Юрий Горюхин
Встречное движение

1

Дима Конников держал в левой руке совочек, а правой нащупывал в кармане штанов маленькие резиновые колесики ярко-красного автомобильчика, который он ловко стянул у товарища по детсаду Вити Салимова. Диме нестерпимо хотелось поиграть в песочнице, построить для автомобильчика дорогу, гараж, бензоколонку, светофор, пост ГАИ и еще многое и многое, но в песочнице, не боясь простудиться, лежал большой вытянутый дядя и впитывал в себя влагу вместе с неистребимым запахом коридоров больших квартир любителей домашних животных. Дима испугался, слегка захныкал и побежал домой кому-нибудь пожаловаться на непоследовательность судьбы.

Андрей Пантелеевич почти ни о чем не думал – так, иногда выныривал из потусторонности, говорил одно-два, реже три матерных слова, делал попытку перевернуться на живот и опять возвращался в исходное состояние.

Зигмутдинова Эльмира Абдуловна сидела на табурете и внимала миру через двойные пыльные стекла окон и тяжелые линзы перевязанных во многих местах белыми нитками очков. В детской песочнице лежал человекообразный предмет, к нему подошла расплывчатая фигура и остановилась.

Грогин узнал своего бывшего учителя математики и, подавляя желание пройти мимо по неотложным делам, сказал:

– Андрей Пантелеевич, вставайте, в школу пора – детишек учить общечеловеческим ценностям.

– Формулу Гиперона знаешь?! Тогда проваливай!

А кто ее помнит эту формулу – Грогин взглянул на небо, потом на часы: может быть, в самом деле оставить творца плюсов и минусов в покое? Сделал неуверенный шаг в сторону и уже было собрался сделать второй, как Андрей Пантелеевич вдруг разжал опаленные ресницы и сказал:

– Ладно, зубрило чертово, уговорил – пошли. Поздно уже, да и не пристало мне лежать под ржавым мухомором.

– Не пристало, Андрей Пантелеевич. Пойдемте, только вы уж раскачивайтесь поумереннее, пожалуйста.

Эльмира Абдуловна следила за тем, как две размытые аберрацией фигуры, мотаясь в разные стороны и часто останавливаясь, пересекали двор. Она думала о том, что интересно было бы узнать, куда они направляются, а также неплохо бы съесть что-нибудь сладенькое, но чтобы было не жесткое, а мягкое, как мороженое в вафельном стаканчике, например, и слуховой аппарат бы наладили, гады. Одна из мутных фигур споткнулась и, раскинув руки, упала в клумбу. Эльмира Абдуловна решила, что сегодня день намного занятнее вчерашнего, потом увидела близко пролетавшую моль, прицельно хлопнула в ладоши и скинула с подоконника горшок с цветком.

Кот Барсик, услышав грохот и «Э-э… Алла!», подумал, что, возможно, разбили бутылку с молоком, мягко спрыгнул с кресла и прибежал на кухню – влажная земля пахла геранью, глиняным горшком, старыми окурками и еще чем-то неуловимым и загадочным.

– Дурак ты, Грогин, – дома никого нет, вот ключ, только я его тебе не дам.

Петр Грогин перестал интенсивно вдавливать кнопку блюмкующего звонка, вздохнул и без усилий вытянул из сухих пальцев Андрея Пантелеевича влажный желтый ключ.

В квартире были только необходимые человеку вещи: вылинявший стол с многоцветными разводами когда-то пролитых жидкостей, два неплохо отремонтированных стула, шкаф, присевший на две левые ножки, аккуратно выстроенный вдоль стены ряд картонных коробок, наполненных тряпочками, зимними и разносезонными вещами, обложками от книг, пустыми бутылками, деталями столярных и слесарных инструментов и всем прочим, что человек скапливает за свою долгую трудовую жизнь. На полу лежал серый матрац, два скомканных одеяла и одна большая тестообразная подушка, из которой в некоторых местах торчали перья.

Грогин отогнал недобрую мысль о том, что Андрея Пантелеевича, пожалуй, можно было оставить и в песочнице.

– Я вижу, вы решили сменить неблагодарный труд учителя на одухотворенные занятия свободным творчеством?

– Цыц! Грогин! Все-таки я тебя не помню, ты, наверно, был жалкой посредственностью, а? Ну ладно – не дуйся. За пивом сбегаешь?

Грогин опустил ключ в давно не мытый стакан, прошел по темному узкому коридору в ванную, чтобы сполоснуть руки, но, открыв дверь, попал под влияние запахов, ракурсов и липкой осязательности, слабовольно закрыл дверь и потер ладони о штанины.

– Грогин, возьми банки под пиво и рыбки купи копченой!

Представительно одетый вор-домушник Тимур Осетров, которого близкие друзья звали просто Крючок, встретился взглядом со сбегающим по ступенькам Грогиным и с досадой поморщился: фарта сегодня не будет. Грогин оценил двойной подбородок Крючка и подумал о том, что начальники среднего звена любят ездить обедать домой.

Крючок поднялся на этаж выше, переложил из правой руки в левую кожаный кейс с золочеными уголками и замочками, приподнял большим и указательным пальцами мягкую черную фетровую шляпу и, взглянув между перилами вверх, плюнул вниз. Услышав влажный шлепок, Крючок окончательно решил отложить взлом квартиры сто двадцать четыре: во дворе облаяла визгливая серая шавка, на лестнице неожиданный гражданин с раздражением в быстрых шагах, ноющий зуб и неприятно полный мочевой пузырь – многовато перед нервной работой.

2

Валера Ноготков сосредоточенно вглядывался в мятую программу телепередач и крепкими зубами дробил нежную зубочистку. Его жена Даша резко вышла из кухни и сказала, что Валера зануда и мерзавец. Валера включил телевизор, сел в кресло и, наклонившись вперед, стал смотреть футбол. Даша хотела опять уйти в кухню, но, передумав, развернулась на стоптанных каблучках домашних туфель и звонко крикнула, что Валера нечистоплотен и врун. Валера азартно потер плоскими ладонями острые колени и подбодрил нападающего команды бело-голубых цветов:

– Давай! Давай!

Даша посмотрела на густую шевелюру мужа – неплохо бы его оттаскать за волосы – и устало сказала:

– Ты дурак!

Валера обиделся, на какое-то время потерял интерес к прыгающему мячику и ответил Даше через плечо:

– Ты сама дура.

Даша сняла фартук, скомкала и с силой бросила его на диван. Валера продолжал смотреть футбол, но с гораздо меньшим удовольствием. Даша быстро переоделась за скрипучей дверью платяного шкафа, подошла к письменному столу и рывком выдернула ящик. Переполненный бумагами, документами и всяким другим хламом ящик легко вырвался из подрагивающих рук Даши, вывалил все свое содержимое на пол и сам упал сверху. Даша пнула ногой ящик, вытащила из бумажной горки пухло сложенные купюры и швырнула их в маленькую черную сумочку.

– Ты куда?

Даша хлопнула входной дверью. Валера нахмурился, поднялся с кресла и, глядя на дверь и почесывая в раздумье живот, простоял две минуты, после чего взял из холодильника бутылочку пива и опять сел в кресло как раз к очередному свистку судьи на футбольном поле.

«Форд» Лени Балдина поперхнулся свежим ветерком, но быстро откашлялся и вполне достойно загромыхал по кратерам проезжей части дороги.

Выезжая на интенсивный проспект, Леня чуть не сбил Дашу Лозье, провоцируя и без того недремлющий антагонизм между водителем и пешеходом. Леня хотел крепко выругаться, но, краем глаза оценив стройность фигурки Даши, благопристойно сказал:

– Пигалица!

Даша мысленно прострелила все четыре колеса «форда» и даже задержала взгляд на коротко остриженном затылке Балдина, потом сделала глобальное обобщение в отношении всех представителей полностью противоположного пола.

И ни у Даши, ни у Балдина не колыхнулась концентрическими окружностями долголетняя заводь памяти: Балдин не вспомнил девочку с двумя веселыми косичками, которая появилась в их третьем классе на недолгих два месяца и свою единственную в жизни любовную записку, а Даша не усмехнулась самым первым переживаниям о возможном замужестве.

Бубнова Лида сделала губки бантиком:

– Я не буду с тобой разговаривать, если ты мне не принесешь кофе в постель.

Чебыкин Игорь вытянул из полупустой пачки сигарету и, откинувшись на подушку, закурил:

– Лучше возьми покури.

– Мне надоело курить, я хочу кофе!

Игорь с отвращением посмотрел в пепельницу с лежащими в ней не докуренными и до середины, сдавленными в гармошку сигаретами.

– А пиво не хочешь?

– Нет, я хочу кофе!

– Ну, хорошо, я немного отдохну и сделаю тебе кофе.

– Было бы с чего отдыхать.

Игорь пустил голубое колечко к Лиде:

– Не хами, дорогая, если бы ты не лежала как доска, я бы…

– Я как доска?! Да пошел ты!

Лида выскочила из постели и закрылась в ванной. Игорь, шаркая шлепанцами, вяло поплелся на кухню варить кофе.

Даша купила в маленьком окошечке яркого ларька бутылку лимонного ликера и направилась к Лидке Бубновой посидеть за кухонным столиком, потягивая в обоюдных жалобах из маленьких рюмочек сладкий алкоголь и стряхивая белый пепел тонких сигарет в консервную банку с недоеденной печенью минтая.

Даша давила кнопку звонка, а дверь ей никто не открывал.

Игорь Чебыкин на цыпочках подошел к двери в ванную комнату и зашептал в желтую влажную щелку:

– Лидка, дура, звонит кто-то, что делать?

Бубнова щелкнула шпингалетом:

– Чего?

– Звонит кто-то.

– Ну и пусть звонит, подойди тихонечко и посмотри в глазок.

Чебыкину не хотелось никуда тихонечко идти, ему хотелось забраться под теплый душ и долго под ним стоять, поэтому он погладил бледную щеку Бубновой, тоскливо отметил, какая она страшная в мокрых сосульках жиденьких волос, и притянул ее к себе:

– Ты такая эротичная, постоим вместе под душем?

– Постоим.

Даша слышала за дверью обитаемый шорох и легко догадалась, что Лидка проводит время с последним своим кавалером Чебыкиным. Даша в досаде стукнула кулаком в дверь и, выговаривая на ходу Лидке, что ее хахаль такой же, как ее муж Валера, и тратить столько времени на этих болванов очень глупо, зашагала к лифту.

Чебыкин, стоя под душем, безрезультатно для себя гладил Лиду. Лида смотрела в запотевшее зеркало на две мутные худые фигуры и скучала.

– Это Дашка приходила, поболтать, наверно, хотела.

Игорь перестал гладить Лиду, ему было досадно, что Даше не открыли дверь и что она не стоит с ним под душем вместо Лидки, с которой, наверно, пора завязывать.

3

Тетя Зина гремела, вихлялась, позванивала, дребезжала и скрипела своим трамваем номер двадцать три, остановки она не объявляла, но зато открывала все двери и, если видела, что кто-то бежит, размахивая руками, терпеливо ждала запыхавшегося гражданина с ручейками липкого пота за шиворотом и с собачьей благодарностью в глазах.

На остановке «Школа-интернат» тетя Зина грустно впустила в трамвай одинокого пассажира.

Грогин оглядел почти пустой вагон: три девочки, двое мужчин и один парень.

Оксанка кричала Иринке и Светке различные слова, те в ответ тоже ей кричали свои замечания, они вместе громко смеялись и время от времени надували из жевательных резинок огромные белые шары – настроение у них было хорошее, только Иринка немного досадовала, что у нее шар получался не такой большой, как у Светки, а Светка очень хотела влюбиться по-настоящему в кого-нибудь из старших классов.

Грогин сел подальше от громких сестер Монгольфье, позади двух мужчин в одинаковых бежевых плащах и с одинаковыми пузатыми светло-коричневыми портфелями.

– Ты представляешь, Сема мне тогда и говорит…

– Это на юбилее?

– Ну да, так вот, он мне говорит: все у меня есть: хорошая машина, приличная дача у «Золотой рыбки», деньги, жена-дура, дети почти отличники, любовница, влиятельные друзья – все, а жить не хочу.

– Ну и?

– Повесился.

– О! Наша остановка – выходим!

Дмитрий Осипович и Мизин не спеша спустились по трамвайным ступенькам.

Оксанка, уперев в окно указательный палец, хохотала над ползущим рядом с трамваем автомобилем изобретателя Вавилкина Эдуарда Львовича, когда заметила уплывающий вдаль магазин «Буратино».

– Проехали, дуры! Скорее пошли!

Тетя Зина медленно открыла двери и стала с равнодушным осуждением смотреть, как выпрыгивают из трамвая Оксанка, Иринка и Светка.

В вагоне остались Грогин и Епейкин Стас.

Епейкин Стас взвесил на левой ладони правый кулак: если завинтить этому чайнику в ухо, то можно будет потом отобрать у него кошелек и широко угостить разливным пивом шумную толпу товарищей по интересам.

Грогин заглянул в зрачки Епейкина Стаса:

– Этот трамвай до «Строительной» идет или дальше?

– Кажется, дальше.

Трамвай номер двадцать три действительно проехал «Строительную» и на «Бульваре Славы» Грогин оставил Епейкина Стаса вырисовывать длинным ногтем большого пальца на податливом дерматине сиденья напротив зигзаги молний, различные кресты и приятные образованному человеку буквы латинского алфавита.

Сафиулла распахнул настежь дверь, уперся руками в косяки, перегородив весь дверной проем и щурясь в тусклый свет лестничной площадки:

– Это ты, что ли, Грогин?

– Здравствуй, Сафиулла.

– Здравствуй, проходи.

Сафиуллу мотнуло от одной стенки к другой.

– Ты все еще в запое?

– Чего?

– Ничего, просто хотел сказать, что твои трезвые картины мне нравятся больше, чем многоцветные салюты и спирали мутного сознания.

Сафиулла взгромоздился на тяжелый дубовый табурет и по-турецки поджал ноги.

Грогин с внимательно поднятой головой прошелся вдоль стен с висящими на гвоздиках картинами, фотографиями, плакатами, приличными и неприличными предметами. Около большой фотографии полуобнаженной Даши Лозье Грогин остановился.

– Интересная девушка. Чья работа?

– Десять раз уж спрашивал – Ванька Печко, кто еще может уговорить женщину раздеться. Как услышат его кастрированный голосок, так сразу и раздеваются.

– Ты ревнуешь?

– Чего мне ревновать, она мне бутылку должна, еще я ревновать буду!

Огромное черное кожаное кресло всосало в себя Грогина, как-то само собой образовалась пауза, в течение которой Грогин никак не мог решить, что лучше: предложить выпить пива или же сразу сослаться на глубокую занятость. Но легкий, похожий на ноту ми в седьмой октаве, звонок оживил обстановку. Сафиулла, оставляя мелкотрясущийся табурет и задумчивого Грогина, бросился открывать дверь.

Сафиулла расплылся в улыбке и за три секунды застенчиво потрогал недельную щетину, что-то поискал в карманах, потер вспотевшие ладони и закончил все гимнастическими построениями из длинных пальцев фигообразных конструкций.

– Проходи, Даша.

Даша перешагнула порог и достала из пакета бутылку лимонного ликера:

– Это тебе мой должок, ничего, что такая бутылка?

– Да, конечно, ничего, сейчас мы ее и разопьем.

Даша уже почти кивнула головой, но у Сафиуллы из дырки в шерстяном носке вылез большой палец со спирально загнутым временем и пешими переходами огромным синим ногтем. И Даша замотала головой из стороны в сторону, объективно думая, а вдруг ее вырвет после первой же рюмки.

– Извини, Сафиулла, я только на минутку забежала отдать тебе долг и все. Я очень тороплюсь.

Сафиулла в расстройстве оттопырил нижнюю губу:

– Ну перестань, куда ты можешь торопиться?

– Нет, правда, мне срочно нужно по одному делу.

– Посиди хоть немного, по рюмочке выпьем и пойдешь.

– Сафа, если бы я могла, я с удовольствием бы посидела.

– Даша, что изменится, если ты выйдешь через пять минут? Даша, я же вижу, что ты уже согласна.

– Нет, я же сказала, нет – не могу. Извини, мне надо идти.

Сафиулла протяжно выдохнул воздух и окончательно скис.

– Ну вот.

– Пока.

– Пока…

Сафиулла бросил на упругий живот Грогина бутылку и опять взгромоздился на табурет.

– Даша забегала, вот бутылку отдала.

Грогин поднял бутылку и быстро прочитал все нехитрые сообщения на этикетке, слегка морщась одинаковому процентному соотношению сахара и спирта.

– Что ж ты ее не пригласил вместе посидеть за компанию?

– Я предлагал – она отказалась, а уговаривать не в моих привычках: не хочет – не надо.

– Бороться надо с плохими привычками.

– Открывай, что ты ее тискаешь.

4

Надя Лифанова в голубом строгом платье с накрахмаленными белыми манжетами и воротничком стояла у зеркального прилавка магазина «Солярис» и тихо улыбалась покупателям и последнему дню испытательного срока, после которого она начнет получать полноценную зарплату, а на ее лацкане будет приколота фотография в пластике не с дурацким словом «стажер», а с загадочным словом «менеджер».

– Девушка, будьте добры, покажите, пожалуйста, мне вон тот черный гарнитур с белыми бретельками.

Надя аккуратно положила невесомые шелковые тряпочки перед дымчатыми очками и слегка съехавшим на правый бок париком – почему всегда им надо поднести к самому носу, когда и так вполне все видно, но грубить нельзя, даже если эти клушки с бумажниками вдруг разбогатевших мужей мнут нежную ткань, возможно, немытыми руками.

– А какие размеры у вас есть?

– У нас есть все размеры, скажите, какой вам нужен.

– Да я так, просто спросила.

Надя не позволила себе презрительно фыркнуть – конечно, просто спросила: чтобы носить такое белье, надо еще года два прыгать в секции аэробики.

– Спасибо, девушка. А покажите мне вон ту розовую комбинацию.

– Пожалуйста. Тоже есть все размеры, если вас интересует.

Надя почувствовала легкий запах собственных французских духов, которые она подарила себе на деньги двухнедельного ухажера Паши Сыртланова, и опять улыбнулась: все-таки разве можно сравнить этот магазин с продмагом номер восемь по улице Сочинской с всегда пьяным директором Панчихиным, лапающим гудящие к концу смены ноги молодых и немолодых продавщиц. А борщ и домашние котлеты, которые поедали за полчаса до обеда, бросаясь в настоящий перерыв по лично-хозяйственным делам.

– Я возьму ее. Эта цена в долларах?

– Да, в условных единицах, пройдите к кассе, там вам пересчитают по курсу, а я пока уложу.

Надя Лифанова достала из-под прилавка фирменную красочную коробку и с удовольствием захрустела тонкой упаковочной бумагой – это не разливать сметану в банки живущих вокруг магазина старух с их дрожащими руками, выплескивающими на прилавок неудержимую кисломолочную рябь, а то и выпускающими из слабых пальцев всю банку на бескомпромиссный бетонный пол.

– А нельзя обвязать коробочку какой-нибудь красивой ленточкой?

– Конечно можно, эта подойдет?

– Хотелось бы чуть потемнее.

– Есть только еще вот такая ленточка.

– Тоже не очень, но раз нет другой, давайте уж этой.

Надя чуть быстрее, чем требовала полная лояльность к покупателю, обвязала коробку, хотя: лишь бы не говорила, что в ее сметану влили вчерашний кефир.

Даша толкнула неприятно тугую для дорогого магазина дверь и увидела подрагивающие кончики усов охранника Муллахметова.

– Новая дверь, механики слишком сильно пружину затянули – ничего, завтра они обещали исправить.

– Предлагаете зайти завтра?

– Нет, то есть да, в смысле мы всегда рады клиентам.

– Замечательно.

Даша уверенно и быстро, но совершенно без цели пошла в глубь магазина «Солярис», оставляя Муллахметова с приятными мыслями о своей коммуникабельности и, судя по вниманию блондинок и брюнеток, неотразимости, которой в сегодняшнем выгодном положении не мешало бы уже вовсю пользоваться.

Даша повертела в руках кое-какие товары, с достоинством поглядела на ценники, выпила в маленьком баре с пластмассовыми пальмами стакан апельсинового сока и хотела уже покинуть магазин «Солярис», когда, скользнув взглядом по прилавку и приветливо скучающей Наде Лифановой, увидела большое желтое махровое полотенце с серьезной, но осиливаемой ценой.

Надя Лифанова сразу поняла, что сейчас опять будут тискать полотенце, восхищаясь его мягкостью, упругостью, толщиной ворса и легкостью.

– Можно взглянуть на это полотенце?

– Можно.

– Прелесть, я его возьму.

– Хорошо, вот такое же в специальной сумочке – его никто не трогал.

– Еще я возьму вот это белье, вот эти носочки, вот это мыло, шампунь, зубную щетку, зубную пасту, массажную щетку – и пока хватит.

Надя Лифанова быстро складывала на калькуляторе и записывала на аккуратном листочке получаемые цифры, удовлетворенно замечая краем глаза строгое внимание старшего менеджера Кисилева Евгения Павловича.

– Может быть, еще пакет? У нас есть большие крепкие пакеты, очень хорошие.

– Не возражаю.

Санько Лаврентий Исаевич крутил ручку автомобильного приемника, вылавливая из потрескиваний и гудения какую-нибудь интересную песенку. Длинные и короткие электромагнитные волны несли Лаврентию Исаевичу сигналы точного времени, перестрелки новостей и нудную публицистику инженеров человеческих душ, а приятных песенок как-то не было, поэтому он щелкнул выключателем и, свесившись в окно своего такси, стал наблюдать за прохожими. Прохожие сосредоточенно и скучно шли мимо автомобиля Санько и никак не выказывали желания куда-нибудь прокатиться. Хорошенькая девушка с ярким пакетом остановилась около киоска и, купив три маленькие пузатенькие бутылочки с пивом, направилась к дверям Обских бань. Лаврентий Исаевич проглотил слюну в условном рефлексе: хорошо бабам – сейчас пиво попьет, попарится, а тут сиди за этой баранкой, да и вообще, к черту! Лаврентий Исаевич попытался представить, как будет раздеваться Даша Лозье, но зыбкие образы почему-то безобразно расплывались в жену начальника гаража Алевтину, и он закурил пятнадцатую беломорину за этот день.

– Вы одна будете в номере?

– Одна.

Подняв над очками брови, кассир Нина Ростиславовна дала Даше билет в виде кусочка серого картона в номер с бассейном.

Чистенькая, в белом халатике старушка тетя Валя проводила Дашу до двери в номер и сказала, что сегодня хороший жар, что она на пенсии и сейчас подрабатывает, потому что сами знаете, какие теперь цены, а раньше работала ведущим инженером на заводе «Геофизприбор».

Даша улыбнулась тете Вале:

– Я здесь уже была и дальше все знаю.

– Ну и хорошо, только воду закрывать не забывайте.

Гера Валеев и Миша Вислогузов сидели на откидных стульях и ждали своей очереди в общее отделение. Гера наклонился к Мише и, кивая в глубину коридора с отдельными номерами, туда, где Даша распахнула синюю дверь, что-то зашептал влажными губами в оттопыренное ухо товарища. Гера и Миша дружно, но с некоторым усилием загоготали.

Даша поморщилась разболтанности шпингалета, разделась, повесила одежду на торчащие деревянные пипочки и, забрав с собой мыло и шампунь, вошла в зальчик с маленьким круглым бассейном.

Даша аккуратно опустила в бассейн бутылочки с пивом и, проследив, как они плавно встали на дно, открыла дверь в раскаленный воздух парной.

Соленые ручейки беззастенчиво скользили по телу Даши и легко впитывались горячими желтыми сосновыми досками. Даше было нестерпимо жарко, но она решила мужественно досчитать до ста и только тогда вырваться из огненных объятий. На сорока трех Даша выбежала из парной и, поджав ноги, прыгнула в бассейн.

Брызги окатывали кафельные стены, волны перехлестывались через края, Даша кувыркалась, плескалась, тихонечко повизгивала, а потом нырнула на дно, поиграла бутылочками и, взяв крайнюю, громко вынырнула.

Пиво было свежее, вкусное и достаточно крепкое. Даша расслабленно лежала на широкой, пахнущей березовыми вениками лавке с сомкнутыми ресницами и, мягко покачиваясь, уплывала в счастливую страну Беззаботность.

5

Грогин поразился необычно крупным шарнирам мужских кулачков Громовой и с удовольствием отметил, что выпил немного, чтобы попытаться лобызнуть белые выпирающие костяшки.

Громова, вгоняя разбухший фильтр сигареты в длинный мундштук, сломала ее пополам:

– Сафиулла, как у тебя идет работа?

– Вообще-то так сразу не ответишь, но что ты имеешь в виду?

– Проклятые сигареты!

Аметистов отвернулся от Жарикова к Грогину, Сафиулле и Громовой:

– Скоро вообще не останется курящих мужчин, будут курить одни женщины – вот увидите!

Громова сказала:

– Позвольте!

Жариков дернул Аметистова за фалду пиджака, и Аметистов тут же отвлекся от возможной дискуссии с Громовой:

– Так как?

– Вполне.

Грогин без удивления заметил, что пришли еще гости, из шумной многочисленности которых, он знал только Кудакаева Марселя, немного Игоря Чебыкина и мутно Бубнову Лиду.

– Сафа, а ну покажи чего-нибудь!

Кудакаев Марсель обстоятельно посжимал кисти присутствующим мужчинам, а Громову крепко поцеловал в губы и громко сказал равнодушной публике:

– Я абсолютно трезвый!

Александр Громов нехотя отложил глянцевый журнал мод:

– Тогда я тебе в морду дам.

Марсель бесстрашно откинул черные пряди назад:

– А если честно, то я вдребезги пьяный!

Александр Громов опять открыл журнал:

– А-а…

Бубнова Лида подошла к стоящим у фотографии Даши высокой Скороходовой и очень коротко остриженной Петруниной:

– Нет, она не любовница Сафиуллы, она моя подруга, хотя, возможно, у них было что-нибудь разовое, но не более.

– Не говори ерунды.

Лида с раздражением повернулась к Игорю Чебыкину:

– А тебя никто не спрашивает! И вообще, тебе, что, не с кем поговорить?!

Игорь опешил и не нашелся что ответить на неожиданную агрессию подруги весенне-летнего сезона, недоуменно втиснул руки в карманы обтягивающих узкие бедра джинс и подошел к Грогину, которого только что оставил Ададуров с настойчивыми предложениями выпить сразу по полному стакану водки для более четких ощущений непростой реальности.

– Представляешь, моя баба на меня ни с того ни с сего наехала.

– Не переживай, с ними такое случается

– Да?

– Угу.

Игорь закурил и, прояснив никотином сознание, хлопнул Грогина по колену:

– Хороший ты парень, тебя как зовут?

– Да мы вроде бы уже знакомились.

– Да?

– Петр.

– А меня Игорь.

– Я знаю.

– Странно. А… Я тебя вспомнил, ты, кажется, книжки любишь читать?

– Кой-какие можно и почитать.

– Я тоже люблю, ты что любишь, фантастику?

Грогин сморщился и мотнул головой.

– Эротику?

– Обычно это несильные вещи.

– Детективы, что ли?

Грогин сдунул чебыкинский дым в сторону размахивающего руками Аметистова.

– Нет, детективы я тоже не люблю.

– Так что же ты читаешь? А говоришь, книжки любишь.

Чебыкин взял стакан Грогина с пивом и залпом выпил:

– Как ты сказал тебя зовут?

– Федор Михайлович.

– Ты называл другое имя, что-то ты мне не нравишься.

– Ничего страшного.

Чебыкин сделал три глубокие затяжки, затушил сигарету и чуть не предложил Грогину выйти поговорить, но с облегчением заметил, что того за пуговицу схватил Марсель Кудакаев:

– Грогин, я заразился раком.

– Каким раком?

– Желудка, меня постоянно тошнит.

– Рак – это незаразная болезнь.

– Не скажи, я вчера ехал в лифте с соседкой, у которой муж умер от лейкемии, и она кашляла мне прямо в лицо, после этого я заболел.

– Ты просто пьян. Сходи в туалет, сунь два пальца в рот, и твое здоровье резко пойдет на поправку.

– Нет, я лучше умру.

Марсель с помощью плеча Грогина встал с дивана и перехватил руку Бубновой Лиды, тянувшуюся за апельсином:

– Лидка, я заразился раком!

– Марсель, надо пользоваться презервативами.

– Ха! Лидка, я тебя сейчас поцелую без презерватива, и ты тоже заразишься.

Аметистов крепко прижался к упругому бедру Петруниной и, нежно держа ее запястье, водил ногтем, покрытым бесцветным лаком, по длинной линии жизни:

– У вас потрясающая линия любви: столько страсти, необузданности, вы абсолютно не можете совладать со своими чувствами – они сильнее вас, в то же время вы свободный человек и вам наплевать на мнение окружающих.

Петрунина проглотила вишню вместе с косточкой:

– Да, что-то такое во мне есть.

– О, вы еще сами себя не знаете.

– Да, наверно.

Аметистов мял ладонь Петруниной, а Петрунина думала, достаточно ли этого для того, чтобы переночевать в его комнате с потолками два семьдесят, площадью восемнадцать и со всего одним хозяином по соседству.

– Костик, отпусти девушку и скажи мне вот что…

Аметистов растерялся и слишком быстро отложил в сторону ладонь Петруниной.

– Привет, Ляля, ты когда пришла?

– Представляешь Костик, я была у астролога, он составил на меня гороскоп, и самое страшное в том, что всем моим начинаниям препятствует Уран, – я не знаю, стоит ли мне жить дальше.

– Ты слишком категорична, астролог мог ошибиться, и потом – не все же надо понимать так буквально.

– Костик, ты меня успокоил. Грогин, здравствуй, родной!

Аметистов облегченно вернулся к податливой ладошке Петруниной.

– Здравствуй, родная.

– Что такой грустный?

– Да вот тебя не было, поэтому и грустный.

– Грогин, я тебя люблю – так и передай своей Романовой.

– Я тебя тоже, Ляля.

– Ванька, я тебя вижу, ты от меня не уйдешь!

Ляля, раздвигая переминающихся с ноги на ногу гостей Сафиуллы, стремительно рванулась к расплывшемуся в улыбке Ване Печко.

Грогин выпил маленькую рюмку коньяка, макнул желтый сочащийся кружок лимона в сахар и, открыв рот, уронил его на пол.

– А чем, скажите, президентская республика лучше парламентской?!

Грогин подмигнул Юрловой, Юрлова без очков видела на расстоянии больше одного метра только белые расплывчатые пятна, поэтому улыбнулась только тогда, когда Грогин развел руками и отвернулся влево:

– Нет, это эротика, а не порнография!

Грогин отвернулся вправо:

– С тобой, моя прелесть, я согласен даже на сендзю.

– Фу!

– Что ты фукаешь – это же двойное самоубийство.

– А-а…

Грогин подошел к широкому подоконнику и, потрогав шершавый лист высохшей герани в глиняном горшке, влил в ее серую землю остатки своего пива.

Людмила Сазонова усмехнулась Грогину и уперлась кулачком в грудь Данилы Степановича.

– Людмила, у нас так много общего.

– Данила Степанович, я не люблю общее – я люблю частное.

Грогин с сожалением стал смотреть на окруженный фантиками, крошками и косточками ломтик лимона, пока гостеприимный Сафиулла протертой пяткой шерстяного носка не раздавил солнечный цитрус.

– Тьфу! Черт! Накидали продуктов на пол!

– Сафиулла, я пойду.

– Грогин, ты вечно сматываешься в середине веселья.

– Дядю надо в больнице навестить.

– Это тот, который съехал?

– Он самый.

6

Ибатуллин Ринат Газизович положил ногу на ногу, сдвинул шляпу на затылок и спел куплет из башкирской песни, об озорной девушке, которой попался еще более озорной парень. Даше казалось, что от неровного движения троллейбуса шляпа Рината Газизовича обязательно сорвется с макушки в шелуху семечек на ступеньках.

– Нет, девушка, я совсем не пьяный.

– Я разве что-то вам говорила?

– Мне не надо говорить, я умею читать мысли.

Зульфия Альбертовна, ожидая свою остановку, спустилась к дверям на одну ступеньку вниз:

– Рассказывай! – не пьяный! А что тогда песни орешь?!

Ринату Газизовичу интереснее было поговорить с симпатичной девушкой, но не отреагировать на несправедливую реплику он не мог, поэтому, развернувшись на сиденьке, дыхнул в сразу же испугавшееся лицо Зульфии Альбертовны:

– Нюхай! Ничем, кроме пива, не пахнет! Потому что я пью только пиво, с пива мне весело, а вот с водки я нервничаю.

Двери открылись, и Зульфия Альбертовна, тихо ругаясь, поспешно сошла. Ринат Газизович повернулся назад к хорошенькой девушке, но Даша уже исчезла в задних дверях.

– Мам, налей мне, пожалуйста, еще полкружки чая.

Татьяна Игнатьевна налила полную кружку крепкого чая и положила три кусочка сахара.

– Зачем так много? И сахара не надо было.

– Ничего, ничего.

Даша отхлебнула чай и надкусила овсяную печеньку.

– Как Гера живет?

– Потихонечку, Толик его в новой школе учится, сначала пятерки, четверки получал, а сейчас стал и тройки, и двойки приносить, учительница жалуется.

– Адаптировался, выходит.

– Выходит.

Татьяна Игнатьевна включила маленький телевизор, стоящий на холодильнике, и стала следить за извилистым сюжетом двухгодичного сериала, тихонечко вздыхая в самых проникновенных местах. Даша задумалась о прошедшем дне и о том, что если заплакать, то тушь не потечет, как в смешные школьные годы, потому что прогресс не стоит на месте, хотя какое это имеет значение, ведь мама постарела и папа, открывающий своим ключом дверь, постарел.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.