# Кинжал в постели

Галина Владимировна Романова

Еще сегодня утром Сергей Боголюбов не знал, куда себя девать, выйдя за ворота тюрьмы. Не понимал, кто и почему похлопотал за него, чтобы он оказался на свободе на два года раньше. Он собственноручно расправился с убийцей своего сына, за что и получил девять лет. А теперь Алика Верещагина, вытащившая его из-за решетки, просит найти и наказать того, кто свел счеты и с ее мужем. Обстоятельства его гибели точно такие же, как в случае с сыном Сергея: исчезновение, требование выкупа, потом искореженный, сгоревший автомобиль, обезображенное тело. Муж Алики погиб сравнительно недавно, а ведь Сергей уже покарал преступника, получается, он убил невиновного?.. Алика зародила в его душе сомнения, но повторять свои ошибки Сергей не намерен, у него появился шанс начать новую жизнь с любимой женщиной…

Сложно было представить, что авантюрная идея изложить на бумаге придуманную криминальную историю внезапно перерастет во что-то серьезное и станет смыслом жизни. Именно с этого начался творческий путь российской писательницы Галины Романовой. И сейчас она по праву считается подлинным знатоком чувств и отношений.

В детективных мелодрамах Галины Романовой переплетаются пламенная любовь и жестокое преступление. Всё, как в жизни! Нежные чувства проверяются настоящими испытаниями, где награда – сама жизнь.

Каждая история по-своему уникальна и не кажется вымыслом! И все они объединены общей темой: настоящая любовь всегда побеждает, а за преступлением непременно следует наказание.

Суммарный тираж книг Галины Романовой превысил 3 миллиона экземпляров!

## Глава 1

Он ненавидел мир, в котором очутился, ступив за железные ворота. В нем не было ему места.

Ненавидел солнце, брызнувшее в глаза ярким светом. Он от него отвык.

Ненавидел нежную голубизну небосвода. Он привык его видеть сквозь прутья решетки.

Ненавидел траву, жухлые стебли которой тут же принялись скрестись о его грубые ботинки. Несколько последних лет он ходил по пыли и асфальту.

Ненавидел дорогу, серой шершавой лентой перерезавшую запущенный луг.

Он не знал, куда идти по этой дороге! Не знал: налево или направо?

Как все было просто минувшие семь лет. Вся его жизнь, каждый его день делились на два отрезка: от подъема до отбоя и от отбоя до подъема. После подъема мир его был наполнен серыми угрюмыми лицами. Опасность! Сигнальной надписью он пометил каждого, кто приближался к нему ближе чем на метр. Был зол, нелюдим, немногословен. Заработал кличку Удав за пристальный немигающий взгляд и силу рук, сдавивших однажды горло одному зэку так, что того еле высвободили. Заработал ко всему прочему хронический бронхит и чуть не срезал себе болгаркой два пальца на левой руке. Едва спасли конечность в лазарете.

Так он жил после подъема.

После отбоя к нему приходили его близкие. Тихими безмолвными тенями они окружали его, призывали к терпению, шептали всякие ласковые слова, которые он так боялся забыть. Каждую ночь он ждал с ними свидания. Каждое утро с болью просыпался.

И к этому привык, как к грубой тюремной робе и баланде, которую приучился жрать с аппетитом.

Он ко всему привык. И, наверное, смог бы дожить здесь остаток своих дней. Но его вдруг досрочно освободили.

– Зачем?! – вытаращился он на командира отряда. – Я разве писал прошение?!

– Кто-то есть у тебя на воле, кто за тебя очень переживает, ну и похлопотал.

– Чего же ждал так долго? – скривился он тогда. – Семь лет прошло! Осталось сидеть пару лет каких-то.

– Сам спросишь! – рявкнул командир отряда и провел ребром ладони по кадыку. – Мне все ваши дела вот где! Я вашим дерьмом настолько сыт, что…

Потом он с наслаждением выругался и отправил его вон.

А он следующие три недели – срок до освобождения – ломал голову, кому это он понадобился на воле. У него же никого не осталось там. Никого! Он один! И вдруг кто-то хлопочет!

Хлопотун его не встретил. Он долго вертел головой направо и налево, думал, увидит приближающуюся машину. Никого! И пошел налево. Там в километре от зоны была автобусная остановка на развилке трех дорог.

В его спортивной сумке, прекрасно сохранившейся за эти семь лет, у него была смена белья, три пары носков и пять тысяч наличности. Была еще справка об освобождении и связка ключей от его квартиры, гаража и машины. Но он мало верил, что квартира сохранилась. Наверняка какие-нибудь ушлые риелторы прибрали ее к рукам. Не жалко квартиры, это всего лишь стены, пустые и бездушные, там бродит печаль. Жалко вещей Маши и Семена. Их скорее всего не оставили, выбросили. Он бы так не сделал. Он бы все отдал в монастырь, к примеру. Или в детский дом какой-нибудь. У Семена было много детских игрушек, их сменили игровые приставки, потом навороченная акустика, оргтехника, это когда он повзрослел. И все это было цело. Маша ничего не выбрасывала.

«Мало ли, – отмахивалась она от него, когда он нацеливался на мешок с плюшевыми медведями, собаками и зайцами. – Внуки будут! Им пригодится!»

Внуков не будет. У него никогда не будет внуков. Потому что теперь у него нет сына и нет жены. И он бы раздал все их вещи нуждающимся. Красиво упаковал и раздал.

Но ведь наверняка все давно на свалке…

– Сережа!!! – ахнул Матвей Ильич, столкнувшись с ним у подъезда. – Вернулся, сынок!!! Хорошо, молодец!

Он растерялся. Встал у подъездной двери навытяжку, как перед конвойным. Глянул на соседа исподлобья.

Почему ветеран войны, уважаемый человек, на груди которого бывало тесно наградам, когда он их надевал к празднику, вдруг называет его сынком?! Почему искренне радуется его возвращению?! Он разве забыл, что его сосед – Боголюбов Серега – отсидел за убийство семь лет?! Почему он протягивает руку урке?!

– Рад, искренне рад, что ты вернулся, – проговорил Матвей Ильич, потряхивая его руку. – Сколько же ты?.. Гм-мм…

– Семь лет, Матвей Ильич, – глухим, привычным для зоны голосом ответил Сережа. Задрал голову к своим окнам на пятом этаже. – Кто там сейчас, Матвей Ильич?

Сосед проследил за его взглядом, изумленно моргнул раз-другой, прищурился подслеповато.

– Как кто? Никого!

– Что, квартира моя цела?

Не знал, верить ему или погодить пока. Может, теперешние жильцы на работе, может, в отъезде.

– Квартира твоя цела, Сережа. Еще как цела. Мы тут всем миром ее стерегли, – похвастался Матвей Ильич. – Моя бабка цветы поливала Машины. Ухаживала за ними. И квартиру прибирала. Не часто, конечно. Здоровье уже не то, но сохранили все точь-в-точь, как при Маше и Семене было. Может, что не так? Ты уж извини, ежели мы…

– Все в порядке, Ильич, – отозвался Сережа, выпустил стариковскую руку и шагнул в подъезд.

Господи, как все здесь узнаваемо! Как все привычно! Ящики для почты в два ряда. Лифт с горящей кнопкой, значит, торчит где-нибудь наверху. Выщербленная плитка на первом этаже. Прохладно, что приятно при августовской жаре. Пахнет хорошо.

Он не стал дожидаться лифта, он никогда его не ждал. Пошел наверх пешком. Долго стоял у своей двери, красивой, тяжелой металлической. Поставил почти сразу, как они въехали. Считал, что такая дверь способна защитить его родных от беды. А беда – она сквозь любые двери и стены пройдет. Она в любую щель просочится. Ключи звенели, когда он подносил их к замочной скважине. Потому что руки тряслись.

Он распахнул дверь, и дыхание перехватило.

Сейчас, вот сейчас из их комнаты выйдет Маша. Устало улыбнется, выразительно посмотрит на часы, едва заметно качнет головой. Опять он поздно! Ну, сколько можно! Он обхватит ладонью затылок жены прижмет ее щеку к своей, вдохнет родной запах, шепнет: «Привет, любимая…»

Следом из своей комнаты выйдет Семен. Повзрослевший, красивый, высокий, гибкий. Протянет ему руку, заулыбается, спросит: «Па, ужинать будем…»

Раньше, еще тогда, восемь лет назад, все это было привычным, обыденным, не казалось значимым. Ну, семья, ну встретила его, она каждый вечер его встречала на пороге. Что такого-то? Не заходиться же по этому поводу восторженным клекотом.

Потом только понял: он без этого не может. Это как дышать! Их нет, и дышать невозможно.

Сергей зашел в дом, запер за собой дверь, швырнул сумку на пол, снял ботинки и осторожно комнату за комнатой пошел обходить квартиру.

Мебель на месте, шторы все те же. Видимо, их стирали, и не раз. Пыли не было. Ковры вычищены. Посуда в шкафах сияет. Все вроде бы так же, но все не так. Не было вещей Маши и Семена, их полки в шкафах оказались пустыми. Не было их фотографий, не было полотенец, не было зубных щеток и тюбиков с кремом и бритвенного станка. Все это исчезло, растворилось за семь долгих лет. Все это соседи сочли своим долгом убрать отсюда.

Соседи или кто-то еще. Кто-то, кто похлопотал за него, вызволив с зоны на два года раньше. И этот кто-то не пожелал его встретить.

Он заглянул в холодильник, он был пуст, но работал. На полках нет съестного, а он бы сейчас чего-нибудь съел. Решил выкупаться, переодеться, а потом уже в магазин сходить.

Собственная ванная показалась крохотной и тесной. Он то и дело задевал локтями за стены. Зеркало тут же запотело, но он не стал его протирать. Смотреть на себя не хотелось. Он знал, что увидит: пустые злые глаза, серое лицо, седой ежик волос, крепко стиснутые губы. Порывшись на полках, нашел темные джинсы, тонкую сорочку в клетку с короткими рукавами, в обувных коробках нашлись кроссовки, которые он – помнит – надел лишь пару раз перед сроком. Взял ключи от гаража и машины, чтобы просто проверить, ехать никуда не собирался. Магазин за углом, куда катиться? Да и не к кому. Родни здесь не было. Всех двоюродных давно растерял. Друзья…

Друзья не писали. Стыдно было дружить с человеком, который убил, пусть даже в состоянии аффекта. Он не обижался. Он их понимал.

Улица опалила зноем, время перевалило за три часа дня. Он решил сначала сходить в магазин, а потом уже навестить «малютку», так он всегда называл свою тачку. Но его неожиданно окликнули. Почти сразу, как он двинул от подъезда.

– Боголюбов! – позвал его требовательно женский голос. – Сергей!

Он повернулся, осмотрел улицу. Никого знакомых. Люди шли неспешно, кто вел детей за ручку, кто нес пакеты с продуктами, кто прогуливался под руку с любимым. Но никого не было среди них, кто мог бы знать его и кого мог бы знать он. Он нервно дернул левым плечом и снова пошел в сторону магазина. И опять:

– Боголюбов! Сергей!

Да твою мать, а!!!

Он резко остановился и решил ждать. И увидел!

Женщина. Молодая. Красивая, симпатичная, уродина или нет, не видно было с того места, где он стоял. Женщина одной рукой держалась за дверную ручку своего внедорожника, второй призывно ему помахивала. Он ткнул себя пальцем в грудь, уточняя, его зовут или нет. Она суматошно замотала головой. И Боголюбов решил подойти. Хотя бы просто потому, что интересно было ее рассмотреть: красивая она или уродина?

Ей на вид было лет тридцать, тридцать пять, потом выяснилось, что двадцать девять. Белокожая, белобрысая, с зализанными в высокий хвост волосами. Голубые глаза без тени макияжа смотрели устало и настороженно. По щекам рассыпались смешные веснушки, носик – остренький, аккуратный, веснушек не носил. Губы полные, четко очерченные, но очень тусклые, очень. И вся она была очень тусклой, словно жизнь уходила из нее по капле. Она напомнила Боголюбову чахлое растение, лишенное света. Фигуру он вообще оставил без внимания. Заметил только мимоходом, что надето на женщине что-то мешковатое, объемное, серое.

Тот еще экземпляр, сказал бы его бывший друг Мишка Стрельников. Как он теперь, интересно? Когда Боголюбова посадили, он только-только бизнес свой затевал. Хороший, к слову, бизнес. Идея была общая, деньги в основном Мишкины. Боголюбов вложил одну треть. Исполнение тоже подразумевалось общим, но так уж вышло. Да и ладно, как вышло, так и вышло.

– Вы меня? – спросил Боголюбов, останавливаясь от женщины и ее машины метрах в двух.

– Да, – кивнула она, сделавшись тут же строгой и сосредоточенной. – Вы ведь Боголюбов? Сергей Иванович Боголюбов? Сорока двух лет от роду, недавно…

– Да, – перебил он ее нелюбезно, прекрасно поняв, что она скажет дальше. – Что хотели?

– Есть разговор. – И она потребовала: – Садитесь в машину.

– А если не сяду? – криво ухмыльнулся он, но все же тихо двинулся к пассажирской двери. – То чё?

– Тогда я приду к вам домой. А вам бы этого не хотелось. – Она села за руль, дождалась, пока он усядется, и проговорила: – Сейчас прокатимся недалеко.

Честно? Ему было все равно! Вообще все равно!

Едет он или идет. Везет ли его некрасивая, тусклая женщина, или рядом сидит головорез бритоголовый. Везут его на разборки или в гости к старенькой тетке, о существовании которой он не знал до сих пор. Такая мысль тоже мелькнула, не вызвав, впрочем, никаких чувств.

В общем, ему было все равно, времени у него вагон.

Они выехали за город. Через тридцать километров съехали с шоссе, попетляли по поселку. И остановились наконец у старого бревенчатого дома с недавно перекрытой крышей. Забор тоже был новеньким, и плодовые деревья нестарые. Одна из яблонь обильно плодоносила. Антоновка, с чего-то решил Боголюбов, проходя мимо дерева. В сортах он совершенно не разбирался. Просто вдруг вспомнилось название, и все.

– Входите, – приказала женщина, отпирая входную дверь. – Разувайтесь. Тапочки слева.

– Не стану я разуваться, – вяло опротестовал Сергей. – И тапки мне ваши ни к чему. Если боитесь, что наслежу, говорите здесь.

Первый раз за минувшие полтора часа после их неожиданной встречи она растерялась. Глянула на него заполошным взглядом, судорожно сглотнула, сжала, разжала кулачки. Потом кивнула:

– Хорошо… Не разувайтесь. Входите.

Он вошел в темную прихожую. Слева во всю стену зеркало. Справа во всю стену громадный шкаф-купе. И все. Ах да, еще тапки, приготовленные для него и для нее.

– Туда. – Она мотнула остреньким подбородком вправо. – Там гостиная.

В гостиной стоял большой полукруглый диван под окнами. Огромный, размером с бильярдный стол темного дерева в окружении семи стульев. У дальней от входа стены стояла горка с посудой. Лохматый оранжевый абажур над столом. Под ногами пушистый ковер. Дорогой, решил тут же Боголюбов и застыдился того, что не разулся. Старательно обошел ковер по кромке, сел на диван между окнами, уставился на хозяйку.

– Чай, кофе? – Она смотрела на него в упор, было заметно, что заботы о ее ковре ее тронули.

– Вообще-то… Я бы съел чего-нибудь, – признался Боголюбов. – Вы поймали меня как раз на пути к магазину.

– Хорошо. Сейчас станем обедать.

И ушла куда-то. Через минуту загремела посудой. Боголюбов еще раз прошелся взглядом по стенам. Стены как стены. Аккуратно выкрашены лимонной краской. Под ногами паркет, старинный, сейчас такого не делают. Ковер цвета лимонного с синим. Шторы на окнах, что и абажур, оранжевые, красиво подхваченные. Посуда в горке самая обычная. Стекло, недорогой фарфор, какие-то фарфоровые статуэтки. И что странно, ни одного портрета, фотографии, картины. Ничего! Безлико как-то, пусто. Как в гостинице.

У него вон тоже теперь стены безликие. Без характерных признаков присутствия чьего-то счастья. Соседи убрали вещи, фотографии. Еще предстояло спросить, куда они все это подевали. А может, эта дамочка распорядилась, а? Она как-то уж слишком уверенно ждала его у подъезда, словно знала точный час его возвращения.

Так, стоп! А не она ли тот самый благодетель, что выхлопотала для него условно-досрочное освобождение? УДО.

Он встал и пошел на звон посуды, решив уточнить. Не то чтобы разволновался. Просто разожгло любопытство.

Дама хлопотала в большущей кухне с дубовой мебелью. В центре такой же большущий стол темного дерева, семь стульев по кругу. Точно такой же оранжевый абажур над столом, такие же шторы, но стены не лимонные, темнее. Ковра не было. И овального дивана тоже. Вместо него между окнами стояло два изящных креслица и кофейный столик. На нем ничего не было. Зато на обеденном появилось все на две персоны. Боголюбов запаниковал. Он последние семь лет манерничать разучился. Жрал все больше из железной посуды. Или из пластиковых стаканчиков, если получалось запарить «бомжа».

А тут! Белоснежные салфетки в хрустальном колечке. По две вилки слева, нож и ложка справа. Красивые большие тарелки одна на другой.

Дама его появлению не удивилась. Проворно доставала из духовки и шкафа какие-то судки, гремела кастрюлями.

– Вас как зовут, уважаемая? – спросил Боголюбов, вдруг рассмотрев, что под балахоном она стройная, грудастая и длинноногая. – Меня-то вы отлично знаете.

– Да, вы даже представить себе не можете, насколько я вас хорошо знаю, – кивнула она. – Меня зовут Алика. Можно Аля.

– Фамилия у Алики имеется?

Имя ему вдруг понравилось. Необычное, экзотическое, мягкое. Он проговорил его несколько раз про себя, имя тут же прижилось.

– Есть. Гладьева. Это по мужу. – Ее согнутая над духовкой спина напряглась, и следующие слова она произнесла с болезненным надломом в голосе: – Раньше я была Верещагина. Потом стала Гладьевой. Теперь снова Верещагина.

– Развод?

Зачем спросил? Ему-то что? Хотя Верещагина ему понравилась больше Гладьевой.

– Нет. То есть да, поначалу. Потом… Потом все изменилось, но… Я запуталась настолько, что… Что мне понадобилась ваша помощь. И я добилась вашего освобождения. Вот…

Она выпрямилась, еле удерживая в руках огромное блюдо, накрытое крышкой-полусферой. Конечно, он ничего не понял из ее лепета. Инстинктивно подхватил из ее рук тяжелую ношу. Поставил в центр стола. Она кивнула дважды. Первый раз вверх-вниз прошелся ее подбородок. Так она благодарила. Второй раз качнула головой в сторону стола. Приглашение к обеду.

Они расселись напротив. Алика, прежде чем сесть, завалила его тарелку ароматными кусками мяса в густом соусе.

– Ешьте. Приятного аппетита, – пожелала она бесцветным голосом.

Себе положила ложку салатика, состоящего из одной травы и тонко порезанного огурчика.

Он все быстро съел, сложил приборы, понаблюдал за тем, как она варит кофе, наливает крохотную чашку. Ставит перед ним.

– Спасибо, – кивнул он в сторону опустевшей тарелки. – Было очень вкусно.

– На здоровье. – Она пить кофе не стала, продолжая возиться в салате вилкой. – Вы наелись?

– Вполне.

– Можете теперь внимательно меня выслушать?

– Постараюсь.

Кофе он выпил одним глотком. Вылез из-за стола и сел на кресло у кофейного столика. Так ему захотелось. Алика осталась на месте. Он теперь наблюдал ее профиль, четкий, не оплывший. А она ведь молода, решил он вдруг. Очень молода. И очень несчастна, кажется.

– Как я вам уже говорила, я была замужем, – начала она. – Мой муж Гладьев Алексей. Хороший человек, не пропащий, удачливый, обеспеченный. Мы хорошо с ним жили. Очень хорошо! До некоторых пор…

– Другая женщина? – предположил Боголюбов.

История стара как мир. Как только появляются деньги, возникают новые интересы, завязываются интересные знакомства, хочется новизны эмоций и так далее. Ему сделалось скучно. В чем он ей должен помочь? Проследить за мужем-изменщиком? Помочь ей вернуть его обратно?

– Да. У Леши появилась другая женщина. Очень активная, агрессивная в желаниях.

Ее точеный профиль, который Боголюбов наблюдал с удовольствием, вдруг смазался, поплыл. По левой щеке, обращенной в его сторону, потекла слеза. Этого ему еще не хватало! Он четыре часа как на свободе не для того, чтобы утешать женщин в их истериках. Они ему не нужны! Ни истерики, в смысле, ни женщины!

– Она начала подбивать его к разводу. Он запутался… И… И взял и все рассказал мне.

– И что же вы?

– Я не спала неделю. Не могла есть, пить, разговаривать. Он тоже очень мучился, страдал.

– Еще бы! – фыркнул цинично Боголюбов. – Выбрать из двух любимых женщин одну очень сложно. Особенно когда не знаешь, которую из них ты любишь по-настоящему.

Она не обиделась. Кивнула согласно.

– Да, он не мог выбрать. Уехал куда-то. Я была уверена, что с ней. Но нет, он уезжал один. Эта дама наносила мне визиты, решив, что я… Ладно, это не важно. Потом Леша вернулся и вдруг как-то разом определился. Сказал, что жить без меня не может и все такое. Мы решили начать все сначала. – Алика нежно погладила скатерть на столе, уставилась на свои ладони, грустно улыбнулась. – Представить себе не можете, как мы были с ним счастливы в те дни. Такая новизна в чувствах. Такая эйфория! Мы будто с того света вернулись!

– И?

Она вздрогнула, глянула на него испуганно.

– И что же потом стряслось? Это ведь не конец истории, как я понимаю?

– Нет. Не конец. Конец наступил месяцем позже. Он позвонил мне. Конец рабочей недели, канун Восьмого марта. Мы столько напланировали… И тут вдруг он звонит. – Алика выбралась из-за стола, прошлась по кухне, остановилась возле Боголюбова, тронув его за плечо. – Скажите, вы помните, как у вас тогда все произошло?

– Когда?

Он напрягся. И не потому, что забытое прикосновение женской руки его взволновало. А потому, что тут же понял, что она имеет в виду. Она – Алика Верещагина, случайная женщина, совсем не случайно поджидавшая его у подъезда – хочет, чтобы он вспомнил тот день, когда на него свалилась страшная беда.

– Вы узнали голос сына, когда он звонил вам в тот день?

– Зачем вам это?! – Боголюбов рывком поднялся, шагнул к двери из кухни. – Что вам от меня нужно?! Кто вы вообще такая??? Какого черта???

– Вы узнали голос сына, я читала ваше дело, – проговорила Алика, спрятав взгляд, ее глаза в эту минуту будто умерли. – Вам позвонил ваш сын и срывающимся на шепот голосом попросил помощи. Он сказал вам, что попал в беду и что ему срочно нужны деньги. Много денег! Вы попытались расспросить его, но он отключился. Он еще трижды звонил вам и просил все ту же сумму. На ваши вопросы он не отвечал, просто обрывал разговор и все. И потом телефон его все время был отключен. В милицию идти запретил. Сказал, что тогда его убьют. Деньги просил привезти в его старой спортивной сумке на остановку «Университетская». Оставить сумку на скамейке и уезжать. На все про все он вам отвел три дня. Что сделали вы?!

Ничего!!! Он ничего не сделал тогда! Он просто оцепенел от нереальности происходящих событий. Оцепенел, одеревенел, не поверил и ничего не сделал. Он не пошел в милицию. Он не стал собирать деньги. У него их просто не было! Таких денег не было. Все, что имелось, незадолго до этих событий он отдал своему другу – Мишке Стрельникову на развитие их общего бизнеса. Не просить же их было обратно, тем более что машина уже закрутилась. Он ничего не сделал, решив тогда, что его разводят. Что это телефонные хулиганы шалят. Дождались, когда сын его улетит в Египет по путевке, и упражняются.

– Лохотрон! – отрезал он тогда категорично, когда Маша в слезах уговаривала его собрать деньги, ей сын будто бы тоже звонил. Но она рассказывала об этом как-то неуверенно, с сомнением. – Ты что, не знаешь, как это делается?! То положить денег просят на счет, то еще что-то. Семен в Египте, отдыхает. Прекрати реветь…

Изуродованное тело сына он опознавал неделю спустя. Оказалось, что он не был в Египте. Он даже из страны не вылетал, хотя и звонил им из аэропорта и утверждал, что прошел регистрацию. Но Сергей узнал об этом потом, потом.

– Это ты-ы-ы… Ты во всем винова-а-ат!!! – рыдала Маша. – Никогда не прощу-ууу, убирайся!!!

Он ушел сразу после похорон куда-то. Где-то спал, с кем-то пил, с кем-то говорил, ничего не помнил из тех провальных дней, ничего. Домой он боялся возвращаться. Там жила Маша. Там жило горе, которое она не захотела с ним разделить и в котором он винил себя.

А через месяц после Семена не стало и Маши. Она просто уснула, наглотавшись таблеток, и все. Это был ее выбор. И он ее за это не осудил. Но неожиданно протрезвел организмом и мыслями. И решил, что прежде чем он присоединится к сыну и жене – а это он планировал, – он должен будет кое-что для них сделать.

Он решил найти этого ублюдка и поквитаться с ним. Он начал искать. Долго искал, год почти. Он землю носом рыл, он как-то зарабатывал неплохие деньги и тут же их спускал на поиски. Нашел…

Нашел эту сволочную банду, которая разводила честных людей на деньги посредством лживых эсэмэс и звонков. Кому-то сломал нос, кому-то руку, но вышел на их руководителя, который отдавал приказы и… и убил его.

«За что ты его так, сволочь??? – орал Боголюбов, сдавливая толстую шею трясущимися руками. – За что ты его убил???»

«Я никого не убивал! – хрипел ублюдок, пытаясь вырваться. – Я никогда никого не убивал… Я мошенник, я не убийца!»

Сергей ему не поверил и убил эту жирную сволочь. И получил девять лет строгого режима. Потому что был злой умысел, то есть преднамеренное убийство. Состояние аффекта, на котором настаивал адвокат, не прокатило.

Вот и вся его история.

– Вы узнали голос вашего сына и не пришли ему на помощь. И его убили, – безжалостно бубнила Алика. – И я узнала голос моего Алексея. Я пришла ему на помощь, я собрала деньги, отнесла их туда, куда он велел их отнести, а его все равно убили… И я… я хочу, чтобы вы его нашли!

– Кого?!

Сергей попятился. Он ожидал всего, чего угодно, но только не этого.

Он не станет, черт побери! Он не хочет повторения кошмара. Он не хочет судорожного ожидания, не желает никого убивать. Он вообще не обязан помогать этой дамочке с таким благозвучным чувственным именем.

– Того, кто убил моего мужа. Вы должны его найти! Именно поэтому вы оказались на свободе на два года раньше. Я помогла вам через своих знакомых. – Алика подошла к нему почти вплотную, глянула, будто обожгла. – И вы найдете его.

– Нет! – Он отчаянно замотал головой. – Этого не будет! Я не стану этого делать! Я больше никого никогда не трону пальцем, я…

– А я и не призываю вас его убивать, что вы, – с тихой ухмылкой, чуть отдающей сумасшедшинкой, перебила она его. – Я хочу, чтобы вы его нашли, и все!

– Я не смогу! – Боголюбов махнул рукой в сторону ее богатой кухни. – У вас, я вижу, достаточно средств, чтобы нанять частного сыщика. Вот и действуйте! К тому же я не просил вас освобождать меня раньше срока!

– Хотите вернуться? – оскалилась она, как молодой хищный зверек. – Могу устроить.

Нет! Вернуться он точно не хотел! Еще сегодня утром он не знал, куда себя девать, выйдя за ворота. Не знал, в какую сторону от ворот поворачивать. Его все злило и все казалось ненавистным. Но воздух свободы за пару часов опьянил его. Он хотел им дышать еще, еще и еще.

– Не хотите, – удовлетворенно констатировала Алика. – Вот и хорошо. Поэтому вы должны найти его для меня. Как только найдете, отойдете в сторону. Дальше я сама.

– С чего вы решили, что у меня получится? – спросил Боголюбов и на всякий случай отошел подальше.

Дамочка хоть и выглядела уравновешенной, кажется, имела в арсенале личностных качеств кое-что взрывное и опасное.

– У вас же один раз это получилось. – Алика прошлась по кухне, подошла к кофейной машине, потюкала ноготком по ней. – Еще кофе?

Боголюбов нервно дернул плечами. Ему все равно! Станет она варить кофе, нет – без разницы. Она не выпустит его из своих цепких коготков, она вцепилась намертво. Она станет рвать ему душу, контролировать, мотать нервы. И какая разница, пьет он при этом кофе или нет? Вот ведь, вырвался на свободу из одних застенков, тут же попал в другие.

– Мне надо подумать, – проворчал он, отворачиваясь, и уточнил: – Это я не про кофе.

– Я поняла, но… – Он услышал, как шуршит ее одежда, она снова подошла к нему вплотную. – Но у вас нет выбора. Либо вы помогаете мне, либо возвращаетесь туда, откуда сегодня вышли. Это устроить еще проще.

Боголюбов досадливо крякнул, подавив ругательство, и вышел на улицу. Солнечные лучи, запутавшиеся в ветках деревьев, кроили ее сад на фрагменты. И ему неожиданно захотелось прыгнуть в самую густую, самую темную чащу у дальнего забора. Зарыться с головой в зеленые пыльные листья, закрыть глаза, забыть все хоть на какое-то время. Чтобы в голове, в душе, в сердце не было ни боли, ни сострадания, ни жалости, ни злости. Ничего! Только пустота! Так, наверное, будет легче, да?

– Вам не удастся спрятаться, Сережа.

Ее голос, глухой и безжизненный, заставил его вздрогнуть. Он обернулся. Алика стояла в паре метров от него, привалившись спиной к стволу яблони. Смотрела жестко и надменно.

– Я не собирался убегать, – огрызнулся он и снова глянул на дальние жасминовые кусты, утопающие в тени. Благодать, наверное, там.

– Я не об этом. – Алика удивленно подвигала бровями. – Я о том, что вы не спрячетесь от своей боли нигде. Она будет грызть вас долго, может быть, всю жизнь. Боль и сомнения.

– Что?! – Боголюбов так резко повернулся к ней, что хрустнуло в шее. – Что вы сказали?!

– Вас ведь грызут сомнения, не так ли? – И она снова пошла на него, решительная, безжалостная, с холодным блеском в глазах.

– Сомнения? Какие сомнения? – Он устал от нее пятиться, поэтому остался на месте, даже когда почувствовал на своем лице ее дыхание. – Какие сомнения вы имеете в виду?

– Вас ведь посещали мысли… – Ее губы расползлись в отвратительной ухмылке. – А того ли человека вы убили?..

## Глава 2

– Михаил Федорович, у меня к вам срочное дело, – раздалось в трубке телефона внутренней связи. – Я зайду!

Тут же накатило глухое раздражение. Не от голоса жены, нет, хотя он давно терпел его с большим трудом. От ее напористости, безапелляционности, наглости, можно даже и так сказать.

У нее срочное дело! И она зайдет! А у него дел нет срочных, что ли? Могла бы спросить для приличия, может, он в кабинете не один. Может…

Он тут же представил перекошенную физиономию супруги, ее широко распахнутый рот, застань она его с молодой бухгалтершей, принятой два месяца назад. Бухгалтерша была прехорошенькой, он бы ее точно…

Дверь отлетела в сторону, едва не задев стеклянный шкаф у стены.

Супруга Жанна! Кто же еще мог себе позволить так врываться в его кабинет? Он, мать его, сам к себе так не входил никогда. Потому что, мать его, ценил все, что нажито непосильным трудом! Потому что кровью, потом и долгими бессонными ночами ему все досталось! А эта курва толстожопая его дверями колошматит о его шкафы!

– Полегче, Жанна, – скрипнул Миша зубами, уставился на нее исподлобья. – И прежде чем врываться в мой кабинет, спросила бы, один я или нет?

– У твоей профурсетки спросила. Она сказала, что один, – беспечно махнула рукой жена, с грохотом выдвинула тяжелый офисный стул, приземлила с оханьем на него свою толстую задницу. – Уволю я ее, Мишаня. Точно уволю!

– Кого на этот раз? – Он подпер кулаком щеку, с такой силой впечатав локоть в стол, что сделалось невыносимо больно и локтю, и щеке. Но это хоть как-то отвлекло от неприязненного чувства, сковавшего грудь.

– Секретутку твою! – полыхнула на него огненным взором Жанна. – Кого же еще?!

– С чего это? Она с работой хорошо справляется и…

– Она с ширинкой твоей хорошо справляется, – перебила его Жанна, хлопнув со звоном ладонью о стол. – И с тем, что под ней!

– Прекрати. – Он болезненно поморщился.

Ревность жены его изводила, она портила ему кровь, доводя ее до кисельного состояния. Он и сам себе уже казался человеком-студнем, которым помыкает толстая некрасивая супруга.

– Прекращу когда-нибудь. Вот как избавишься от меня, так и прекращу! – закончила она плаксиво. – Ты ведь мечтаешь, я знаю!

– Жанна-а-а… – протянул Миша с тоской в глазах, эту песню он слушал последние несколько лет. – Давай не будем, а!

– Я знаю! Знаю, о чем ты мечтаешь! – оседлала она любимого конька, теперь ее останавливать смысла не было, пока не отчитает положенное количество строк, не заткнется. – Мечтаешь о молодой, красивой, нарядной. Я-то, что ни надену, все одно, как куль! И детей у нас нет. И ты хотел бы, а я… Мишка, но ведь я люблю тебя, ты же знаешь. Очень люблю! А этим молодым, им только деньги давай. Молодую бухгалтершу видел? Видел, видел! Так вот про нее знаешь что говорят? Про нее говорят, что она уже троих разорила! Представляешь, троих!!!

Три толстых пальца жены встали частоколом перед его носом.

– И я не хочу, чтобы ты был четвертым! Не хочу. К тому же… – Тут ее голос избавился от плаксивых интонаций, обрел силу и… – К тому же бизнес у нас с тобой общий, и я не позволю, чтобы какая-то дрянь претендовала на наши деньги. Они ведь у нас с тобой поровну, Миша!

Закончила, как обычно, торжественно. И Михаилу тут же захотелось ее схватить за толстую шею и ударить что есть силы мордой о стол. Приплюснуть о стол ее толстой, некрасивой мордой с жирным подбородком, вечно сальным носом, вялыми губами и бесцветными глазенками. И прошептать ей на ухо: «Заткнись, тварь! Заткнись и слушай…»

И наговорить ей такого! Такого, о чем давно мечталось, так рвалось с языка, что порой даже снилось!

Но нельзя, блин! Нельзя, потому что она права – эта гадина, бизнес у них общий. Не мог он тогда, восемь лет назад, поступить по-другому. Они квартиру ее матери и дом продали, чтобы раскрутиться. И Жанка поставила обязательное условие: раз деньги мамины, бизнес оформляем пополам. Он и оформил. Правда, там не только их деньги были. Еще и Боголюбов Серега вложился, но вложился не так, чтобы уж очень. Кажется, треть всего. Да и когда это было! Сел он! На долгие годы сел за страшное преступление. И выйдет ли теперь оттуда живым или нет, неизвестно.

– Я не позволю, чтобы какая-то дрянь претендовала на наши деньги, Мишаня! – зазвеневшим теперь уже голосом повторила Жанна.

– Может, хватит, малыш? – произнес он примирительно и потянулся к ее толстой ладони, возлежащей на столе, как сдобная булка. – Сколько же можно, а?

И снова, прямо даже помимо его воли, представилась ее расплюснутая о стол слюнявая физиономия.

– Что хватит?! Что хватит?!

– Никто не станет претендовать на наши деньги, потому что претендовать некому, малыш, – осторожно соврал Миша. – У меня никого нет.

– О как! – фыркнула она недоверчиво. – Нет у него никого! А как же секретутка предыдущая? Я, что ли, не тебя на ней застала?

– Это когда было-то? – Он опустил глаза.

Вспоминать ужас полугодовой давности не хотелось. Жанка тогда раньше времени вернулась из служебной поездки и застала его с Валечкой прямо на его служебном диванчике в этом самом кабинете. Валечка лишилась нижнего резца, клока волос, а у него под глазом полтора месяца сходила гематома.

Ужас!!!

– Ладно, хрен с ними, с твоими шалавами. Я им цента не отдам и тебе не позволю. Я о другой твари, которая может претендовать на наши деньги. – Ее бесцветные глаза сузились, и на Михаила глянула прямо-таки змея.

– О какой? – Он обязан был спросить и спросил.

– Боголюбов!

– Чего?! – Миша облегченно рассмеялся. – Серега, что ли? Так он ведь сидит! Ты чего? И много тех его денег? Чё он там вложил-то?

– Если проанализировать всю прибыль, полученную нами за минувшие восемь лет, то его доля на сегодня никак не меньше… – Последовала зловещая пауза. – Пяти миллионов, Миша…

– Что??? – Он ахнул и приподнялся. – Сколько, сколько???

– Пять миллионов, Миша! И это только по официальным отчетам, а если взять все, то сам понимаешь! Дела-то наши идут, дорогой друг. И идут неплохо. И… И твой уголовник дружок наверняка информирован.

Жанка отвернула морду к окну, представив ему на обозрение оплывший профиль.

– Слушай. – Он постарался отвлечься от неприятной внешности жены и сосредоточиться на ее словах. – Но при чем тут Боголюбов? Он сидит и, вообще, вряд ли станет претендовать.

– С чего это? – фыркнула она с силой, разбрызгав слюну. – С того, что вы когда-то были друзьями? А что ты для него, друг, сделал-то? Адвоката нанял?

– Он отказался, – тут же вспомнил Миша. – А я предлагал.

– Ладно, пусть так. Но хоть раз написал ему? Хоть раз навестил? Посылку отправил? Нет! Какой ты, на хер, друг тогда, Мишаня? – выдала гадина с издевкой.

– Но… Жанка, он сам не хотел ничего. Он замкнулся. Он еще до того, как ему сесть, отошел от меня. И от дел отошел. И ни разу копейки не попросил. Как-то, по слухам, сам зарабатывал, и неплохо.

– И что? Соучредителем-то по документам является. Малой доли, но все же!

– Ничего себе малой! – присвистнул он обескураженно и провел трясущейся рукой по коротко стриженным черным волосам. – Пять лямов! Но, Жанка, ему еще два года сидеть. Что-нибудь придумаем. Обанкротим эту фирму, переведем активы куда-нибудь еще. Что-нибудь придумаем. А?

Он был, конечно, встревожен суммой, которую ему озвучила Жанка, но все же был рад, что она сползла с излюбленной темы его баб на тему его давнего, давно забытого друга.

– Некогда банкротить, Мишаня, – прошипела Жанка анакондой. – Вернулся он!

– Кто?

– Серега твой вернулся!

– Да ладно. – Он нервно хихикнул. – Ему еще сидеть и сидеть. Он полсрока-то хоть отсидел? Ему вообще сколько давали-то? Я что-то уже и не помню.

– Дали ему девять лет. Отсидел он семь, по УДО вернулся, – отчеканила Жанка и глянула на него неприязненно. – На хрена он тебе тогда дался, а? Своих денег, что ли, не хватало на развитие?

– Не хватало, – огрызнулся Миша и сгорбился, едва не доставая подбородком стола. – И вообще, идея, если честно, была его. И бизнес-план он разрабатывал. У меня на то время не было такой жилки и таких мозгов. Ничего, кроме денег и дикого желания стать самостоятельным.

– А сейчас разжился? – ядовито ухмыльнулась гадина. – Мозгами-то?

– Отстань! – огрызнулся он впервые грубо. – Когда он вернулся?

– Вчера.

– Откуда знаешь? Может, брехня?

– У меня в его доме, если помнишь, живет подруга Верочка. Так вот вчера ближе к обеду она мыла кухонное окно и прекрасно рассмотрела мужчину, который входил в соседний подъезд. А если бы даже и обозналась, то пожилой дядька подтвердил. Назвал его по имени. И если бы даже это было совпадением, то потом Серегу часом позже у подъезда подобрала какая-то баба на внедорожнике. И уж она-то его окликнула и по имени, и по фамилии.

– Вернулся, значит…

Михаил зажмурился, пытаясь вспомнить лицо друга, каким он видел его в последний раз перед сроком заключения. Не выходило, черт побери! Всплывала в памяти улыбчивая симпатичная Серегина мордаха с азартным блеском в глазах. Таким он был на тот момент, когда они бизнес замутили. Потом, каким Серега был, когда у него стряслась беда, он его уже не помнил. Да и не видел, наверное. Потому что был жутко занят делами, а Серега где-то скитался, пил, хоронил близких, искал убийцу сына.

Нет, они не пересекались тогда. Точно не пересекались и…

– Жанка, погоди-ка, – он резко выпрямился, поправил скомкавшийся на груди пиджак. – Когда мы документы подписывали учредительные, помнишь?

– Ну!

– Серега ведь был?

– А как же!

– Но какой он тогда был?

– Как какой? Живой вообще-то! – Она раздраженно колыхнула толстым телом, сиденье стула под ней противно чвакнуло съежившейся кожаной обивкой.

– Живой, но чрезвычайно расстроенный и необычайно рассеянный. Мне кажется, он даже не понимал, что подписывает! И поэтому…

– Что? Что поэтому?

– Не надо гнать волну.

– То есть?

– Придет за своей долей прибыли, будем голову ломать. А не придет, и не нужно.

– Предлагаешь, сидеть и ждать, когда Боголюбов соизволит нанести нам визит? Ты идиот совсем, да?! Надо заранее подстраховаться, придурок!!! – Ее лицо пошло волнами, это подкожный жир под ее пористой кожей пришел в негодующее движение. – Надо заранее подстраховаться!

– Да! И как ты себе это представляешь? – огрызнулся он неуверенно.

У него, к примеру, вариантов не было. Попытаться убедить Серегу? Так он наверняка не помнит, что является одним из учредителей. Он, Михаил, буквально его рукой водил по документам, дружище еле сидел на стуле, почти с закрытыми глазами. До того ли ему было!

– Я как себе представляю? – Толстое лицо Жанны сделалось вдруг мучнисто-пепельным. – У меня только один вариант.

– Да? И какой же?

Михаил вдруг занервничал, задергался. Жанкина рожа сделалась еще более отвратительной. А взгляд еще более опасным. Он догадывался, о чем она думает. Но думать, как она, он не желает!

– Его надо убрать.

– Что-о-о??? – Он встал из-за стола, навис, стараясь быть грозным и тяжеловесным, хотя бы в физическом плане. – Ты совсем рехнулась???

– Нет, не рехнулась. Серегу надо убрать. – Жанка выпятила нижнюю губу, похожую на разъеденную кислотой губку. – Иначе он нам все испоганит. Или… Или ты готов выкатить ему пять лямов?

Он тут же рухнул на место, съежился и часто задышал.

Нет! Пять миллионов он не готов был выкатить. Ни Сереге, ни кому бы то ни было. Это же… Это же колоссальная сумма, блин! Это обнажит кое-какие направления в его бизнесе, если он выдернет эти деньги. Это крушение планов. Этого нельзя допустить.

– Что ты предлагаешь? – вякнул он, отворачиваясь, чтобы не смотреть на ненавистную морду.

– Его нужно устранить, – произнесла она мягко и нежно, будто речь шла не о человеке, а о течи в батарее.

– Каким образом? – спросил он.

Надежда все еще оставалась. Вдруг она придумала что-нибудь достойное. Что-нибудь не такое гадкое, подлое и опасное, о чем ему думалось.

– Его просто не должно быть, – таким же мелодичным, странно не похожим на ее голосом продолжила она.

– Как это?!

– Никак! Его просто не должно быть на земле. Он не должен по ней ходить!

И два ее толстых пальца прошлись по столу.

– Ты предлагаешь его убить??? – громким шепотом ахнул Михаил и тут же прикрыл рот рукой.

Страшное дело, на котором настаивала его жена и которое он настойчиво гнал от себя, обрело вполне реальные очертания, оформилось в слова и призывало теперь к действию.

– Да, дорогой. – Она растянула бескровные губы в широкой улыбке.

– Может… Может, ты снова хочешь его посадить? – зацепился он за внезапную уловку, забрезжившую в хаосе отвратительных мыслей. – Но за что?

– Я не хочу его посадить, идиот. Я хочу, чтобы его не было вообще!

– Вообще… – упавшим голосом повторил Михаил и сгорбился пуще прежнего.

– Да, вообще.

– У него нет шансов?

– У него нет, а у нас появится. Шанс на свободу, Миша! Мы никогда больше не будем бояться, что явится некто и начнет трясти наши активы, требовать отчета, требовать денег, объяснений. Никогда! Никто!

– Но…

– Никаких «но»! У него нет наследников! И даже наследников второй, третьей и четвертой очереди, я узнавала. Родственники по линии жены отсутствуют. У него их вообще не слышно и не видно. Может, где-то и обретаются, но их никто не знает. И они наверняка не знают, что их Серега когда-то куда-то вложился. И может претендовать на бабло. Не надо ссать, муженек.