Валерий Михайлович Коровин
Кавказ без русских: удар с юга

Введение

С момента распада Советского Союза русские стали активно покидать не только республики Закавказья, получившие независимость, но и российский Северный Кавказ. Пик оттока русского населения пришёлся на «лихие девяностые», однако инерция отъезда русских из региона не затухает и по сей день. Уезжают те, кто в силу квалификации, знаний и опыта имеет возможность заново начать свою жизнь в других регионах России – учителя, врачи, инженеры, другие квалифицированные специалисты. Такой отток, в свою очередь, сказывается на состоянии экономики и развития Северного Кавказа, который, в результате, переживает процесс деиндустриализации, что уже стало данностью, несмотря на значительные финансовые вливания.

Одновременно с этим всё более широкое распространение на Северном Кавказе получают различные сектантские версии «нетрадиционного ислама», так называемого исламизма. Довольно вольготно чувствуют себя в регионе исламисты всех мастей, которые, пользуясь сложным экономическим положением и отсутствием какой-либо идеи развития Кавказа у российского государства, активно вербуют сторонников в свои ряды под свои идеи, дестабилизируя весь Юг России. Не прекращается и процесс нарастания межэтнической, а порой и межрелигиозной напряжённости. Связано это, с одной стороны, с процессом активного поиска идентичности в условиях потери смыслов и отсутствия государственной идеологии, а с другой – с устаревшей, ещё советской моделью выстраивания так называемых «межнациональных отношений», унаследованной из марксистской эпохи.

Таким образом, наложение нескольких факторов – отток русского населения и квалифицированных специалистов, падение индустриального и экономического уровня, расползание экстремистских версий исламизма и отсутствие стратегии развития Северного Кавказа – неумолимо превращает регион в пороховую бочку, возможностью взорвать которую неминуемо воспользуются наши геополитические оппоненты в нужный для них момент. Сохранение нынешнего статус-кво на Северном Кавказе, без стратегического присутствия России и при пассивной государственной политике, делает вероятным удар по России с Юга в любой момент.

После создания Северо-Кавказского федерального округа (СКФО) интерес к происходящему в данном регионе со стороны политического и экспертного сообщества значительно возрос. В то же время выполнение главной задачи, поставленной руководством страны, – модернизации Северо-Кавказского федерального округа – осложнено в первую очередь тем, что отток русского населения из республик Северного Кавказа, а именно наиболее квалифицированных кадров, которые так необходимы сегодня для модернизационного скачка, продолжается. В том числе теперь уже и из Ставропольского края, введённого в состав СКФО. Подавляющее большинство русских, покинувших республики Северного Кавказа в период с 1989 года по нынешнее время, как раз и представляет собой квалифицированную прослойку – учителей, врачей, инженеров, специалистов в области высоких технологий, научных работников. В частности, по этой причине в какой-то момент были почти полностью остановлены предприятия оборонно-промышленного комплекса в Дагестане, обеспечивавшие до 80 % экономики республики. И это лишь один из примеров. Совокупность подобных факторов в значительной степени и привела ситуацию к тому экономически депрессивному состоянию, с которым сегодня столкнулось руководство субъектов Северного Кавказа.

Несмотря на то, что отток русского населения продолжается, действующие на Северном Кавказе правозащитные организации в основном фиксируют только те случаи нарушения «прав человека», которые касаются исключительно притеснений представителей северокавказских этносов со стороны местных органов власти и представителей силовых структур федерального центра. В то же время практически не придаются никакой огласке и рассмотрению факты нарушения прав русского населения, в частности, факты притеснения русских со стороны как местной власти, так и «титульного» населения республик СКФО. Именно в таком ключе формируется и информационная политика основных информационных ресурсов, из-за чего создаётся исключительно однобокая картина происходящего на Северном Кавказе. Оппозиционные СМИ освещают только огрехи как федеральной, так и местной власти, у официальных же СМИ вообще всегда всё хорошо. То есть местные СМИ республик СКФО, как подконтрольные республиканским властям, так и оппозиционные, одинаково замалчивают факты притеснения русского населения. В этом они весьма похожи. И если в случае оппозиционных СМИ основной целью является – столкнуть между собой федеральное руководство РФ и западные структуры, занимающиеся мониторингом ситуации с правами человека, то в ситуации с «официальными» СМИ мотивы совершенно иные. Республиканские власти Северного Кавказа боятся огласки фактов притеснения русского населения и продолжающегося оттока русских с Северного Кавказа в связи с тем, что не хотят портить общей имиджевой[1] картины в своих республиках. Это негативно сказывается, в конечном итоге, на объёмах финансовых потоков из федерального центра в эти тотально дотационные регионы. Однако формально нельзя сказать и того, что в направлении решения проблемы русских на Северном Кавказе ничего не делается. Можно, например, вспомнить о том, что в Ингушетии и Дагестане даже действовали федеральные программы по возвращению русских, на которые были выделены средства из федерального бюджета. Чем это закончилось? Подробнее об этом ещё будет сказано в последующих главах.

Таким образом, в отношении темы оттока русских из республик Северного Кавказа, включая Адыгею, сложился своего рода «заговор молчания». Местным властям не выгодно афишировать эти факты по экономическим соображениям. Внешние же, преимущественно западные, правозащитные фонды и курируемые ими СМИ создают однобокую картину происходящего, пытаясь политически столкнуть Россию и Запад, спровоцировав усиление политического давления последнего на российское руководство.

Исходя из всего вышеизложенного, основной целью данного труда стало проведение исследования, призванного восстановить полноценную картину происходящего на Северном Кавказе, для того чтобы выявить причины оттока русских, описать последствия и, в конечном итоге, предложить выход из этой сложной, складывающейся годами и несущей угрозу всей российской государственности ситуации. Возможно, в дальнейшем на основе этих материалов могут быть приняты решения, которые устранят факторы, способствующие оттоку русских с Северного Кавказа. А это, в свою очередь, обратит ситуацию вспять, создав впоследствии предпосылки к притоку русских, что в итоге поспособствует решению тех модернизационных задач, которые поставлены руководству СКФО федеральным центром. Но это если сводить всё исключительно к материальным и экономическим категориям. А ведь есть ещё и русская цивилизация, русская государственность, её безопасность, стабильность и геополитические интересы, которые, что будет продемонстрировано дальше, напрямую увязаны с тем, будут ли русские присутствовать на Северном Кавказе или нынешнее положение окажется зафиксированным. А если так, то к чему это приведёт?

Забегая вперёд, следует отметить, что значительное количество страниц данной книги посвящено факторам геополитической дестабилизации Северного Кавказа, описаны последствия воздействия западного вектора на Северный Кавказ, целью чего является «отрыв» этого непростого региона от России, перевод его под геополитический контроль Запада. Одним из средств достижения этой цели как раз и становится общая дестабилизация ситуации и как следствие – отток русского населения, утрата административного и военного контроля над регионом со стороны федерального центра. В этой связи усилия Москвы должны иметь обратное направление. Русский вектор на Северном Кавказе должен быть направлен на стабилизацию ситуации и – как конечная цель – на сохранение территориальной целостности России, то есть на сохранение Северного Кавказа под геополитическим контролем Москвы. Всё, что направленно против этого, – действует на стороне западного геополитического вектора, заведомо деструктивного по отношению к России.

Прежде чем перейти к подробному изложению означенных выше проблем, бегло пройдёмся по содержанию основных глав данной книги. Так, Глава 1 посвящена историческому обоснованию нахождения русских на Кавказе. В ней кратко описаны мотивы движения русского государства на Юг через Северный Кавказ. Среди основных причин – необходимость спасения православных народов Грузии от полного истребления со стороны турок и персов. Другая причина движения романовской России на Кавказ – обеспечение стратегической безопасности на Южном Кавказе и в Азии в связи с нарастающим в тот период влиянием Англии в данном регионе. Учитывая враждебную политику Британской империи по отношению к России, кавказская кампания русских была жизненно необходима для обеспечения стратегической и военной безопасности всего региона. И эта задача гораздо шире тех рамок, в которых находятся обвинения кавказских националистов в адрес России. Суть этих исторических претензий, как правило, сводится к тому, что движение России на Кавказ имело под собой исключительно «колониальные и поработительские мотивы» и что сопротивляющиеся этому продвижению некоторые кавказские этносы выступали исключительно как пострадавшие от вероломных действий России борцы за собственную свободу. Подобные обвинения имеют отголосок и в современной действительности. Так, на базе обвинений России в истреблении адыгов в период большой Кавказской войны строится спонсируемый западными НКО проект так называемой «Великой Черкесии», имеющий своей целью территориальный передел и выделение из состава России, что угрожает не только целостности государства, но и безопасности народов, проживающих на этих землях.

Оттолкнувшись от исторических предпосылок вхождения Северного Кавказа в состав российского государства, что, конечно, было связано и с необходимостью роста масштабов Империи – иначе не удержать того, что есть, – Глава 2 описывает процесс оттока русских с Северного Кавказа, начиная с конца 60-х, вскоре после «грозненского восстания» 1958 года, когда русские стали уезжать в результате этнического давления со стороны реабилитированных Хрущёвым чеченцев, и заканчивая двухтысячными годами. Здесь даже приводится статистика оттока русских по годам, а также в привязке к отдельным регионам. Так, Дагестан в период с 1979 по 1989 год покинуло более 31 тыс. русских, Кабардино-Балкарию – три с лишним тысячи, Северную Осетию около 20 тыс., а Чечено-Ингушетию более 56 тыс. человек[2]. И это в ещё относительно стабильный советский период. Однако уже за следующее десятилетие количество уехавших русских стремительно увеличилось. Причины этого довольно подробно описаны во второй главе, здесь же следует отметить лишь несколько, а именно: начавшийся в период первой и продолжившийся в период второй чеченской кампании геноцид русских, стремительная этнизация региона и вызванный ею рост сепаратистских настроений, а также распространение исламизма. Так, с 1989 года (последняя советская перепись населения) по 1998 (последний год «хасавьюртовского мира») Дагестан покинуло около 35 тыс. русских, Кабардино-Балкарию более 7, а Северную Осетию около 9 тыс. Рекордсменом, естественно, стали Чечня и Ингушетия – более 256 тыс. только добровольно уехавших[3]. К ним стоит прибавить насильственную «убыль» ещё девяти тысяч человек, и это согласно только официальной статистике. Сколько же русских «убыло» в период дудаевского геноцида, – а то, что происходило на территории Чечни в тот период, строго подпадает именно под это определение, – установить сейчас довольно сложно. В тексте приводятся многочисленные подтверждённые факты притеснения русских, особенно за период 1991–1996 годов, а также за небольшой временной отрезок так называемого «хасавьюртовского мира», когда Чечня де-факто стала независимым от России суверенным государством. Ко всему этому, и здесь следует отдельно оговориться, безусловно, не имеет отношение нынешнее руководство – как Чечни, так и других республик Северного Кавказа, – которое, напротив, содействует восстановлению этнического баланса, прилагая усилия к решению доставшихся по наследству от прежних «руководителей» проблем.

По данным переписи 1989 г., общая доля русских в северокавказских республиках достигала 26 % (в абсолютных цифрах – 1359 тыс. человек, при общей численности населения республик – 5305 тыс.) и варьировала от 9 % в Дагестане до 68 % в Адыгее. Однако уже к переписи 2002 г. этот показатель упал до 15 %, или до 994 тыс. человек. То есть с 1989 г. по 2002 г. отрицательное сальдо численности русского населения составило более 360 тыс. человек[4]. Помимо миграционного процесса, это сокращение усиливалось и «естественной» убылью русских.

В Чеченской Республике число русских жителей сократилось за период с 1989 по 2002 год на 230 тыс. человек, а их доля в общей численности населения упала с 23 % до 1,5 %. В Республике Ингушетия эта доля также минимальна и составляет около 1 %. В Республике Дагестан численность русских уменьшилась с 9 % до 4,7 %, в абсолютных величинах – на 45 тыс. В Карачаево-Черкесской Республике – с 53 % до 38 % (на 22 тыс. человек), в Кабардино-Балкарской Республике – с 32 % до 23 % (на 14 тыс.), в Республике Северная Осетия-Алания – с 29 % до 23 % (на 24 тыс. человек). Только в Республике Адыгея доля русского населения сократилась не столь значительно – с 68 % до 64 % (на 4,4 тыс. человек)[5], что обусловлено, в том числе, анклавным расположением Адыгеи на территории Краснодарского края.

При этом так называемый «индекс представленности» русских среди руководителей органов государственного управления в северокавказских республиках продолжает снижаться. Если в 1989 году отношение количества русских среди руководителей органов государственного управления и их структурных подразделений к руководителям из числа представителей титульных этносов в Кабардино-Балкарии составляло 0,57, то в 1999 году этот же индекс в Кабардино-Балкарии составил 0,47. То же в других республиках: Северная Осетия – 0,58 в 1989 против 0,36 в 1999 году и т. д.[6]

Притеснения русского населения в северокавказских республиках не закончились и в двухтысячных, что продолжает сказываться на сокращении численности русских. Так в 2005–2007 гг., по данным Госкомстата, Карачаево-Черкесскую республику покинуло не менее 20 тыс. человек (10,7 % от общего числа русских в КЧР). Более 22 тыс. человек (около 9 % от общего числа русского населения) выехало из относительно спокойной на тот момент Кабардино-Балкарии. По-прежнему крайне острой проблемой для русских остаётся получение высшего и среднего специального образования, что «индекс представленности» во многом определяет миграционные установки русской молодёжи. Так, например, в Карачаево-Черкесии индекс представленности русских в числе выпускников высших учебных заведений республики в 2006 году был в 2,3 раза ниже, чем у карачаевцев и черкесов вместе взятых.

В 2010-х годах отток русских продолжился. И если в 1990-х основной причиной оттока русских были факты физического притеснения и даже геноцида, как, например, в период существования так называемой ЧРИ, то сегодня основной причиной миграции русского населения с Северного Кавказа в другие регионы России становятся экономические предпосылки. В первую очередь – низкий уровень жизни, а также безработица и клановость, всё больше поражающая органы власти и экономические институты республик Северного Кавказа, что подробно разобрано в Главе 3, в которой детально рассмотрен русский фактор и зависимость от него развития региона в целом.

Таким образом, изменение этнических пропорций в северокавказских республиках, особенно в городах, происходит в пользу титульных этносов, удельный вес которых вырос с 66 % до 80 %, удельный вес остального населения сократился с 34 % до 20 %[7]. Это привело к значительным изменениям политического, экономического и культурного пространства, в котором представители нетитульных этносов начинают ощущать усиливающийся дискомфорт. В заключение Главы 3 делаются выводы о прямой увязке проблем модернизации региона – экономической, политической, социальной с оттоком русских с Северного Кавказа.

Глава 4 данной книги рассматривает варианты решения проблемы оттока русских, среди которых экономические, политические, социальные рецепты, выработанные на основе этносоциологического подхода.

Глава 5 рассматривает три социально-политических проекта развития Северного Кавказа, среди которых: сохранение статус-кво с неизбежной потерей Северного Кавказа для России; новая реиндустриализация по формуле – «инвестиции вместе с русскими»; и сценарий восстановления традиционного уклада, преимущественно аграрного, с переформатированием национально-административного устройства в территориально-административное, по принципу автономий, для чего возвращение русских в прежнем количестве не требуется.

Следует оговориться, что данная книга посвящена конкретной теме – ситуации с русскими на Северном Кавказе, поэтому она не затрагивает во всей полноте ни историю присоединения Кавказа, ни нюансы взаимодействия русских с традиционными коренными народами и этносами Северного Кавказа в течение последних двадцати с лишним лет. Книга посвящена теме присутствия русских как цивилизационного фактора привязки Северного Кавказа к большой России с сохранением идентичности народов, культур, многообразия языков. И уж тем более речь в ней не идёт и о «порабощении русскими Кавказа», на чём не перестают спекулировать пособники западных стратегов в регионе.

Глава 1. Русские на Северном Кавказе

История появления, русский фактор, русская идентичность, русская миссия[8]

Северный Кавказ на протяжении всей истории в качестве своеобразного моста связывал переднюю Азию с причерноморскими степями и всей Юго-Восточной Европой. С раннеметаллической эпохи кавкасионы Северного Кавказа устанавливают культурно-экономические и военно-политические отношения с народами древнейших восточных цивилизаций, а со II тысячелетия до нашей эры – с племенами Европейского Юго-Востока. В результате вхождения в состав российского государства и вступления в культурный диалог с его народами, в первую очередь с русскими, с их языком и культурой, Северный Кавказ обрёл черты той общности, которые позволяют говорить о нём как об историко-культурном, а не только как о экономико-географическом регионе. Русское присутствие и влияние в этом регионе является неотъемлемой частью истории, политики, культуры всего Северного Кавказа на протяжении нескольких столетий. Но обо всём по порядку.

Сразу следует оговориться, что представленное ниже краткое историческое изложение вхождения Северного Кавказа в состав государства российского носит ярко выраженный интерпретационный характер. Ибо автор данных строк придерживается позиции о том, что никакой «объективной истории» в принципе не существует. А все имеющиеся изложения исторических событий есть не что иное, как интерпретации и субъективный подбор нужных фактов, соответствующих позиции повествующего, эпохе, политическому или идеологическому заказу, а также необходимости вписать излагаемый исторический фрагмент в общий контекст повествования. Отсюда вытекает заведомая предвзятость, не предусматривающая, в этой связи, какой-либо критики со стороны приверженцев иных интерпретаций и версий излагаемых событий.

Появление русских на Северном Кавказе

В XI веке в многообразный состав народов и довольно развитых на тот момент культур Северного Кавказа вливаются движущиеся с севера и северо-запада славяне. Именно к этому времени начинают устанавливаться первые взаимоотношения части племён Северного Кавказа с восточнославянскими племенами и Русью. В арабских и персидских источниках X–XII веков содержатся не только сведения о самих русах, но также об их походах на Кавказ и их участии в местных междоусобицах. Одновременно с этим в ещё только формирующуюся аристократию Киевской Руси вливаются аланы, адыги и тюрки. Важную роль во всех сферах взаимоотношений Руси с народами Северного Кавказа начинает играть Тмутараканское княжество, расположенное на Таманском полуострове, территории Восточного Крыма и, что так же весьма возможно, особенно если рассматривать период XI века, на нижнем Прикубанье. В этой связи население Тмутараканского княжества изначально было полиэтничным. В его состав входили как русы, так и касоги, хазары, греки и армяне[9].

В XVI веке приток русских, как уже окончательно сложившегося полиэтничного на основе преимущественно восточнославянских, финно-угорских и тюркских племён народа, принявшего православие и создавшего государство имперского типа, из разных районов Московского царства на Терек усиливается. Смешиваясь с местными жителями – представителями традиционных северокавказских этносов и народов, переселенцы составили ядро общин гребенских и терских казаков. Собственно, само казачество изначально представляло собой служилое сословие, возникшее на основе освобождённых от полевых работ наиболее крепких мужчин, призванных обеспечивать безопасность. Становление казачьих поселений, таким образом, складывалось на основе казачьего служилого сословия и семей казаков, возникавших преимущественно путём взятия в жёны представительниц северокавказских этносов. Таким образом, формирование такого социального явления, как терское и гребенское казачество, происходило на основе интеграции русских переселенцев в кавказскую среду, при этом со значительным включением в эти изначально военизированные казачьи образования местных этнических, религиозных и социальных слоёв, в том числе из местных этносов[10]. С учётом нормативного обмена жёнами между представителями казачьих и традиционных кавказских родов не удивительно и то, что ряд вайнахских, аварских и других известных северокавказских фамилий ведут свою родословную от русских.

С появлением русских на Северном Кавказе, между ними и коренными этносами налаживаются устойчивые взаимоотношения, основанные на боевом содружестве и взаимной экономической заинтересованности. Казаки совместно с горцами участвуют в защите пограничных рубежей против персидских, турецких и крымско-татарских вторжений. Всё это способствует укреплению взаимоотношений казаков с коренными народами[11]. С ростом численности русского населения начинается строительство русских городов, которые становятся центрами обмена хозяйственными и культурными навыками. Русские, среди которых со второй половины XVII века становится всё больше старообрядцев, бегущих от церковной реформы на окраины Империи, активно мигрируют на Терек.

Процесс взаимного проникновения культур становится взаимообратным, благодаря чему княжеская и боярская элита Московского царства принимает в свой состав горские и тюркские элементы. Например, князья Черкасские, занимавшие выдающееся место в Боярской Думе, – есть прямые выходцы из черкесского народа[12]. Произошло это в тот момент, когда в 1558 году верховный князь Кабарды Темрюк Идарович стал вассалом царя Ивана IV. Его дочь Кученей, в крещении Мария, стала женой Ивана IV после смерти первой жены русского царя Анастасии Захарьиной. Сын Темрюка – Салтанкул, принявший в крещении имя Михаил, – один из видных опричников времён правления Ивана Грозного. Вот именно от него и его братьев и пошёл род русских князей Черкасских. При этом сравнительно небольшая концентрация горцев в русской элите неизбежно вела к их ассимиляции. На самом же Северном Кавказе взаимообогащение традиционной русской и северокавказских культур происходило в хозяйственно-бытовой сфере. Именно продуктом такого антропологического и культурного синтеза и становится терско-гребенское казачество[13], которое начинает играть посредническую роль своего рода интерфейса в цивилизационно-культурном диалоге Российского государства и народов Северного Кавказа.

Принятие культурных особенностей имело и прикладной характер. Так, в военной области казаки ценили кабардинское оружие, конское снаряжение. По утверждению историка Михаила Александровича Караулова, военное воспитание, игры, скачки, выправку и все приёмы наездничества казаки заимствовали также у кабардинцев[14]. Черкесская одежда, первоначально заимствованная казаками стихийно, впоследствии в силу её удобства была узаконена и стала форменной для терского и кубанского казачьего войска. Заимствуя у кавказцев форму одежды, казаки прекрасно понимали, что таковая возникла не по произволу, но является следствием векового боевого и жизненного опыта, благодаря чему она столь удобна в походных условиях. «Приняв за образец боевое снаряжение от горцев, наше кавказское казачество, – пишет историк Михаил Павлович Арнольди, – находясь при одинаковых военных потребностях со своими соседями, – не отставало от них в военных стремлениях, так и в исправности своего боевого снаряжения. Щегольство лошадьми, одеждою, сбруею и оружием у казаков дошло, наконец, до того, что они в этом отношении перещеголяли черкесов»[15]. Однако, по мнению Назира Мустафаевича Будаева, черкесская одежда для казачества является вполне традиционной, если посмотреть на истоки казачества с другой стороны и принять в качестве отправной точки то, что изначально казаки являлись частью тюркского мира.

Поселившись по берегам Сунжи и Терека, казаки не затрагивали политических и хозяйственных интересов горских народов, что обеспечивало благоприятные условия для развития дружественных связей. Этому способствовали и складывающиеся весьма успешно экономические отношения между казаками и местными народами. А начало торговых отношений между казаками и горцами можно отнести ещё к XVI веку, то есть ко времени, когда на Тереке вообще появились первые русские поселения. Как свидетельствуют множественные исторические источники, первые акты обмена были результатом случайных встреч горцев с их новыми соседями – гребенскими казаками. Но вскоре обмен товарами стал для тех и других в известной степени потребностью и приобрёл характер более регулярных связей, преобразовавшихся в обширную и взаимовыгодную торговлю.

На этом, весьма удовлетворяющем обе стороны фоне, происходит и взаимный обмен хозяйственным опытом, бытовой культурой. В быт, материальную и духовную культуру русских начали проникать самые разнообразные элементы культуры народов Северного Кавказа. Учитывая специфику рельефа и климатические особенности, русским пришлось осваивать новые сроки посева и уборки, выводить новые породы скота, приспособленные к местным природно-климатическим условиям. Среди отдельных особенностей следует отметить то, что русские освоили винокурение, выращивание марены, изучили металлообработку по старинным традициям кавказских народов. В то же время русские и другие переселенцы из центральных регионов Российской Империи способствовали развитию на Северном Кавказе садоводства и огородничества, внедрению самых современных на тот момент строительных навыков и технологий[16].

Со временем широкое распространение получили добрососедские отношения, включающие такие новые для русских формы свойства. Среди них следует отметить, например, куначество, представляющее собой обычай, согласно которому двое мужчин, принадлежавших к разным родам, вступали в настолько тесные дружеские отношения, что эти отношения по своему смыслу становились близки к отношениям кровнородственным. А это, в свою очередь, делало для них вопросом чести оказывать друг другу помощь и защиту. Ещё одной формой свойства между русскими и представителями кавказских народов стало аталычество – кавказский обычай, согласно которому ребёнок вскоре после своего рождения переходит на некоторое время для воспитания в другую семью, а затем, по истечению определённого времени, возвращается к своим родителям. Так же активно развивались и непосредственные родственные связи между русскими и кавказскими родами. Казаки, в силу того, что изначально представляли исключительно мужское население, через женщин роднились с местными народами, ассимилируя вливающиеся в их среду кавказские этнические элементы, в результате чего появился особый генотип – гребенской казак. Гребенская же казачка – жена казака, таким образом, во множестве случаев была именно местного, горского происхождения. Кубанский историк Фёдор Андреевич Щербина отмечал, что «…русская казачья вольница на Тереке и отчасти на Дону в первые времена своего существования буквально-таки добывала жён на Кавказе»[17].

В установлении мирных добрососедских отношений между горцами и казаками немалую роль играли беглецы из среды кавказских народов. Часто горские крестьяне, бежавшие от своих землевладельцев не в силах выдерживать тяжёлый труд и лишения, находили у казаков приют, хороший приём, волю и возможность трудиться на себя[18]. Естественно, что в русских крепостях и казачьих городках с их смешанным русско-кавказским населением взаимное проникновение различных элементов культуры и быта было более интенсивным и стабильным, нежели в аграрной среде, на широких просторах предгорий, где случались и стычки.

Поначалу стихийное освоение русскими отдельных территорий Северного Кавказа на ранних этапах не приводило к серьёзным столкновениям между горцами и выходцами из центральной России. Но начиная с XVIII века правительство начало форсированное и целенаправленное освоение Северного Кавказа, что привело к возникновению принципиально новых условий взаимодействия столь различных культур, а ускоренное и массовое переселение большого количества русских на Кавказ, сопровождавшееся принудительной, порой довольно грубой русификацией, осложняло постепенную адаптацию друг к другу русских и кавказцев. Однако и в этих условиях общение русских переселенцев с горцами не прекращалось. Даже во время Кавказской войны на бытовом и межродовом уровне продолжало развиваться хозяйственное и культурное взаимодействие русских с коренными народами[19]. Несмотря ни на что, укреплялось экономическое сотрудничество между русским и местным населением, росла торговля, а развитие товарно-денежных отношений вовлекало горцев в общероссийскую экономику. В целом на протяжении нескольких столетий терско-гребенское казачество развивало отношения с северокавказскими народами во взаимопомощи и куначестве, в результате чего, например, сложились мирные традиции разрешения споров, что делало военные конфликты и столкновения кратковременными, не носившими истребительного характера.

С 20-х годов XVIII века, после Каспийского похода Петра I в 1722 г., начинается интеграция Северного Кавказа в состав Российской империи, особенно активно развивавшаяся со второй половины XVIII века. Российская империя, столкнувшись с уникальной этнической пестротой Северного Кавказа[20], переходит от политики углубления союзно-культурных отношений к политике более интенсивной интеграции Кавказа в Российское государство. В частности, к повсеместному установлению здесь российской администрации, а также к поддержке переселения на Северный Кавказ христианских народов – русских, включая малороссов, грузин и армян, но также и не христианских – ногайцев, калмыков, туркмен и других. В результате столь активных миграционных процессов в какой-то момент на Кавказе сложилось чересполосное проживание народов, а также некоторое количество смешанных поселений на территории нынешних Чечни и Дагестана. На южные склоны Кавказа продолжили переселяться северокавказские народы, преимущественно осетины, адыги, карачаевцы и чеченцы. Происходят изменения в положении казачества. Донское и терско-гребенское казачество теряет свой «вольный статус» и указами Петра I полностью превращается в теперь уже государственное военно-служилое сословие. Одновременно с этим на Северный Кавказ переселяют казаков с Дона и Волги и проводят ряд административных преобразований. В итоге в 30-е годы на Северном Кавказе создаётся новая казачья структура – Терское Кизлярское войско, в среде которого было значительное количество представителей, в том числе и северокавказских этносов.

Во второй половине XVIII века Россия пытается форсировать присоединение Северного Кавказа, активно используя при этом именно казачество. Начинается создание кавказских линий, которые заселяются терско-гребенскими казаками, а также переселенцами с Дона, Волги, Днепра. В 1787 г. из переселённых запорожцев было создано Черноморское казачье войско, которое вместе с казаками правой части Кавказской линии составили кубанское казачество. Столь активные действия по принудительной интеграции Северного Кавказа в общую, преимущественно русскую, культурную среду Российской Империи постепенно спровоцировали переход к, в значительной степени, военным методам присоединения Северного Кавказа, что обострило отношения местных народов с казаками. А это, в свою очередь, вылилось в обоюдные набеги и нападения.

Спровоцированное в итоге такими резкими и неаккуратными действиями обострение отношений Российской Империи с большей частью народов Северного Кавказа в конце XVIII – первой половине XIX века и вылилось в Кавказскую войну, длившуюся с 1817 по 1864 годы. Военные действия стимулировали этническую мобилизацию на Северном Кавказе, идеологическую оболочку которой составил суфизм – мистико-аскетическое течение в исламе, призванное консолидировать народы Северного Кавказа на новой духовно-идеологической основе[21].

В первой половине XIX века, в самый разгар Кавказской войны ускорилось заселение степного Предкавказья русскими, в том числе малоросскими переселенцами, включая казачество. Несмотря на непривычный климат, моровые болезни, военные действия и трудности перемещения большого количества людей на столь значительные расстояния, численность переселенцев в этот период стабильно росла. Из Предкавказья новые жители продвигались вглубь Кавказа вслед за перемещением в ходе военных действий кавказских укреплённых линий. Эти линии в основном состояли из полиэтничных, основанных российскими властями укреплений и крепостей, среди которых особо выделялись: Баталпашинское укрепление – нынешний Черкесск, крепость Грозная, укреплённые населённые пункты Нальчик, Петровское – ныне Махачкала, Майкоп, Новороссийск, Ейск и другие. После окончания Кавказской войны в 1864 году власти предложили черкесам Причерноморья принять российское подданство. Тем, кто отказался, была предложена альтернатива – переселиться в Османскую империю, куда уехало, по разным оценкам, до 200 тыс. черкесов и порядка 100 тыс. чеченцев, в основном те, кто не готов был к примирению. Остальные приняли подданство Российской империи. Эти меры значительно стабилизировали ситуацию, сгладив последствия войны. К слову, многие из уехавших, позже узнав о произошедших изменениях, просили принять их обратно, на что получили отказ.

В конечном итоге формировавшаяся на Северном Кавказе государственная взаимосвязанность русского и коренного начал способствовала установлению геополитического и цивилизационного равновесия. Присутствие в регионе русского государства со всеми его атрибутами, а также наличие воинского сословия по границам региона в виде казачества сделало Северный Кавказ непривлекательным для внешних завоевателей. Присутствие русских стабилизировало регион, уравновесив большое количество мелких внутренних противоречий, хотя и достигалось это, учитывая особенности того периода, не всегда мирными средствами. И всё же общая линия солидаризации как традиционных народов и этносов, так и укоренившихся здесь казаков с Российским государством при всех обстоятельствах оставалась неизменной. Укрепление на Северном Кавказе русского присутствия способствовало, таким образом, преодолению разобщения и многовековой вражды этнических сообществ, их консолидации и объединению в пределах единого государства[22].

Русский фактор Кавказа: культура и наука

При всей болезненности Кавказской войны и её негативных последствий, среди которых огромные потери с обеих сторон, присоединение Северного Кавказа к России имело непреходящее историческое значение. Освобождение рабов, крепостных крестьян, учёт в юридической практике российской администрации жизненно важных для народов Кавказа норм права при всех противоречиях, издержках и злоупотреблениях, в целом способствовали сохранению и воспроизводству традиционных этносов Северного Кавказа, вошедших в состав Российской Империи. С другой стороны, в регионе создавались механизмы как для их надэтнической консолидации, так и для интеграции отдельных представителей традиционных народов, в случае их желания, в экономическую и социокультурную систему России[23]. Теперь у каждого местного жителя, имеющего соответствующие устремления, появлялась возможность интегрироваться в научную, культурную или политическую элиту Империи. Власти Российской Империи нейтрально относились к этничности подданных, которые стремились стать частью высшей прослойки российского общества. При этом довольно тщательно регулировали религиозные отношения, так как они всегда были, в случае отклонения от традиционных норм и устоев, катализатором конфликтов и усобиц, если речь шла о больших пространствах, заселённых различными народами и этносами, коим и являлся Северный Кавказ.

Во второй половине XIX – начале XX веков происходит активное встраивание в северокавказскую культуру российского просвещения и русской культуры, затронувшей в предыдущий период лишь часть горской элиты, принявшей прорусскую ориентацию. Структура горской культуры усложняется: наряду с традиционалистским ядром развиваются образование, наука, литература, искусство и другие области культуры, пришедшие из России[24] и ограничившие восточное культурное влияние на Северный Кавказ. В это же время развиваются и встречные процессы. Элементы северокавказской традиционной культуры достаточно быстро включаются в универсальную систему российской культуры и гармонично адаптируются к ней. При поддержке государства и российской общественности происходит становление этнической горской интеллигенции. В социокультурную систему интегрируется также «российский ислам»[25]. Начинается процесс становления нового пласта русско-кавказской культуры, охватившей как элитные и часть средних слоев горского общества, так и широкие слои русского населения Северо-Кавказского края. При этом основная масса горцев, сохранявших свою изначальную этническую культуру, религиозные обычаи и сложившиеся веками традиции, оставалась вне воздействия золотого века русской культуры, и это было их осознанным выбором. Хотя тенденция достаточно органичного сближения в среде элит и интеллигенции, как культурной, так и научной, была неоспоримой.

Вместе с развитием культурного взаимодействия начинает складываться модель исторического партнёрства народов в составе России. Это особенно важно для общей интеграции региона в социокультурной, политической и иных областях, находящих отклик внутри кавказской этносферы. Кавказоведение становится одним из наиболее интенсивных направлений развития российской науки[26]. Как, впрочем, наблюдается и обратный процесс: интерес русского научного сообщества к истории, культуре и традиции северокавказских этносов, реализующийся в виде активного изучения и развития научной мысли в этом направлении.

Русская идентичность: размывание, ослабление влияния, угроза утраты

Обе революции – февраля и октября 1917 года и гражданская война едва не привели к гибели российской государственности и потере Кавказа. Были утрачены многие социокультурные достижения прошлых десятилетий. В рамках советской государственности начался грандиозный социальный эксперимент, который на Северном Кавказе, как и по всей стране, обернулся и величайшими достижениями, и грандиозными трагедиями: разгромом традиционных конфессий, расказачиванием, разрушением структуры этнического социального устройства – этноцентрума, если характеризовать его в терминах этносоциологии.

В то же время была модернизирована экономика, проводилась целенаправленная работа по ликвидации неграмотности, что сопровождалось идеологизированной модернизацией культуры этносов Северного Кавказа, а по сути их культурным размыванием. Велась работа по формированию этнических кадров теперь уже советской интеллигенции. Основная роль в этом процессе принадлежала русским специалистам. Создаются краеведческие общества, НИИ, библиотеки, музеи, которые с началом сталинской эпохи в истории СССР проводили активное изучение своих областей и народов, чего не было предусмотрено жёсткой ортодоксией ленинского периода, принудительно перемалывавшего традиционные этносы и народы в политические нации, прогоняя их через чистилище так называемой «национальности».

В годы Великой Отечественной войны серьёзный ущерб был нанесён социокультурному потенциалу всех республик Северного Кавказа. Тяжелейшие последствия для развития культуры народов Северного Кавказа имели репрессии отдельных кадров и депортация некоторых народов и этносов, среди которых оказались греки, немцы, чеченцы, ингуши, карачаевцы и балкарцы. Впрочем, через Великую Отечественную войну ни один народ СССР не прошёл без потерь, и в первую очередь русский народ, возложивший на себя основную тяжесть как ведения войны, так и тылового обеспечения фронта. Жертвы, понесённые русскими, не сопоставимы ни с какими другими народами ни в абсолютных, ни в относительных величинах.

Тем не менее историческая память некоторых северокавказских этносов о репрессиях, накладываясь на постоянно раздуваемые воспоминания о Кавказской войне и её последствиях, дали кумулятивный эффект в этническом самосознании и стали в какой-то момент идеологическим механизмом не только этнокультурной, но и этнополитической мобилизации, подаваемой как необходимое условие выживания этносоциумов. По сей день радикальные этнонационалисты Северного Кавказа возлагают ответственность за эти трагедии на русских, хотя именно русские в численном отношении стали также и главной жертвой репрессий.

В послевоенные годы так называемая национально-культурная политика в СССР была направлена на формирование метанациональной общности – новой исторической формации – советского народа. Государственная политика по отношению к народам, особенно в послесталинский период, строилась на единой идеологии, на доминировании подходов по унификации социально-политического многообразия этносов, хотя по остаточному от сталинской эпохи принципу этносы, умышленно неверно определяемые понятием «национальность», всё же признавались субъектами культуры.

К 1980-м годам Юг России превратился в высокоразвитый социокультурный регион. В каждой республике, крае и области действовали университеты, а всего в регионе насчитывалось около пятидесяти вузов. Научный потенциал был представлен 8 научными учреждениями АН СССР, более чем 70 научно-исследовательскими институтами, где было занято порядка 40 тысяч научно-педагогических работников, среди которых было 1200 докторов и около 15 тысяч кандидатов наук. В регионе работало 10 членов АН СССР. Высокого уровня и всеобщего признания достигла художественная культура Северного Кавказа как органичная часть советской культуры. При этом жёстко регулируемый идеологизированный процесс развития советской унифицированной по отношению к традиционным этносам культуры оказывал нивелирующее влияние на традиционную культуру. У русского же населения русская и советская культура стали почти синонимами.

В конце 1980-х – начале 1990-х годов общий кризис социалистической идеологии, составлявшей мировоззренческую основу системной целостности метанациональной общности советского народа и его культуры, привёл к сегментации постсоветского культурного пространства, которое становится мозаичным, многосоставным, состоящим из типологически различных культурных систем, наложенных при этом на искусственно отстроенные политические формы так называемых «национальных республик».

Некогда единое культурное пространство региона сегментируется на: традиционного типа северокавказскую культуру, состоящую из многочисленных этнотрадиционных культур; близкую к ней по ценностной системе исламскую культуру; русскую, включая казачью, традиционную культуру; остаточную «советскую» культуру и постсоветскую «массовую» озападненую культуру. Все они находятся в состоянии латентной и открытой конфликтности[27].

Системный баланс культур, сложившийся на Северном Кавказе за романовский, а потом и советский периоды, оказался разрушен, что привело к всеобщему кризису не только советской идентичности, но и русской. Стремясь подтолкнуть Россию к модернизации на основе американизации или европеизации, к новой принудительной смене социокультурного кода, культурная политика федеральных властей, а также деятельность либеральных СМИ были направлены на дискредитацию всего, что было связано с Российской империей и СССР. Такая политика лишь углубляла кризис русского самосознания, создавала образ русской культуры как вторичной, якобы ретранслирующей европейские культурные модели, что в полиэтничном государстве не могло не иметь негативных последствий.

Процессы глобализации, а также кризис русской идентичности привели к возобновлению многоканальности воздействия на регион. Прежде всего воздействия восточного, в первую очередь арабского, культурного влияния. На этой основе была актуализирована этническая, религиозная и, что стало наиболее разрушительным, политическая накачка северокавказской самоидентификации горских народов в формате культурно-цивилизационной оппозиции России.

В какой-то момент стала очевидна тенденция к ослаблению доминантной роли русской культуры на Северном Кавказе и нарастанию борьбы за замещение её западной массовой культурой, а также различными исламистскими суррогатами. Северный Кавказ, особенно Дагестан, Чечня, Ингушетия, постепенно начал приобретать в цивилизационно-культурном отношении всё более сущностные восточные черты, замещая архаичную, традиционную ментальность, которая и так была ослаблена за советский период привнесёнными извне исламизированными культурными кодами арабской цивилизации. Тем не менее отношения между двумя ведущими конфессиями – Православием и традиционным Исламом – даже в самые сложные периоды продолжали сохранять миролюбивый характер[28], основанный на отказе от политики взаимного прозелитизма. Чего не скажешь о том же арабском мире, где исламисты не только жёстко насаждают свою веру, но и, зачастую, уничтожают христиан, стирая с лица земли их святыни. В итоге с ослаблением как советского, так и русского культурного влияния, в условиях глубокого системного кризиса на Северном Кавказе, получили распространение нетрадиционные, политизированные течения ислама, такие как ваххабизм или салафизм[29].

Нынешние этнокультурные процессы на Северном Кавказе характеризуются неустойчивостью, противоречивостью взаимодействия традиционалистской, «фундаменталистской» и модернизационной альтернатив. Всё это может стать культурной легитимацией как ослабления, так и укрепления позиций России на её южных рубежах в условиях всё нарастающих вызовов глобализации и геополитических трансформаций на Кавказе. В этих непростых условиях главным фактором укрепления единства России, а также сохранения интегрированности в её составе Северного Кавказа, вновь становится русский народ, который на протяжении веков консолидировал один из самых полиэтничных регионов мира.

В настоящее время в Северо-Кавказском федеральном округе проживает более 9 млн человек. Из них русские – 2,7 млн человек, что составляет порядка 30 % всего населения СКФО, и большинство из них, что очевидно, проживает в Ставропольском крае. Для сравнения, в ЮФО до выделения из его состава СКФО, проживало 23,1 млн человек, из которых более 15 млн были русские, в том числе малороссы и белорусы. К ним прибавлялись представители других славянских народов – поляки, болгары, а также другие народы, которые вместе с русскими составляли более 66 % от общей численности населения.

Не менее важный фактор интеграции Северного Кавказа – Русская Православная Церковь, которая всегда формировала и отстаивала высшие ценности, выработав при этом конструктивные формы взаимоотношений на Северном Кавказе с другими традиционными религиями, в первую очередь с традиционным для Кавказа исламом. Православные епархии поддерживают конструктивные взаимоотношения с духовными управлениями мусульман, часто выступают с совместными заявлениями и акциями, направленными на противостояние экстремизму, терроризму, разжиганию межэтнических и межконфессиональных противоречий[30]. Однако на фоне разрушения советской системы без новой идеологической основы привести столь сложный регион к долговременному равновесию и системному согласию будет довольно сложно. Идеологический вакуум выбивает почву из-под ног у тех, кто пытается сегодня на системном уровне противостоять привносимой извне и действующей в интересах Запада арабской исламизации Северного Кавказа. В то время как традиционный ислам под воздействием такого мощного натиска отступает. Как высказывается на этот счёт известный российский учёный чеченского происхождения, главный научный сотрудник Комплексного научно-исследовательского института имени Х. И. Ибрагимова РАН Вахит Акаев: «Что мы сегодня строим, я не понимаю. Социализм мы уже не строим. Индустриализации у нас нет, мы остановились. Скорее у нас произошёл откат от тех позиций в индустриализации, которых мы достигли в годы Советской власти, мы уступили, ушли. И что у нас сейчас есть? Постиндустриальное общество? Какое общество мы строим? Мы даже теоретический ответ пока не получили. Это должно быть стратегическим вопросом для государства, для теоретиков, для учёных, для социологов, для философов. Но ответа нет. Теории нет. Поэтому мы и шарахаемся, начинаем друг на друга стрелки переводить, искать виновных. Но кому это выгодно? Нам? Простому русскому человеку, или сельскому жителю Чечни? Традиции надо сохранять, углублять эти традиции, укреплять. Русские потеряли эти традиции, но традиционный русский человек, воспитанный на православии, нам близок»[31].

Таким образом, восстановить системное единство северокавказской культуры и её синтез с российской культурой возможно лишь с опорой на традиционные факторы. Только в этом случае есть все возможности возродить складывавшийся последние два века баланс культур на Северном Кавказе. Русская культурная традиция никогда не ставила своей задачей полную ассимиляцию традиционных этносов. Мало того, только в России все они сохраняют самобытность своих традиций и культур, религиозных и нравственных стандартов. Только сохранение целостности России, укрепление её влияния и присутствия на Кавказе способны сохранить многообразие этносов и культур нашей страны, вот уже два века развивающихся в единстве и взаимообогащении.

Русская миссия на Кавказе: современные вызовы

Исследование многочисленных исторических документов доказывает, что «покорение Кавказа» не было самоцелью русских. И уж тем более русская миссия на Северном Кавказе не заключалась в простой «колонизации» и «порабощении» коренных этносов этого региона, на чём довольно часто в последнее время, при поддержке западных советчиков, спекулируют некоторые кавказские этнонационалисты. Приведённые в данной части исторические факты показывают, что Северный Кавказ был важным транзитным полем для продвижения русских в Закавказье, а также в Среднюю Азию. Однако к этому добавляются и сугубо идеалистические мотивы продвижения на Южный Кавказ. В первую очередь выполнение миротворческих функций и защита угнетаемых, а именно – спасение Грузии, сохранение территориальной целостности грузинского государства и его православной идентичности[32]. Хотя, бесспорно, в продвижении России на Южный Кавказ присутствовали и геополитические мотивы, связанные с усилением влияния в регионе. В какой-то момент Российская Империя обозначила и свои прикладные цели: наладить стратегические отношения с Ираном, Турцией и Афганистаном, чтобы вытеснить своего основного на тот момент стратегического оппонента – Англию – со всего южного пространства евразийского континента. В перспективе ставилась задача выйти к границам северо-западной Индии, с которой Россия намеревалась наладить торговые и политические отношения[33].

И всё же системное участие России в делах Кавказского региона, о чём уже было сказано выше, начинается не ранее конца XVIII – начала XIX века. В этот период в состав Российской Империи добровольно входят земли современной Грузии – царства Картли-Кахетия, Имеретинское царство и Мингрелия, а также ряд предгосударственных образований на территории современного Дагестана и Азербайджана. Главной формальной задачей России в Закавказье в это время становится обеспечение территориальной целостности грузинских царств и защита их религиозной идентичности, ибо в тот момент Грузия находилась под постоянным давлением не только со стороны Османской империи и Персии, но и со стороны развивавшей свои интересы в регионе Англии. Таким образом, централизованное военное появление русского фактора на Кавказе было связано именно с оборонным противостоянием западному вектору, распространившему своё влияние в Азии, а лежащий на пути в Закавказье Северный Кавказ стал на тот момент дорогой к миру на Кавказе в целом. Такое положение дел начисто отметает все версии антироссийских сил, позиционирующих Россию в качестве агрессора и «тюрьмы народов».

Изложенные выше тезисы подтверждаются не только современниками и ближайшими по времени своего творчества к происходящим событиям историографами, утверждавшими, что «Россия была призвана объединить земли грузинского царства»[34]. Миссию формирования территориальной целостности Грузии, приведшую Россию и на Большой Кавказ, и в Закавказье, фиксирует также русская философская школа. Так, например, Данилевский постулировал тот факт, что «мелкие христианские царства ещё со времён Грозного и Годунова молили о русской помощи и предлагали признать русское подданство. Но только император Александр I в начале своего царствования, после долгих колебаний согласился, наконец, исполнить это желание, убедившись предварительно, что грузинские царства, донельзя истомлённые вековой борьбой с турками, персиянами и кавказскими горцами, не могли вести долее самостоятельного существования и должны были погибнуть или присоединиться к единоверной России»[35]. Следует заметить, что на момент вхождения Грузии в состав Российской Империи, население её составляло всего порядка 30 тысяч семей, что в принципе ставило под вопрос сохранение народов Грузии как таковых.

Упоминание о миротворческой миссии России фигурирует даже в историографии, явно ориентированной на откровенно западную эпистему[36]. Так, например, в одной из работ, финансировавшейся американским Фондом Д. и К. Макартуров, можно, тем не менее, встретить цитирование точки зрения, гласящей о том, что «центральной идеей присоединения [Россией] Грузии было спасение единоверного народа»[37]. То есть даже враждебная, антироссийская историография не может настолько жёстко подтасовать факты, чтобы сознательно и полностью проигнорировать миротворческую, спасительную роль России на Кавказе. В противном случае она потеряет всякую содержательность и будет основываться лишь на политических мифах. Всё это говорит о том, что необходимость помощи братскому – по принципу единой веры – православному народу, помощь в сохранении его идентичности были именно теми мотивами, которые и привели Россию на Кавказ.

Появление России на Северном Кавказе и в Закавказье, безусловно, стало вызовом для Османской империи и Персии, которые конкурировали между собой за влияние в регионе. Следствием этого появления стали русско-турецкая (1806–1812), русско-персидская (1804–1813)[38], а также русско-персидская (1826–1828)[39] и русско-турецкая (1828–1829) войны, в ходе которых к России были присоединены Северный Кавказ, Северный Азербайджан, черноморское побережье от устья Кубани до Абхазии, что отрезало выход к морю черкесам, а также упрочены позиции в Грузии и Армении. Всё это, несомненно, сделало Россию ведущей державой на Кавказе. Однако неверно было бы трактовать успехи России в Закавказье как инициативное развитие экспансионной модели на базе закрепления в грузинском регионе, так как эта экспансия была предопределена рядом мощных факторов.

Во-первых, следует учитывать интересы Англии во всём азиатском регионе. Английские стратегические и экономические устремления диктовали активную колонизационную политику, особенно в индийском северо-западном регионе. И для того, чтобы обеспечить относительную безопасность своего «начинания», английской стороне нужно было сначала ликвидировать присутствие России в Закавказье, так как Англия всерьёз опасалась, что через Иран Россия сможет выйти к границам Индии и тем самым помешать её планам там. Таким образом, антироссийская позиция Англии была продиктована необходимостью зафиксировать Закавказье в качестве непреодолимого препятствия для России, а также в качестве собственной сырьевой колониальной базы, обеспечивающей её дальнейшее продвижение в Индию. Поэтому-то на тот момент самой актуальной задачей Англии была попытка объединить Иран, Афганистан и Турцию в борьбе против России[40]. Не просто сохранить колониальный статус этих стран, но использовать их для вытеснения России с Кавказа. Именно поэтому России необходимо было отвечать на угрозу, коль скоро Иран и Турция выступили флагманами этого удара. Против этих стран, подстрекаемых Англией, применялись вынужденные защитные меры, которые вытекали из необходимости сохранить свои позиции в регионе.

Во-вторых, значительным аргументом, подталкивающим Россию к активному ответу, был уже упоминавшийся религиозный фактор. Крупный исследователь восточной политики России – царский генерал Николай Фёдорович Дубровин, археограф, накопивший массу ценного фактическо-дискриптивного материала, говорил, например, о том, что «причины русско-иранской войны 1804–1813 лежат в религиозной сфере: борьба за Эчмиадзинское патриаршество, вмешательство обеих стран в религиозные дела жителей Эриванского ханства, стремление России “освободить Даниила”»[41]. Вот те глубинные причины, которые, по его мнению, немало повлияли на эскалацию конфликта между Персией и Россией.

Важным является и тот момент, что ещё во время ведения боевых действий на Кавказе начинается процесс осмысления русской миссии в этом регионе на очень высоком уровне. Фактически русские исследователи подошли вплотную к тому, чтобы констатировать геополитическую предопределённость выхода России к побережьям тёплых южных морей, а именно к Индийскому океану. Естественно, что в тот момент степень научности их доказательной базы, в отличие от современных геополитических выкладок, подтверждающих их фактическое наблюдение, ещё вызывала кое-какие вопросы. Так, например, российский военный историк, публицист, генерал-майор Ростислав Андреевич Фадеев писал в 1860 году: «При явном ослаблении Турции и Персии, спор за их наследство станет спором европейским и будет обращён против нас, потому что все вопросы о западном влиянии или господстве в Азии не терпят раздела; соперник там – смертелен для европейского могущества. Чьё бы влияние или господство ни простиралось на эти страны (между которыми были земли без хозяина, как например весь кавказский перешеек), оно стало бы во враждебные отношения к нам… Если бы горизонт России замыкался к югу снежными вершинами Кавказского хребта, весь западный материк Азии находился бы совершенно вне нашего влияния и при нынешнем бессилии Турции и Персии не долго дожидался бы хозяина или хозяев. Если этого не случилось и не случится, то только потому, что русское войско, стоящее на Кавказском перешейке, может охватить южные берега этих морей, протянувши руки в обе стороны»[42]. Фактически Фадеев геополитически сконцентрировал и оформил идею того, что Кавказ – это форпост борьбы России с «зашедшей с тыла Европой». И такая картина, безусловно, была бы идеальным образом реализации русской миссии на Кавказе, если бы северный его регион, формально входивший, но не подчинявшийся Российской Империи, не стал географическим барьером между равнинами Предкавказья и Закавказьем. Именно этот регион и должна была освоить Россия, наладить с ним диалог, для того чтобы не оставлять в опасности свой южный тыл. Если бы северокавказские этносы осознавали весь масштаб этой стратегической задачи России, то они, безусловно, должны были бы согласно этой логике прекратить набеги на отныне российские земли, что было важно хотя бы для контроля над Северным Азербайджаном. Также они должны были бы перестать подрывать безопасность тыла русской армии и начать работать над установлением гармоничных отношений с русскими[43]. В общем, Северный Кавказ продвигал Россию в направлении Средней Азии посредством утверждения в Каспийском море, а это, в свою очередь, в перспективе имело целью наладить равноправное торговое сотрудничество с Индией. Что, впрочем, было для неё гораздо предпочтительнее, нежели жёсткий диктат и эксплуатация со стороны Англии[44]. Без приведения народов Северного Кавказа под стратегический контроль, без противодействия попыткам восстановления «набеговой» экономики, выматывания сил российской армии, ставившей своей целью не столько завоевание Северного Кавказа, сколько продвижение в Закавказье, воплощение этих геополитических планов России ставилось под угрозу.

В советский период, вплоть до начала 1960-х годов, численность русских на Кавказе росла практически повсеместно[45]. Усилия русских по превращению Кавказа в один из индустриально-развитых и культурно-аграрных регионов России нельзя недооценить. Русская инженерно-техническая интеллигенция и рабочие создали на Кавказе мощный индустриальный потенциал, способствовали освоению природных ресурсов, преподаватели помогли ликвидировать неграмотность и создать развитую систему среднего и высшего образования, учёные организовали научно-исследовательские учреждения, музеи, заповедники и так далее. Русские участвовали в реализации программ по культурному строительству, развитию литературы, «национальных» театров, киноискусства, создания системы здравоохранения и тому подобное[46]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Имидж (от англ. image – «образ», «изображение», «отражение») – искусственный образ, формируемый в общественном или индивидуальном сознании средствами массовой коммуникации и психологического воздействия. Имидж создаётся пиаром, пропагандой, рекламой с целью формирования в массовом сознании определённого отношения к объекту. Может сочетать как реальные свойства объекта, так и несуществующие, приписываемые.

Вернуться

2

Денисова Г. С., Уланов В. П. «Русские на Северном Кавказе: анализ трансформации социокультурного статуса» // Ростов-на-Дону, 2003.

Вернуться

3

Денисова Г. С., Уланов В. П. «Русские на Северном Кавказе…»

Вернуться

4

Официальные данные переписи населения.

Вернуться

5

Там же.

Вернуться

6

Денисова Г. С., Уланов В. П. «Русские на Северном Кавказе: анализ трансформации социокультурного статуса» // Ростов-на-Дону, 2003.

Вернуться

7

Дзадзиев А. Б. Русское население республик Северного Кавказа: современные миграционные установки // Северный Кавказ в национальной стратегии России. – М., 2008. С. 136–144.

Вернуться

8

В подготовке материалов Главы 1 также принимали участие: Варивода Н. В., Черноус В. В., Карпец В. И.

Вернуться

9

Очерки истории Кубани с древнейших времен до 1920 г. – Краснодар, 1996. С. 91–107.

Вернуться

10

Этнос – есть группа людей, говорящих на одном языке, признающих своё единое происхождение и обладающих комплексом обычаев, хранимых и освящённых традиций, укладом жизни, и отличаемых ею от таковых других групп. Существование этноса циклично и основано на превалировании сакральности, ввиду чего социальное устройство этноса выстраивается вокруг фигуры жреца, шамана или иного рода сакрального «интерфейса», осуществляющего связь земного с небесным в обрядовом смысле. Средой существования этноса является аграрное пространство, а быт и уклад преимущественно связан со скотоводством и земледелием.

Вернуться

11

Варивода Н. В. Уроки взаимодействия и проблемы взаимоотношений русского народа и северокавказских этносов. Опубликовано как: Русских остановит только Федеральный Центр // Северо-Кавказское новостное агентство [Электронный ресурс]. – 2010. – Режим доступа: http://skfonews.info/article/26

Вернуться

12

Кушева Е. Н. Народы Северного Кавказа в XVI–XVII вв. И их связи с Россией М., 1963; Мальбахов Б., Эльмесов А. Средневековая Кабарда. Н., 1994; Мальбахов Б. К., Дзамихов К. Ф. Кабарда во взаимоотношениях России с Кавказом, Поволжьем и Крымским ханством. Н., 1996; Ахмадов Я. З. Очерки политической истории народов Северного Кавказа в XVI–XVII вв. Грозный, 1988.

Вернуться

13

Потто В. А. Два века терского казачества. Ставрополь, 1991; Заседателева Л. Б. Терские казаки (сер. XVI – нач. XX в.) М., 1974.; Козлов С. А. Кавказ в судьбах казачества (XVI–XVIII в.). СПб, 1996 и др.

Вернуться

14

Караулов М. А. Терское казачество в прошлом и настоящем. Владикавказ, 1912. С. 89.

Вернуться

15

Вилинбахов В. Б. Из истории русско-кабардинского боевого содружества. Нальчик, 1982 г. С. 241.

Вернуться

16

Фадеев А. В. Очерки экономического развития степного Предкавказья в дореформенный период. М., 1957 г. С. 100.

Вернуться

17

Омельченко И. Л. Терское казачество. Владикавказ, 1991 г. С. 63.

Вернуться

18

Тотоев М. С. Взаимоотношения горских народов с первыми русскими поселенцами на Северном Кавказе // Известия Северо-Осетинского НИИ. Т. XII. 1948 г. С.152.

Вернуться

19

Патракова В. Ф., Черноус В. В. Русские на Северном Кавказе: исторический экскурс // Южнороссийское обозрение. Вып. 10. Русские на Северном Кавказе: вызовы XXI века. Р-н/Д., 2002 г. С. 43.

Вернуться

20

Волкова Н. Г. Этнический состав населения Северного Кавказа в XVIII – нач. XX в. М., 1974.

Вернуться

21

Яндаров А. Д. Суфизм и идеология национально-освободительного движения. Алма-Ата. 1975, Акаев В. Х. Шейх Кунта-Хаджи: жизнь и учение. Грозный, 1994, и др.

Вернуться

22

Варивода Н. В. Уроки взаимодействия и проблемы взаимоотношений русского народа и северокавказских этносов. // Северо-Кавказское новостное агентство [Электронный ресурс]. – 2010. – Режим доступа: http://skfonews.info/article/190

Вернуться

23

Дзидзоев В. Д. Национальные отношения на Кавказе. Владикавказ, 1998.

Вернуться

24

Гамзатов Г. Г. Формирование многонациональной литературной системы в дореволюционном Дагестане. Мах., 1978; Дзидзоев М. Общественно-политическая и государственно-правовая мысль в Северной Осетии (вторая половина XIX – нач. XX вв.). Орд., 1979; Тотоев М. С. Очерки истории культуры и общественной мысли в Северной Осетии в нач. XX в. (1903–1917). Орд., 1968; Абдуллаев М. А. Из истории философской и общественно-политической мысли Дагестана XIX в. М.,1968; Кумыков Т. Х. Культура, общественно-политическая мысль и просвещение Кабарды во второй пол. XIX – нач. XX вв. Нальчик, 1996 и др.

Вернуться

25

Гаспринский И.-Б. Русское мусульманство // Тарих. Махачкала, 1994–1996.

Вернуться

26

См.: Ю. А. Жданов. Введение // Современное кавказоведение. Справочник персоналий. Ростов-на-Дону. 1999. С. 4–5.

Вернуться

27

Черноус В. В. Россия и народы Северного Кавказа: проблемы культурно-цивилизационного диалога // Научная мысль Кавказа. 1993. № 3; Славянские народы на Северном Кавказе: проблемные вопросы. Ростов-на-Дону 2003; Славянские народы на Северном Кавказе: состояние и перспективы развития. Ростов-на-Дону, 2005, и др.

Вернуться

28

Коков В. М. ислам: гуманистические традиции // Научная мысль Кавказа. 2000. № 1. С. 40.

Вернуться

29

Арухов З. С. Экстремизм в современном исламе. Махачкала, 1999; Добаев И. П. Исламский радикализм в международной политике (на примере регионов Ближнего, Среднего Востока и Северного Кавказа). Ростов-на-Дону, 2000, и др.

Вернуться

30

См. напр., совм. Обращение епископа Майкопского Пантелеимона и муфтия Республики Адыгея Нурбия Емижа // Ансимов Ю. Н., Алтунин В. Н. Антитеррористическая деятельность: опыт, организация, правовая основа. Майкоп, 2003. С. 3.

Вернуться

31

Акаев В. Х. Евразийский традиционализм: постиндустриализация плюс традиция // Северо-Кавказское Новостное Агентство [Электронный ресурс]. – 2016. – Режим доступа: http://skfonews.info/article/203

Вернуться

32

Василенко С. Б., Сидоренко А. В. Феномен тбилисской неблагодарности // Сегодня. ru [Электронный ресурс]. – 2010. – Режим доступа: http://www.segodnia.ru/index.php?pgid=2&partid=10&newsid=11190

Вернуться

33

Там же.

Вернуться

34

Утверждение русского владычества на Кавказе, под ред. А. Берже, тт. I–IV. Тифлис 1901–1905 // Игамбердыев М. Иран в международных отношениях первой трети XIX века. Самарканд, 1961, с. 6.

Вернуться

35

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. С. 36.

Вернуться

36

Эпистема – структура, существенно обусловливающая возможность определённых взглядов, концепций, научных теорий и собственно наук в тот или иной исторический период.

Вернуться

37

Гордин Я. Кавказ: земля и кровь. Россия в Кавказской войне XIX века. Спб., 2000.

Вернуться

38

Русско-персидская война 1804–1813 годов, причиной которой послужило присоединение Восточной Грузии к России, принятое ещё Павлом I 18 января 1801 года.

Вернуться

39

Русско-персидская война 1826–1828 – конфликт между Российской и Персидской империями за господство в Закавказье и Прикаспии, в результате которого Россия окончательно закрепилась в этом регионе и присоединила к своей территории Восточную Армению.

Вернуться

40

Игамбердыев М. Иран в международных отношениях первой трети XIX века. Самарканд, 1961, с 4.

Вернуться

41

«История войны и владычества русских на Кавказе», т. IV, с. 384–385// (цит. по) Игамбердыев М. Иран в международных отношениях первой трети XIX века. Самарканд, 1961, с. 6.

Вернуться

42

Фадеев Р. А. Шестьдесят лет Кавказской войны. 1860, с. 8–9.

Вернуться

43

Покровский М. Н. Дипломатия и войны царской России в XIX столетии. М., 1924. С. 179.

Вернуться

44

Акты, собранные Кавказскою Археографическою Комиссиею. Тифлис, 1866–1888. Т. 6. Ч. 1. С. 717.

Вернуться

45

Белозеров В. С. Этническая карта Северного Кавказа. М., 2005. С. 188.

Вернуться

46

Варивода Н. В. Уроки взаимодействия и проблемы взаимоотношений русского народа и северокавказских этносов // Северо-Кавказское новостное агентство [Электронный ресурс]. – 2010. – Режим доступа: http://skfonews.info/article/26

Вернуться