Георгий Владимирович Бурмистров
Байки PRo выборы

© Бурмистров Г.В., 2021

© ООО «Издательство Родина», 2021

Пролог

– Хочу стать президентом!

– Может, лучше химиком? Разведанных запасов хватит: газа – на 50 лет, нефти – на 36, калийных солей (входят в состав почти всех удобрений) – на 80. Если не будет технологического прорыва в этих областях, наша популяция обречена. За химией – будущее! Станешь человеком с большой буквы в этой науке, и химичить по жизни не надо!

– Неинтересно.

– Тогда – фармацевтика и медицина. ООН прогнозирует, что к 2050 году население Земли увеличится и составит 9 миллиардов человек! Человечество всегда преследовали болезни: холера, чума, рак, СПИД и т. п. В 2019-ом в Китае приоткрыли ящик Пондоры, и вылетевшая от туда очередная божья «благодать» – коронавирусная инфекция (COVID–19) на долго посадила в режим самоизоляции добрую половину мира. В условиях перенаселения нашей голубой планеты люди станут болеть еще чаще и дольше. Prognosis mala[1] для человечества. Prognosis bona[2] для врачей! По оценкам разных аналитиков объем мирового фармацевтического рынка уже перескочил рубеж в ярд долларов. Дальше – больше! Доктора и фармацевты нужны во все времена!

– Не моё!

– Тогда заслужи мантию «профессора» точных наук! Страна перенасыщена юристами, экономистами, психологами, бухгалтерами. Не хватает узких технических специалистов. В условиях глобализации рынка труда, демографического бума гарантированно вырастет безработица. Инженеры будут на вес золота. Даже для робота дока по железкам – лучший друг!

– Скучно. Папа, а как становятся президентами?

– Ммм… Понимаешь, сынок, например, в США это напоминает многоуровневую игру. Нужно проявить себя народным трибуном еще со школьной скамьи. А потом потихоньку, step by step[3], топать к политическим вершинам. Даже афроамериканец из гонолулуйской глуши при упорном труде может стать президентом. Барак Обама засвидетельствует.

– В России так же? Расскажи, давно выборами занимаешься.

– Сынок, пожалуй, лучше даже не расскажу, а напишу.

Как было.

Ab ovo, ab ovo[4].

Школа выбора

Как известно, в начале было слово[5]. И этот глагол, зажёгший сердца самых продвинутых hominidae[6], по всей видимости был – «выборы». Говорим о социуме – подразумеваем голосование. Даже стая из трех волков обязательно изберёт вожака. Охотники знают, матерый главарь – самый страшный зверь!

Первобытные люди сгрудились у костра. Кругом темнота, опасность, неизвестность. Без согласованных действий не выжить. Нужен лидер. Объявляется праймериз управляющего родом. Ошибутся с кандидатурой – племя обречено. Естественный отбор. Выборы – вечный двигатель истории!

Афиняне правильно избрали стратегом Перикла. Даже через два с лишним тысячелетия об этом золотом веке афинской демократии напоминает монументальный остов периптера Парфенона.

Спустя несколько веков рука судьбы на стенах одной из инсул в Помпее вывела агитационное граффити: «Piscatores, elegit aedile Popidiya Rufa!»[7]. Судя по всему, жители города все-таки ослушались фатума. Иначе как объяснить гнев Везувия, обрушившего лаву и пепел на головы беспечных ромеев?..

Купирование права на голосование здравомыслящие люди всегда воспринимали как святотатство, аномалию, проказу общества и государства. На вопрос, что видел самое удивительное, античный мудрец Фалес Милетский, не задумываясь, ответил: «Тирана в старости».

Корабль Римско-католической церкви, мчащийся по волнам веков, давно бы налетел на рифы, если бы им не правила твердая рука кормчего, благо отобранного конклавом среди нескольких претендентов.

И Русь не обошла стороной демократия. Новгородское вече устраивало кастинг не только посадников и князей, но и епископов!

Пытавшиеся вставить палки в колеса выборной истории редко заканчивали хорошо.

В феврале 1917 года император Николай II начертал свой вензель под указом о досрочном прекращении ненадлежащих занятий Государственной Думы Российской империи IV-го созыва. Как потом оказалось, заморозил работу отечественного парламентаризма на долгие 76 лет! Этим самым невольно подписал приговор себе, а заодно царской семье и империи.

Фикция избирательного процесса в советское время привела к застою, а потом и к развалу СССР. Чтобы окончательно не потерять Россию, необходимо было, как воздух, вернуть голосование.

В небесной канцелярии услышали мольбы и дали нашей державе шанс.

Выборы бережно, как дитя, в клюве нового времени принес аист – перестройка.

Тогдашний руководитель Советского Союза Михаил Горбачев ввел в обращение термины: госприемка, гласность, перестройка. С экранов телевизоров призвал начать перемены. Прежде всего – с себя. Аргументы партийного лидера были железные. Как можно «нАчать», «углУбить» (ударения в словах горбачевские) демократические процессы в стране, если отдельные несознательные граждане халтурят?

Я одним из первых откликнулся на призыв мессии-генсека. «НАчал», а потом и «углУбил» индивидуальный акт перестройки. Пообещал говорить только правду. Не проходить мимо отдельных недостатков, присутствовавших на местах.

Тут же «пятерки» по истории в школе для меня закончились. Преподаватель этой дисциплины как огня боялась плюрализма мнений. В ужасе шарахалась от неологизмов, навроде: «перестройка» и «гласность». Понятие «демократия» не существовало для нее отдельно от цитаты из справочника пропагандиста-коммуниста: «демократический централизм». Это такой метод принятия решения в «КПСС»[8] и «ВЛКСМ»[9]. Когда «меньшинство» должно подчиняться решению «большинства».

Перед вступлением в комсомол зубрил устав этой организации. Показалось странным, что в интересах высшего благо можно пренебречь интересами отдельных групп граждан. Получается, можно идти по головам? А если в меньшинстве окажусь я?..

Наша школьная жрица музы Клио почище инквизиции Римско-католической церкви боролась с ересью вроде «альтернативный взгляд на воздействие на мировой прогресс партии большевиков». Самое яркое впечатление её детства – смерть любимого вождя Сталина. Научный коммунизм она считала самой жизненно важной «аксиомой», которую неустанно вдалбливала в головы школяров.

На роль одновременно оппортуниста, левого и правого ревизиониста она назначила вашего покорного слугу. Урок истории превращался в дискуссионную трибуну. Вызов меня к доске – в дуэль.

На короткий миг схватки наши права уравниваются. Жарко спорим, пока класс наблюдает за этим реалити-шоу. Задаю «неудобные» вопросы: «Если на загнивающем Западе так плохо живется, почему среднестатистический европеец может купить приличный автомобиль, а советский гражданин только «Запорожец»? Отчего в их магазинах с чертову дюжину сортов колбасы и сыра, а у нас только два: вчерашний и „завезли на прошлой неделе“? Почему в СССР могут посадить за анекдот про руководителей страны? Почему у нас всё нельзя, а у них можно? Почему, почему, почему?» Не найдя достаточных аргументов, оппонент свистел в судейский свисток.

По итогам года за науку о прошлом в первый и последний раз вместо «отлично» для науки мне влепили «четверку». За несознательность…

Ещё менее сознательным советским гражданином оказался Коломильцев. Он не въехал, а буквально врезался в политическую историю нашего северного городка. На стареньком «жигуленке» революционер протаранил ворота местного аэродрома и вылетел на полосу разгона воздушных лайнеров. Авиасообщение с «Большой землей» было временно приостановлено. На «разбор полетов» срочно съехались «генералы» города.

Свой перформанс Колокольцев мотивировал неприятием бытия. Бунтаря раздирали диалектические противоречия. Сознание северного карбонария, в унисон с его женой и детьми, здесь и сейчас требовало индивидуальной квартиры со всеми удобствами. Бытие же поставило философа-луддита в многотысячную очередь «на квартиру» с туманными перспективами. Немного пораскинув мозгами, этот марксист поневоле окончательно склонился к постулату, что материя первична. И лучше, чтобы эта первоначальная субстанция определяла здесь и сейчас общественное сознание его семьи на отдельной жилплощади с нормативом: не менее 8 кв. м. на человека-душу.

Что делать со смутьяном, никто из местных начальников не знал. Обращаться за советом к вышестоящим руководителям боялись. Не те времена. Поставят на вид. Обвинят, что не доглядели и не предупредили смуту.

Ранее в добром здравии и ясном сознании, пробив ограждение, на взлё тную полосу никто не приземлялся. Оно, конечно, бывало – под пьяную лавочку топили в болоте самосвалы. Но в трезвом виде на взлётку…

Резервных квадратных метров в городе для пролетариев тоже не держали. Да и поощрять возмутителя порядка было не с руки. Предоставить вымогателю место в общежитии с решетками на окнах с ограничением передвижения на срок от 3 до 5 лет мешала начавшаяся перестройка.

Руководство постановило: «Отбуксировать революционный „жигуль“ за пределы аэропорта без других последствий для нарушителя».

Сибирский карбонарий сделал ответный гроссмейстерский ход в этом миттельшпиле. Запер изнутри двери своего «броневичка», обутого в нижнекамские шины, и объявил бессрочную голодовку.

Жена новоявленного декабриста сиреной разнесла весть о подвигах «народовольца» в редакции местных газет и среди общественности.

В городе, построенном в зоне вечной мерзлоты, запахло революционной весной.

Народ «оттаял» и вышел на первый незапланированный митинг.

На мероприятие пригласили и виновника торжества.

Под бурные аплодисменты собравшихся герою предоставили слово. Искусством красноречия сибирский Демосфен решил не баловать толпу. Под бременем неожиданно свалившейся славы вождь местной оппозиции смущенно выдавил из себя: «Спасибо… Не ожидал…» И массы поняли его, как надо: «Ослабел от голода. Говорить даже не может».

Один за другим на импровизированную трибуну – лестницу здания местного стройтреста – взбирались доморощенные ораторы. Которые чихвостили власть, а заодно плохую погоду, курящих соседей и мусор в подъездах.

Многим запомнилась эмоциональная речь делегата от городской молодежи.

Мой товарищ Алексей Сорочкин жил эпатажем. Безучастно внимать стенаниям блеклых ораторов он не мог.

– Дайте слово молодым! – С отчаянной решимостью, расталкивая всех локтями, он рванул к трибуне.

– О чем будешь говорить? – удивляюсь смелости приятеля.

– Пока не знаю. По ходу придумаю.

Юный Цицерон взошел на ростру. Народ затих в ожидании.

– Люди, не забывайте про молодежь! – оратор воздел руки к небу. – У вас в подъездах дети спиваются! Без них нет будущего! Молодых – во власть!

Толпа одобрительно загудела.

Первый урок публичного выступления я запомнил хорошо. Не важно, что сказать, главное – как!

Лёд тронулся.

Резкие порывы ветра «политической весны» унесли в неизвестном направлении её первую ласточку – Коломильцева.

Впереди нас еще ждали: исторические разоблачения культа личности, талоны на продукты и спиртное, запрещение компартии и т. п. Бедные, бедные учителя… Наставники близко к сердцу принимали то, как бурная река-перестройка разбивала их идеалы о скалы новой жизни.

В нашем классе тоже запахло переменами. Хиросимой средней образовательной школы № 3 стала публикация в газете «Ленинское знамя» письма однокашника.

В советское время вся местная печать должна была содержать в себе антибожью искру марксизма-ленинизма. Носить гордое имя вождя мирового пролетариата: «Путь Ильича», «Путь Ленина», «Ленинская правда», «Правда Ильича», «Ленинская искра». На худой конец «Путь к коммунизму» или «N-ский рабочий». Никакой тебе свободы печати и наименования. Единственная на всю страну «желтая» газета, и та про работу – «Труд».

Анекдот на эту тему.

Диалог у киоска «Союзпечать»:

– «Советская культура» есть?

– Нет.

– «Правда»?

– Продали. Остался только «Труд»!

Опубликовать статью за своей подписью крайне непросто. Даже низовое звено СМИ – многочисленные заводские многотиражки и «районки» завалены письмами читателей, перлами юнкоров (юных корреспондентов) и опусами зрелого и преклонного возраста рабселькоров (рабочих и сельских корреспондентов). В городской редакции уже приличный конкурс материалов. В областных и республиканских изданиях работали «зубры». Рукописи проходили строжайший отбор и цензуру. Каждое слово выверялось и перечитывалось на десять раз.

А тут школяр безусый. В городскую редакцию настрочил письмо о фальши комсомола. Скромный и застенчивый Виталик Акимов из нашего класса – и скандальная публикация.

Резонанс был. На урок истории примаршировала солидная делегация: директор и завучи. Автору памфлета предложили публично покаяться. Мол, если с моралью и комсомолом не в порядке, так это «отдельное проявление безобразия на местах». Сами в этом и виноваты. Надо признаться, «коллективный» грешок был. Нарушили устав этой левой молодежной организации. Накануне автора, «за активную жизненную позицию», «единогласно» избрали комсоргом. Хотя я на тот момент даже комсомольцем не являлся! Возраст не позволял. Слова Богу, об этом проступке первичной ячейки «старшие» товарищи не узнали. Да и не про это была заметка в газете.

Класс Виталика не сдал. Поддержали его единым фронтом. Опешившее начальство учебного заведения ретировалось…

Ни в коем случае не обвиняю любимых учителей! Они выполняли указания «сверху». Руководствовались чувством партийного долга в духе того времени!

Эта резонансная публикация в «Ленинском знамени» произвела внезапное увеличение критической массы. Сами собой в обществе стали происходить непредсказуемые процессы. И пусть мне кто-нибудь попробует возразить, что это случилось не из-за напечатанного в местной газете письма юнкора!

Главное для нашего повествования – в государстве объявили первые за последние семьдесят лет демократические выборы.

Но как их проводить, никто не знал. Точнее, старый механизм существовал. Первичные ячейки КПСС выдвигали кандидатов, которых утверждало вышестоящие «товарищи». Для проформы проводились партконференции, на которых «единодушно» одобрялись назначенцы. Все проходило спокойно, без лишнего шума и неожиданностей. Выборы были этаким обязательным ритуалом перед вручением депутатского мандата. Единственное, что требовалось для соблюдения этого обряда, – явка. Со страниц газет, из радиоприемников и телевизоров доярки, трактористы, рабочие-металлурги и ветераны призывали прийти на голосование. С этой же целью в трудовые коллективы внедрялись партийные агитаторы. Работников сгоняли в «красные уголки» на предприятиях и разъясняли политику партии на современном этапе.

Для привлечения несознательных на избирательных участках торговали дефицитом и сладостями. Ради вкусняшек и шли к урнам с бюллетенями!

Вспоминаю пышущие жаром пирожки с рисом и мясом, клюквенное желе, сладкий «хворост» – слюнки текут.

Конечно, никто не спорит с Сократом: «Non ut edam vivo, sed ut vivam edo!» [10]Перефразирую этого античного философа: гораздо умнее ходить голосовать, чтобы есть. А не есть, чтобы голосовать.

Низкая явка означала плохую агитработу местного партийно-хозяйственного аппарата. За такую «низость» от вышестоящих товарищей можно было здорово получить по шапке. Регионы бились за очереди к избирательным кабинкам. Существовали и свои хитрости. Опытные организаторы показывали незначительный рост пришедших на участки. Логика проста: покажешь явку меньше, чем в прошлый раз, – получишь нагоняй. Дашь слишком высокий результат – как переплюнешь его в следующий раз?.. В общем, старая избирательная технология была. Но для перестроечной России она уже не годилась. Появилось незапланированное и непредсказуемое. Выдвинулись независимые кандидаты. Им не давали слова в газете «Ленинское знамя», не организовывали встречу с трудовыми коллективами в «красных уголках» на производстве, не утверждали на партконференциях. Но «независимые» лезли, как тараканы, из всех щелей.

В актовом зале стройтреста вечером после работы собралась немногочисленная демократически настроенная общественность Нижневартовска. На мероприятие пригласили и передовую молодежь. Собравшиеся перекрикивали друг друга. Кто-то шел в кино, но попал в «цирк». Под крик и шум возникло местное отделение «Демократического союза». В северном городке впервые с советского времени появилась «другая» партия. Заговорщики решили выпустить и распространить листовку кандидата в депутаты от «Демсоюза» Селезнёва.

Мне представился шанс дебютировать в качестве политтехнолога. Взял стопку листовок и пошел раскладывать их по почтовым ящикам соседей. Запихивал прокламации в лотки тайком, как будто делал что-то неприличное. Когда в подъезд внезапно зашли, спрятал «демократическую» литературу за пазуху не хуже партизан-молодогвардейцев.

Агитки попали по адресу. Селезнёв стал нардепом СССР.

Как-то принимал у себя в гостях его дочь. Она дала такую оценку нашей партизанщине: «Папа до конца выборов не верил, что станет депутатом. У него же ни денег, ни известности, ни политического опыта не было. Его в депутаты буквально на руках занесли». После этого гостья поэпатировала мою маму. Добавила в чашку с кофе холодной водопроводной воды, прямо из-под крана.

De gustibus non est disputandum[11], и в политике тоже!

Листовочный дизайн 90-ых

Роман с газетой

Дарю миру первый закон «превращения» власти: «Когда от одних власть ускользает, она никуда не исчезает, а переходит в другие руки».

С перестройкой партийное руководство теряло рычаги управления страной. Зато возрастало влияние четвёртой власти. Публикация в газете могла на многое повлиять, даже стоить карьеры. Профессия «журналист» звучала гордо! У всех на устах были имена популярных телеведущих Владислава Листьева, Александра Любимова, Александра Политковского, Артема Боровика, политобозревателей Юрия Щекочихина, Максима Соколова и др.

Решил податься в журналисты. Свободных вакансий в редакциях нашего северного городка не было. Но перестройка «подмогла». Инициативная группа под командованием Александра Новопашина организовала бойкую и острословную газету «Варта». Сначала подрабатывал там внештатно. Потом мне доверили второе по важности место – учетчика писем. Если, конечно, смотреть на штатное расписание снизу вверх. С этого ракурса выше только курьер.

Новые: время, газета, коллектив! Свобода выбора тем, подходов и выводов. Оттачивал журналистское мастерство под присмотром опытных коллег.

Литературные эксперименты нравились и читателю. Тираж «Варты» рос. Не стыдно и сейчас за свою публикацию-провокацию в жанре минималистского репортажа:

«Невероятный факт.

В автобусе 10-го маршрута мужчина, с виду не глупый, уступил даме место.

Прямо взял и встал: „Садитесь, – говорит, – женщина, пожалуйста!“

Гражданин пожелал остаться неизвестным…»

Как и репортер, политтехнолог должен знать избирателя в лицо. Очень быстро познакомился со всеми городскими активистами. Редакции всегда влекли к себе и наиболее психочувствительных граждан. На примере Зеленого чулка.

Обед. Редакционный люд разбежался. Вдруг в щель дверного проема просачивается аморфное создание. «Чу, да это зеленый змий!» – машу на видение руками, пытаясь развеять наваждение. Не исчезает. Крашеная блондинка бальзаковского возраста. Туфли, чулки, платье, пальто и даже перчатки – всё ярко ядовито-зеленого цвета. Головку барышни венчает шляпка с вуалью, естественно, в тон перчаток. Такая «красавица» и сегодня вызовет удивленные взгляды. А тут северный город. Геологи, нефтяники, строители. На улицах вместо тротуаров поверх грязных луж доски настланы…

Зеленая фея вздыхает, пожимает плечиками и просит о помощи.

Конечно, конечно. Помогу, если смогу. В чём, собственно говоря, проблема? Комедию, переходящую в фарс, прерывает трезвонящий телефонный аппарат. В трубке шумит голос моего наставника ведущего корреспондента Рубена Казаряна: «Да это же Любка – Зеленый чулок. У неё сексуально-психологические проблемы. Гони эту шизофреничку к … матери!»

Редакцию атаковали не только тихие, но и буйные, экипированные по последнему слову техники, «поэты».

На вооружении большинства редакций стояла рабочая «лошадка» – механическая пишущая машинка. Этакий десятикилограммовый снаряд размером с треть стола. В солидных изданиях для большей производительности использовалась «тяжелая артиллерия» – электрический аппарат «Ятрань». «Мерседес» среди печатных машинок. В два раза больше и тяжелей механического собрата. Не каждое районное издание могла похвастаться таким «Мерседесом».

Самопровозглашенный рифмоплет, скрывавшийся за подписью: «Л. Кон», мог. Этот молодой талант в теле пенсионера пробивал дорогу своим литературным «шедеврам» несмотря на наш протест и препоны русского языка. Роман этого новоявленного поэта-народника с нашей редакцией явно не задался. Журналисты вообще не жаловали стихоплетов-самоучек. Главред для поэтических «дарований» всегда был «на совещании». Но «талант» везде себе дорогу пробьёт. Его коленом под мягкое место из кабинета вместе с его рукописями выпихиваешь, а он обратно под дверь свои ямбы и хореи просовывает.

Первой ласточкой в редакцию влетело письмо, напечатанное на белоснежной лощёной бумаге, с рифмами доселе малоизвестного Л. Кона. Автор любезно дарил нам право первой публикации многостраничной поэмы: «Русская деревня». Первые строчки этой «нетленки» навсегда врезалась в мою память:

«Омою деревню слезами.
Пройдусь по её тишине.
Заскорузлые окна ответят
печалью во тьме…»

«Ретроградный» коллектив редакции красоту слога не оценил. Право первой и всех последующих публикаций «Омою деревню слезами…» бесцеремонно возвратили отправителю. В ответ нас засыпали письма почитателей таланта этого непризнанного литературного гения. Рабочие и учителя умоляли, просили, требовали напечатать его поэтическое наследие. Настораживало, что все обращения как под копирку были аккуратно напечатаны на уже знакомой нам лощёнке. Проигнорировали и эти просьбы. Тогда стихи Кона оказались в почтовых ящиках сотрудников редакции. Провели расследование. Установили. За псевдонимом «Л. Кон» скрывается свежеиспеченный инвалид умственного труда Конищев, получивший в качестве подарка на юбилей от профсоюза печатный «Мерседес». С помощью которого новоявленный пенсионер и пытался достучаться до жестоких сердец журналистов.

В редакцию тянулись и посетители по политико-экономической части…

«Северные Нью-Васюки»

В год ГКЧП[12], когда «счастливая восьмерка» неудачно попыталась захватить власть в стране, поступал на журфак УрГУ. Моему товарищу, будущей региональной телезвезде Тимуру Иванову за «творческий конкурс» срезали оценку. Экзаменаторов смутили «невысокие» карьерные амбиции абитуриента. На вопрос: «Куда предпочтёт трудоустроиться после выпуска в районную или областную редакцию?» Иванов ответил аллегорией: «Лучше быть большой лягушкой в маленьком болоте, чем лягушонком в огромной луже».

Не вижу ничего страшного в умении ставить перед собой адекватные и реализуемые задачи. В большой луже пусть тонут головастики.

За год до путча мне, недавнему школяру, предложили должность корреспондента в еженедельнике «На ударной стройке!». Без промедления нырнул в это «болотце».

В крохотных редакциях многотиражных газет (на самом деле издаваемых микроскопическими тиражами) тоже кипела жизнь. Попадались и сильные журналисты, но чаще – «серые писаки».

Наибольший градус веселья в нашем коллективе поднимался во время визита внештатного рабкора Сандыкова. Более опытные коллеги частенько подтрунивали над слабостями главреда Лайтера, которых у него было гораздо больше заслуг. Но Сандыков – даже не слабость. Скорее недоразвитость.

Обрисую читателю в общих чертах портрет этого заштатника. Невысокий. Вечно одет в какие-то обноски, с характерным благовоньем кочевника-клошара. Постоянно без работы и денег. Тупиковая ветка потомства последнего сибирского хана Кучума. При виде такого современного «Хозяина Сибири» хочется поскорее убежать не оглядываясь.

Бедность множит рты. Семья нашего «героя» разрасталась со скоростью копировального аппарата. Племя Сандыковых разбило стойбище в комнатенке общежития. Шестой член этой семьи оказался мертворожденным. Неудавшийся отец в причинах этого несчастья винил местные власти и ООН.

Носить горе в себе не посчитал нужным. Стал стучаться в двери всевозможных инстанций: СЭС, пожарную охрану, управление образования, профсоюзы. Наведался и в нашу редакцию. Для пущей убедительности визитер выложил перед журналистами «доказательство» преступного бездействия чиновников. Раскрыл торбу. В мешке – ком одеяла. В него завернуто… тельце несчастного младенца.

Женщины реагировали стандартно: кричали, хватались за сердце, теряли сознание. Мужчины действовали решительней – выпихнули гастролера взашей. Заперли за ним дверь на замок.

Сандыков решил «искать правды» у городского начальства.

Когда-то всесильный первый секретарь горкома партии Сидоров в одиночестве тосковал в своём служебном кабинете. Еще пару лет назад в его приёмной толпился народ. «Первый» принимал, распоряжался, казнил и миловал. У него были полномочия. Людовику XIV приписывают фразу: «Государство – это Я!» Сидоров в кругу друзей под рюмочку на манер короля-солнца без ложной скромности мог бы тоже бахвалиться: «Власть – это партия. А партия здесь – я!»

Но с приходом перестройки всё стало зыбко и неопределенно. Каждая «собака», прежде тихо прятавшаяся под лавкой, нынче тявкала на «начальство». То есть и на него, представителя власти. Перестройка и гласность забрали у первого секретаря могущество, влияние, а главное, сакральность. Как бальзаковская шагреневая кожа, его руководящие полномочия день ото дня сжимались. Пусто было в душе. Тихо и пусто – и в приемной. Проклятые телефоны зловеще молчали. Ещё один никчемный отсиженный день подходил к концу. Сидоров уже начал влезать в пальто, чтобы отправиться домой, когда в приемную неожиданно ворвался посетитель.

Не его ждал начальник… Взъерошенный и помятый гость с порога стал строчить очередями малосвязанных фраз: «Должны, обязаны… Ничего не делаете. Народ с голода помирает… Кто за это ответит?»

«Записывались на приём? Рабочий день закончен. Приходите завтра!» – опытный секретарь привычно пыталась отшить назойливого визитера.

«Дети пачками мрут!» – Сандыков (а это был именно он) жестом факира развернул одеяльце. Получилось эффектно.

Делопроизводительница завопила и выскочила, в чём была, за дверь на мороз. В летних туфельках по сугробам бежала, не оглядываясь, до самого дома.

Её шеф тоже проявил недюжинную расторопность – в два прыжка заскочил в кабинет и захлопнул за собой дверь. За пару секунд на все обороты закрыл замок. Сандыков отчаянно подергал ручку. Попробовал плечом вынести обитый черным дерматином портал к начальству. Не получилось.

«Что дальше? Вызвать милицию или скорую помощь? Нет, не годится… В нынешние времена такой скандал может выйти боком. Ещё чего… – Первый секретарь лихорадочно искал выход из этой пренеприятнейшей ситуации. – Пережду…»

Прошло около часа, затворник внимательно вслушивался в шумы из приемной. Там мерно гудел холодильник. Негромко бубнило радио. Посторонних звуков не наблюдалось. Кажется, террорист ушел. Чтобы удостовериться наверняка, хозяин кабинета прильнул глазом к замочной скважине. И тут же отпрянул назад – с другой стороны на него тоже взирало чье-то воспаленное око. Ручка опять задергалась, в дверь забарабанили.

Отчаяние охватило партфункционера. Он с тоской смотрел на улицу. Свобода была рядом, за окном, но при этом очень далека.

Если бы кто-нибудь в вечерних сумерках тогда пригляделся к фасаду здания горкома, то очень бы удивился. Зрелище не для слабонервных. Грузный человек в пальто и галстуке, пыхтя и что-то тихо бормоча себе под нос, словно вор-домушник, ежеминутно рискуя свалиться, спускался со второго этажа по хлипкому, качающемуся водостоку. Это бежал от бомжа руководитель города.

Победив власть, Сандыков ударился в журналистику. В лице big boss «На ударной стройке» г-на Лайтера он нашел достойного партнера. Союз двух «гигантов мысли» закрепили меморандумом – главред выдал собутыльнику удостоверение внештатника.

Первым же репортажем Сандыков прославил себя и нашу многотиражку.

Дело было так. На фоне советских магазинов с пустыми прилавками Нижневартовский мясокомбинат был раем для избранных. Местным «Газпромом» и «Сбербанком» за одним забором. Комбинат денно и нощно выпускал сосиски, сардельки и сервелаты. По утверждению счастливчиков, продегустировавших эту продукцию, колбасные изделия были отменного качества.

Только эти деликатесы на прилавки магазинов не попадали. Таинственным образом сразу после изготовления колбаса исчезала в неизвестном направлении. Мясокомбинат был этакой черной дырой советской пищевой промышленности. «По блату», с переплатой, минуя гастрономы, сосиски и сардельки все-таки оказывались на столах избранных.

Весь город знал про несоветские принципы управления колбасной фабрикой, которой руководила отличница производства, коммунистка и просто советская женщина. На неё писались жалобы. Приезжали комиссии и проверки. Уезжали ревизоры с полными сумками дефицитных деликатесов. И всё оставалась по-прежнему. Поговаривали, что эту хозяйку колбасы боится даже первый секретарь горкома. На всё и на всех у неё была управа. С начальством она умела договариваться, на остальных плевать хотела. От любопытных глаз «мясной Эдем» отгородился двухметровым забором с колючей проволокой и контрольно-пропускным пунктом. Нормальному человеку проникнуть на этот спецобъект – ни за что на свете.

Наш новый внештатник смог. Сандыков ворвался на комбинат, как генерал Чуйков на танке в Берлин. Буйного натиска рабкора не выдержала ни двухметровая загородка с колючкой, ни кордон охраны.

О его триумфе редакцию известил телефонный звонок. Свидетельство безоговорочной капитуляции мясных бюрократов. «У вас есть такой корреспондент Сандыков? – с ужасом спросили в трубке. – Это беспокоит мясокомбинат. Ради всего святого, заберите его отсюда! Он парализовал нам всю работу!»

Спустя непродолжительное время на стол главреда лёг отчет о визите на этот сверхсекретный объект гастрономии. Сандыков рубил сплеча.

Начинался репортаж примерно так: «Давно хотел разобраться с безобразиями на мясокомбинате. Предъявил удостоверение редакции на пропускном пункте. Потребовал вызвать директора ко мне. Немедленно! Контролер отказался. Пригрозил его уволить. Охранник куда-то исчез. Я пошел искать колбасный цех. Навстречу выбежали несколько представителей руководства. Пытались мне зубы заговорить. Несмотря на их уговоры, начал осмотр. Зашли в какое-то помещение. „Почему трупы на земле валяются? – я указал им на тело дохлой лошади. – Кто тут ворует колбасу? Всех посажу!“ Сопровождающие разбежались как крысы. Попрятались в кабинетах и каптерках. Наткнулся на мужика в деловом костюме и в очках, выходившего из кабинета с табличкой „Заместитель директора“. Прижал его к стене. Спросил: „Где прячете ворованную колбасу?“ Но он вырвался и заперся в женском туалете».

Журналистика этому Гиляровскому Сибири быстро надоела. Он тонко чувствовал дух эпохи. Он и был дитя того смутного времени. Плоть от плоти. Экс-корреспондент подался в бизнесмены.

На суд впервые демократически избранных депутатов горсовета вчерашний корреспондент-террорист представил грандиозный проект. Сандыков был просто гениален. А его план – гениален своей простотой! Наш новоявленный Ротшильд разглядел на карте, возможно впервые, что Нижневартовск расположен далеко от «Большой земли». Вокруг тайга и болота. Географическое открытие породило в голове исследователя меридианов инвестпроект. С нехитрой логикой.

Из-за сильных морозов и короткого лета овощи и фрукты не зреют в местных топях. Как известно, помидоры неплохо краснеют в степях Казахстана. Зато в Западной Сибири с лихвой хватает лучшего, по мнению этого новоиспеченного агронома, удобрения – торфа. «Еὕρηκα![13]» – с тюркским акцентом вскричал этот предприниматель от бога. Нужен бартер. Сибирь Казахстану – торф. Последний взамен будет поставлять на север томаты. Все в выигрыше. И счастливы по самые помидоры! Осталось уладить только небольшое недоразумение – выстроить новый «шелковый», точнее «томатный», путь. Проложить прямую дорогу от казахских овощных грядок до Самотлорских болот. Какие-то 2000 километров…

Дальний потомок Чингиз-хана решил закончить то, что не удалось его знаменитому предку: соединить Западную Сибирь и Среднюю Азию. Доморощенный экономист путем вычислений, известных только ему и Аллаху, пришел к заключению, что для строительства «помидорного» пути необходимо задействовать: 6 кранов, 19 бульдозеров и 134 КамАЗа. Возвести три моста. К этому плану «ГОЭРЛО–2» новый Адам Смит приложил собственноручно сделанные расчеты, небрежно набросанные рукой маэстро на вырванном из школьной тетради листочке «в клеточку».

О своем открытии это гений болотной экономики поспешил уведомить «Ну ударной стройке!». Главный редактор сиял. Наконец-то на страницах нашего заурядного издания вместо рутины появится материал, меняющий мир! Растроганный литературный начальник плакал от радости в предвкушении всеобщего внимания к газете и роста тиража на 30–40 экземпляров.

Вытирали слезы и сотрудники редакции, но уже от смеха. Весельчак и дамский сердцеед спецкор Казарян, с трудом сдерживая смех, то и дело живо интересовался деталями «большого проекта». Почему именно три, а не четыре моста? Точно ли хватит 19 бульдозеров? Не остановится ли прокладка «помидорного» пути, если под ружьё встанет на пару грузовиков меньше, чем запланировано?

Горе-экономист побаивался и всячески избегал своего редакционного визави. Поэтому ответы на эти вопросы оперативно от него получить не смогли. Находиться в неведении тоже не было сил. Главред уже было направил сандыковские тезисы в печать. Но вся редакция встала на дыбы. Не хотелось работать в издании, которое после публикации этих «философских писем» сибирского конкурента мысли самого Петра Чаадаева неминуемо бы превратилось в филиал тогда популярной телепередачи «Смехопанорама». Решили пресечь путь неучу с помощью экспертов от науки. Направили это «рацпредложение» для оценки в Тюменский институт экономики.

Ответ не заставил себя долго ждать. Читали всей редакцией. На фирменном бланке этого уважаемого научного учреждения хорошо просматривались пятна-разводы. Ученые писали и плакали. Плакали и писали…

С трудом подбирая цензурные фразы, кандидаты и доктора наук резюмировали, что «проект, мягко говоря, нецелесообразен». Читали и плакали. Плакали и читали.

Рубен торжественно внес в кабинет главреда запретительный документ из Тюмени и прибил его кулаком к столешнице. Лайтер вынужденно снял «гвоздевую» статью десятилетия и от расстройства заболел.

Воспользовавшись отсутствием работодателя, нырнули в летний отпуск остальные корреспонденты. На хозяйстве в полном одиночестве оставили самого молодого – вашего покорного слугу.

Но предприимчивый дух Сандыкова не могли остановить ни болезнь главреда, ни письмо экономистов, ни даже жаркое лето.

Однажды в дверь редакции постучали. Открываю, вижу на пороге и не узнаю недавно изгнанного с позором местного аналога экономиста Джона Кейнса в сопровождении какого-то верзилы.

Куда пропало видавшее виды замызганное пальтишко с лоснящимися рукавами? Вместо него дорогой, хрустящий от новья кожаный плащ – хит десятилетия. Где стоптанные, вечно чумазые башмаки? Вместо них по полу редакции, как по плацу, гарцуют блестящие модные туфли.

Не узнать и хозяина обнов. Куда пропала поза просителя? Где вечно блуждающие глаза пациента, описанного Чеховым в «Палате № 6»?

Гость с достоинством излагает просьбу. Предлагает сделку. От меня требуется немного: несколько статей в поддержку очень важного для продовольственной безопасности региона проекта. Того самого – «помидорного пути».

Моё замешательство визитер оценил по-своему.

«Не беспокойся, хорошо заплачу. Первый транш из бюджета уже получен!» – Сандыков повелительно поманил пальцем стоящего у него за спиной громилу-телохранителя с дипломатом. «Открой», – небрежно приказал хозяин.

Челюсти кейса послушно распахнулись, и на меня насмешливо уставились тучные пачки денежных банкнот.

От взятки в особо крупном размере тот семнадцатилетний юноша отказался…

Из-за моего юношеского максимализма, а может, были правы тюменские эксперты, но Сибирь и Казахстан до сих пор так и не удалось соединить посредством трех мостов, 6 кранов, 19 бульдозеров и 134 КамАЗов.

Как говорят казахи – когда нет людей, лягушка кричит: «Озеро мое!»

Слишком много таких квакунов пришло тогда к власти и деньгам на волне перестройки.

Сандыков – символ смутного времени.

Сандыковщина неискоренима…

Университетская каллиграфия

Студенты – активный класс, утверждают классики науки о политике. Не врут. Проверено на собственном опыте.

Учился одновременно на факультетах «Журналистика» и «Политология». Специализация накладывала отпечаток на образ быта сокурсников. Летом на практике будущие «акулы пера» заколачивали «длинный» рубль. Зимой вели жизнь беззаботную, больше проявляя интерес к богу виноделия Дионису, чем к его сводной сестре мудрой Афине.

Объявления типа: «Требуется политолог!» не увидишь на заборах. Такую рекламу никогда не печатали в газетах. Но и будущие профи публичной власти проходили практику без отрыва от учебного процесса.

Иду по университету. Вижу – сокурсники сгрудились в коридоре. Кто на парте, кто на коленке – что-то старательно пишут. Не скрою, заволновался. Товарищи к экзамену готовятся, а я ни ухом, ни рылом!..

Подхожу, интересуюсь. Ложная тревога. Сдают письменный зачет не кандидатам наук, а кандидатам в депутаты. Подписи «рисуют». Для непосвященных поясню.

Для регистрации претендентам на публичные должности в зависимости от региона и статуса выборов необходимо собрать от нескольких сотен до нескольких миллионов автографов избирателей. Выдвигаемого должны поддержать один-два процента граждан, проживающих на соответствующей территории. Была и еще лазейка для оппозиционеров поучаствовать в выборной гонке на основании внесенного залога. Если за выдвиженца проголосует меньше 4 % участников этого шоу, то такой взнос остается в распоряжении государства. Отличный способ пополнить бюджет за счет амбиций страдающих манией величия! Но потом залог отменили, чтобы «непрошеные» во власть случайно не прошли. По подписям оппозиционеру сегодня зарегистрироваться кандидатом – что свой локоть укусить.

Кажется невероятным, но в конце ХХ-го века в России даже губернаторов реально выбирали. В Свердловской области, к примеру, претендентам на эту должность в сжатые сроки было необходимо собрать порядка 40 000 рукописных согласий избирателей в свою поддержку!

Это целая история. Представить для проверки подписные листы, по особой форме. С паспортными данными и автографами зарегистрированных непосредственно в округе. По иронии законодателя, ничего не решающие граждане обладают активным избирательным правом, а кандидаты – пассивным.

«Серьезные» политики с бланками подписей по улицам за прохожими не бегают. Это удел профессионалов: партфункционеров, консалтинговых агентств, политтехнологов. Хорошо, когда есть «административный ресурс». Тогда в подписных листах избиратель ставит закорючку со своей фамилией одновременно с расчетной ведомостью по зарплате. Что называется, не отходя от кассы.

В остальных случаях в «поля» за автографами обладателей активного права отправляют студентов. Вдоволь настучавшись в закрытые двери, на общавшись с «приветливыми» собаками-сторожами и их рычащими от злости хозяевами, сборщики технологизировали процесс. Копируют и продают подписные листы с прошедших выборов. Такая «база» – ценный товар. Идёт нарасхват на «базаре» технологов. Обыватель бы очень удивился, узнай, что одновременно подписался под выдвижением соперничающих между собой за депутатский мандат каких-нибудь Сидорова и Петрова. Стоит однажды неосторожно чиркнуть свои инициалы за кандидата «N», и они автоматически попадут «в базу». Можете потом сменить место жительства, фамилию, пол и даже «сыграть в ящик». Но год за годом память о вас будет жить в «базе». Ваш вензель и паспортные данные в подписных листах непосредственным образом продолжат участвовать в предвыборных кампаниях. Не знаю про душу, но участие ваших персональных данных в избирательном процессе может сделать вечным. Это колесо сансары личных данных и автографа гражданина может прервать только эксперт-графолог. Но студенческая каллиграфия подписей – невинная шалость по сравнению с административным ресурсом, заставляющим являться к урнам «мертвые души». Прекрасный сюжет для Гоголя!

Ваш покорный слуга для мэров провинциальных городов читал авторский спецкурс «по противодействию коррупции». По списку слушателей – чертова дюжина. Люди все уважаемые, занятые. Угадайте: сколько из них увидел за партами в своём классе?.. Не буду долго томить. Сперва – девять. Постарался их заинтересовать. Раскрыл тему в нужном ключе. Продемонстрировал слайды. Разобрал примеры из судебной практики. Присутствующие в аудитории позвонили и позвали отсутствующих. Ещё трое подтянулись. Тема для руководителей местных администраций оказалась актуальная. В конце семинара разговор зашел про выборы.

За всех отрапортовал староста группы – глава района:

– Сегодня сложилась порочная система подушного финансирования. Муниципалитеты получают субвенции и субсидии в расчете на количество жителей. Размер самостоятельных доходов местных бюджетов – курам на смех. Вот и приходится, чтобы выжить, завышать цифры статистики. Увеличивать демографию на бумаге. В моём районе в списках избирателей значатся все, кто уехал и умер за последние 20 лет! Прикажут сверху, и наши «мертвые души» воскреснут.

Как в анекдоте.

Старик приходит в избирательную комиссию:

– Моя бабка проголосовала?

– Да, проголосовала. А что?

– Пять лет, как померла моя старуха. Но на выборы исправно ходит. Всё никак не могу ее застать!

Среди сборщиков автографов установилась иерархия. Чем длиннее список подписавшихся, тем круче его обладатель. «Базы» продаются «сырыми» – только паспортные данные. И «под ключ» – с «нарисованными» подписями. Такая каллиграфия – неплохой заработок для студента. Как и во всяком ремесле, профессионализм приходит с опытом. Сперва заполняли формы – «рисовали» поодиночке. Сольная работа дается автографисту тяжко. Хорошо, когда перед глазами образец росчерка беспечного обывателя. А если принесли «голую» базу?.. Придумывай буквенные пируэты напротив каждой фамилии! Тяжкий творческий процесс. Попробуй поставить такой «крестик» за добрую сотню соотечественников, и чтобы техника письма не повторялась! Фантазия откажет. Схожие элементы написания, направления росчерка, одинаковый цвет чернил наведут опытного эксперта на мысль, что перед ним «липа».

Более совершенная техника подделки – бригадный подряд. Работали целыми студотрядами! Вместо изучения мертвой теории публичной власти студенты постигали на практике азы живого избирательного процесса. Несколько нехитрых приёмов такого рукотворного конвейера помогут сбить с толку проверяющего.

Первое правило – чем меньше сгрудилось фамилий на странице, тем лучше. Дабы единообразие почерков и чернил не бросалось в глаза.

Завет номер два – на одном листе «художник» проявляется лишь раз. Не спеша, перелистывая тома подписей, сличая наклон букв, чернила, различного рода завитушки, можно увидеть халтуру. Но расчет прост. Документов – тьма. Времени на проверку – в обрез. Да и глаз контролера замыливается.

Если не будет заказа сверху, «нарисованное» примут. «Удовлетворили» же проверяющих сотни тысяч таких росчерков в поддержку выдвижения многих действующих и бывших: депутатов, мэров, губернаторов. Можно, конечно, тешить себя мыслью о первой коммуникации с электоратом посредством агитаторов-паспортистов. Денно и нощно проводить первичную проверку собранных автографов. Отбраковывать документы с техническими недочетами, неправдоподобными персональными данными. Но выявить «липу» – могут только настоящие профессионалы своего дела. Реальность сурова. «Настоящие» факсимиле жителей округа слишком дорого обходятся! Работенка не для гончаровского Обломова. Приходится много ходить, стучаться в глухие двери, частенько выслушивать рекомендации по поводу направления движения от «радушных» хозяев. Обыкновенный сборщик с трудом за день наскребает в частном секторе двадцать подписей и в полтора-два раза больше – в многоэтажках. Если закон требует 40 тысяч автографов, с «запасом» нужно собрать не меньше 60 тысяч! Такой труд по силам лишь полку политических фрилансеров. Этих солдат избирательного фронта ещё нужно рекрутировать, обучить, отправить в бой на конкретный участок. Проверить и рассчитаться с ними за работу, наконец. Пять-десять целковых за подписанта привлекают на эту «шабашку» отнюдь не самую надежную публику. Это в умных книжках агитаторы – сплошь домохозяйки средних лет. Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить… Штабистам в основном приходится иметь дело со студентами, пенсионерами, безработными.

Типичный представитель народа за пределами Большого садового кольца, как бы мигрировал в современную Россию с картины художника Эдурада Мане «Любитель абсента». Путешествуя во времени и пространстве он лишился парижского «charme[14]», цилиндра и плаща. И на современный манер «ядерный» электорат выглядит так.

По темному, вонючему, исписанному граффити подъезду хрущевки поднимаемся на второй этаж. Упираемся в железную дверь, обитую местами подпаленной вагонкой. Вместо звонка гостей встречают растопыренные, оголенные «жилы» проводов. Осторожно стучим – нет ответа. Барабаним настойчивей. Не сразу, но открывают. Заходим. Осматриваемся. «Двушка». Ремонт тут не делался последние «…цать» лет. С потолка на «макаронине», как и тридцать лет назад, угрожающе свисает лампочка Ильича. Её тусклый грязный свет падает на потертые, местами порванные обои. Сквозь дырявый линолеум прорывается бетон. Треснутое оконное стекло на кухне закрыто от небесного света по-военному – бумажной полоской. Зарегистрированы на жилплощади пятеро. Живут – и того больше. Дед – инвалид ума и труда, бабка – гипертоник. Внучка не закончила школу, но уже в положении. Уставшая от собственной плодовитости, вечно всем недовольная мамаша. К ней прилагается «детсад» от двух до двенадцати лет. С волнением ждут главу семейства: «Придет с работы пьяный и добрый или трезвый и злой?»…

Благополучную публику застать дома сложнее. Предприниматели, служивые и бюджетники целыми днями пропадают на работе. По вечерам водят отпрысков в кружки и секции. Спешат в спортзалы или кафешки.

Собирать у этой категории подписи поздним вечером перед сном можно, но лучше – на конкурента.

Хочешь не хочешь, а сборщики вынуждены общаться с «цветом» общества. Попробуй после этого не заплати агитатору. Объясни, что его «ваяние» не соответствуют требованиям закона.

У одной гражданочки не приняли такоё бумаготворчество. Много брака. Достоверность многих росчерков вызывала сомнение. Мадам халтуру не признала. Заголосила как сирена. Пуще ведьмы, завертелась, заметалась по кабинету и с проклятиями вылетела вон. Через пару минут ворвалась обратно. С криком: «Не доставайтесь тогда никому!» схватила кипу своих, а заодно и чужих документов. Вынесла плечиком входную дверь и, не переставая завывать, стремительно скрылась.

К кому обращались за сбором подписей в середине 90-х? Конечно к студентам-политологам. Они же науку о господстве человека над человеком изучают!

Коридоры родной alma mater[15] напоминали филиалы избирательных штабов. В перерывах между парами и после лекций как часы работал «рукописный» конвейер. Автографы в поддержку многих политиков на Урале проштампованы на этом «ксероксе».

Гром грянул в университетских чертогах предсказуемо, но всё равно неожиданно. Власти включили знаменитый «административный ресурс». Неугодного претендента уличили в предоставлении поддельных данных. Возбудили уголовное дело. Расследование привело в вуз. Люди в погонах быстро стряхнули университетскую пыль с наших преподавателей. Однокурсников тоже стали дергать на допросы. По версии обвинения, на философском факультете готовят не будущих политологов, социологов, а фальсификаторов и мошенников. На этажах, занимаемых профильными отделениями, повисла угнетающая тишина. Философию раздавила юриспруденция. Но выборы закончились, и ответственным должностным лицам хватило ума закрыть дело. Продолжать расследование было всё равно что тянуть себя за ухо. С помощью «рисованных» ведомостей слишком много избрано депутатов, мэров, губернаторов. Их тоже всех привлечь по данному уголовному делу?..

Games people play[16]

Не сотвори себе идола, предостерегает библейский пророк Моисей[17]. Но в юные годы у кого не было любимого героя? В начале 80-х одноклассница Наталья фанатела от поп-звезды Майкла Джексона. Как и многие сверстницы, собирала его записи, коллекционировала фотографии. Парни-одногодки украшали комнаты постерами брутальных киногероев: Шварценеггера, Сталлоне, Брюса Ли, Сигала и т. п. Среда университета создавала благоприятную почву для появления образчиков для подражания поинтеллектуальнее, не из телевизора. Нас будоражили светила науки. Доценты с кандидатами на занятиях гипнотизировали студентов-бандерлогов. «Грузили» плохо усвояемым понятийным аппаратом: парадигма мышления, перцепция, детерминизм, постмодернизм и т. п. Продолжатели дела Гегеля мечут на лекциях термины, как минтай икру. Витиевато и недоступно для среднего ума. За такими учителями хочется следовать. Но понять их невозможно.

Чтобы агитки выглядели не так угрюмо, на них размещали лики кандидатов

В возглавляемый профессором Кемеровым университетский кружок по постмодернизму записалось полкурса. Много читали и обсуждали. Быстро и увлекательно прошёл год. Про постмодернизм никто толком ничего и не понял.

Как в анекдоте:

Политрук проводит политзанятия. Солдаты спят.

Заканчивая унылый монолог, офицер по привычке спрашивает:

– Вопросы есть?

Руку тянет рядовой Петров:

– Разрешите обратиться, товарищ капитан?

Политрук удивленно:

– Обращайся, рядовой.

– Товарищ капитан, что такое диалектический материализм?

– Как тебе попроще объяснить… – смущается политработник. – Видишь ту крышу на соседней казарме? Недавно её красили к приезду генерала. Траву ещё в зеленый цвет закатали. Помнишь?

– Так точно, товарищ капитан.

– А вон тот сарай за казармой видишь? У него крыша старая, ржавая. Вот так и люди. Рождаются, живут, умирают…

Философы оторваны от жизни. Не зря ещё древнегреческий мудрец Фалес, презрев грешную землю, заглядевшись на звезды, падал в сточную канаву. Как и их предшественники, наши преподаватели veteres iurisprudentes verba tenuerunt[18]. Следовали букве науки. Но держать форму в буквальном смысле, то есть костюм в порядке, педагогам было не по карману. Их зарплаты недалеко ушли от студенческих стипендий. Типичный доцент начала девяностых проживал в общежитии. Годами приходил на лекции в одном и том же замызганном пиджачке.

Образ типичного ученого-бессребреника разрушил молодой и перспективный аспирант Пумпянский. Его семинары по истории философии пользовались особой популярностью. Всем хотелось увидеть воочию «продвинутого» лектора, одетого по последней моде – в малиновый пиджак а ля «Versace». Особый шарм ментору придавало, как приписывала вездесущая молва, членство в уралмашевской группировке, хозяйничавшей в городе.

Действительно. На учебных парах ритор порой прерывал речь, подходил к окну удостовериться, подъехала ли за ним иномарка с персональным водителем. Такой роскошью тогда пользовались только высокопоставленные чиновники или мафиози. Кумиру учащейся молодежи было не до нас. Он спешил на «сходки», «стрелки», «базары-вокзалы». А будущим политологам так хотелось живого общения с «героями» эпохи перемен.

Как известно, свято место пусто не бывает. На него водрузили Игоря Савельева. Как и у всякого мифологического персонажа, у него фетиша была таинственная история с родословной. Нет, бароны и графы дореволюционной эпохи тут ни при чем. Ходил слух, что некие секретные технологии управления массами он унаследовал от отца – то ли полковника, то ли целого генерала генштаба. Все знают, что люди в погонах владеют технологиями манипулирования общественным сознанием. Игорь рекрутировал себе помощников. В противовес с иголочки одетому Пумпянскому новый герой в форме цвета хаки предстал у доски университетской аудитории.

«Целеполагающую деятельность можно представить так, – витязь в армейской шкуре прочертил горизонтальную линию. – Схематично избирательная кампания выглядит так же. Но меня выборы интересуют не как самоцель, а как процесс. Занимаюсь методологией».

Чем тише он говорил, тем внушительный это выглядело. Со стороны всё походило на урок массового гипноза. Это и был гипноз.

Для справки: методология как направление социально-прикладной науки – ответ интеллектуалов в СССР на навязанную «сверху» идеологию. Советская философская доктрина проста: всё придумано до нас и за нас. Маркс, Энгельс и Ленин уже про мир, общество и человека главное написали. Больше и лучше их сказать нельзя. А главное опасно. Посадить могут. Загнивающий западный мир предпринимает жалкие попытки сочинить альтернативные теории, но жестоко обламывается. Красной нитью через все лекции политэкономии и научного коммунизма проходило: «Не любомудрствуйте. Мозгов не хватит. Лучше зубрите наизусть классиков марксизма и ленинизма». Поскольку про содержание размышлять запретили, группа молодых ученых направила интеллектуальные усилия на форму.

Эти люди достаточно длительное время варились в собственном соку в рамках Московского методологического кружка. Умники тоже любят похвалу. Но себя много не нахвалишь. Для признания надо выйти из узких рамок университета в широкие массы. С целью проверки теории на практике в 1979 году под Екатеринбургом прошла премьера новой мысли. Теоретики на практике преломляли и препарировали сознание.

Предыстория такова. Один научный институт в конце года неожиданно получил заказ на разработку неких услуг народного потребления. Под это дали деньги. Директор НИИ ломал голову, как оперативно и без лишних хлопот их «освоить» и «списать». Известен принцип плановой экономики: если выделенные средства не истратить, то на следующий год ассигнования урежут. Кто-то посоветовал обратиться за помощью к перспективному молодому кандидату в доктора наук Щедровицкому. Ему предоставили карт-бланш. И закрутилось. На фоне банального «распила» бюджета родилось новое направление в социально-прикладной философии. А на базе уральского отделения НИИ прошла первая в мире организационно-деятельностная игра.

Это испытание сознания сильно отличается от привычных нам развлечений в салочки или шашки. Такой интеллектуальный спарринг проходит в отрыве от внешнего мира и в замкнутом пространстве. Обычно для этого арендуется база отдыха, где «подопытные» живут и работают. В ограниченных забором санатория и самосознанием участников рамках создается мир с особыми правилами. Отлучки не допускаются: ушедшего в «самоволку» записывают в «покойники».

Впоследствии эта забава стала для кого-то даже профессией.

Игротехники укладываются в триаду «мыслю – говорю – делаю» или, наоборот, «делаю – говорю – мыслю».

Следующий массовый взрыв мозга философы-методологи организовали в начале 90-х.

Перестройка опустошила полки в магазинах. Рабочий класс впервые за много лет столкнулся со «звериным оскалом капитализма»: гиперинфляцией, задержкой заработной платы, безработицей. Водка, сигареты, колбаса – по талонам. В конце концов пролетариат взбунтовался и вышел на несанкционированный митинг-забастовку. Возмущенный народ собрался в историческом центре Екатеринбурга, на Плотинке.

Банально разогнать участников несанкционированной акции, как это сделали бы в XXI-ом веке, чиновники тогда не решились. Сотрудники правопорядка лишь пресекали хулиганские выходки отдельных не сознательных граждан. И задерживали «для проверки документов» заводил. Ораторам не давали выступать. Милиция врубалась в толпу, скручивала и уводила в автозаки народных трибунов. Над противоборствующими сторонами повисла зловещая тишина. Атмосфера накалялась.

Вдруг к месту противостояния промаршировал необычный отряд. Наряженные в военную форму дети. Командир – от горшка два вершка – скомандовал: «Стой! Раз-два!» Отделение остановилось. Детсадовцы выполнили ещё несколько строевых упражнений.

Милиция и толпа с недоумением взирали на перестроения юнармейцев. «За мной, шаго-о-ом марш!.. Раз-два! Левой! Левой!» – скомандовал направляющий и повел отделение к реке. Многие в толпе не выдержали и, повинуясь массовому психозу, последовали за ними. «За мной!» – закричал кто-то и, не снимая одежду, бросился в воду.

Эмоционально невыдержанные последовали этому заразительному примеру. Нетрудно догадаться, это была заранее продуманная психодрама. Запроектированные коллективные неожиданности прошли по плану…

Мракобесие и мрак эпохи реакционного императора Николая I развеивали интеллектуальные кумиры. Русский публицист Герцен вспоминал: «…иногда падал, как Конгревова ракета, Белинский, выжигая кругом все, что попадало».

Игротехники, как когда-то Белинский, потом нигилисты и анархисты, напалмом выжигали традиционное мировоззрение. Подготавливали наше мышление к новому XXI веку. Как шаровые молнии, врывались в студенческие городки, будоражили умы, испытывали сознание. Как известно, плазменные образования неустойчивы. Иногда взрываются, поражая окружающих. Одна такая плазма – Василий – влетел в общежитие универа. Несколько суток «штурмовал» неокрепшие умы будущих гуманитариев. Результативно. У трех сокурсниц поехала «крыша». Латать её девчонкам пришлось на Сибирском тракте, в областной психушке…

Попросим психолога, социолога и философа дать определение «игротехника» и получим четыре различных формулировки. Все по-своему будут правильны. Чтобы не утомлять читателя скучными дефинициями, приведу аллегорию.

Представим мировоззрение в виде трехэтажного дома. В основе – цоколь, отвечающий за базовые ценности и установки. Человек на все 100 % уверен, что день – это день, а ночь – это ночь. Переубеждать его в этом бессмысленно. Второй этаж – относительные представления. Изменить их можно, но сложно. Наконец, сверху находятся наиболее уязвимые и «незакрепленные» личностные ценности. В принципе, их не сложно поменять.

Убеждены, что автомобиль – синий? Но какой у него оттенок?

Японцы схитрили. Палитру тонов заключили в оковы «аой»[19]. Синий, голубой, зеленый, лазурный – все «цвет моря».

Другое дело европейская цивилизация. Опытная итальянская швея-закройщица может отличить до 180 оттенков синего. Какой цвет лепестка чернушки посевной? Небесный, ультрамариновый, бирюзовый, еловой тени, тихоокеанский, голубичный, васильковый?. По-прежнему настаиваете, что авто «просто синий»? Появилось сомнение? Это и нужно!

Игротехник раковой опухолью внедряется в сознание подопечных. С помощью специальных техник разрушает ценностно-психологические установки индивида, постепенно поражая здоровые клетки головного мозга. В результате жертва эксперимента теряет сложившуюся и устоявшуюся картину миропонимания.

Это ваш отец? Откуда узнали? От матери?.. А если столько времени от вас скрывали правду? Стало не по себе? Продолжим…

Мир рушится на ваших глазах. Чем объект моложе, ближе к интеллектуальной среде, тем больше шансов на успех у экспериментатора. Сломав старую картину мировоззрения, необходимо на её месте построить новую. Иначе пациенту потребуется квалифицированная медицинская помощь.

Условно игротехники делились на «чёрных» и «белых».

«Чёрные», как воины Чингисхана брали приступом города, штурмовали неокрепшее сознание студентов. Передавали их в крепкие руки медбратьев из дурдома. «Белые» действовали деликатней. Не затрагивали базовые ценностно-психологические установки подопытных. По завершении сеанса помогали им вернуться на грешную землю.

В зависимости от квалификации, образования, опыта экспериментаторы подразделялись на:

1) учеников (постигающих);

2) подмастерьев (частично прозревших);

3) мастеров (просветленных, дарящих свет знания).

Увлекаться психологией, НЛП-программированием, гештальт-терапией, «теорией бессознательного» и т. п. на рубеже веков для студента-гуманитария ad extra [20]обязательно.

Ваш покорный слуга ходил в подмастерьях. Однажды проводил игру. Не рассчитал эффект. Подшефный слишком увлекся. Внезапно перегнулся через перила балкона 22-го этажа здания областного правительства. Пытался рукой потрогать машинки на стоянке внизу. Пришлось в спешном порядке на высоте под вой ветра собирать его утраченное сознание…

Белых дел мастер Савельев генерировал мысли. Его нескончаемая энергия формировала новые модели работы: Свердловского горсовета, кандидатов в депутаты.

«Главная цель кандидата – избираться. Наша – собрать команду единомышленников. Необходимые векторы деятельности всех участников процесса выстроились в одном направлении». – Игорь с видом японского сенсея каллиграфии старательно вычерчивает магические иероглифы на ватмане. Кандидаты с почтением слушают и щедро расплачиваются с гуру за консультации. Свита из учеников следует за Учителем по пятам. Внимают, стенографируют.

На заказчиков этот магистр политологии действовал, как удав на кроликов. За его уверенной методичной речью завороженно следили многие будущие нардепы. Помогало!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Плохой прогноз (лат.).

Вернуться

2

Хороший прогноз (лат.).

Вернуться

3

Шаг за шагом (англ.).

Вернуться

4

С самого начала (лат.).

Вернуться

5

Евангелие от Иоанна (Гл. 1 ст. 1).

Вернуться

6

Гоминиды (лат.).

Вернуться

7

Рыбаки, выбирайте эдилом Попидия Руфа (лат.).

Вернуться

8

Коммунистическая партия СССР.

Вернуться

9

Всесоюзный ленинский коммунистический союз молодежи.

Вернуться

10

Я ем, чтобы жить. А некоторые живут, чтобы есть.

Вернуться

11

О вкусах не спорят (лат.).

Вернуться

12

Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР.

Вернуться

13

Эврика! (греч.)

Вернуться

14

Шарм (фр.)

Вернуться

15

Университет (лат.).

Вернуться

16

«Игры, в которые играют люди» (анг.). Книга американского психолога и психиатра Эрика Берна.

Вернуться

17

Заповеди Моисея (Исход, 20, 4).

Вернуться

18

Старые юристы слово держали (лат.).

Вернуться

19

Цвет моря (япон.).

Вернуться

20

До крайней степени (лат.).

Вернуться