые изгибы образовывали трапеции и треугольники с заключенными внутри представителями земной фауны, среди которых даже в стилизованных рисунках с легкостью узнавались обезьяна, собака, ящерица, рыба и множество различных птиц.

Если фигуры животных поражали четкостью и достоверностью почти детального исполнения, то единственное, отдаленное напоминающее человека изображение, наводило на мысль о применении всего лишь обобщенного символа. Тем не менее руки гиганта обладали тщательно прорисованными пальцами, и с огромной высоты еще сильнее бросалось в глаза несоответствие их количества: пять на правой конечности и всего четыре на левой.

По идее, наиболее сильные переживания должно было вызывать доселе неизведанное ощущение полета, но меня не покидало чувство обыденности панорамного обзора, будто бы я и раньше неоднократно открывалась от Земли, чтобы окинуть взглядом это древнее панно. Гораздо острее я воспринимала таинственные сгустки невидимого излучения, исходящего из нескольких точек особо высокой концентрации космической энергии.

Лучи касались моей обнаженной кожи и проникали сквозь нее, причиняя какую-то сладкую, сравнимую с филигранным попаданием в вену-«синявку», боль, мгновенно переходящую в блаженство. Рассеянный свет струился вверх и достигал границ Солнечной Системы, где в Облаке Оорта смешивался с красноватым свечением Нибиру и растворялся в ее агрессивной, непригодной для дыхания атмосфере. Планета-корабль существовала на искусственном обеспечении, она была также мертва, как и бурые камни в безводной пустыне, но ее обитатели знали, что может опять наполнить Нибиру жизнью. Это был старый проверенный способ, безотказно сработавший три с половиной тысячелетия назад, и ведущие отчаянную борьбу за выживание нефилимы готовились применить его вновь.

У меня не получалось понять неподвластную логику их высокоразвитого мышления, потому что в голову мне вбрасывались лишь отрывистые мыслеформы, и, сколько бы я не пыталась придать им подобие системности, мои старания натыкались на непреодолимый барьер между нашими цивилизациями. На уровне аксиомы я осознавала лишь одно: связь Земли и Нибиру так же прочна и неразрывна, как брачный союз отметивших золотую свадьбу супругов, однако взаимоотношения двух планет далеки от равноправных, для нефилимов мы в большей степени источник ресурсов, чем партнеры. Зачем же тогда они ищут контактера, если могут просто спуститься на Землю и взять то, что им нужно? Что им мешает, и чего они хотят от нас с Айком? Что значат показанные мне рисунки и что несут в себе эти странные лучи, устремляющиеся с земной поверхности?

Я проснулась от пронзительной трели надрывающегося со всей мочи телефонного аппарата и долго не могла сообразить, откуда исходит этот раздражающий трезвон. Больное и разбитое состояние, наступление которого я так боялась, меня все-таки накрыло, в ушах шумело, в горле першило, в висках стучало – в общем, хуже и не придумать, а тут еще и проклятый телефон дребезжал с такой настойчивостью, будто от этого звонка напрямую зависел выход страны из финансового кризиса. Я с головой укуталась в покрывало, и подтянув колени к груди, свернулась в позе эмбриона, но легче мне от этого совсем не стало, так как неизвестный абонент после секундного перерыва продолжил упорно дозваниваться до черт знает почему не поднимающей трубку тетки. Или это Нюркин хахаль решил с утра напомнить о себе, чтоб ему пусто было?!

Когда я, наконец, заставила себя разлепить веки, и в глаза мне сходу ударил поток ультрафиолета, до меня дошло, что тетка Василиса давно укатила на «фазенду», а Нюрку прихватила с собой, невзирая на яростное сопротивление последней. Для меня же сии баталии прошли незамеченными исключительно по причине глубокого и продолжительного пребывания в царстве Морфея, сопровождающегося больше похожими на галлюцинации снами, и, следовательно, можно было сделать замечательный вывод, что до вечера меня никто не побеспокоит. Так что осталось доходчиво сообщить перебившему мои калейдоскопические видения телефонному террористу о своем нежелании выступать в роли секретарши для своих родственников и обдумать варианты экстренного оказания себе первичной медицинской помощи.

–Ну, слава тебе господи, выспалась! – ехидно отреагировала Нина Степановна на мое полусонное «Алло», – до тебя дозвониться сложней, чем в Смольный! Как дела? На работу завтра выходить собираешься?

–Ага, – без энтузиазма подтвердила я и вдруг совершенно по-настоящему закашлялась, – простите, горло болит…

–Купи фурацилин и полоскай весь день, – уверенно посоветовала Степановна, – к утру, как рукой снимет. Я чего звоню-то, с понедельника нашу бригаду на другой объект переводят, так ты смотри также на Спасский не притащись! Мы теперь будем около «Променада» мусор убирать, знаешь, где это?

«Променад»…Где-то я уже это название слышала, притом буквально на днях. Еще бы вспомнить, при каких обстоятельствах и из чьих уст оно прозвучало…

–Что-то знакомое…, – уклончиво отозвалась я, шмыгнув носом, – уточните, пожалуйста!

–Торговый центр на Иванова, его все в городе знают, не заблудишься. Спросишь, если что.

Я вспомнила, кто затрагивал «Променад» в недавнем разговоре со мной и в связи с чем это было сделано, и от этой горькой правды мне стало до невероятности хреново. Попадись мне сейчас мой вконец распустившийся ангел-хранитель, который не только не уберег меня от несвоевременного обострения простудного заболевания, но еще и проморгал не лезущую ни в какие ворота подставу, я бы его голыми руками придушила, невзирая на нимб, крылышки и божественное происхождение как таковое. А, может, я все-таки ошибаюсь?

–Нина Степановна, а этот «Променад» не Мезенцевым принадлежит? – с замиранием сердца спросила я, -вы, случайно, не знаете?

–Нет, она еще и вопросы задает! – откровенно не одобрила моего вынужденного любопытства бригадирша, – вроде бы, говорят, им. Да у нас в Перовске почти все Мезенцевым принадлежит, тебе-то с этого что?

–Ничего, просто спросила, – я в изнеможении опустилась на Нюркину кровать и ничком упала на подушку, – завтра утром буду. До свидания, Нина Степановна.

Наверное, все было вовсе не так страшно, как я себе сходу нафантазировала, но у меня почему-то никак не выходило выбросить из головы картину следующего содержания: вот я, в застиранном оранжевом жилете с лыжной палкой и бумажным мешком в руках сосредоточенно избавляю прилегающую к «Променаду» территорию от бутылок, бумажек и прочего в ассортименте оставляемого не слишком чистоплотными горожанами мусора, а в этот самый момент к парковке подъезжает на своем скутере ничего не подозревающий Айк, мы с ним сталкиваемся лицом к лицу.

Как же прекрасны и благословенны были те далекие времена, когда опасающиеся разоблачения дамы носили широкополые шляпки с густыми вуалями… А мне что предлагается делать? В двойной накомарник облачиться?

ГЛАВА XV

Вариант с накомарником, даже вздумай я рассматривать его на серьезной основе, выглядел абсолютно несостоятельным, благодаря слаженным действиям борцов с москитами, подчистую вытравивших досаждающих жителям Перовска кровососов, и мой вызванный полученным от Степановны «пренеприятнейшим известием» душевный разлад внезапно достиг своего апогея. Как и у всех бывших наркоманов, повышенная стрессоустойчивость не относилась к числу моих несомненных достоинств, и если до этого момента у меня еще получалось держать себя в руках и благополучно избегать истерических припадков, то сейчас почти забытая эмоциональная болтанка в полной мере дала о себе знать.

Меня нещадно душил кашель, к горлу тугим комком подступали рвущиеся наружу рыдания, голова раскалывалась от боли, глаза слезились, а накопившийся за долгие месяцы негатив настойчиво требовал выхода, заставляя дико молотить плотно сжатыми кулаками о Нюркину подушку в пестрой цветастой наволочке. Больная и подавленная, без копейки денег в кармане, с ужасающими перспективами неизбежного раскрытия своего инкогнито – это было слишком для меня одной.

Меня бешено колотило не то от холода, не то от ненависти к самой себе, я пыталась закурить, но сигарета дважды выпадала из трясущихся пальцев, а когда третья по счету попытка, наконец, увенчалась успехом, меня скрутил тяжелый, бухающий кашель, выворачивающий наизнанку пропитанные никотиновой смолой легкие. Мучительные спазмы в груди согнули меня пополам, я упала на колени рядом с холодильником и долго не могла отдышаться после очередного приступа. Единственным светлым пятном на фоне непроглядного кошмара являлось отсутствие любопытных очевидцев, и от этой случайно промелькнувшей в мозгу мысли мне вдруг полегчало до такой степени, что я сумела принять вертикальное положение без посторонней помощи, обойдясь лишь кухонной тумбочкой в качестве точки опоры.

Оставлять квартиру на мое попечение тетка Василиса считала крайне рискованным и перед тем, как уйти, надежно прятала все представляющие более или менее значительную ценность вещи, а для пущей уверенности в сохранности своего имущества еще и закрывала меня с обратной стороны. Конечно, это было невыразимо гадко и унизительно, но на совесть поработавший над моей социализацией Потапыч сформировал во мне моральную готовность к подобному отношению, и наполненные извечным подозрением теткины взгляды меня практически не задевали. Я прекрасно осознавала свое место, я понимала, что иной реакции я, в сущности, не заслужила, и для того, чтобы завоевать доверие окружающих, мне предстоит пройти тернистый путь длиною в несколько лет, однако, иногда в своей параноидальной осторожности тетка Василиса переходила все разумные границы, и меня охватывало острое желание вырваться из этой душной клетки, где я постоянно чувствовала себя кем-то средним между «дрожащей тварью» и бессловесной скотиной.

Порой я словно наяву слышала ласково шепчущий мне в ухо голос змея-искусителя, и жадно внимала соблазнительным обещаниям в мгновение ока окрасить серость промозглого мира искрящимися красками шумного фейерверка. Мне было слишком хорошо знакомо ощущение распростертой у моих ног вселенной, и я легко могла снова стать королевой мира, но, возможно, меня до сих пор спасали не успевшие потускнеть воспоминания о том, что мое королевство существовало только в моем заледеневшем от героина воображении и окружающие волшебный дворец хрупкие стены не выдерживали простейшего испытания реальностью.

Так или иначе, прогнозы тетки Василисы касательно возможного рецидива моей зависимости были столь же далеки от оптимизма, как и деревянный шпингалет от инфракрасного замка, и она искренне оправдывала свои нередко откровенно оскорбительные действия народной мудростью «Доверяй, но проверяй». И ладно бы тетка тщательно скрывала от меня только местонахождение денег, документов и своей пенсионной книжки, нет же, в стремлении обезопасить себя она пошла еще дальше и заодно спрятала с глаз долой домашнюю аптечку, состоящую преимущественно из упаковки цитрамона и средств от расстройства желудка. В случае крайней необходимости таблетки выдавались мне чуть ли под роспись да еще и с таким видом, будто бы я знала безотказный способ поймать кайф от разового приема слабительного.

В принципе, мне встречались особо одаренные товарищи, которым ничего не стоило сварить первоклассный винт практически из «топора», а также попадались изобретательные личности, виртуозно маскировавшие настоящие «колеса» вроде коды или трамала под какой-нибудь безобидный анальгетик, но меня мать-природа выдающимся талантом в данной сфере явно обделила, и потому теткины цоканья языком, хотя и переносились с хорошо разыгранным пофигизмом, меня неизменно обижали. Сейчас же, когда я в прямом смысле загибалась от головной боли, на смену банальной обиде пришло жуткое раздражение, постепенно перерастающее в стадию безучастной апатии. Раз мне нельзя ни болеть, ни лечиться, значит, остается снова лечь на матрац, сложить лапки и смиренно дожидаться либо своей безвременной кончины, либо возвращения тетки Василисы и надеяться, что ее сердце еще не превратилось в безразличную окаменелость, и она в итоге расщедрится на таблеточку аспирина.

Едкий табачный дым противно царапал легкие, но я из принципа докурила сигарету, невзирая на заметно усилившийся кашель. Вакуум в голове органично сочетался с вакуумом в душе, в какой-то момент мне начала нравиться эта звенящая пустота. Не осталось гнетущих мыслей, исчезли тяжелые переживания, все вокруг поплыло и завертелось. Вместо кривого потолка с осыпающейся известкой я вновь созерцала масштабную картину, персонально для меня спроецированную обитателями приближающейся к Земле планеты Нибиру.

Сейчас нефилимы хотели показать мне строго определенный участок, и выжженное палящим солнцем пространство неизвестной пустыни лишь мимолетно скользнуло перед моими глазами – по извилистой траектории меня несло к подножию песчаной скалы на берегу неспешно перекатывающего зеленоватые волны океана. С близкого расстояния спускающийся к воде склон выглядел ничем не примечательным куском горной породы, но после того, как управляющий моим внутренним зрением оператор неожиданно включил дальний план и многократно прибавил резкость, я увидела нечто настолько впечатляющее, что у меня перехватило дыхание от восхищения.

Занимающий большую часть прибрежной скалы рисунок на первый взгляд казался простым и незатейливым, но достаточно было внимательно всмотреться в безупречную гармонию образующих его линий, и бесхитростный эскиз моментально превращался в удивительное по красоте произведение искусства. Нанесенная на пологий склон фигура была скорее абстрактной и чем-то походила на гибрид подсвечника и трезубца, а с определенными допущениями претендовала также на роль схематичного указателя.

Темнота медленно окутывала гору, начиная с остроконечной вершины, и постепенно я перестала различать даже отдельные очертания незнакомого пейзажа. За спиной вдруг забурлил неожиданно проснувшийся океан, и внезапно переродившаяся во взметающиеся до небес буруны легкая зыбь хищно распахнула гигантскую пасть. Первая волна осторожно лизнула каменистый берег, на секунду отступила и с разбегу бросилась в атаку на беззащитную сушу. Взбесившаяся стихия захлестнула гигантское изображение, а вслед за ним в надвигающемся потоке бушующей воды потонул и весь прибрежный массив. Теперь я знала, что обозначает поразивший меня рисунок: он символизировал поднятые вверх руки обреченного на гибель существа, умоляющего остановить грозящий уничтожить все живое на Земле всемирный потоп.

–Вот же бессовестная, целый день без задних ног продрыхла! – сходу заклеймила меня тетка Василиса, -и ведь знала, что я с дачи еле живая приползу, так даже чайник не поставила!

–Болею я, -я осторожно открыла глаза и, столкнувшись с осуждающим теткиным взглядом, резко подскочила на матраце, – простудилась, наверное.

–Ага, болеет она, как же…, – ехидно прищурилась тетка, -как по гулянкам шастать, так куда только болячки деваются, а как по хозяйству что помочь, не дождешься. Врет, зараза, и не краснеет!

–Причем тут гулянки? Говорю же, заболела… -начала было я и вдруг поняла, что обвиняющая меня в регулярном сокрытии правды тетка в конкретном случае полностью права. Я не чувствовала ровным счетом ни одного из терзавших меня симптомов, а дышалось мне до того легко и свободно, словно я только что вернулась из расположенного в курортной зоне санатория. Неужели у моего ангела хранителя позднее зажигание включилось или тормозная жидкость закончилась?

–Мне уже намного получше! – торжественно объявила я, сворачивая матрац в рулон, – отлежалась, и все прошло. С чем, говорите, вам помочь нужно?

Тетка долго сверлила меня тяжелым, пронизывающим взглядом и тщетно пыталась определить, являются ли озвученные мною намерения поучаствовать в домашнем хозяйстве искренними или я всего лишь хочу загладить гипотетическую вину за какой-нибудь неблаговидный проступок, совершение которого мне до сих пор удается скрывать от бдительных глаз своей благодетельницы. В итоге она так и не пришла к окончательному выводу и вслух порадовалась, что я так быстро оклемалась и готова с утра приступить к общественным работам, «а то на кухне и без тебя развернуться негде», конец цитаты.

Простить мне вовремя не поставленный чайник тетка Василиса так и не смогла, и в отместку посадила меня чистить картошку к ужину. Нюрка, как оказалось, «ушла к подружке зубрить тесты», что в вольном переводе означало «cломя голову, понеслась на свиданку с Бушминым», и все прелести нелегкой бабьей доли достались мне единолично. В компании тетки даже процедура избавления картофельных клубней от кожуры автоматически превращалась в пытку, так как толщина очистков при этом контролировалась не менее придирчиво, чем качество продукции на стратегическом объекте. Выслушивать бесконечные замечания относительно кривизны моих рук вкупе с сомнениями по поводу того места, откуда они у меня произрастают, мне давно было не привыкать, и в ответ на теткину брань я предпочитала тактично отмалчиваться, в результате чего тетка быстро заскучала и, поручив мне помешивать малоаппетитное варево, отправилась состязаться с соседями за право помыться в общем душе.

Прилив бодрости, вызванный необъяснимым улучшением моего самочувствия, надо было как-то реализовывать, и как только теткина бурда закипела, я убавила газ и решила провести инспекцию пострадавшей от вчерашней непогоды одежды и выяснить, подлежит ли она восстановлению или потраченные на ее покупку деньги можно смело считать выброшенными на ветер. Больше всего досталось туфлям – возможно, имелись в Перовске еще более нуждающиеся граждане, которым пригодилось бы это жалкое подобие обуви, но честно говоря, мне проще было вышвырнуть туфли на помойку, чем искать желающих забрать их у меня самовывозом. Мятая и грязная блузка после деликатной стирки могла верой и правдой послужить еще не один сезон, а вот состояние джинсов внушало опасение.. Что ж, если не получится вернуть их в божеский вид, определю в рабочие… Вот, черт!

Перед тем, как отложить одежду в корзину, я всегда дотошно проверяла карманы – а вдруг там завалялась какая-нибудь мелкая, но очень нужная в случае отсутствия сигарет денежка. Сегодняшний раз не стал исключением, однако вместо денег в кармане джинсов обнаружился с мясом выдранный из тестового сборника листок бумаги с номером телефона Айка. И все бы замечательно, но долговременное пребывание в насквозь мокром кармане сказалось на и без того неразборчивых каракулях не лучшим образом – чернила растеклись, цифры размазались, и разобрать что-либо без применения специальной шпионской техники, естественно, не представлялось возможным.

Собственная непредусмотрительность, повлекшая за собой практически непоправимые последствия, расстроила меня намного больше, чем теткина привычка прятать от меня аптечку. Не факт, что я осмелилась бы набрать этот номер, но тем не менее, у меня был шанс это сделать. Выходит, перевод нашей бригады к «Променаду», наоборот, стал моим спасением от позора? Да, торговый центр принадлежал семье Айка, но сейчас, когда эмоциональный накал давно остыл, я понимала, что это вовсе не означало ежедневного посещения парнем объекта родительской недвижимости. Айк будет искать меня на той же самой остановке, или на проспекте Вознесенского, но никак не возле «Променада», и если мне чуточку повезет, мы вполне можем и не встретиться. Но разве это, черт побери, хорошо?

Я совсем запуталась: в жизни, в себе, в своих видениях. Моя выстраданная стабильность больше не казалась мне наивысшим благом, она стесняла меня, она железным обручем сдавливала мою грудную клетку, она жестко ограничивала мою свободу. Я неосознанно ждала продолжения, хотя и не решалась себе в этом признаться, но я также понимала, что любые встряски для меня губительны и боялась в одиночку не справиться с демонами прошлого. Айк действительно открыл для меня новую галактику, и речь здесь шла не только о системе Облака Оорта, он вывел меня на нейтральную полосу между наркоманским прошлым и беспросветным будущим, но без него я больше никогда не найду этот мост, и меня ждет либо унылое существование в Губаревской общаге, либо героин.

ГЛАВА XVI

Из двух вышеприведенных альтернатив меня абсолютно не устраивала в равной степени ни одна, и неизвестно, как долго бы я занималась сравнительной оценкой довольно сомнительных преимуществ каждой из них, если бы вверенный моему попечению суп не предпринял сопровождающуюся злобным шипением попытку совершить отчаянный побег из кастрюли. Учитывая, что бои за «место под душем» воскресным вечером велись не на жизнь, а на смерть, тетка стопроцентно должна была вернуться в неостывшем воинственном настроении и в случае кулинарной неудачи с выкипающей похлебкой предсказуемо оторваться на мне. Суммарный объем обрушившихся на меня за последние сутки разносортных неприятностей давно превысил предельно допустимый уровень, и вступать в конфликт хотя и со свежевымытой, но не ставшей от этого более покладистой теткой Василисой мне до жути не хотелось, а потому я резко переключилась с философского осмысления своей горькой судьбины на срочное спасение захлебывающегося на плите бульона.

В результате своевременно проведенных реанимационных мероприятий, обиженно булькающий суп благополучно уцелел, и к приходу тетки уже дымился на столе, распространяя неизменно вызывающий у меня откровенные рвотные позывы запах свиных рулек. Не выработай я в себе привычку воспринимать любую пищу исключительно в качестве топлива для организма, съесть это, с позволения сказать, блюдо я смогла бы, пожалуй, разве только после недельной голодовки, да и сейчас я старалась дышать преимущественно ртом. Вкус у этого «деликатеса» безупречно гармонировал с ароматом, взгляда мутноватая баланда с плавающими в ней овощами тоже особо не радовала, и я инстинктивно глотала ее с закрытыми глазами. Морального права критиковать теткину стряпню я, конечно, не имела по причине ограниченности своих поварских навыков лишь разогревом полуфабрикатов в микроволновой печи, однако понять Нюркиного отца, сделавшего ноги еще до рождения дочери, мне большого труда не составляло. Несмотря на то, что тетка Василиса неоднократно утверждала, что родила ребенка только для себя, и ни в каких мужиках она принципиально не нуждается, я была совершенно уверена, что тот, к чьему сердцу она единожды попробовала проложить путь через желудок, серьезно рисковал умереть от несварения.

Помимо «божественного» супчика из рулек конец выходного дня ознаменовался также грандиозным скандалом между теткой Василисой и заметно припозднившейся Нюркой. Оказалось, что не позднее, чем завтра утром сестренке предстояло сдавать государственное тестирование, и, по мнению тетки, накануне ответственного события, всем порядочным выпускникам надлежало либо корпеть над заданиями, либо на худой конец, спать в обнимку с книжкой, но никак не болтаться до ночи черт знает где. По всем признакам, Нюрка уже воображала себя без пяти минут законной супругой Витьки Бушмина и самозабвенную теткину ругань демонстративно пропускала мимо ушей, однако пара чувствительных затрещин живо вправила сестричке мозги, и она по крайней сделала не очень убедительный вид, что завтрашние оценки ей небезразличны.

Школу Нюрка заканчивала через пень-колоду, и похоже, тестирование рассматривала как неизбежную формальную процедуру, которую надо обязательно пройти (не факт, что, с положительным итогом) для того, чтобы на всех парах, наконец, чухнуть во взрослую жизнь. Учиться дальше Нюрка желанием не горела, предрасположенности ни к одной профессии она не выказывала, и потому цели набрать минимальный проходной балл для поступления в вуз, по-видимому, не ставила, а значит, не считала нужным лишний раз напрягаться при подготовке к экзамену. Впрочем, от настырной и бескомпромиссной тетки Василисы можно было смело ожидать чего угодно, в том числе и принудительного обучения единственного чада по рабочей специальности в какой-нибудь Перовской фазанке. С врожденным умением Нюрки напропалую прогуливать учебу, резонно предположить, что соотношение отданных за просвещение денег и реально усвоенных сестренкой знаний будет уж точно не в пользу последних.

Взяв на вооружение бессмертную пословицу о неминуемом треске холопьих чубов в процессе барской драки, я в разборки благоразумно не вмешивалась. Сама я в школе училась весьма достойно, и легко поступила на бюджетное отделение в престижный столичный университет. Другой вопрос, что сначала у меня за хроническое непосещение занятий отняли стипендию, а потом и вовсе отчислили за неуспеваемость, но как мне искренне хотелось верить, сии не делающие чести вещи происходили с моей наркоманской субличностью, к которой я настоящая больше ни имела ни малейшего отношения. Жаль, правда, что в зеркале теперь отражалась не юная красотка, разбивавшая сердца одним взглядом пронзительно-черных глаз, а какое-то маловразумительное «оно», внушающее окружающим лишь смесь презрения и сочувствия.

Притихшая после устроенного теткой нагоняя Нюрка в угрюмом молчании засела у компьютера и на контакт со мной пошла с явной неохотой, но иногда я проявляла завидную настойчивость, и со мной было проще поговорить, чем от меня отвязаться. Сейчас меня и вовсе мучил вопрос первостепенной важности, и я твердо знала, что если мне не удастся получить на него ответ, бессонная ночь будет мне всенепременно обеспечена. Ситуация значительно осложнялась еще и тем, что даже в детстве я никогда не играла в разведчиков, и следовательно, столь необходимые мне навыки деликатного выведывания информации у меня отсутствовали напрочь.

–Нюр, а ты свои тесты где сдавать будешь? – вроде бы как издалека приступила к расспросам я, решив в дальнейшем ориентироваться по обстановке.

Сестренка недоуменно повела округлыми, покатыми плечами и равнодушно сообщила:

–Где и все, в Индусе. Колхозники, кажется, в Педе сдают, а блатота всякая, типа лицеистов-гимназистов в МПУ. А тебе зачем?

–Для общей эрудиции, – на автомате ляпнула я, параллельно обдумывая, каким образом, полученные сведения могут быть использованы для достижения моей цели, – да просто так, думала, если рядышком буду, приду за тебя поболеть, волнуешься, наверное?

–Да на фиг надо, – отмахнулась Нюрка, покосилась в сторону кухни, приложила палец к губам и шепотом добавила, – видала я эти тесты, знаешь где! Мать только зря бесится, будто сама не понимает, что даже если я проходной выбью, на институт у нее все равно денег не хватит. Так оно мне надо упираться? Аттестат по любому получу, а после свадьбы какая учеба, я ж сразу в декрет уйду!

От неожиданного признания сестренки я поперхнулась своим следующим вопросом и долго собиралась с мыслями для ответной реакции. Вот тебе и Нюрка, молодая да ранняя!

–А Витька-то знает? – перед тем, как окончательно определиться со своей точкой зрения относительно услышанного, уточнила я и, честно говоря, не сильно удивилась, когда сестренка отрицательно помотала светловолосой головой.

–Дура ты, Нюрка, – откровенно подытожила я, – а как вчера из себя на лестнице святую невинность изображала, я прям поверила. Сказала бы ты ему лучше, пока аборт не поздно делать. Кстати, браки по залету чаще всего прочными не бывают.

Сестренка побагровела от праведного гнева и, выразительно свернув глазами, выдала нечто уже совсем бредовое:

–Да ты просто мне завидуешь, самой скоро тридцать стукнет, а ни котенка, ни ребенка. Кому ты вообще нужна?

После этих якобы оскорбительных слов, мне стало ясно, что вести с Нюркой конструктивный диалог на тему полового воспитания уже бесполезно, и она свой выбор сделала. Однако, в теткиной малосемейке и так довольно тесновато, а если еще и Нюрка принесет в подоле, мне здесь явно не будет места. И вот это уже звучит прискорбно.

Невзирая на то, что в довесок к требуемой информации я бонусом получила известие о Нюркином интересном положении и кучу нелестных эпитетов в свой адрес, кое-что полезное я все-таки выяснила. Весь контингент выпускников для сдачи экзамена разделили по трем местным вузам, и интересующий меня человек по всей вероятности будет бороться за высокий балл в Многопрофильном Перовском Университете, в народе известном под аббревиатурой МПУ. Получается, если тестирование начнется в девять и продлится примерно часа три, при некоторой доле удачи у меня появляется шанс выловить Айка в свой обеденный перерыв. Займу у кого-нибудь на работе денег на проезд, припрячу оранжевый жилет в подсобке и быстренько смотаюсь туда- обратно, благо Перовск – городок компактный и до МПУ от «Променада» предположительно всего несколько остановок. Может, это и хорошо, что я сегодня Айку не позвонила, пусть лучше к экзаменам готовится и не отвлекается на разную чушь.

Я же свой главный экзамен в жизни безнадежно провалила еще лет пять назад, но так как сон ко мне упорно не шел, а полночи напролет заниматься медитацией в преддверии монотонного физического труда по уборке улиц я не желала, мне пришла в голову мысль взять ручку и на бумаге зафиксировать свои недавние видения, дабы на пальцах не объяснять Айку их содержание. Мои успехи на ниве рисования явно нельзя было назвать выдающимися, но для создания примитивных набросков сгодилась даже такая бездарность, как я. Теперь главное, чтобы завтра опять дождик не ливанул, хватит с меня роковых просчетов. Додумайся я спрятать листок с номером Айка малость понадёжнее, и не пришлось бы в обед носиться по всему городу в то время, как мои товарищи будут коллективно потреблять в пищу купленные в ближайшем киоске беляши. Да и вообще, если разобраться, в моем возрасте достаточно неприлично бегать за малолетками, хотя с моим-то «послужным списком» о приличиях не стоит и заикаться, а уж унижений я натерпелась столько, что никому и в кошмарном сне не снилось.

Чувство взаимного доверия и интуитивно возникшего между нами с Айком взаимопонимания с момента нашего расставания на проспекте Вознесенского немного притупилось и потеряло свою бритвенную остроту, но тем не менее оно никуда не исчезло. Как не исчезла с небосвода и красная точка далекой Нибиру, окруженная рассеянным свечением астероидного шлейфа. Интересно, синхронен ли контакт, или мы с Айком получаем от нефилимов разные посылы? Может быть, второй контактер был нужен лишь для активации схемы, моя роль исполнена, и теперь Айк прекрасно обойдется своими силами? Не зря ли я затеяла завтрашнюю авантюру? Нуждается ли Айк во мне также сильно, как я нуждаюсь в нем, даже не в нем самом, а больше в том почти забытом ощущении собственной значимости, которое мне дает наше общение? Неужели я готова выглядеть смешной и глупой в глазах этих избалованных тинейджеров только ради того, чтобы показать практически незнакомому парню свои корявые художества? А вдруг это рука судьбы превратила в размытое пятно номер его телефона?

Я до утра проворочалась на своем матраце, толком не сомкнув глаз, и робкие предрассветные лучи стали для меня своего рода избавлением. Я так глубоко погрузилась в свои противоречивые размышления, что чуть не потащилась на прежнее место работы, в Спасский микрорайон, но вовремя вспомнила о перемене дислокации. С вечера я напрочь позабыла спросить о местонахождении торгового центра «Променад», блуждать по Перовским улицам наугад меня не прельщало, и на свой страх и риск я бессовестно растолкала безмятежно сопящую Нюрку и заставила ее описать мне подробный маршрут. А нечего, понимаешь ли, перед самым тестированием в постели разлеживаться!

Первые отголоски большого везения я почувствовала уже ранним утром. До «Променада» от общаги идти оказалось не в пример ближе, и на будущее можно было позволить себя вставать на полчаса попозже. Простудные симптомы меня совсем не беспокоили, и я невольно вспомнила про неожиданно переставшее причинять боль запястье Айка: контакт с нефилимами отнимал наши душевные силы, исцеляя при этом физические недуги. Порадовала меня и погода: на чистом горизонте не наблюдалось ни малейших признаков приближающегося дождя, и перспектива целый день месить грязь мне не угрожала. Все портили лишь проклятые сомнения, с остервенением терзающие мое сердце.

–Ну, Римма, давай рассказывай, кто твой тайный поклонник! – с громким хохотом потребовал вооруженный напоминающей средневековую рапиру лыжной палкой Вовка Краско, как только я показалась в пределах его видимости. Вовка приехал в Перовск из какого-то отдаленного сельского населенного пункта и в докризисные временя неплохо зарабатывал на стройке, а когда большинство объектов резко заморозили, предпочел общественные работы возвращению в родную деревню.

–Какой, к чертовой матери, поклонник? – я присела на изящную скамеечку, органично вписывающуюся в симпатичный скверик, разбитый вокруг торгового дома, и выбросила окурок в урну, – что это еще за шуточки?

–Какие шуточки, Римма? – в голос заржал Вовка, – вон, у Степановны спроси, если мне не веришь. Она-то уж точно шутить не любит!

–Развели тут цирк! – бесшумно материализовавшаяся из-за угла бригадирша блестяще подтвердила Вовкины слова об отсутствии у нее чувства юмора. На лице Нины Степановны отчетливо читалось такое неприкрытое возмущение, что мне стало слегка не по себе, – ты уже в курсе, Дивина, что случилось?

–Нет,– едва слышно ответила я, обуреваемая целой гаммой нехороших предчувствий, -я же два дня из дома не выходила, болела невозможно…

–Ага, ты, значит, болеешь, а твои обожатели коммунальную собственность портят. Еле-еле мне удалось начальство упросить, чтоб за стекло на остановке с ваших зарплат не вычитали, поменяли же его все-таки в субботу тогда. А сегодня с утра уже звонит мне Семенченко, бригадир, который сейчас за Спасский отвечает и говорит, а ты знаешь, Степановна, павильон ночью опять разрисовали той же краской несмываемой. Я ему – мои какие проблемы, нас на другой участок перевели, а Семенченко мне и отвечает: а не у тебя разве в бригаде Римма есть? Так вот, Дивина, на стекле здоровенными буквищами написано: «Римма, я очень сильно жду звонка»!

ГЛАВА XVII

Услышанное поразило меня до такой степени, что я окончательно потеряла самоконтроль и, преданно глядя Степановне в глаза, с надеждой поинтересовалась:

–А номер телефона он, случайно, не указал?

–Твою мать, она еще и издевается! – взвилась неверно истолковавшая мой машинально вырвавшийся вопрос бригадирша, – опять, наверное, дружков-наркоманов вокруг себя понасобирала! Разве ж нормальному человеку в голову придет послания на остановке малевать? С ума сойти можно, Дивина, одни проблемы от тебя!

–Да оставь ты ее в покое, Степановна! – неожиданно вступился за меня Вовка, – скорей всего, это вообще про какую-нибудь другую Римму написали! У нашей ведь даже и телефона нету. Ты сама подумай, кому она нужна?

Как ни странно последний из приведенных по-деревенски беспардонным Вовкой аргументов показался бригадирше наиболее убедительным, и она, наконец, прекратила угрожающе наступать на меня с недвусмысленными намерениями за шкирку вытрясти правду о ночном акте вандализма.

–И то верно, – окинув меня задумчивым взглядом, согласилась Нина Степановна, – но ты смотри у меня, Дивина, последний раз предупреждаю: занаркоманишь – пинком под зад с работы вылетишь! Ладно, идите инвентарь разбирать, надо до открытия территорию в порядок привести.

По логике вещей, явно не страдающему избытком деликатности Вовке нужно было выразить персональную благодарность за весьма оригинальный способ спасения моей попорченной следами инъекций шкуры от неминуемой расправы, но мне вдруг стало невыразимо мерзко на душе. Черт побери, если я для зачуханных работяг с заросшими многодневной щетиной рожами кажусь как минимум огородным пугалом, какая реакция ждет меня, когда я заявлюсь в МПУ, где сдают государственное тестирование выпускники элитных заведений? Всеобщая паника с дикими криками «Спасайся кто может» и объявлением срочной эвакуации?

По-моему, Вовка так и не понял, с чего это меня перекореживает от злости, а еще большее изумление у него вызвала внезапно последовавшая за исказившей мои черты гримасой лучезарная улыбка – искренняя, открытая, с демонстрацией всех своих коронок. А до меня всего лишь с некоторым опозданием дошло, что все мои сомнения были совершенно напрасны, и Айк меня не просто ждет, а еще и активно пытается напомнить мне о данном ему обещании. Для того чтобы потратить ночь перед решающим экзаменом на «художественное оформление» остановочного павильона, необходимо обладать определенным запасом личного мужества, щедро приправленным изрядной долей безрассудства, и такое откровенное «безумство храбрых» не могло не вызвать восхищение, а тем более остаться незамеченным.

От светлого осознания беспочвенности своих гнетущих опасений, мне настолько захорошело, что на протяжении всей первой половины рабочего дня я проявляла буквально чудеса производительности. Пересечься сейчас с Айком мы не имели даже гипотетической возможности, а, следовательно, оснований стесняться оранжевого жилета у меня не было равным счетом никаких, и потому я гордо выступала среди аккуратных клумб, представляющих собой настоящие шедевры флористики, с мусорным пакетом наперевес. В пакете весело шуршали упаковки из-под чипсов вперемешку с пустыми сигаретными пачками и мятыми шоколадными обертками, а также игриво позвякивали пивные бутылки, которые я планировала ближе к обеду отнести в пункт приема стеклотары и немного поправить свое финансовое положение.

«Променад» открывался в десять, однако я очистила свой участок уже около девяти. Судя по количеству отходов, здешний сквер являлся излюбленным местом отдыха перовской молодежи, к сожалению, не отличавшейся особой чистоплотностью. Скверик и в самом деле выглядел уютным и милым, а обилие резных скамеек позволяло комфортно расположиться в тени раскидистых деревьев. Да и сам торговый дом на фоне неказистых построек казался в провинциальном Перовске чуть ли не Эйфелевой башней. Может быть, огромных денег в маленьком городке и не зарабатывалось, но отмывалось, вероятно, по полной программе. Иначе откуда было бы взяться клиентуре для немыслимо дорогих бутиков, торгующих европейской брендовой одеждой, где бы находили покупателей продавцы элитных мобильных телефонов, за счет чего бы жили владельцы отделов профессиональной косметики и кто бы обеспечивал стабильный доход предлагающим сумасшедшее разнообразие услуг салонам красоты?

А между тем, все вышеперечисленные организации в Перовске еще как имели место быть и не думали сворачивать свою деятельность даже в условиях экономического кризиса, что говорило о неплохом уровне рентабельности. Стоит ли дополнительно упоминать тот факт, что подавляющее большинство данных торговых точек располагалось как раз под сводами шести корпусов «Променада», по размерам сопоставимых с площадью пары столичных стадионов?

Публика сюда за покупками приезжала тоже соответствующая. Респектабельные мужчины и роскошные женщины оставляли на парковке свои шикарные иномарки и чинно шествовали по ведущей к центральному входу лестнице под прицелом завистливых взглядов людей в оранжевых жилетах. Красивые и успешные хозяева жизни не замечали сверлящих им спины пролетариев – дамы дробно цокали каблучками, а господа галантно открывали двери. Два параллельных мира, и заблудившаяся в транзитной зоне я, которой с рождения была уготована совсем иная судьба, и которая сама превратила в ничто оставленный заботливыми родителями задел на будущее.

Первоначальная идея перехватить деньжат у кого-нибудь из сослуживцев оказалась невостребованной. Бутылок набралось столько, что даже в случае их сдачи по демпинговым ценам, вырученного капитала мне должно было легко хватить на поездку в оба конца. Я смылась минут за двадцать до обеденного перерыва, избавилась от жилета, сменила растянутую кофту на постиранную с вечера блузку, в сочетании с рабочими джинсами и наспех вытертыми от пыли кроссовками придающую мне нарочито небрежный вид, и с полным мешком бутылок выдвинулась «на дело». Всучить приемщикам немытую стеклотару мне удалось на голом энтузиазме, однако результат превзошел мои самые смелые ожидания: бутылки из-под распиваемого в прилегающем к «Променаду» сквере дорогого алкоголя ценились намного выше обычного, и положительную разницу я моментально инвестировала в сигареты. Не скажу, чтобы жизнь налаживалась, но кое-какие позитивные тенденции я, однозначно, наблюдала!

На остановке я невольно обратила внимание на густо обклеенный разномастными объявлениями павильон и вновь не сумела сдержать улыбку. Повезло кому-то: ведро воды с капелькой средства для мытья посуды, и стекло быстро обретет первозданный вид. Это вам не лак с лакорастворителем в поте лица ножичком отскребать!

На подножку отъезжающего автобуса я запрыгнула практически на ходу, так как мое внимание прочно приковал один из рекламных плакатов, резко контрастирующий с неприметными объявлениями высоким качеством полиграфии. «Я пришел, чтобы вы победили», гласил предвыборный лозунг изображенного на фоне безоблачного неба кандидата в местный представительный орган, выборы в который, как выяснилось из той же агитки, должны были пройти через две недели, и сама по себе эта информация не стоила выеденного яйца, я не могла оторвать глаз от венчающей слоган подписи: «С мыслями о нуждах избирателей, Дмитрий Мезенцев».

Солидный, седеющий мужчина в костюме-тройке, серьезный, интеллигентный, внушающий доверие кандидат – глаза достались Айку от отца, вот только в них еще не появилась эта выдающая возраст усталость и свидетельствующий в пользу обширного жизненного опыта уверенный взгляд. Навскидку Мезенцеву-старшему можно было дать полтинник с хвостиком – похоже, Айк был поздним ребенком.

Что-то Нюрка там говорила про отца-депутата, вероятно, Мезенцев баллотировался на второй срок. Да, Айку не мешало бы соблюдать осторожность – если его проделки станут достоянием отцовских соперников в борьбе за кресло в Законодательном Собрании, волна черного пиара сметет политическую карьеру Дмитрия Мезенцева, как мощный сель застигнутый врасплох поселок. Или прознают, к примеру перовские борзописцы, что «Маленький принц» водится с условно осужденной наркоманкой (что с наркоманкой бывшей, уже никому, естественно, не докажешь), и начнут делать далеко идущие выводы о природе наших общих интересов. Чего-чего, а лить дерьмо наши писаки умеют безупречно, словно в их учебной программе специально предусматривался подобный курс.

Градус моего настроения постепенно понижался и без вмешательства ангела-хранителя, скорее всего, упал бы до раздраженно-плаксивого состояния, но изо всех старающийся реабилитироваться херувим решил помочь мне в меру своих возможностей, учитывая странноватый характер помощи, довольно скромных. Сидевшая рядом со мной девушка вышла на одну остановку раньше и по рассеянности забыла на сиденье свои солнцезащитные очки, которые я, воспользовавшись отсутствием постороннего внимания, оперативно спрятала за пазуху. Объемные очки-бабочки занимали добрую половину лица и были будто созданы для маскировки. Ну, как говорится, и на том спасибо, или, что гораздо точнее, хоть шерсти клок.

Многопрофильный Перовский университет по здешним меркам считался учебным заведением для избранных. Вообще-то МПУ функционировал на коммерческой основе и процент обучающихся по государственному заказу студентов составлял достаточно незначительную величину, что наталкивало на мысль о том, что решающим фактором при поступлении являлось исключительно наличие требуемых денежных сумм, однако после кадровых перестановок в отечественном министерстве образования в стране началась активная кампания по уравниванию в правах частных и государственных вузов, и первым шагом в этом направлении стало введение единого тестирования выпускников, заодно выступающего и в роли вступительных экзаменов. Таким образом, не набравшие проходного балла абитуриенты полностью лишались возможности получить высшее образование, зато для преодолевших необходимый барьер открывались двери вузов сразу по всей стране.

Идея вроде как преследовала благие цели и была направлена на справедливую и беспристрастную оценку знаний, посредством сканирования заполненных бланков через компьютерную программу, но наш человек на то и наш человек, чтобы суметь выкрутиться из любой безвыходной ситуации. Насколько я знала, ключи к тестовым заданиям продавались направо и налево, в аудитории проводили подставных лиц, учителя помогали школьникам по телефонам, одним словом, хотели как лучше… Не думаю, что в МПУ дела обстояли совершенно по-другому, а уж для отпрысков Перовских шишек, ректоратом, наверняка были созданы все условия для достижения максимальных результатов. Нашей бы непутевой Нюрке кто-нибудь помог – еще неизвестно, как у нее с Бушминым дальше сложится, а сейчас даже улицы мести без блата черта с два устроишься!

Сигарету я выбросила в шаге от университетских ворот и десять раз об этом пожалела. Вокруг царила невообразимая суматоха, и до моего курения никому не было дела, а я бы хоть немного успокоила нервы. Отстрелявшиеся выпускники по одному выходили на улицу и моментально попадали в объятия взволнованных родителей, заполонивших всю площадку перед входом. Шум, гам и неразборчивый гвалт мешал мне сосредоточиться и отыскать в разноцветной толпе Айка, я упорно вглядывалась в раскрасневшиеся от жары лица, но углубляться в толпу не решалась. Осложнялись мои безуспешные поиски еще и тем, что я ужасно боялась опоздать на работу – Степановна отмечала нас сразу после обеда, и меньше всего меня сейчас привлекала перспектива вовремя не оказаться на месте.

По моим наблюдениям тестирование еще не закончилось, потому что издерганных родителей на улице находилось в несколько раз больше, чем выпускников. Особенно явно переживала молодая, белокурая женщина в летящем шифоновом платье – она сидела на лавочке под навесом, беспрестанно барабанила тонкими пальцами с украшенными фигурной росписью ногтями по деревянному подлокотнику, то и дело подносила в глазам платок и никак не могла успокоиться. Ее обутые в изящные босоножки ноги вслед за руками выбивали на асфальте нервный ритм, и ее поведение вдруг показалось мне до боли знакомым. А минуту спустя мои подозрения внезапно подтвердились.

–Юля, ну как там? – женщина бросилась наперерез появившейся на пороге университета девушке и чуть было не сшибла еще одну даму, также стремительно рванувшуюся навстречу выпускнице, – почему так долго?

Сдавать экзамены Юлька пришла в классической белой блузке и черной юбке-карандаш, выгодно подчеркивающей ее тонкую талию и длинные ноги, а волосы заплела в тугую косу до пояса. Деловой стиль ей просто безумно шел, и я некстати почувствовала неприятный укол зависти.

–Мы в начале одиннадцатого только начали, – объяснила Юлька обступившим ее с двух сторон женщинам, – говорят, тесты из департамента поздно привезли. Мамочка, да нормально все будет, мне легкий вариант попался, я его за полтора часа решила!

–Юля, а мой сын? – женщина в шифоновом платье невежливо оттеснила Юлькину мать и единолично завладела вниманием девушки, – как у него дела?

В ответ Юлька недоумевающе пожала плечами:

–Не знаю, тетя Алла, мы с ним в разных аудиториях были. Я его только утром в фойе увидела, так он какой-то потерянный был, кивнул мне и дальше пошел. Вы лучше у Денжера спросите, когда он выйдет, они оба на втором этаже сдают.

ГЛАВА XVIII

Выбранная мной в качестве укрытия беседка на поверку оказалась идеальной наблюдательной позицией: я все прекрасно видела и слышала, сама при этом оставаясь вне поля зрения. Но, увы, в этой бочке меда присутствовала даже не ложка дегтя, а доверху заполненный маслянистой субстанцией половник – я катастрофически не укладывалась в обеденный перерыв и, можно сказать, находилась в шаге от позорного увольнения. Так как лишиться в ближайшее время последнего куска хлеба в мои планы никоим образом не входило, надо было срочно что-то предпринимать и стремглав нестись обратно к «Променаду». Жаль, конечно, что достойную самого Эйнштейна изобретательность наркоманы проявляли исключительно в двух случаях: когда нужно достать дозу, это раз, и когда необходимо скрыть тот факт, что упомянутая доза попала в организм, это два. Принятие не связанных с героином решений давалось обычно настолько тяжело, что большинство наркоманов предпочитали не тратить силы на безмерно трудоемкий умственный процесс, и направляли свою постепенно угасающую мозговую активность в одно единственное русло. В общем, новаторского способа ненавязчиво привлечь к себе внимание мне в голову так и не пришло, и в ознакомительно-разведывательных целях я для начала наполовину высунулась из-за беседки.

–Я говорила мужу, не надо было так грубо с Артуром! – вблизи Алла Мезенцева выглядела чуть ли не моложе меня. Возможно, ей и вправду было слегка за тридцать, а возможно, подобный эффект достигался за счет ухоженной внешности и по-девичьи хрупкого телосложения. На ее фоне Юлькина мать смотрелась грузной матроной, хотя объективно в ее комплекции присутствовала лишь легкая полнота, присущая подавляющему большинству женщин данной возрастной категории, – понимаешь, Лидочка, они с отцом вечно конфликтуют, у Артура возраст такой, протестный… То татуировку сделает, то волосы обесцветит – самостоятельности ему хочется, независимости, только и всего. А Дмитрий, как всегда: вот, совсем от рук отбился, никакого воспитания. Вчера ударить его хотел, я в последний момент руку перехватила, так крупно повздорили.

Поинтересуйся родители Айка моим мнением, я бы предложила им познакомиться с Нюркой и иже с ними, дабы наглядно показать, что такое отсутствие воспитание и какие последствия оно за собой влечет. Вот тогда глубокоуважаемые господа Мезенцевы моментально осознали бы, что наколка на запястье и ночные гонки на скутере это не более, чем невинные шалости. Однако, я пришла сюда вовсе не для ведения педагогических дискуссий, и, как только Юлькина мать отвлеклась на обсуждение непростых взаимоотношений отцов и детей, настал черед моего выхода на сцену.

–Юля, можно тебя на минутку! – я пальцем поманила сосредоточенно вслушивающуюся в беседу двух женщин девушку, та удивленно взмахнула ресницами, но, несмотря на очки, практически сразу узнала во мне непосредственную виновницу своего унижения в «Рубенсе».

–Мам, я сейчас, – Юлька развернулась на каблуках и неуверенно поцокала в мою сторону с испуганным выражением на лице.

–Привет! Тебя можно поздравить? – старательно пряча коронки, я сдержанно улыбнулась кончиками губ, но судя по промелькнувшему в зеленых глазах девушки волнению, моя улыбка показалась ей ехидно-издевательской.

–Пока не знаю, – скромно отозвалась Юлька, – результаты к вечеру вывесят. А вы, наверное, Айка ждете, так он еще не выходил. Можете к его маме подойти, вон она стоит…

Я тщетно пыталась понять по реакции девушки, что за легенду Айк придумал в оправдание наших посиделок в кафе, и какой стратегии поведения мне стоит придерживаться, чтобы ненароком не испортить всю малину, но если подсчитать количество моих фатальных заблуждений в людях, напрашивался вывод, что с психологией у меня было, однозначно, туговато по жизни, и потому оставалось лишь рискнуть и положиться на интуицию.

–Юля, я сейчас очень тороплюсь, – я ни на йоту не согрешила против истины и честное начало разговора невольно придало мне решимости, – выручи меня, пожалуйста, передай Айку вот это…

Девушка с откровенным недоумением взирала на скомканный листок в моей руке и по всем признакам мучительно соображала, для чего понадобилась такая конспирация и что означают испещряющие бумагу схематические рисунки, в моем неумелом исполнении производящие еще более странное впечатление. Юлькино замешательство мне было только выгодно – я вдруг как-то резко прекратила сомневаться и с нахрапу схватила быка за рога:

–У тебя ручка есть? Давай, я черкну Айку пару слов, – и почему мне так нравилось наблюдать ее растерянность? Может быть, во мне все-таки что-то осталось от обычной женщины, и испытываемые мною эмоции – это всего лишь банальная бабья месть? Месть за то, что молодая и красивая Юлька скоро получит высшее образование в престижном вузе, устроится на высокооплачиваемую работу и выйдет замуж за сына депутата Мезенцева, а я так и буду до конца своих дней обитать на кухне в малосемейке, собирать бутылки и бороться с героиновыми снами.

Авторучка у Юльки, естественно, нашлась – дорогая, фирменная, в сверкающем золотистом корпусе. В моей мозолистой ладони это произведение канцелярского искусства выглядело столь же неуместно, как и вечерний макияж на собачьей морде, но я была настроена довести обуявшее меня безумие до логического завершения.

Я приложила вырванный из Нюркиной тетради лист к стене беседки и на мгновение прикрыла глаза, словно подключаясь к сети. Если мы с Айком все еще на одной волне, он обязательно разберется в этой причудливой вязи, которую автоматически вывели мои пальцы, а письменность нефилимов убережет мое послание от посторонних глаз надежнее любых шифровок.

–Держи, – чтобы найти в себе силы просто протянуть Юльке записку мне пришлось преодолеть внезапно накатившую на меня приятную истому. Черт, а мне же еще полдня работать, – ну все, спасибо тебе, и так уже опаздываю!

Сейчас я была даже рада, что меня неумолимо поджимает время: кто знает, на какие глупости я еще способна? Да и курить мне хотелось до невозможности, так что пора торжественно объявлять окончание переговоров и отчаянно молиться, чтобы перебои в транспортном обеспечении не подвели меня под монастырь.

–Денис, я здесь! – голос из прошлого ушатом ледяной воды обрушился на мою пылающую голову, мороз пробрал меня до мозга костей, я оцепенела от ужаса и не могла заставить себя пошевелиться. Я должна была удостовериться в своей ошибке, я должна была убедиться в том, что позади меня находится всего лишь человек с похожим тембром, но у меня не хватало смелости посмотреть своему страху в лицо, и я лишь мелко тряслась всем телом на глазах у ничего не понимающей Юльки.

–Смотрите, Денжер вышел! Ой, вам, что, плохо? –девушка сделала было шаг к парадному входу, но заметив, что я едва держусь на ногах, тут же замерла на месте, – что случилось?

–Ничего, – выдохнула я и резко обернулась. На первый взгляд ничего жуткого вокруг не происходило, если не принимать в расчет бегом спускающего с крыльца Денжера в костюме и галстуке. Дреды парень ухитрился относительно прилично стянуть в хвост, но даже в таком адаптированном к серьезному мероприятию виде его прическа настолько явно контрастировала с двубортным пиджаком и острыми стрелками на брюках, что мне сразу вспомнилась поговорка о корове и седле.

–Рассказывай, ну как? – высокий мужчина спортивного телосложения с нетерпением ждал Денжера у порога, и сходу принялся засыпать его вопросами, – на все ответил? Трудно было?

Ответов Денжера я уже не слышала. Я стояла, судорожно вцепившись в беседку, и чувствовала себя пассажиром машины времени. Прошлое вернулось, я ощущала его каждой клеткой, и всё во мне переворачивалось от чудовищного наплыва воспоминаний. Бежать! Бежать, не разбирая дороги, сшибая всех на своем пути!

–Вам плохо? –повторила Юлька, разрывающаяся между желанием расспросить Денжера о последний новостях, и страхом, что я упаду в обморок прямо посреди университетского двора.

–Нормально, – вдох-выдох, вдох-выдох… Не паниковать. Вероятность ошибки все еще есть, – кто это, рядом с Денжером?

–Валера, брат его, – спокойно сообщила девушка, и мои надежды рухнули вместе с ее словами.

–Фамилия? – потребовала я, – как его фамилия?

Видок у меня, вероятно, сейчас был, как у сбежавшего из диспансера буйного психопата, потому что бедная Юлька попятилась от меня, словно от рассадника смертельной инфекции, и чуть слышно промямлила:

–Зиньков… А вы его знаете, да? Валера же в столице работает, машинами занимается, а мне Айк говорил, что вы тоже в Перовск оттуда приехали…

–Не важно. Не забудь записку передать, – я все-таки сумела справиться с желанием перейти на рысь и до ворот дошла в достаточно нормальном темпе, а уж там припустила во всю Ивановскую. На остановке я курила сигарету за сигарету, и вздохнуть полной грудью смогла лишь, когда за мной со скрипом закрылись двери автобуса. Неужели прошлое никогда не прекратит напоминать мне о себе? Куда мне еще сбежать, чтобы больше не сталкиваться с его отголосками? Или от себя не убежишь?

Наш мир тесен и убог, нам только кажется реальным избавиться от прошлого, просто затерявшись в толпе или сменив место жительства. Я верила, что промышленный городок Перовск находится далеко от столицы, и те, с кем связано мое падение в наркотическую бездну, навсегда останутся в столице, но моим чаяньям не суждено было сбыться. По какому-то роковому совпадению я сегодня встретила Валеру Зинцова, того сама Валерчика, который сначала подсадил нас со Стасом на героин, а затем грязным шантажом отнял у меня фирму. Поразившие меня еще в «Рубенсе» глаза Денжера меня не обманули: это были глаза Валерчика, холодная, безжалостная сталь, наживую вырезающая человеческие сердца. Да, младшему брату этого нелюдя всего семнадцать, но разве можно доверять обладателю такого взгляда?

Меня охватила совершенно параноидальная дрожь, я боялась за себя, за Айка и даже за нашу планету, населенную такими монстрами. Казалось, мой страх обладал свойствами нервно-паралитического газа, он погружал меня в какой-то непреодолимый ступор, я только чудом не проехала свою остановку. На улице мне заметно полегчало, я глубоко вдохнула подернутый дымным маревом воздух и негнущимися пальцами подожгла бесчисленную по счету сигарету. В обед я ничего так и не поела, и меня мутило от голода и никотина, но я была счастлива уже лишь потому, что мне удалось ускользнуть от призрака прошлого.

Я не знала, как мне работать в таком состоянии, когда каждое резкое движение вызывало пронзительную головную боль и невыносимые спазмы в желудке. Я не представляла, как мне дожить до вечера, а ведь я была обязана до него дожить. Айк, наверное, уже прочел мое обещание ждать его на Набережной этой ночью, если, конечно, Юлька не избавилась от записки сразу после моего поспешного бегства. Черт поймет, на что все это похоже в большей степени: на детский сад или на сумасшедший дом…

Свою «восьмерку» в табеле учета я тем не менее все-таки получила. Опоздала я минут на пять, и мой недотепа-ангел задержал Степановну аккурат на это время. Бригадирша не преминула отпустить колкость по поводу моего заторможенного состояния, но я внезапно разозлилась и напомнила, что вообще-то поднялась на работу буквально со смертного одра, и заслуживаю если уж не восхищения, то, по крайней мере, хотя бы какого-никакого уважения, после чего Степановна резко прикусила язычок.

Спустя рукава, я кое-как доработала до пяти часов, в полузабытьи доплелась домой, и при помощи интенсивного аутотренинга заставила себя съесть две тарелки теткиной баланды. К вечеру чувство голода притупилось, и вынужденный прием пищи превратился в мучительную пытку, которую мне удалось вытерпеть лишь благодаря значительному усилию воли. Злая и раздраженная тетка Василиса выразительно зыркала на меня до тех пор, пока я не додумалась спросить у нее о Нюркиных успехах. Лучше бы я не спрашивала!

В ходе тестирования сестренка еле-еле набрала необходимый для получения школьного аттестата балл, и в учебные заведения уровнем выше ПТУ ей не стоило даже соваться. Скорее всего, в глубине души тетка надеялась, что Нюркиных результатов хватит хотя бы для поступления в колледж, но после постигшего ее разочарования не смогла удержаться от рукоприкладства. В слезах, соплях и синяках Нюрка убежала из дома в неизвестном направлении, и я боялась предположить, что ждет сестренку, когда тетка узнает о грядущем прибавлении в семье. Справедливо опасаясь, как бы до предела взвинченная тетка заодно и мне не съездила по физиономии, я мелкими шажками потихоньку отступала к двери, и в итоге выскочила на площадку.

–Римма, а что у вас там за скандал произошел? –высунулась из своей квартиры Зубарева, интеллигентная учительница-пенсионерка, вместе с супругом прославившаяся на всю общагу установкой персональной душевой кабины и безуспешными попытками обеспечить чистоту в подъезде, -Нюра так кричала…

–Экзамены плохо сдала, – безразлично пояснила я, –вот ее мать и отлупила.

–Сколько раз я Нюре предлагала: приходи ко мне заниматься, я тебя по тестам натаскаю, – печально вздохнула соседка, – а у нее один ветер в голове.

–Анна Семеновна, – я вдруг поняла, что единственный способ спасти мой мозг от перегрева – это разом смыть с себя намертво прилипшую ко мне после встречи с Валерчиком грязь, и обратила на Зубареву умоляющий взгляд, -можно я у вас душ приму! Ну, пожалуйста!

ГЛАВА XIX

Тесно граничащая со слабохарактерностью доброта Анны Семеновны нередко оказывала ей медвежью услугу со стороны необремененных наличием совести соседей, а в последнее время к огромной армии грезящих о полноценной помывке жителей губаревской общаги прибавилась еще и моя не внушающая особого доверия персона. Совсем не удивительно, что большую часть санузла у Зубаревых занимали представленные в широчайшем ассортименте чистящие и дезинфицирующие средства, и вынужденная тщательно обрабатывать душевую кабину после очередного нашествия страждущих Анна Семеновна вызывала у меня искреннее сочувствие.

После душа мне немного полегчало – казалось, тугие струи горячей воды не только великолепно поспособствовали соблюдению физической гигиены, но заодно и облагородили меня духовно. Я не хотела идти на встречу с Айком, не избавившись от гадливо-мерзкого ощущения, неотступно сопровождавшего меня на протяжении всего дня, я словно боялась случайно испачкать его в смрадной грязи своего прошлого, и докрасна терла себя жесткой губкой, чтобы исключить хоть малейшую возможность. Если потребуется, я лично взвалю на себя нелегкую ношу ангела-хранителя, но Айк никогда даже мимолетно не соприкоснется с тем дерьмом, которое превратило меня в отражающееся в запотевшем зеркале существо.

Я вглядывалась в свое лицо, худое, уставшее, с обведенными темными кругами глазами и впалыми скулами, и тщетно пыталась вспомнить, какой я была до героина. Сегодня в крошечной ванной у Зубаревых я сделала поистине страшное открытие: сколько бы я не старалась воссоздать в памяти картину своей прежней внешности, мне это так и не удалось. За четыре года на игле я навсегда потеряла свое настоящее я, героин перекроил не только мой облик, он разрушил мою личность и уничтожил воспоминания. Героин сжег меня дотла, но в отличие от мифической птицы Феникс у меня не было шансов возродиться из пепла.

Ненависть обрушилась на меня с какой-то неуправляемой внезапностью, и от желания вдребезги расколошматить несчастное зеркало меня удержало лишь своевременное осознание факта его нахождения в частной собственности Анны Семеновны. Безысходность витала в воздухе, она оседала на стенах и конденсатом скапливалась на стекле, волны отчаяния стремительно надвигались на меня со всех сторон, и я в панике металась в замкнутом пространстве своего ужаса. Потапыч предсказывал периодическое наступление у меня подобного состояния, и назначил мне список облегчающих депрессию лекарств, но в силу немыслимой по моим меркам дороговизны я ни разу не прибегала к их помощи. Восставший из погребенного в руинах моей попусту растраченной молодости прошлого Валерчик настолько вышиб меня из хрупкого равновесия, что я как никогда остро нуждалась в успокоительных препаратах, чтобы забыть о героине. Или все-таки в героине, чтобы забыть обо всех своих проблемах? Это ведь и есть гармония, когда твоя гнилая начинка, с пропитанной наркотиком кровью, целиком и полностью соответствует злорадно ухмыляющемуся в зеркале отражению?

Из душа я вышла с абсолютно безумными глазами и боком попятилась к входной двери, упорно игнорируя встревоженный взгляд Анны Семеновны. Не надо так на меня смотреть и сразу после моего ухода обшаривать санузел в поисках убедительных доказательств своих нехороших подозрений! Впрочем, правды ради, стоит отметить, не ширнулась я сейчас не потому, что мне этого не хочется, а потому, что, черт возьми, нечем. Сколько я еще выдержу? Что послужит причиной моего неизбежного срыва: очередные унижения на работе, бесконечные упреки тетки Василисы или просто случайный стресс?

Нет, не так, если я действительно не хочу сорваться, мне следует лучше подумать о том, что поможет мне выдержать этот ад. Снова занять денег и купить антидепрессанты, чтобы постепенно подсесть на «колеса» и в итоге пробрести еще одну зависимость? Обратиться в местный наркодиспансер и согласиться на профилактическую госпитализацию, чтобы две недели подряд слушать разговоры окружающих меня наркоманов, еще более усугубляющие тягу к героину? Неужели я одна во всем мире, и это вселенское одиночество скоро раздавит меня под своим гнетом?

Я точно знала, что если сейчас тетка Василиса пристанет ко мне даже с самым невинным вопросом, я пошлю ее так далеко, что возвращаться мне потом будет, однозначно, некуда, и поэтому втихаря сбежала из дома. Таким образом, у меня провисла куча свободного времени, и я несколько часов бесцельно слонялась по городу, неожиданно ставшему для меня всего лишь значительно уменьшенной копией столицы. Новая жизнь, на начало которой я так рассчитывала, когда уезжала в неизвестность, откровенно не задалась, сколько бы усилий я к этому не прилагала. Меня словно не было вообще: возродить прежнюю Римму не помог даже ретроспективный анализ, а жизнь Риммы сегодняшней буквально висела на волоске. Та самая опустившаяся наркоманка по кличке Дива стояла рядом с «баяном» в руке и мучительно искала хотя бы одну уцелевшую вену, она до позднего вечера ходила за мной по пятам, и терпеливо ждала, когда я, наконец, сломаюсь и позволю ей занять мое место, а я пока лишь яростно отмахивалась от нее, пугая прохожих своей странной жестикуляцией.

Летом темнело почти в одиннадцать, и я напрасно искала в затянутом сумеречной пеленой небе пульсирующую точку далекой Нибиру. А может быть, все закончится само по себе –настанет Апокалипсис, Земля погибнет, и наступит какое-нибудь Царство божие, где никакой наркоты днем с огнем не сыщешь, как бы не кумарило? Зачем я видела начертанные на красном песке линии, что должен был объяснить мне огромный рисунок на склоне прибрежной горы, и почему вообще именно я стала мишенью телепатической атаки нефилимов?

Курить и думать, затягиваться мыслями, как табачным дымом, и выдыхать нелепые предположения… Голова снова кружилась – тяжелая, наполненная тревогой, погрузившаяся в беспросветный хаос. У меня не было часов, и я ориентировалась исключительно по зажигающимся на почерневшем небосводе звездам. Пора идти, Айк меня ждет. Если, конечно, ждет.

Приближаясь к ночной набережной, я простодушно надеялась погрузиться в тихое безмолвие, но прошедшие по всему Перовску экзамены ознаменовались массовыми гуляниями нетрезвой школоты. Пардон, уже официально бывшей школоты. Впрочем, особой разницы я на первый взгляд, к сожалению, совершенно не заметила. Единственное, что мгновенно бросилось мне в глаза, это неимоверное обилие пустых бутылок, и в сердце прочно поселилась глухая обида на всеобщую несправедливость. Мне еще практически неделю выживать до получки, а тут под ногами валяется такое богатство…

Ситуация из серии «видит око, да зуб неймет» повергла меня в глубочайшую тоску, и даже отвлекла от внутренней схватки со своим ментальным двойником. Был бы у меня хотя бы пакет с собой, можно было бы кое-чего пособирать, а к приходу Айка надежно припрятать свои позвякивающие сокровища в кустах. Так нет же, мало того, что я выскочила на улицу с мокрыми волосами, под воздействием ветра образовавшими карикатурное подобие творческого беспорядка, и в крайне непрезентабельно выглядящих рабочих джинсах, так еще повела себя весьма непредусмотрительно в плане реализации случайно подвернувшейся возможности обеспечить себя какими никакими карманными деньгами.

Праздношатающегося народа, между тем, на Набережной прибавлялось с каждой минутой, я чувствовала себя все более неуютно. Теперь мне стало окончательно ясно, насколько неудачное место я указала Айку в своей записке, и насколько жестоко я просчиталась в стремлении к уединенному спокойствию. Я спустилась было к самому берегу, но и там обнаружилась веселая компания, дружно распивающая какое-то пойло и параллельно мучающая раздолбанную гитару упорными попытками извлечь из нее подобие мелодии при полнейшем отсутствии как слуха, так и элементарных навыков игры на данном музыкальном инструменте.

Идиотизм моего положения вскорости достиг пика: на одной из густо оккупированных лавочек я увидела вдрызг пьянющую Нюрку в окружении поддатых одноклассников. Невыразимые моральные и физические страдания, вызванные причиненными разбушевавшейся теткой Василисой легкими телесными повреждениями, будущая мать активно топила в дешевом портвейне, и, на мой взгляд, заслуживала хорошей порки солдатским ремнем, что ее, по всей вероятности, и ожидало после возвращения домой, что называется, на бровях. Оставалось лишь гадать, куда смотрит наша доблестная полиция, и какого черта меня в прошлом месяце оштрафовали за курение в общественных местах, тогда как алкоголизация подрастающего поколения безнаказанно происходит при полном попустительстве правоохранительных органов?

Раздраженная и злая, я бестолково меряла шагами набережную, проклинала свою недальновидность и тупо не знала, как поступить, а с усеянного звездами неба мне ободряюще подмигивала таинственная планета Нибиру, словно убеждая меня, что у неприятностей тоже есть свой лимит, и на сегодня, он похоже вот-вот исчерпается. Айка все не было, и в какой-то момент я вдруг поняла, как я боюсь того, что он не придет, и, прождав его до утра, я все-таки сдамся и уколюсь. Потом уже будет безразлично, почему так произошло, мир вокруг меня сузится и утончится до размеров иглы, а затем и вовсе исчезнет. Исчезнет вместе со мной.

–Римма, постойте! – какое же это невероятное ощущение, когда ты в шаге от края бездны, и до падения осталась лишь доля секунды, когда все решено и ты смотришь на все как бы со стороны, потому что фактически тебя уже не существует, и тут появляется голос, который просит тебя остановиться!

–Айк! – а я ведь почти сделала этот шаг, я уже почти собралась ступить на дорогу ведущую в никуда, и просто невероятно, что нашелся человек, так вовремя преградивший мне путь.

Айк выглядел взволнованным, растрепанным и запыхавшимся. Его бандана сбилась набок, глаза лихорадочно блестели, слов ему катастрофически не хватало, и обеими руками он описывал в воздухе замысловатые пассажи – похоже, он страшно торопился и до смерти боялся опоздать.

–Мазафака, успел! – слегка отдышавшись, выдал парень, – это финиш какой-то, а не день!

Для меня это был как раз самый что ни наиесть старт, но я решила благоразумно воздержаться от неуместных комментариев, и из вежливости поинтересовалась:

–Как успехи? Сколько баллов набрал?

Небесно-голубые глаза Айка резко потемнели, он нервно передернулся и, с трудом сдерживая эмоции, до крови прикусил нижнюю губу.

–Римма, только вы меня сегодня про эти гребаные тесты не спрашивайте, ладно? – звенящим от напряжения голосом попросил парень, – до меня уже и так строго дошло: все во мне разочаровались, я позор семьи и школы, даже Денжер смог со шпор скатать, а я по жизни лузер, на тачку к совершеннолетию мне не стоит и надеяться, и вообще надо было меня за месяц до экзаменов дома закрыть и…

–Айк! – по-моему, парень перечислил мне меньше половины вменяемых ему прегрешений, но я решительно перебила его в самый разгар этого бессмысленного самобичевания. Я хотела задать ему один единственный вопрос, на который он никогда не ответит мне правду, но на который и сама знаю достоверный ответ, – Айк, это из-за меня?

–Мазафака, конечно, нет! – он солгал мне так быстро, порывисто и неумело, что у меня мигом отпали последние сомнения. Ну а из-за кого, позволь спросить, ты в ночь перед тестированием художественной самодеятельностью в Спасском микрорайоне занимался, да потом еще и от отца огреб по полной программе? Разве не из-за одной напрочь завравшейся особы, из кожи вон лезущей, чтобы скрыть свое истинное лицо, и ради этого готовой пожертвовать будущим опрометчиво доверившегося ей человека? Если у меня самой давно нет будущего, это вовсе не означает, я имею моральное право наступать на горло перспективам Айка! Я- эгоистичная, лживая и бессовестная сволочь, такая же, как все наркоманы, без поправки на статус «бывшие»!

Перед тем, как совершить свои последующие действия, Айк колебался считанные мгновения, да и то, скорее всего, парня сдерживало в большей степени мое возможное неправильное восприятие его чересчур смелого поступка. Когда он внезапно шагнул мне навстречу и крепко сжал в объятиях, я растерялась до полной потери способности контролировать свои чувства и перестала сопротивляться душившим меня рыданиям. Из глаз непроизвольно полились слезы, меня трясло и колотило, я все ревела и ревела, уткнувшись Айку в грудь, а он с силой удерживал мои содрогающиеся плечи и не отпускал до тех пор, пока я не выплакалась.

–Забудьте вы про эти тесты, – прошептал парень куда-то мне в волосы,– если бы я вузовский проходной не выбил, был бы реально мрак…Никогда не плачьте больше так… так, как будто..,– нужные слова у Айка никак не подбирались, и он надолго замолчал, сосредоточенно обдумывая завершение начатой фразы, – так, мазафака, как будто вам больше не хочется жить!

Идеально точное понимание моего недавнего состояния вызвало у меня новый приступ слез, но теперь я рыдала чуть ли не от счастья. Я радовалась не столько тому, что вопреки моим самым страшным предположениям Айк с горем пополам все-таки сдал выпускные экзамены, сколько самой возможности вот так плакать у него на груди и знать, что тебя никто не будет осуждать, унижать, обвинять. Что тебя просто обнимут и терпеливо переждут твою истерику, чтобы потом бережно усадить на скамейку и взволнованным взглядом небесно-голубых глаз наблюдать, как твои непослушные пальцы пытаются вытащить из пачки сигарету, а когда тебе, наконец, удастся закурить, осторожно предложить:

–Может, поедем отсюда? Я кстати, второй шлем вчера купил!

ГЛАВА XX

Вероятно, Айк неоднократно сталкивался с попытками криминальных посягательств на свое транспортное средство, потому что перед тем, как оставить скутер без присмотра, он не только за раму пристегнул его к забору, но еще и заблокировал оба колеса. Малолетние угонщики в количестве двух человек к столь основательным мерами безопасности явно были морально не готовы, и, заслышав наши шаги, разочарованно бросились врассыпную. Айк сквозь зубы выругался вслед неудачливым злоумышленникам, и с гордостью протянул мне новенький мотоциклетный шлем.

Обязательный элемент защитной экипировки пришелся мне донельзя кстати, и я с преогромным удовольствием спрятала от наполненных тревогой глаз парня свою зареванную физиономию. Айк упорно не говорил, куда он меня везет, но, в сущности, конечный пункт нашего стремительного движения по ночным улицам Перовска интересовал меня примерно в той же степени, что и немого логопед. Я обхватила Айка за талию, и к своему невероятному стыду ощутила, что его футболка насквозь промокла от моих слез.

Как же мне была необходима эта спонтанная разрядка! В голове вдруг стало удивительно легко и пусто, словно вместе с безудержным потоком слез я заодно избавилась от давившего на меня негатива. Понимал ли Айк, как много он сегодня для меня сделал? Он даже не догадывался о причинах моего отчаяния, но интуитивно почувствовал, что я нуждаюсь в поддержке. Айк был слишком молод и неопытен, однако со временем его открытая улыбка приобретет циничный оттенок, а в небесно-голубых глазах четко обозначится холодное безразличие, он разучится сопереживать и обуздает свою порывистую натуру. Но это будет потом, а сейчас он такой, какой есть: прямолинейный, несдержанный, категоричный и при этом пронзительно искренний и чуткий. А может быть, это и есть мой настоящий ангел-хранитель? Во всяком случае, мне гораздо проще поверить в это, на первый взгляд, абсурдное предположение, чем в вечно сачкующего лежебоку, лениво развалившегося на перине из воздушных облаков!

Сегодня нам невероятно повезло с гаишниками, а точнее сказать, с их отсутствием, хотя вполне возможно, что просто наученный горьким опытом Айк старательно объезжал потенциальные места дислокации дорожных патрулей. Так или иначе, мы беспрепятственно проехали чуть ли не весь город, и благополучно добрались до незнакомого мне парка, избежавшего повального нашествия бурно празднующих окончание золотого детства выпускников лишь благодаря проведению ярко выраженных ремонтных работ по всему периметру территории. Судя по вывороченным бордюрам и перерытому тут и там асфальту, днем здесь развивали кипучую деятельность сотрудники коммунальных служб. Среди отчетливо прослеживающихся зачатков будущих клумб и цветников, виднелись свежевысаженные елочки, призванные заменить старые деревья с засохшими плетями постепенно отмирающих ветвей, а в самом центре парка, похоже, велось строительство небольшого фонтанчика. Сложенная аккуратными стопками брусчатка явно предназначалась для укладки пешеходных дорожек, а ближе к ограждению располагался предназначенный для нужд рабочих вагончик.

–Welcome to Парк имени Перова, – торжественно объявил Айк, спрыгивая на землю, – взгляните на него в последний раз! Когда реконструкция закончится, вы его не узнаете!

–Честно говоря, я здесь вообще впервые, – я сняла шлем и вымученно улыбнулась парню, – а я думала, в стране кризис, и государству не до благоустройства скверов!

–Ну, это да, просто Перов – вроде как символ города, отец-основатель и все такое прочее…А осенью исполняется триста лет с дня его рождения, вот и решили парк в порядок привести. Мой отец республиканский тендер выиграл, не важно, короче…, – Айк внимательно огляделся по сторонам и принялся фиксировать скутер около ближайшего дерева, – я думаю, тут должно тихо быть, но мало ли чего, мазафака! Пойдемте, я вам кое-что покажу, тоже, наверное, в последний раз!

Прогулка по разбитому в честь легендарного Перова (узнать бы для общей эрудиции, в чем заключается знаменательный вклад этой героической личности в историю) парку в условиях капитального обновления инфраструктуры требовала значительной осторожности, так как нога то и дело рисковала провалиться если не в открытый канализационный люк, то в недавно выкопанную траншею, а путь постоянно преграждали многочисленные скопления отходов производства в виде разнообразного строительного мусора. Айк с мощным фонариком в руке самозабвенно изображал из себя заправского следопыта, и у меня создалось впечатление, что он давно уже вдоль и поперек истоптал своими белоснежными кедами все имеющиеся в парке тропки. Сначала мне было малость страшновато, но затем я вошла во вкус, и мне даже понравилось обходить завалы из демонтированных конструкций и перелезать через нагромождения бетонных плит. Я чувствовала себя счастливым первооткрывателем, и от души удивлялась, как много, оказывается, во мне осталось от девочки-подростка, и как легко Айку удалось пробудить ее из летаргического сна.

–Отец сказал, эту стену тоже снесут! Видите, тут везде мои теги, я с шестого класса здесь рисую. Сначала бомбил по-простому, потом уже на wild style перешел… Обидно, мазафака!

В искусстве граффити я разбиралась не лучше, чем таракан в политике, но, открывшееся в шаге от меня зрелище не могло не вызывать восхищения. Стараниями Айка часть массивного забора, отгораживающего зеленые насаждения парка Перова от оживленной проезжей части, превратилась в масштабное буйство красок и сложное хитросплетение символов и букв. Абстрактные формы, космические мотивы, потусторонне–извилистая вязь нефилимской письменности – все, за что бы ни брался парень, выходило фантастически красивым, а стилизованная почти до полной неразборчивости подпись казалась специально оставленным для истинных ценителей его таланта автографом.

–Это великолепно! –я в прострации созерцала открывшуюся передо мной картину и от восторга совсем забыла о том, что собиралась закурить, – у тебя дар!

–Ага! Как же! – с неожиданной злостью воскликнул Айк, – и в брейке я лучший, и Пушкина могу на рваный бит переложить, и в стритболе у меня почти все броски трехочковые, а учиться придется на строителя, чтобы типа продолжать семейный бизнес! Круто, да?

–Ну…как бы, наверное, не очень, – грустно улыбнулась я, – но тебе же никто не запрещает совмещать учебу и увлечения?

Айк медленно провел ладонью по разрисованной стене, на секунду задержал печальный взгляд на своей замысловатой подписи и решительно повернулся к творческому наследию спиной.

–Теперь не знаю… Мазафака, Римма, я привел вас сюда, чтобы отвлечься, а сам пригрузил еще в два раза больше, – парень с силой пнул ствол сучковатого дерева, до обрезки которого у коммунальщиков еще, по-видимому, не дошли руки, – просто мне больше не с кем об этом поговорить. Знаете, какое выражение я ненавижу больше всего на свете?

–Юношеский максимализм? – наугад предположила я и по вспыхнувшим в темноте глазам Айка поняла, что попала в яблочко, – со мной в твоем возрасте было именно так.

–А что сейчас? – парень всем телом подался ко мне и с каким-то нездоровым любопытством уточнил, – что в вас изменилось?

–Юность прошла, а максимализм остался, Айк, – практически честно призналась я, поджигая сигарету, – вот и все перемены!

Скамейки в парке были такими древними, словно являлись ровесниками того самого трехсотлетнего Перова: кривые, покосившиеся, с выломанными досками они доживали свои последние дни в ожидании отправки на свалку, а их деревянные спинки украшали надписи настолько непечатного характера, что некоторые из них я смело взяла на вооружение в целях облегчения коммуникаций со своими сослуживцами из Горкомхоза. Мы с Айком сидели на одной из таких прародительниц городских лавочек и, подсвечивая друг другу фонариком, пытались разобраться в содержании двух изумительно схожих между собой рисунков. Парень ни разу не спросил меня, зачем я привлекла в качестве посредника Юльку, и что мешало мне самостоятельно набрать его номер в соответствии с нашей изначальной договоренностью, но я была безгранично благодарна ему за деликатность.

–По времени совпадает один в один, значит, контакт происходит синхронно, – Айк в различных комбинациях перекладывал на коленях два тетрадных листа, но у него никак не получалось найти точки соприкосновения, – у меня тоже было два контакта, и в наших видениях много сходства, но в единую схему они почему-то не стыкуются. При первом контакте, ночью, нефилимы показали мне стрелы на песке и линии на дне моря или озера, вот здесь я их нарисовал, а в воскресенье я видел поселок или маленький город, который внезапно накрыло водой. Какая взаимосвязь?

–Я тоже видела фигуры на песке, почти как у тебя, только кроме линий есть еще изображения животных и вот этого гуманоида с девятью пальцами. Второй раз мне показали знак на скале и тоже потоп. Вода и линии – это объединяет наши видения, но мне кажется, что все-таки это разные места, -околонаучные дискуссии доставляли нереально, я словно доказывала самой себе, что судьба уберегла меня от разжижения мозга и я все еще в состоянии вести осмысленную беседу с построением логических цепочек.

–Согласен, – кивнул Айк, поворачивая рисунки под другим углом,– смотрите, эти места ведь должны находиться на Земле?

Я прикрыла веки, выпустила дым и погрузилась в воспоминания. Плывущие внизу панорамы, устремляющиеся в космос энергетические потоки, беспомощно воздетые к небесам руки – навсегда запечатлевшиеся в памяти кадры мелькали с калейдоскопической скоростью. Определенно, это наша планета, только несколько тысячелетий назад.

–Это Земля, – уверенно заявила я и в ужасе осознала, что залипала, оказывается, так надолго, что моя сигарета успела полностью догореть и осыпаться, – Айк, что со мной было? Айк?

Парень неохотно открыл глаза и расслабленно вытянул ноги.

– Это Земля, – подтвердил он, – они так сказали.

Мы одновременно подняли головы и светящаяся точка, выделяющаяся среди бледно-желтых звезд своим предупредительно красным цветом, надолго приковала наши взгляды. Нибиру как будто стала ближе и ярче, окружающий ее шлейф перестал казаться всего лишь сгустком рассеянного сияния – в его отблесках чувствовалась какая-то странная закономерность, словно сопровождающиеся несущуюся к Земле планету спутники являлись не мертвыми космическими телами, а искусственно созданными объектами. Потому что это не спутники, а …

–Корабли! – Айк бессознательно стиснул мою ладонь, – мазафака, это корабли! Когда Нибиру приблизится к земле на достаточное расстояние, нефилимы высадятся на кораблях и…, – парень, наконец, осознал, что причиняет мне боль и запоздало выпустил мою руку, – я не знаю, что будет дальше.

–Знаешь, -возразила я, потянувшись за сигаретой, – у тебя на запястье это написано.

Мы молча курили одну сигарету на двоих и тщетно пытались остудить при помощи никотина свои закипающие мозги. «Надиктованные» отдельно каждому из нас рисунки в совокупности должны были нести в себе ключевые для понимания намерений нефилимов сведения, но наша человеческая логика не справлялась с посланиями инопланетного разума.

–Мы знаем, что это Земля, так? – похоже, бешеная жестикуляция была призвана придать ускорение тяжело пробуксовывающим мыслям, и мне оставалось лишь надеяться, что в исследовательском азарте Айк не нанесет мне случайную травму, – теперь дальше: в своих видениях мы как бы смотрели сверху, да? Я понял, что нужно сделать – я отсканирую оба рисунка и поищу похожие изображения на спутниковых картах. Ну как?

–По-моему, вполне жизнеспособная идея, – сдержанно похвалила я ожидающего бурных аплодисментов парня, – при учете, что эти места не слишком изменились за тысячи лет.

Айк довольно пристойно затянулся, передал мне недокуренную сигарету и вдруг обезоруживающе улыбнулся мне в лицо:

–Вы недавно сами сказали – есть вещи, которые не меняются с годами. Например, юношеский максимализм, мазафака!

Придумать относительно подходящие возражения в ответ на этот железобетонный аргумент, по всей вероятности, было так же заведомо невозможно, как и найти прием против лома, поэтому в итоге я сдалась и не смогла скрыть улыбки, а всячески довольный собой парень для приличия посокрушался, что уделяй он в школе чуть больше внимания изучению географии, может быть, ему бы уже сейчас пришла бы на ум парочка вариантов. Помянув всуе глубоко опостылевшую ему учебу, Айк заметно помрачнел, но как выяснилось через мгновение, настроение ему испортили вовсе не мысли о результатах тестирования, а совсем другие вещи:

–Римма, я не лезу в вашу личную жизнь, и никогда не буду этого делать, – небесно-голубые глаза Айка смотрели на меня почти в упор, и меня это непостижимым образом смущало, – я понимаю, что у вас и без меня проблем хватает, но, пожалуйста, давайте решим, как нам связываться. Свой номер вы не даете, мне не звоните, Юлька вообще не в теме… Я бы все равно вас нашел, не знаю как, но нашел бы! У вас муж, наверное, ревнивый, или парень – зверь, поэтому вы боитесь? Мазафака! Вы из-за этого урода так плакали?

ГЛАВА XXI

Крайне потрясенный внезапно осенившими его выводами Айк застыл в неестественной позе, будто стоп-кадр на экране телевизора, а я неожиданно уцепилась за его глубоко ошибочное предположение агонизирующей хваткой утопающего. Как же я раньше до этого не додумалась? На ревнивца-мужа можно было списать абсолютно всё, начиная от коронок, которые я была якобы вынуждена поставить на месте выбитых душевным ударом в челюсть зубов до граничащей с паранойей осторожности! Плачевное состояние моих вен брачным союзом с потомком шекспировского Отелло, к сожалению, не объяснялось, но так как вероятность наступления обстоятельств, вынуждающих меня обнажаться в присутствии Айка, можно было смело причислять к разряду нулевых, я не стала заморачиваться на мелочах, и уж если врать, так по-крупному.

–Айк! – обреченно выдохнула я и, придав своему давно охрипшему от беспрестанного курения голосу, проникновенные интонации, печально сообщила, – по большому счету ты все правильно понял. У меня очень непростые взаимоотношения с мужем, он пытается контролировать каждый мой шаг и жутко ревнует ко всем фонарным столбам. Если бы он нашел у меня твой номер телефона, знаешь, как бы мне потом досталось! Мне не хотелось посвящать тебя в подробности, но раз уж ты сам обо всем догадался…

Парень опустил глаза и несколько минут не поднимал на меня взгляда. Черт побери, он ведь эту хрень, можно сказать, только что сам и сочинил, а я просто немного развила его собственную мысль! А что мне еще делать? Одна ложь автоматически порождает другую, и кто виноват, что Айк неосознанно подкинул мне идею, сравнимую по ценности со спасательном кругом для не умеющего плавать купальщика?

–Хотите, я с ним поговорю? – Айк рывком поднялся на ноги и решительно расправил плечи, – это я вас подставил, пусть с меня и спрашивает! Не знаю, что он с вами сделал, но я больше никогда не допущу, чтобы вы так плакали!

В темном полумраке ночного сквера я почти не различала выражения его лица: лишь лихорадочно поблескивающие глаза и напряженные мышцы под футболкой. Высокий, подтянутый, с рельефно развитой мускулатурой, Айк казался старше и внушительней, и сейчас я без труда поверила в то, что несмотря на юный возраст и периодическую склонность к идеализму, он способен надежно защитить меня от всего мира в целом. Впрочем, я нуждалась в защите исключительно от себя самой, однако, и в этой неравной борьбе Айк неизменно принимал мою сторону.

–Не надо ни с кем разговаривать, так ты сделаешь мне только хуже! – я встала рядом с парнем и снизу вверх заглянула в его небесно-голубые глаза, – мои проблемы не должны отражаться на тебе. Просто войди в мое положение и не требуй от меня невозможного! И еще неизвестно, кто из нас кого подставил – разве после того, как я в МПУ заявилась, у тебя с твоей Юлькой разговор не состоялся?

Айк развязал бандану, взъерошил рукой короткий ежик обесцвеченных волос и, нещадно комкая в ладони яркую ткань, неохотно ответил:

–Да у меня, мазафака, эти разговоры в день по десять раз! Однажды достала она меня, почему то, почему это, и я уже всё, хотел правду рассказать про Нибиру, про контакт с нефилимами, а в последний момент представил, как она пальцем у виска крутит и как-то дерьмово так сразу стало… Короче, повел ее тогда в «Рубенс», потом в кино, будто я перед ней строго в косяках! А сегодня вообще от нее еле слинял. Наш класс в «Рубенсе» тусует, я сначала думал вообще не идти, а потом сообразил, что проще оттуда смыться, чем из дома.

Я подожгла сигарету и без всякого удовольствия закурила. Что я здесь делаю? Что ты здесь делаешь, Айк? Зачем мы самозабвенно рушим свое будущее ради сомнительного настоящего? До нашей встречи у нас было главное – стабильность, а теперь мы оба живем даже не одним днем, а одной ночью. Я смирилась со своим уделом, я полюбила оранжевый жилет, я прижилась на кухне в теткиной малосемейке и я была пусть примитивно, но все-таки счастлива. Меня не задевали оскорбительные намеки на мое прошлое, меня не мучали сомнения, я просто плыла по течению, и мне нравилось чувствовать себя частичкой общества. Я научилась стоически претерпевать бытовые неурядицы и демонстративно игнорировать людскую молву, а теперь вдруг начала стыдиться своей работы, своей бедной, но честной жизни – всего того, что я еще недавно ставила себе в заслугу и чем безумно гордилась. У меня осталось единственное основание для гордости, но для кого, кроме самой, оно, в сущности, имеет значение?

Не могу с уверенностью утверждать, что сейчас мы с Айком думали практически об одном и том же, но молчали мы на удивление в унисон. Просто стояли друг напротив друга и не находили нужных слов.

–Знаете, как я тогда в «Рубенсе» ситуацию развел? – не силах больше выносить эту удушающую тишину, парень выдавил из себя робкую улыбку, – сказал, что вы астрофизик из столицы, и я с вами по интернету познакомился.

–Неужели кто-то в этот бред поверил? – хмыкнула я, – мне в школе по физике еле-еле четверку натянули! А уж астрономия мне вообще мимо прошла…

–Да ладно, я до первого контакта тоже думал, что я по жизни чистый гуманитарий, – Айк устало опустился на скамейку, – а сейчас у меня даже домашняя обсерватория есть, с цифровым телескопом, с куполом и со всеми делами! Там можно посмотреть Нибиру совсем близко! Мазафака, Римма, а ведь, если сделать реальное увеличение, корабли нефилимов должны быть уже видны! Нужно попробовать, пока не рассвело!

Разлившаяся по лицу парня радость открытия вдруг резко сменилась злым разочарованием. Он снова встал, небрежно повязал бандану и с кривой усмешкой произнес:

–Ну все, Римма, пора по домам. У вас впереди разборки с вашим конченым уродом мужем, а у меня продолжение скандала с предками. Вас на Вознесенский?

–Нет! – мой отчаянный возглас прозвучал настолько громко и пронзительно, что опешивший от неожиданности Айк судорожно завертел головой по сторонам в поисках выглядывающего из кустов ревнивца с топором наперевес. Что касается меня, то перспектива на бис повторить пеший вояж через весь город пугала меня гораздо сильнее любых семейных драм,– не надо на Вознесенский, довези меня до перекрестка Хазарова – Симоновича.

–Не вопрос, – кивнул парень, – только мы насчет связи так и не договорились а, может, вы ко мне в соцсети добавитесь?

Если бы Айк имел хотя бы приблизительное представление о беспросветной древности Нюркиного компьютера, то посетившую его идею можно было бы смело рассматривать в качестве изощренного издевательства. Но скорее всего парень толком не помнил о существовании на заре цивилизации такого уникального явления, как лимитный интернет, а уж об использовании данной реликтовой технологии некоторыми социально уязвимыми группами пользователей навряд ли имел даже смутное представление. Начни я сейчас рассказывать, что кое-где выход в сеть осуществляется лишь по «большой нужде», Айк бы, наверняка, слушал меня с широко распахнутыми от изумления глазами, но изображать из себя ведущего телепередачи «Очевидное-невероятное» я не собиралась.

–Это не выход, – с неприкрытой тоской отклонила я поступившее от парня предложение, – давай, я лучше твой номер наизусть заучу!

–А мысли ваш муж точно читать не умеет? – с ядовитой горечью съязвил Айк, – на детекторе лжи он вас, случайно, не проверяет?

Ставить парня в известность относительно того, что рядом со мной самый совершенный полиграф зашкалил бы буквально в первые секунды, я, естественно, необходимым не посчитала. Мой воображаемый супруг отчего-то вызывал у Айка чрезмерную, на мой взгляд, ненависть, и по всей вероятности, в его глазах представал собирательным образом эдакого концентрированного негодяя с полным набором присущих подобному типажу недостатков. Неужели мои пролитые на груди слезы оказали такое невероятное воздействие на его впечатлительную натуру?

В конечном итоге Айк все-таки надиктовал мне свой телефонный номер, и я несколько раз вслух воспроизвела по памяти состоящую в основном из нулей и единиц комбинацию цифр. «Золотой номер», по моим сведениям, стоил бешеных денег, но сегодня я сполна оценила его неоспоримое удобство для абонентов. Даже мой отравленный героиновым стажем мозг с легкостью справился с задачей, а это явно свидетельствовало о немыслимой простоте объекта запоминания.

Парк имени Перова мы покидали в странном и противоречивом настроении. Между нами с Айком повисло устойчивое ощущение недосказанности, а в густо усеянном бесчисленными звездами небе – видимая лишь нам двоим планета Нибиру, гигантский жилой модуль, летящий к Земле под прикрытием разведывательных кораблей. Парень пообещал сделать снимки полученного с помощью телескопа изображения и обязательно показать их мне при следующей встрече, но мне почему-то казалось, что на самом деле он боится в одиночку посмотреть в лицо неведомому, и жутко нервничает из-за невозможности разделить со мной свой страх. А мне просто до ужаса не хотелось возвращаться в общагу, будить тетку Василису, и перехватив, если повезет, пару часиков поверхностного сна, ни свет ни заря тащиться на работу, чтобы весь день утешать себя скорым наступлением долгожданного вечера, когда я наберу вызубренный телефонный номер и мой серый мирок обретет ярко-красный цвет неизвестного официальной науке небесного тела.

Перекресток Хазарова-Симоновича представлял собой уже не центр, но еще и не совсем трущобы, здесь пролегала своего рода разделительная полоса между рабочими кварталами и относительно престижным районом Перовска. Я неуклюже слезла со скутера, сняла шлем и потянулась за сигаретой. Двадцать минут в бодром темпе, и я дома. Интересно, достучусь ли я до тетки, и что она со мной сделает, когда я ее, наконец, разбужу?

– Вы можете позвонить мне часа через два-три? – Айк явно торопился успеть в обсерваторию до рассвета и даже не глушил мотор, – я думаю, у меня уже будут результаты наблюдений…Или сообщение напишите!

–Подожди до завтра, -знал бы он, что мне надо еще где-то телефоном разжиться, – я после обеда позвоню.

В ответ на мое уже однажды вероломно нарушенное обещание парень издал лишь скептическое фырканье, но потом внезапно посерьезнел:

–Берегите себя, Римма! Мазафака, больше не позволяйте никому доводить вас до слез! Слышите, никому! Мой отец тоже постоянно мамку унижает, а она все равно терпит.

Я вспомнила развевающееся на ветру шифоновое платье Аллы Мезенцевой и самоуверенный взгляд ее мужа, с показной заботой взирающего с предвыборной агитки – выходит в семье у Айка и так не все идеально, а тут еще единственный наследник с пугающей регулярностью подливает масло в огонь своими выходками.

–Это ты себя береги, Айк! –с почти материнской нежностью попросила я, – ох, чувствую, достанется тебе сейчас дома на орехи!

–Да нет, – с бездарно разыгранным безразличием отмахнулся парень, – если только меня Денжер не слил! Кстати, мне Юлька сказала, что вы с его братом вроде как знакомы?

Ощущение было такое, словно меня несколько раз с головой окунули в унитаз. Я волевым усилием отключила часть памяти, отвечающую за воспоминания о встрече с Валерчиком, но вскользь брошенные слова Айка сработали, как спусковой курок, и меня снова накрыло. Я до скрежета стиснула зубы, глубоко затянулась и, выпустив дым, прошипела:

–Когда я жила в столице, я знала человека очень сильно похожего на брата Денжера – подлого, низкого, бессердечного и жестокого подонка, который ради своей выгоды не погнушается самыми грязными методами и без зазрения совести пойдет к цели по трупам. Забудь об этом, Айк, я просто обозналась.

Парень задумчиво побарабанил пальцами о раму и неопределенно пожал плечами:

–Честно говоря, Денжеровский брат мне тоже не нравится, какой-то он… неприятный, что ли. Иногда, конечно, и сам Денжер себя так ведет, что мне охота ему навалять как следует, но с ним вроде бы все не так страшно, как вы описываете. Мазафака, и где вы только всех этих уродов находите?

–Я надеюсь, что ты никогда об этом не узнаешь, – грубо отрезала я, чтобы скрыть волнение, – давай уже езжай, хватит о всякой ерунде болтать!

–Окей, – чересчур легко согласился Айк, – но имейте в виду, если вы не позвоните, я найду ваш адрес и приду к вам домой! И не говорите, что я не предупреждал!

Я так и не поняла, какое процентное соотношение шутки юмора содержалось в его прощальной фразе, но интуиция подсказывала мне, что парень еще не исчерпал свой персональный запас безумных поступков, по сравнению с последствиями которых нанесенное несмываемым составом на стекло остановочного павильона послание покажется мне дилетантской пробой пера.

ГЛАВА XXII

Мне настолько не хотелось возвращаться в глубоко опостылевшую общагу, что я смаковала каждый шаг и каждый глоток ночной прохлады. Я инстинктивно боялась переступить порог малосемейки, словно за ним начиналась какая-то зона отчуждения, своеобразная резервация для быдла, где каждого, попавшего под воздействие ее губительной атмосферы человека неизбежно ожидало постепенное перерождение в такую же безликую, студенистую массу. На протяжении трех месяцев я старательно пыталась влиться в вялотекущий поток людей и событий, а сейчас мое сердце яростно протестовало против такого слияния. Я изначально была другой, я родилась в другой семье, я выросла в другом окружении, и, черт возьми, стремилась обратно к своим корням. Именно эти ощущения я желала запомнить навсегда – страстную, испепеляющую ненависть к героину, столкнувшему меня в пропасть, и когда меня в следующий раз захлестнет неуправляемая потребность уколоться, обратиться именно к этим воспоминаниям. Меня все еще швыряло из стороны в сторону, я все еще толком не понимала, хорошо мне или плохо, но эти хаотичные метания в большей степени походили на мучительный поиск своего истинного «Я», чем на привычную для любого наркомана психическую неуравновешенность.

По пути мне дважды попались сидящие на корточках гоп-компании, дружно лузгающие семечки и попивающие разливное пивко из пластиковых бутылок. Культурно отдыхающая молодежь поочередно провожала меня равнодушными взглядами, не в силах придумать ни одного достойного повода ко мне прицепиться. Как женщина я их явно не привлекала, наличные деньги водились у меня лишь в день зарплаты, а уж помышлять о том, чтобы «отжать» у меня, к примеру, мобильник или еще какую-нибудь имеющую ценность на вторичном рынке вещь, было также заведомо бесполезно, как и надеяться на победу отечественной футбольной сборной в крупном международном турнире.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.