Не сдавайся
Твой день придет
Милла Генрих

Корректор Ridero

Дизайнер обложки MH

Фотограф Canva (бесплатно для комерческого использования)

© Милла Генрих, 2021

© MH, дизайн обложки, 2021

© Canva (бесплатно для комерческого использования), фотографии, 2021

ISBN 978-5-0055-5551-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Давайте знакомиться, меня зовут Ася Буяновна Курочкина. Засмеялись? Ну да, как только произношу полностью свое отчество с фамилией, люди всегда улыбаются, еще никто ни разу не воспринял это серьезно. Согласна, имя с фамилией нескладные, впрочем, как и вся моя никчемная жизнь.

Родилась я в рабочем поселке под названием Зеленая Балка на Колыме, регион золота и зэков, дикой природы и сурового климата. Когда-то люди сюда ехали на заработки, также и мои родители. Oтец – демобилизованный солдат и мама – выпускница строительного училища, только поженившись, приехали в этот холодный край за длинным рублем. В те далекие времена поселок наш был очень перспективный, красивый, цветущий. А потом, потом настали времена дележки земли и ее ресурсов, и в итоге остались здесь те люди, кому некуда было уехать, или же самые сильные. Сейчас поселок находится в полном упадке, острая проблема с работой, за должность уборщицы и дворника могут запросто убить, не говорю уже о «перспективных» должностях. Не то от безысходности, не то от скуки почти все взрослое население прикладывается к «горькой».

Почему-то с детства мечтаю уехать куда подальше от этих гиблых мест. До 10 лет была жива моя мама, и я до сих пор помню ее голос, теплые и нежные руки, глаза синие и густые темные волосы. Я не знаю той причины, которая заставила мать наложить на себя руки. В тот злосчастный день, когда это случилось, я была в школе, мама повесилась в нашей квартире. Не видела, когда ее вытаскивали с петли и как, но видела кусок той обрезанной веревки, висевшей на трубе. Описать то свое состояние я даже не смогу и не сумею. Уже у подъезда я услышала, что говорят соседи, не поверила ни одному слову, но в ногах почувствовала резкую слабость и на ватных ногах поднялась на наш второй этаж, прошла в кухню, там уселась на старый табурет и сразу же уставилась на обрезанный кусок веревки, который висел еще на трубе. Горло сдавливал огромный ком, не давая кричать или пролиться слезам. Сидела как отрешенная и смотрела на этот обрезок веревки. На столе лежала записка, которую мне подтолкнула мамина подруга, тетя Алла. В ней было коротко написано: «Прости меня, доченька!»

С тех пор жизнь моя резко изменилась, мой любящий отец стал пить. И всегда причиной его пьянства была мама. Сколько помню, все время в оправдание себе твердил одно и то же, что мать нас опозорила и поэтому залезла в петлю. Но сколько я ни спрашивала, чем она нас опозорила, в ответ он мямлил какую-то несусветную чушь, и до моего детского ума не доходил смысл сказанного. Так за все эти годы я и не узнала той позорной причины, отчего он стал пить.

Простила ли я маму за то, что она вот так сдалась и оставила меня одну в этом жутком мире? Не знаю. До сих пор думаю: неужели у нее совсем не было другого выхода? Не хочу верить в то, что она добровольно сдалась и таким образом ушла. Ведь она меня всегда сама учила, что жизнь человека – это самое ценное, что подарил нам Бог, и надо учиться за нее сражаться и побеждать. Читала мне жизненные книги, где всегда герои находили выход, даже тогда, когда стояли у края земли, когда позади них оставалась только смерть. И всегда добавляла:

– Дочь, нельзя сдаваться, если тебе придется когда-нибудь встать у этой черты на краю жизни, когда нет выхода позади тебя. Остановись и подумай, какой шаг тебя спасет от беды. Помни это всегда, моя девочка. И никогда не сдавайся!

До окончания школы за мной присматривала тетя Алла. Она была женщиной деловой, жила зажиточно, даже скажу, богато для нашего бедного поселка, дом ее был большой и самый красивый. Как она зарабатывала деньги, никто не знал. Сама очень видная, высокая и стройная, фигурка идеальная. Всегда со свежей прической, словно и не спит головой на подушке, красивые, ухоженные ногти с маникюром и свежая, отдохнувшая кожа. Как она умудрялась так выглядеть при ее сумасшедшей занятости, не знаю. Она все время была в разъездах, моталась куда-то на своем джипе и могла неделями не появляться, а иногда месяц и даже больше. А потом неожиданно приезжала, и в доме наступал вечный праздник. Детей у нее не было, а вот муж был. Он как раз и был моей нянькой. Дядя Гриша нигде не работал, но говорил, что он охранник и выходных у него никогда нет. Уже позже я поняла, где он работает охранником – на диване охраняя телевизор.

До 15 лет я почти все время находилась в доме тети Аллы. Потом стала замечать, что дядя Гриша стал как-то странно на меня поглядывать, иногда ночами я просыпалась от того, что он меня гладил по голым бедрам. И я стала его бояться, старалась избегать, даже в глаза боялась ему смотреть. Однажды поздним зимним вечером тете Алле позвонили, и ей срочно нужно было уехать, а я сразу же засобиралась домой, но она меня не отпустила, а приказала идти в комнату и ложиться спать, потому что по ночам в поселке ходить одной опасно. Тем более что дяди Гриши в тот вечер дома не было, он два дня назад уехал в Магадан и, как тетя Алла сказала, приедет только дня через три, вот я и осталась.

Проснулась я от того, что кто-то гладил мою уже хорошо выпуклую грудь, которой я стеснялась до ужаса. Я как ошпаренная соскочила с кровати и закричала:

– Дядь Гриша, что вы делаете? – всем своим нутром почуяла, что это именно он.

– Асенька, ты что, испугалась? – услышала в темноте его голос. – Не бойся, чужих в доме нету, я приехал, а дома тишина. Алла звонила, сказала, что уехала, вот и подумал: никого в доме нет. Поднялся наверх, смотрю, дверь в твою комнату приоткрыта, заглянул, а ты раскрытая спишь, холодно ведь, да рубашка твоя задралась по самую шею, я только хотел поправить и накрыть одеялом. Извини, что разбудил, видишь, как случайно и неловко получилось.

Я четко чувствовала его руку на своем теле и никогда еще не просыпалась, чтобы моя ночная рубашка была задрана до самой шеи, это вовсе не случайно. Подскочив к выключателю, я зажгла быстро свет. У него была расстегнута ширинка на штанах, и он резко рукой прикрыл свое оголенное естество.

Мой отец хоть и был пьяницей и опустился ниже плинтуса, но до сих пор я ни разу не видела, чтобы он при мне ходил с расстегнутыми штанами. Я схватила со стула свитер и понеслась вниз, он бежал за мной.

– Дуреха, куда бежишь, там ведь мороз, а ты голая. Асенька, милая, не бойся, я тебя не обижу.

У входной двери он меня догнал. Я не успела отомкнуть дверь, она была закрыта на два замка.

Дядя Гриша был высокий, худой, но жилистый, руки как тиски, схватили меня крепко, да так, что перехватило дыхание, и поволок на свой любимый диван.

– Малыш, не бойся, тебе приятно будет, обещаю.

– Отпустите меня, я все тете Алле расскажу.

– Обязательно расскажешь, а пока я хочу тебе приятное сделать.

– Нет, – визжала я и брыкалась.

– Малыш, если ты будешь орать, мне придется сделать тебе больно.

– Отпусти меня, гад, – закричала я, когда он кинул меня на диван и прижал ногой к нему.

– Дурочка, еще спасибо мне будешь говорить, что такой подарок тебе делаю.

Когда его штаны полностью свалились вниз и перед глазами я увидела запретную мужскую часть, мне стало совсем страшно.

– Отпустите меня! – завопила я, стараясь отпихнуть его от себя. Истерика стала захлестывать.

– Какая же ты глупая, – шипел он сквозь зубы.

– Помогите, спасите! – закричала я.

– Заткнись, никто тебя не спасет, кому ты нужна? А вот мне нужна. Эх, ну и дурочка ты, – и развернул меня лицом к дивану, моими же руками обвил мою голову и придавил так, что трудно было дышать. Коленом уперся в мою спину. От боли казалось, сейчас сломается позвоночник. Он разорвал мою ночную рубашку.

– Сейчас, ты станешь настоящей женщиной. Потом будешь бегать к дяде Грише и умолять, чтобы я тебя трахнул.

Раздался звон битого стекла. И дядя Гриша обмяк, заваливаясь на меня, руки его расслабили хватку, и я стала выворачиваться. Тело дядьки медленно сползло на пол, и вдруг раздался выстрел.

– Вставай, моя хорошая, он больше тебя не обидит, – услышала я спокойный голос тети Аллы.

– Теть Алла, – заревела я и бросилась к ней, меня так сильно трясло, что зуб на зуб не попадал.

– Тише, моя девочка, тс-с-с, я рядом, – она обняла меня и тихо, почти шепотом сказала: – Прости меня, милая, что не уследила, когда эта тварь на тебя засматриваться стала.

Я посмотрела на лежащее в кровавой луже тело. И слезы опять брызнули из глаз.

– Тетя Алла, что теперь будет, вы убили его? – сквозь рыдания произнесла я.

– Убила. А что будет, время покажет, – голос у нее был спокойный, словно ничего не случилось, как будто она не мужа, а кабана на охоте застрелила.

– Тетя Алла, я боюсь, вас же теперь в тюрьму посадят, – в истерике закричала я.

– Запомни, моя девочка, убивать – это очень плохо, но когда нет выхода, за жизнь надо бороться. Ты мне вот что скажи: ты из-за него стала уходить домой, когда я уезжала, так ведь?

– Да, – коротко ответила я.

Она вывела меня из комнаты в кухню, укутала пледом, усадила на стул. И набрала номер милиции.

– Приезжайте, – услышала я. – Я убила мужа.

Адвокат тети Аллы уверял, что она отделается условным наказанием, и мы были все спокойны. Но суд постановил тетю Аллу признать виновной в умышленном убийстве, совершенном с особой жестокостью, и назначить наказание в виде лишения свободы сроком на двенадцать лет в колонии строгого режима. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Озвученный приговор для меня стал ударом, лишив меня чувств прямо там, в здании суда.

После того как арестовали тетю Аллу, дом ее сначала опечатали, а после суда вообще конфисковали. Понятно было всем, почему конфисковали, когда в нем поселился наш начальник полицейского участка, тогда еще милиции. Мне пришлось вернуться в нашу с отцом ветхую двухкомнатную квартиру, в которой уже ничего не осталось в память о маме. Все, что можно было, отец пропил или проиграл в карты. На окнах висели замусоленные занавески, я их не помню, откуда они, при маме висели совсем другие. В те еще хорошие времена, когда наша семья была полноценной и дружной, мама моя по профессии была штукатуром-маляром, а папа – старателем, он чаще находился на приисках, и мы с нетерпением ждали его всегда с вахты. Вот в то время мама сама из нашей двухкомнатной квартиры сделала трехкомнатную, чтобы у меня был свой уголок, разделив большую спальню на две, та половина комнаты, которая побольше, осталась для родителей. В мою половину вмещалась только кровать, стол и небольшой навесной двустворный шкаф, служивший мне шифоньером. Но это был уютный и мой личный угол. Сейчас там стояла чужая ободранная кровать с грязным и драным матрасом, шкафа и стола не было.

Пустая запущенная квартира напоминала помойку, даже вонь такая же, как там. Отца не было, я стояла посреди зала и не знала, что делать. Мне хотелось кричать, биться головой о стену, умереть, в конце концов, от этой безысходности. Забежала в кухню и посмотрела на ту трубу, с которой сняли мою мать.

– Не смей! – услышала я чей-то строгий голос.

Это была наша соседка по площадке, Алевтина Ивановна. Заведующая детским садом, в который ходила и я, когда была маленькой.

Увидев ее, я почему-то расплакалась.

– Ты, Асенька, должна быть сильнее, чем твоя мама, знаешь, дорогая, из всех ситуаций можно найти выход.

– Нет, это не правда, – сквозь слезы произнесла я ей в ответ.

– Я понимаю, девочка, тебе очень трудно, но тебе надо стараться, первое – это доучиться в школе, осталось-то всего ничего, а иначе шансы на нормальную жизнь уменьшатся. А так можешь поступить хотя бы в училище или техникум, а лучше в институт в Магадане – и профессию получить. Когда студенты поступают в эти образовательные учреждения, то получают общежитие. У тебя есть шанс в жизни, а ты на трубу поглядываешь. Чем смогу, я помогу тебе. Конечно, идеально было бы тебя к себе забрать, да квартира у меня однокомнатная, а нас там сама знаешь сколько, почти на головах друг у друга спим. Поэтому не могу тебя к себе забрать, извини.

– Я знаю, но все равно спасибо за то, что не побрезговали и зашли сюда.

– А давай уберемся в твоем доме, а потом подумаем, как с твоим отцом быть, когда заявится. Видно, крепко он загулял, мы его больше недели уже не видели.

Квартиру мы с ней привели в порядок, теперь хоть и ветхая, но не помойка. Сын Алевтины Ивановны, Денис, починил кран в кухне и в ванной. Почистил и отремонтировал старую газовую колонку, теперь в моем доме появилась и теплая вода. Грела колонка плохо, но все же грела.

Алевтина Ивановна сыграла в моей жизни важную роль, во-первых, она помогала мне с уроками, а вернее, заставляла учить все, что мы проходили за этот год. И я подтянула свои оценки в школе. Во-вторых, за что ей огромное спасибо, она научила меня всему, что должна уметь женщина, которая живет одна. Научила печь вкусные пироги, я даже превзошла свою учительницу в этом, так она мне говорила. Наверняка просто подбадривала, чтобы я не падала духом. А еще она пристроила меня в детский сад уборщицей по отцовским документам, которые мы нашли в куче мусора при уборке квартиры, сказав тогда:

– Нарушаю, конечно, закон, но другого выхода нет, а так у тебя будет зарплата, придется пойти ради хорошей девочки на маленькие нарушения, до выхода на пенсию мне осталось совсем мало, а ты как раз за это время успеешь закончить школу, ну а там если поступишь куда-нибудь, то начнешь получать стипендию.

Я из кожи вон лезла, но старалась ее не подводить, чтобы она ни разу не пожалела о том, что когда-то вошла в нашу квартиру.

Прошло два месяца, а отца до сих пор не было. Если честно, я стала переживать: где он, что с ним? Раньше хоть изредка видела его, когда пробегал мимо в поисках опохмелиться, а теперь ни его, ни его закадычного дружка Юрки Ляхова не было видно нигде. Однажды вечером мы пили чай после работы с Алевтиной Ивановной, и разговор зашел об отце, она тоже удивилась, что так долго он не появляется. Такого длинного загула у него еще ни разу не случалось. Но успокоила меня и сказала, что есть у нее один знакомый милиционер, вот у него она попробует узнать, как можно разыскать отца. При этом мы обе понимали, что с его появлением жизнь моя опять пойдет кувырком. Но он был моим отцом, единственным родным человеком, и душа моя за него болела. Ведь в детстве он был для меня самым настоящим отцом – спокойным, веселым, нежным и заботливым. Очень добрый папа, к которому я бежала за защитой, поддержкой, радостью. Тот папа, который в детстве научил меня играть в шахматы, научил уверенно маневрировать на лыжах, коньках и велосипеде. Он был высоким, стройным, красивым, ухоженным, приятно пахнущим одеколоном и всегда гладко выбритым. Тогда он не пил, не курил, был идеальным мужем и отцом. Во всяком случае, я так считала.

Через два дня Алевтина Ивановна сообщила мне весть, от которой я шлепнулась на пятую точку.

Оказывается, мой отец в тюрьме. Они с дружком Юркой в Магадане грабанули какой-то киоск. И пырнули ножом сторожа. Через пару часов их нашли. И дали пять лет. Отбывать срок оставили в Магадане.

Вот так в одну суровую зиму два родных мне человека оказались за решеткой.

Подруг у меня не было, в школе после того, как умерла моя мама, со мной, как с прокаженной, перестали общаться все мои одноклассники. Никто не разговаривал и в поселке, считали, западло дружить с дочерью самоубийцы. Пару раз со мной пообщались две девочки из параллельного класса, и то потом просили:

– Аська, только никому не говори, что мы с тобой разговаривали.

Подумав, я решила: лучше быть одной, чем иметь таких подруг, с тех пор всегда держалась особняком. И как одинокая ворона, из класса в класс переходила на автомате, старалась для начала погрузиться в учебу, но интереса к наукам у меня не было. Меня так отвергло школьное общество, что никто не замечал, есть я в школе или нет. На выпускном вечере меня тоже не было. Аттестат о среднем образовании забрала неделю спустя, наша завуч Анна Леонидовна молча вручила мне его в руки, и я покинула двор школы тоже в полном молчании.

После школы я попробовала поступать в институт, при подаче документов меня сразу же предупредили, что для иногородних студентов общежития нет. Вернее, было, но за это надо было дать взятку. Денег таких у меня не было, и я пошла подавать документы сначала в техникум, потом в училище. Везде мне дали от ворот поворот, также сказав, что в общежитии мест уже нет, при этом на листочке писали цифры, сколько нужно было положить в конверт, чтобы место появилось. Снимать квартиру тоже оказалось для меня нереально, за нее надо было платить, причем квартиры были дорогие. Найти работу в городе без прописки было невозможно, ко всему этому я была несовершеннолетней. Работы у нас в крае действительно очень мало. Стабильно функционирующих промышленных предприятий не так много. Некоторые из них в связи с экономическим кризисом вынуждены были пойти на популярные меры по сокращению численности работников.

Не принятая большим городом, недолго помыкавшись в поисках лучшей жизни, я решила все же вернуться домой.

И снова меня под свою опеку взяла Алевтина Ивановна, переведя меня на должность няни на время декрета одной из сотрудниц. Часто вечерами она приходила ко мне в дом, и мы вместе пили чай, стряпали пироги.

– Девочка моя, учиться тебе надо дальше, иначе состаришься в нашем убогом месте, не познав другой жизни, – часто говорила она.

– Я уже пробовала уехать и поступить куда-нибудь, только таких, как я, целый Магадан. И все места уже заняты.

– Вчера слышала, опять участковый к тебе приходил, – вдруг спросила она. – Вот ирод, чего опять хотел?

– Сказал, чтобы стала его любовницей, все равно я никому здесь не нужна. Никто не захочет на такой страшной жениться.

– Когда человек уродлив душонкой, уже ему ничем не поможешь. Не слушай его, дурака, и не расстраивайся, ты очень милая девушка.

– Я и не расстраиваюсь, особенно по поводу своей внешности. Я с детства знаю, что однажды, если не превращусь в прекрасную лебедь, стану вполне приличной уткой.

Алевтина Ивановна смеялась, слушая мои умозаключения.

После выхода Алевтины Ивановны на пенсию она еще вместе со мной проработает три года, пока в наш поселковый детский сад не найдется новая кандидатура на ее место. И вот через три года эта кандидатура нашлась, и Алевтину Ивановну попросили освободить занимаемую должность и отправляться на заслуженный отдых. Новая заведующая приехала из Магадана и с ходу начала с пересмотра кадров. Не зря ведь говорят: новая метла метет по-новому. Да оно и понятно, хотела подобрать свою команду. В один из дней объявила, что старая заведующая, пользуясь служебным положением, набрала в детский сад лишние кадры. Это грубое нарушение, за которое она не собирается нести ответственность, и это вынуждало ее сократить несколько должностей. Естественно, я первая попала под это сокращение. Потом я устроилась уборщицей на почту – и тоже с помощью Алевтины Ивановны. А вечером бежала на наш рынок в пивную забегаловку и до позднего вечера горбатилась еще и там. Но в пивной продержалась недолго, потому как пьяные мужики все время приставали, и хозяйка пивной уволила меня со словами:

– Аська, ты меня прости, но я тебя увольняю, от греха подальше уходи с моей пивнушки, – захлопнула перед моим носом дверь и замкнулась.

Шло время, а подруг и друзей у меня так и не появилось, наверно, ко всему прочему все боялись заразиться моей вопиющей нищетой. И свое восемнадцатилетние я отмечала одна, не считая кошки, жалобно смотрящей на меня, которую увидела вчера возле мусорных баков и притащила домой.

Проснувшись утром совершеннолетней, я почувствовала в себе окрыляющий дух. Теперь я могу найти работу в городе, я уже взрослая и наконец уеду из этой дыры. Мечтала я, стоя на кухне в короткой майке и трусиках возле плиты, готовя себе омлет на завтрак.

– Ну что, Мурка, как думаешь, у меня получится свалить из нашей дыры? – спрашивала я у кошки, которая сидела на табурете и от голода жадно смотрела на меня.

В этот самый момент я услышала, как кто-то отмыкает входную дверь.

В голове пронеслась мысль: вор, но воровать у меня нечего, потом мелькнула мысль: вернулся отец. Наверняка Алевтину Ивановну обманули, что отец в тюрьме.

По коридору послышались шаги, и в кухню вошел незнакомый мужчина. Невысокого роста, небрит, в темной шапке, натянутой почти на глаза. Хотя на дворе лето. В темных джинсах и черной футболке.

Мурка ощетинилась, зашипела, быстро запрыгнула на подоконник и через секунду скрылась в окне.

«Предательница», – подумала я. Держа в руке сковородку с готовым омлетом.

Мужик приблизился, взял из моей руки вилку, намотал на нее омлет и почти разом засунул себе в рот. По-хозяйски прошел к чайнику и прямо из него стал запивать проглоченный завтрак.

– Я спать лягу, меня не буди, когда проснусь, потом разберемся, что делать тебе дальше, – и сунул клочок бумаги мне в руки. Затем вышел из кухни, и я услышала, что хлопнула дверь в родительскую спальню.

Трясущимися руками я развернула сунутый клочок бумаги, на ней отцовской рукой было написано:

«Доченька, так случилось, что нашу с тобой квартиру я проиграл в карты. Геннадий Валерьевич Макрушин вручит тебе записку. Вот на его имя и надо будет переписать квартиру. Очень тебя прошу, не заявляй в полицию, вообще никому ничего не говори, иначе они не пощадят нас с тобой. Прошу тебя, доченька, перепиши квартиру. Очень люблю тебя и надеюсь, мы еще встретимся. Твой папа».

Я раз пятьдесят перечитала записку, в голове побежали бессмысленные мысли о сне. Может, я еще сплю, и мне надо проснуться. Если сон, то он фиговый. Может, розыгрыш? Еще раз прочла, что было написано в записке, нет, я не ошибаюсь, это почерк моего отца. Интересно, он живой или его пытали уголовники и заставили написать эту записку? И всем своим нутром почувствовала, что моя жизнь начинает с этой минуты превращаться в кошмар. И тихо сама себе прошептала:

– Доброе утро, Асенька! Вот тебе и подарок от любимого папочки в день совершеннолетия.

Первым делом я бы, конечно, пошла к Алевтине Ивановне попросить совета, но она с семьей уехала на все лето к своей сестре куда-то под Воронеж. И сейчас попросить помощи мне было не у кого. Каждый знакомый норовил меня обмануть, воспользоваться моей доверчивостью и вытянуть последние крохи, которые я зарабатывала, моя полы на почте. Что мне оставалось делать, только одно – дождаться, когда проснется Геннадий Валерьевич.

Наконец я пришла в себя и села на стул. В квартире стояла мертвая тишина, из комнаты не доносилось ни звука. И только сейчас я заметила, что почти не одета. Тишина резала слух, и я на цыпочках направилась в глубь квартиры, вошла в гостиную, эта комната у нас проходная, в ней было пусто. Я тихо подошла к родительской комнате,

приложив ухо к закрытой двери, прислушалась – ни одного звука, тихо открыла дверь в свою комнату и чуть не закричала. На моей кровати прямо на животе лежал голый уголовник. Этот гад, чью спину я сейчас разглядывала, бросил на пол свою грязную одежду и завалился на мою еще не заправленную кровать, уткнув свою лысую голову в мою любимую подушку, и вырубился. Комнату заполнил тяжелый мужской запах.

Весь день я боялась его разбудить, ходила на цыпочках, почти все время сидела в кухне и думала: что мне делать? К участковому бежать было бесполезно, с тех пор как посадили тетю Аллу, он часто заходил ко мне и все время норовил меня лапать своими толстыми пальцами, не лучше дяди Гриши. Потом я перестала открывать участковому дверь, иногда у него получалось каким-то образом дверь открыть, тогда я быстро перелезала через балкон к Алевтине Ивановне, благо наши балконы были почти смежные, и отсиживалась там, пока он не уйдет. В поселке его никто не любил, по выходным он ходил по квартирам и собирал дань, типа за то, что он нас всех охраняет. И с годами ему в поселке каждый был что-то должен.

К вечеру голова опухла и раскалывалась от напридуманного в ней невесть чего. Но бежать мне действительно было некуда, да еще и без денег. Прикрыла в кухне дверь и решила отвлечься, сварить себе что-нибудь поесть. За весь день я даже голода не чувствовала, а теперь в животе громко заурчало, и кто знает, когда зэк проснется, что будет дальше, может, вышвырнет меня из дома. И куда я подамся, деньги закончились, а получку еще почти неделю ждать. Оглядела свой холодильник и решила сварить плов, как и задумала еще вчера. Полного казанка плова мне хватит на три дня точно, а там остается еще два дня до получки, потом можно еще что-нибудь сварить, благо есть вермишель, лук да пара картофелин.

Видно, запах плова дошел до уголовника и разбудил его. Он толкнул дверь, и она распахнулась, ударившись о стену.

– Молодец, краля, что жрать сварила! – сиплым голосом произнес он.

Я же от страха подпрыгнула со своего места, и вилка вылетела из рук на пол. Стояла перед ним как истукан и боялась шевельнуться.

– Че ты соскочила? Боишься, что ли, меня? – а сам поставил казан на стол, поднял с пола мою вилку, вытер ее об мой фартук, уселся на второй табурет и стал есть прямо из казана.

– Боюсь, – честно призналась я.

– Не бойся, будешь меня слушаться – не обижу, варишь неплохо, жаль, что мяса в каше мало, а так вкусно. Может, мне жениться на тебе, а? Чтобы не выгонять тебя с хаты.

– Что вы сделали с моим отцом? – еле слышно спросила я.

Он встал и вышел, через минуту занес небольшую сумку, вытащил бутылку водки и еще один клочок бумаги. Но сжал его в своем кулаке. Откупорил бутылку и сказал:

– Давай стаканы, отметим мою свободу.

Я молча подала один стакан.

– Че, брезгуешь со мной выпить?

– Я не пью, – подала свой жалкий голос.

– Садись! – приказал он и добавил: – Стакан еще один поставь!

– Я не буду пить, – уже громче произнесла я.

– А я сказал, будешь!

– Я правда не пью.

– И как это у такого мудака и алкаша, как твой папаша, непьющая дочь появилась? Или ты в завязке?

– Мой отец, может, и алкоголик, но не мудак, и не смейте его так называть.

Он наполнил стакан до краев и выпил залпом, мне стало еще страшнее, чем было утром.

– На! – и кинул мне еще один клочок бумаги, который сжимал в кулаке.

– Что это?

– Читай, заступница! Только папашу твоего никто и пальцем не трогал, у нас на зоне нормальным пацанам западло таких чмошников, как он, пальцем трогать.

Я дрожащими руками раскрыла записку, там опять отцовским почерком было написано:

«Любимая моя доченька, я хотел отыграть долг, чтобы квартира осталась тебе, и был уверен, что выиграю, но поскольку мне нечего было поставить на кон, мне пришлось поставить тебя. Прости меня, непутевого, я проиграл, теперь по бандитским законам ты принадлежишь Геннадию Валерьевичу Макрушину. Доченька, не беги в полицию, лучше подчинись ему, ведь все равно лучше него ты в нашем поселке никого не найдешь. А так он мужик неплохой. Если хоть капельку любишь меня, прошу тебя, подчинись ему, иначе меня убьют и тебя тоже. Твой любящий отец».

– Он не мог так со мной поступить, – заревела я.

– Вот и я говорю, гнида он.

– Наверняка вы его заставили это написать.

– Ты за метлой своей следи! – зло произнес уголовник. Сжимая вилку до побелевших костяшек в кулаке. Острый взгляд с ненавистью уставился на меня, в котором я чуть не захлебнулась от страха.

– Извините, можно я возьму свои вещи и уйду? Обещаю, что не буду обращаться в полицию и квартиру перепишу на вас, только отпустите меня, пожалуйста, – испуганно просипела я.

Он молча жевал плов, обсматривая меня своими маленькими хищными глазами.

Ему было по виду лет 50, может, меньше, а может, больше. Мне трудно было понять его возраст. Сухощавый, сутулый, со шрамами и татуировками на голом теле, в одних семейных трусах сидел, развалившись за столом, а его тонкие ноги, вытянутые под столом, напоминали два кривых прутика.

– А ты девка ниче так, красивая и складная, люблю таких фигуристых, – он встал и направился ко мне, одной рукой почесывая свой пах.

Мда-а, в свои восемнадцать лет вдруг ощутила слабость и не подготовленность к защите. Ни нападать, ни защищаться я попросту не умела.

– Умоляю, отпустите меня, – писклявым голосом произнесла я.

– А че не убежала, когда я спал?

– Я думала, это ошибка, и когда вы проснетесь, уйдете.

– Ты че, отцу своему не поверила?

– Не знаю. Просто не думала, что такое возможно. Это ведь незаконно.

Он хищно улыбнулся, прижал меня к стене и схватил обеими руками за мои ягодицы, а своим носом уткнулся мне в шею и стал нюхать, при этом глубоко вдыхал, как будто с этим воздухом я и сама втянусь в одну из его ноздрей. Одновременно сильнее сжимал свои руки на моем заду. От него шел тяжелый запах немытого зэка. Я попыталась его оттолкнуть, но его руки сразу же перехватили мои запястья с такой силой, в один момент мне показалось, что еще секунда – и он обе мои руки без труда оторвет или сломает. А с виду ни за что не подумаешь, что у этого дохляка в руках такая сила.

Во входную дверь забарабанили.

– Кого ты ждешь? – прошептал он мне в ухо. Но не отстранился, а наоборот, одной рукой сжал мое горло. – Че, сучка, мусоров позвала?

– Я никого не звала и в полицию не ходила, – еле как выдавила голос из себя. – Я не знаю, кто пришел, правда не знаю.

В дверь тарабанили настырно и уходить как будто не собирались. От таких ударов вообще удивляюсь, как дверь не слетела с петель.

Он отпустил меня, уселся снова на табурет, налил полный стакан водки, выпил одним глотком, сморщился и сказал:

– Смотри, сучка, если врешь, достану тебя из-под земли. Иди посмотри, кто там.

«Сидел он спокойно, не суетился, значит, точно имел справку об освобождении.» – Промелькнула мысль в моей голове.

– Кто там? – спросила я у двери.

– Открывай, все свои.

– Кто свои, я вас не знаю.

– Ты че, коза, открывай давай, а то ща сам открою.

Из кухни я услышала приказной хриплый голос зэка:

– Открой дверь, посмотрим, кто у вас тут такой хамовитый.

Я уже не соображала, что мне делать. Отомкнула дверь, там стояли еще три бандита.

– Че так долго не открывала? – спросил главарь, по виду можно определить, что те двое – его охранники, так как все время озирались по сторонам.

Да и узнала я его, он один раз приезжал к тете Алле домой, о чем они спорили, я не знаю, но когда они ушли, я спросила:

– Теть Алла, это кто?

Она коротко ответила:

– Бандиты.

– Дома одна? – спросил он, не дожидаясь ответа.

– Одна, – проблеяла я.

– Вот коза, тебя не учили, что врать нехорошо?

– Я не вру, – нашла в себе смелость и опять дрожащим голосом ответила.

– А мы сейчас проверим, иди в комнату, – и подтолкнул меня к двери, затем, посмотрев на тех двоих, которые озирались по сторонам, добавил: – Приглядите тут, я сам разберусь.

Меня втолкнули в родительскую комнату и закрыли за мной дверь. Изоляция в комнатах была никакой, ее просто не было, и поэтому я услышала, как заговорил главарь:

– Здорово, Геныч, какими судьбами в наши края?

– Здорово, не ожидал, Байбут, тебя здесь увидеть. С чем пожаловал? – ответил сиплый голос Геннадия Валерьевича Макрушина.

– Че, даже не нальешь за встречу? – ответил другой голос.

– Проходи, гостем будешь, – ответил голос Геныча, затем услышала, как стукнулись стаканами. Потом пауза, и снова заговорил тот, который пришел с охраной, «Байбут» – имя странное, а может, это прозвище, не знаю, но именно так его назвал Геннадий Валерьевич.

– Геныч, нам тут малява с Магадана пришла, ты че, серьезно пришел у девчонки хату отжать?

– Малява, говоришь, а там не было начиркано, что я ее выиграл?

– Было, но понимаешь, братва в курсе, как ты у фуфлыжника выиграл, тебе че, не западло было?

– Байбут, я тебя уважаю, но за базаром следи. Хата мне здесь нужна, сам знаешь зачем.

– Геныч, ты меня в свои дела не вписывай, лучше скажи, ты про Алку Лютик слыхал?

– Приходилось, че, базар о ней хочешь держать?

– Ну так вот, тебе от Лютика пламенный привет, Геныч. Она спрашивает: потолок тебе не давит?

Они оба засмеялись.

– Байбут, я в толк никак не возьму, че ты мне тут про Алку гонишь, я с ней дел никогда не имел, – серьезным тоном заговорил Геннадий.

– Теперь будешь иметь, ну а раз слыхал о ней, то наверняка знаешь, она хоть и на зоне чалится, но руки у нее длинные, до тебя дотянутся. Девчонка эта ее крестница.

– Да ну, а че мне про это до воли никто не говорил?

– Так вот, Геныч, я тебе сейчас и говорю. Поэтому заплати девчонке за гостеприимство и вали отсюда, тогда братва постарается забыть твою позорную игру с фуфлыжником. Это Алкино условие. И лапы от пацанки держи подальше.

Дверь хлопнула, и настало затишье. Я сидела в углу и боялась шелохнуться, напомнить о себе. Не знаю, сколько прошло времени, от напряжения затекли ноги, я так и осталась сидеть на корточках у стены. Страх медленно парализовал, раз до сих пор сижу как прибитая к месту. По ту сторону комнаты ни звука не доносилось. И я подумала, может, зэк вместе со всеми ушел, надо быстрее хватать самое необходимое и бежать, пока еще не поздно. Только я об этом подумала, как дверь толкнули, и на пороге комнаты появился Геныч. Он был одет так же, как и заявился утром, в джинсах, майке, и шапка снова натянута до глаз.

«Уходит», – мелькнуло в голове.

– Че уселась, иди сюда! – приказал он.

– Боюсь вас, вот и уселась, – негромко ответила ему.

Он присел на корточки рядом со мной и, глядя мне в глаза, тихо сказал:

– Я так понял, идти тебе некуда, родичей у тебя нет?

– Нету, я одна.

– Знаешь, красавица, карточный долг – это святое, и ты моя со всеми своими потрохами вместе с хатой. Тут даже Алка тебя не спасет. Хоть она и старается крыльями трясти.

– Отпустите меня, пожалуйста.

– И куда ты пойдешь?

– Уеду в Магадан, работу найду, может, и общежитие получу.

Он хищно улыбнулся. Помолчал, потом, вставая, тихо сказал:

– Я тебе даю выбор.

– Какой?

Зэк стоял ко мне спиной.

– Уйти сейчас или…

И замолчал, я сама осмелилась спросить:

– Что «или»?

Он повернулся ко мне лицом и продолжил:

– Остаться и выйти за меня замуж, обещаю, что никогда не обижу тебя и никому не позволю это сделать. Будешь как сыр в масле кататься. Принуждать тебя спать со мной тоже не буду, но тогда заведу шлюху, а изменять мне не позволю. Такой расклад тебя устраивает?

– Нет, не устраивает.

– А ты, оказывается, не такая наивная, как прикидываешься. Тогда вставай и уходи. Быстрее уходи, пока не передумал отпускать.

Он схватил меня за руку и быстро потянул к выходу. Не поверите, даже очухаться не успела, как оказалась за дверью.

«Бежать!» – была первая мысль. Вторая: «Куда?» Без документов, денег, босиком. Хоть на дворе лето, но вечерами у нас всегда прохладно. «Гад такой, отпустил, называется, вытолкнул за дверь, беги, Ася, в ночь, где за дверью поджидают другие зэки, пьяные да с ножами». Слезы невольно брызнули из глаз. И сразу вспомнила маму. «Ну зачем ты так поступила, почему ты оставила меня одну, ты же знаешь, как мне трудно без тебя», – неслось в голове, и слезы душили.

Всю ночь я просидела, ежась от прохлады, на ступеньках этажом выше нашего, и когда на небе появились первые блики солнечных лучей, меня сморил сон. Во сне увидела отца из детства: молодой и красивый, его теплые и заботливые руки накрыли меня одеялом, мне стало тепло, и я провалилась в глубокий сон.

Глава 2

Проснулась я от того, что слышались шорохи, что-то двигали, раздавались посторонние мужские голоса. Я лежала в своей кровати, в своей квартире. Честно скажу, совсем не помню, как здесь очутилась. Как умудрилась добровольно войти и даже улечься спать. Выходить из комнаты мне было страшно. Я не знаю, что там, за дверью, происходит, но думаю, жизнь сейчас ко мне повернулась еще один раз задом и я уже не являюсь ее хозяйкой. Недолго я лежала и придумывала себе оправдания того, что уснула и ничего не помню. Дверь комнаты приоткрылась, и в узкую щель увидела, как чьи-то глаза уставились на меня. Как только пара глаз заметила, что я не сплю, дверь тут же распахнулась широко, и в комнату вошел Геныч.

– Доброе утро, красавица, хотя уже обед. Выспалась?

– Выспалась, простите, я совсем не помню, как я здесь оказалась. Но точно дверь не взламывала и сама не заходила сюда.

Он стоял, оперевшись об косяк, и улыбался. Вчерашний зэк выглядел сегодня совсем иначе. Когда он успел так перевоплотиться, для меня было загадкой. Лицо гладко побрито, в глазах не было сегодня хищного взгляда, светло-зеленые глаза от улыбки слегка прищурились. Вчерашняя сутулость стала менее заметной, он даже ростом стал выше. Джинсы на нем были те же, а футболка надета свежая, белого цвета, с черной надписью на груди «BOSS».

По-хозяйски вошел в комнату, уселся сбоку кровати и произнес:

– Давай снова познакомимся, вчера я был уставший, злой. И тоже мало что помню.

Глаза его говорили, что все хорошо он помнит, но возражать я не стала.

– Меня Ася зовут, мой отец, кажется, вам проиграл в карты нашу с ним квартиру и меня в придачу. Хотя я думаю, ничего вы не забыли, а просто прикидываетесь, вот только зачем – пока не знаю.

Он заулыбался во весь рот, обнажив свои желтые зубы. Потом ответил:

– А ты еще и честная? Можешь Геной меня называть.

– Вы мне в отцы годитесь, так что мне не сложно называть Геннадием Валерьевичем.

– Ладно, называй как хочешь.

– Как-то странно сегодня слышать от вас такие поблажки. С чего бы это, можно узнать?

– Скоро узнаешь, а сейчас вставай, быстро иди поешь – и поедем в Магадан.

– Зачем в Магадан? – но в голове сразу мелькнуло, что поедем к отцу на свидание.

– Сама встанешь или тебя опять на руках понести?

– Так говорите, как будто вы меня уже носили.

– Ты и правда не помнишь? Как обвила мою шею и прижалась ко мне ночью?

– Ночью я по вашей милости мерзла на ступеньках в подъезде.

– Так сама хотела уйти, это был твой выбор, а вот к утру подобрела, я вышел в подъезд, ты спала на ступеньках, потряс тебя за плечо, ты обвила мою шею и прижалась ко мне. Я думал, ты передумала уходить.

– Я была сонная, тем более мне было холодно, а вы воспользовались этим. Поэтому я не помню, как здесь очутилась.

– Это был опять твой выбор, и нечего мне говорить, что я воспользовался, я тебя на аркане в дом не тащил. И заметь, пальцем тебя не тронул.

– Спасибо вам, дядя Гена.

– Какой я тебе дядя Гена, проспала мозги, что ли, буду не против Геннадия Валерьевича, но не дядя Гена, поняла? – сердито произнес он.

– Поняла, извините.

– Так встаешь или я тебя сам подниму?

– Встаю, вы только выйдите из комнаты, пожалуйста?

– Ты одетая, я тебя не раздевал, так что не стесняйся.

– Спасибо, что не раздели, – приподняв одеяло, я убедилась, что была полностью одета, как вчера. И вылезла из кровати.

– Давай быстро приводи себя в порядок и иди ешь, у тебя на все полчаса. Жду тебя внизу, – и он вышел из квартиры, я же, выйдя из комнаты, открыла рот – в квартире было пусто.

Только в кухне все было как прежде. На столе стояла тарелка с шашлыком и зеленью, разодранные свежие лепешки, сок апельсиновый. Мне кажется, я догадалась, откуда все это. У нас в поселке была одна шашлычная, сама я там никогда не была, но часто проходила мимо, когда ходила в детский садик на работу, запахи с шашлычной доносились неимоверные. А вот в те времена, когда я жила у тети Аллы и когда она неожиданно возвращалась из командировки, она часто оттуда заказывала шашлык, шаурму, гутабы, и к нам приносили самую вкусную еду на всем белом свете, мне тогда всегда так казалось. После того как тетю Аллу посадили, я такой еды больше не ела. Поэтому немедля я села за стол и стала есть. Откуда я знаю, когда я еще поем так вкусно. Тем более сваренного вчера плова не было, даже старенького, облезлого казана не осталось. Как будто Геныч его по пьяни вчера проглотил вместе с содержимым.

Документы свои я не нашла, в доме было пусто, искать их было и негде. Поэтому в эту минуту я надеялась на чудо, просто больше как вроде и не на что было надеяться. Бежать тоже было не к кому, и я медленно спустилась вниз, где должен был ждать меня Геныч. У подъезда стоял черный джип, почти как у тети Аллы, только новее. За рулем сидел сам Геныч. Увидев меня, он вышел из машины:

– Опаздываешь, я ведь сказал полчаса. Садись в машину, – приказал он.

– Я опоздала всего на пять минут, и зачем я должна ехать в Магадан? Где мои документы? Зачем вы вытащили всю мебель из квартиры?

Он, подталкивая меня, усадил в машину. Сел за руль, и мы поехали.

– Неделю поживем в Магадане, – не смотря на меня, сказал он.

– Ну так живите себе на здоровье, при чем тут я? Мне дома хорошо.

– Ася, я понимаю, ты еще слишком молодая, тебе шуры-муры всякие нужны, романтика, но я уже вырос из того возраста. Поэтому сразу скажу: выгнать тебя с хаты мне совесть не позволяет, тем более я вижу, ты хорошая девушка. Насильно взять тебя я тоже не хочу, я не насильник. У тебя есть время до Магадана хорошо подумать. То, что я вчера предложил, остается в силе. Принуждать ни к чему не стану. Все на добровольном доверии. Пока ты спала, я навел справки, ты в поселке словно и не живешь. Тебя после смерти матери никто к себе не подпускает, у тебя нет даже ухажеров и никогда их не было. Зато все кому не лень лапают тебя, удивляюсь, как за это время тебя еще не изнасиловали. Или все же на личном фронте у тебя все отлично и ты опытная, просто никто об этом не знает?

Я молчала, помотала головой и не стала отвечать. А что ответить? «Как на личном?» На личном, вообще-то, никак, я ни разу не целовалась, потому что очень боюсь парней. Я имею представление, на что они способны. Сколько было за мою одинокую жизнь этих лап, сколько попыток изнасиловать, я даже уже и назвать не смогу. Но какое-то необъяснимое чудо меня спасало от этой беды в самый последний момент. Алевтина Ивановна после очередной попытки нападения на меня однажды сказала:

– У каждого человека есть свой ангел-хранитель, видно, он тебя и уберег от этой беды.

В тот момент я представила маму этим ангелом, ведь кто, как не она, является моим хранителем.

Всю дорогу мы ехали молча. В голове одна мысль сменяла другую, я не знала, что мне делать, что ответить.

Дорожные знаки подсказывали, что до Магадана осталось совсем недолго, я заговорила первая:

– В моей короткой жизни меня столько раз предавали, что верить я разучилась.

– Я тебя очень хорошо понимаю, заставить верить мне я не могу. Тебе просто остается довериться. И я постараюсь сделать тебя счастливой.

– Меня правда отец проиграл в карты?

– Проиграл, его никто не заставлял, это правда.

– Раз вы говорите, что поживем в Магадане, значит, у вас есть где жить, зачем вам моя квартира?

– Прости, Ася, не могу тебе все рассказать, скажем, для работы нужно, – с улыбкой ответил он.

Я опять замолчала, потому как на глаза навернулись слезы, в моей голове никак не укладывался тот факт, что мой родной отец поставил меня на кон в картах.

В данный момент я жила с зияющей дырой в душе, бессильная и растерянная. Леденящий ужас от происходящего и страх за каждый последующей день охватывал меня. Что будет дальше? Чего мне ожидать, если родной отец так поступил.

Машина остановилась на обочине, Геныч повернулся ко мне и ласковым голосом сказал:

– Ася, просто верь мне, я тебя не обижу и никому не дам в обиду.

– Зачем вам жена, если вы бандит? – сквозь слезы задала вопрос.

– Наступает такое время, когда каждый человек задумывается о семье, вот и я увидел тебя и захотел семью.

– А до этого момента не хотели?

– Хотел, но времени не было заводить семейство.

– А теперь и время есть, и даже кандидатура в жены появилась, да?

– Ну, в общем, да, – коротко ответил он.

Помнила его хищный взгляд и опасный вид вчера. И сейчас я не понимала, что могло такое случиться за ночь и что произошло в его голове, но он был сегодня само спокойствие и очарование. Часто улыбался, в голосе слышались нежные и заботливые тона. Я даже расслабилась.

– А за что вы сидели в тюрьме?

– По ошибке, – он опять улыбнулся.

– А по виду и не скажешь, что по ошибке. Интересно, а сколько по ошибке вам пришлось отсидеть?

– Четыре месяца.

– Четыре месяца? Не верю! – чуть не прокричала я в ответ.

– Ты можешь мне не верить, но в этот раз я сидел четыре месяца. Да, у меня есть судимость, но с тем прошлым я в завязке.

– Уж простите великодушно, но мне мало в это верится, я хоть и наивная, но не совсем дурочка, раз вы в нашем поселке решили для работы обзавестись квартирой, играя в карты, то это незаконно, а значит, с законом вы не дружите до сих пор.

– Ха-ха, – рассмеялся громко он. – Может, когда-нибудь я посвящу тебя в рабочие дела, а пока у нас нет времени, решай, ты со мной или…

Я не дала договорить, перебив его, задала свой вопрос:

– А если «или», вы мне отдадите мои документы и немного денег в долг?

Он отогнул над своей головой зеркало, вытащил оттуда мои документы и кинул мне на колени.

– Держи свои документы и говори, где тебя высадить, – потом достал из кармана своих джинсов 100 долларов и швырнул поверх документов. – Надеюсь, это больше, чем твоя зарплата уборщицы.

– Спасибо, – я открыла дверь машины и вышла из нее. Потом спросила: – А как я верну вам ваши деньги?

– Считай, что я тебе заплатил за вчерашний ужин. Кстати, мы еще не доехали до города, я довезу, если хочешь, если нет, то остановка впереди.

Наверно, вы меня сейчас осудите, скажете, продалась за доллары. Нет, я не продалась, но честно скажу, меня подкупил тот факт, что он отдал мне документы и по идее отпустил на все четыре стороны, теперь я, кажется, поверила вчерашнему зэку, что он говорит правду.

Я снова села в машину.

– Говори, куда тебя довезти?

– Вы же сами знаете, что меня никто не ждет, город я не знаю, поэтому я с вами.

Он улыбнулся и ответил:

– Ты не пожалеешь, девочка, обещаю.

И машина тронулась, унося меня в новую жизнь.

Через день по приезде в город он милым голосом заявил, что мы идем подавать заявление в загс.

– Так быстро? Вы мне даже не дадите время привыкнуть к тому, что вы есть теперь в моей жизни?

– У тебя, моя красавица, вся жизнь впереди привыкать ко мне.

– Но-о…

Он перебил меня:

– Что «но», Асенька? Я же не молодой, у меня каждый день, каждая минута как подарок. И потом ты ведь сама согласилась, тогда чего тянуть?

– Просто все это так неожиданно, и если честно, мне страшно.

– Не бойся, все у нас будет хорошо.

И мы подали заявление в загс, наверно, он заплатил деньги, и положенный месяц ожидания регистрации сократился до одной недели.

Мы остались в Магадане, и всю эту неделю я действительно прожила, как он и обещал, каталась как сыр в масле. Откуда он взял столько денег, я не знаю. Откуда появилась дорогущая машина, тоже осталось загадкой. Все, что нужно было для девушек, Геныч не скупился и все мне купил. Бывший зэк и вправду носил меня все эти дни на руках. Он мне даже стал нравиться.

И вот настал день нашей регистрации.

На мне было красивое платье, не совсем как у невесты, но тоже белое. Волосы сама уложила плойкой в прическу, конечно, как сумела, но получилось очень даже неплохо. Немного подкрасила глаза и губы.

Никогда не считала себя красавицей, но сегодня я нравилась себе. Рассматривая себя в зеркало, призналась, что очень похожа на маму. Темно-каштановые густые волосы и ярко-синие глаза, овальное лицо и фарфоровая кожа практически без румянца – все это я унаследовала от нее. Только своим высоким ростом я пошла в отца. Геннадий был немного ниже меня, и поэтому туфли-лодочки мы выбрали без каблуков.

В здание загса я входила с дрожью во всем теле. Я и не догадывалась, что это был знак.

Свидетелями на нашей свадьбе стали два бритоголовых зэка, подъехавшие на такси. Один из них, видимо, был мозгом для груды мышц, и они здорово дополняли друг друга.

В зал они не торопились, вошли во время росписи, поэтому я не успела возмутиться. Тем временем работница загса объявила нас мужем и женой. Геныч не стал целовать меня в губы, просто чмокнул, как отец, а все присутствующие заулыбались. В ответ пошутил, что «целоваться мы будем дома, невеста сильно стеснительная». А я была даже благодарна ему за это. Он ведь обещал, что не будет приставать и принуждать меня к интиму.

– Ну что, Геныч, теперь ты точно Мокрый, – произнес один из бритоголовых, когда мы вышли из здания, где заключают браки. Все трое заржали как кони.

– Поехали на хату, отметим это дело? – предложил другой.

– Только по дороге заедем куда-нибудь, хавчика купим да водяры. Дома пожрать нету, жена у меня ленивая, – ответил Геныч.

Я думала, они так шутят.

Сидя в машине, я тихо ему шепнула:

– Гена, мы ведь вдвоем хотели отпраздновать в ресторане. Я не хочу с ними отмечать нашу свадьбу.

– Заткнись! Чем тебе мои друзья не подходят?

От его слов и его тона в горле пересохло и противно засосало под ложечкой.

Видимо, судьбе показалось мало всего того, что она уже вывалила мне на голову, и жизнь круто стала возвращаться с небес на землю тяжелым камнем.

Мы приехали домой, меня грубо втолкнули в квартиру, и начался ад, который мне и не снился в самых ужасных снах.

Мой первый мужчина, теперь и мой муж в реальности, оказался садистом.

Как только дверь в квартиру замкнулась, Геныч схватил меня за волосы и потащил на диван.

– Отпусти, гад, черт бы тебя побрал, – кричала я, вырываясь из рук зэка.

Но справиться с тремя верзилами мне было не под силу. Бритоголовые только смеялись, а потом один из них предложил Генычу заткнуть мне рот. Он так и сделал, воткнул мне полотенце, которое лежало сбоку дивана.

Другой бритоголовый швырнул Генычу капроновые колготки, откуда он их взял, я не видела. Этими колготками меня связали, руки туго привязали к ногам. Потом Геныч повернул меня к себе задом, больно шлепнул по мягкому месту и сказал:

– Лежи тихо и лучше меня не зли! А то хуже будет. А еще, жена, приготовься, у нас большой трах впереди. Будешь свой супружеский долг мне отдавать, – заржал и вышел.

Я лежала молча, шок и паника затмевали разум, мешая мыслить, и только горячие слезы обливали лицо.

Они пили водку на кухне, говорили о какой-то дури, что ее надо быстрее сбыть. Потом я услышала, как Геныч сказал:

– Да все будет тип-топ, Алка мешать теперь нам не станет. Она же не дура – рисковать своей крестницей.

– Геныч, я знал, что ты как змей изворотливый, но чтобы такой ход сделать и жениться на Алкиной шмаре – честно, не ожидал. Респект, братуха, – говорил один из бритоголовых. – Теперь Алкины шестерки у нас во-о-от где… – и раздался удар по столу.

До разума потихоньку стало доходить, что женился Геныч на мне не потому, что пришло время обзавестись семьей, не потому, что я нравилась, а чтобы ему не мешала тетя Алла в его грязных делах.

Они хорошо выпили, и один из зэков ввалился в зал, где я лежала связанная.

– Че, шалава, ждешь конфетку в свой красивый рот? Сейчас тебе дам пососать свой леденец, – заржал противным смехом, расстегивая свои джинсы. Пока первый расстегивал свои штаны, переплетая пьяные ноги, вошел и второй. Стал меня поднимать, ставя в позу «ЗЮ» – по-другому это назвать нельзя, сорвал трусики и прижался к моему голому заду чем-то твердым. Я не пыталась отбиваться, страх оказался сильнее меня, парализовав все тело. А теперь умножьте мой страх на сто, и вы поймете, что я испытала лишь при одной мысли о том, через что мне придется пройти.

Пока пьяный зэк тыкался в мой зад, вошел Геныч, заматерился и метнулся обратно в кухню, вылетел оттуда с ножом в руке.

– Вы че, суки позорные, мою жену вперед меня трахнуть решили?

– Не жмись, Геныч, ты еще натрахаешься с ней.

– А ну-ка отползли от нее, пока я вас не порешил, – он был тоже пьяный, но у меня на долю секунды появилась надежда, что он меня спасет.

– Тавр, братуха, давай уступим хозяину очередь, он имеет право быть паровозом, – сквозь зубы проговорил первый зэк, по кличке Дымок.

– Ладно, – ответил Тавр и прижал меня плотно к дивану.

Геныч бросил нож и противно заулыбался.

– Таврик, держи ее так, не отпускай, мне эта поза нравится.

Он подошел ко мне, на ходу расстегивая свои брюки, и больно воткнул свою мужскую штуку в меня, внутри меня что-то порвалось. Рукой достал левую грудь и сильно ее сдавил своими костлявыми пальцами. Рассудок помутнел. Он начал двигаться, быстро, жестко, безжалостно. Я стонала от боли, меня словно разрывали напополам. Два зэка ухмылялись, а Геныча моя боль заводила еще больше.

– Тварь, сухая как пустыня, – крикнул Геныч, и ударил меня по спине. Я кричала, и мой собственный крик заходил мне в уши, и не мог оттуда вырваться. Моя голова чуть не лопнула. В этот момент что-то горячее потекло по моим ногам, а внутри боль взорвалась сильными спазмами, на какой-то миг я лишилась чувств. Первое, что услышала, когда разум снова стал возвращаться:

– Ух, она и правда целка, – говорил мой тиран.

– Везучий ты, Геныч, – ответил Дымок. – У меня аж в горле пересохло от того, как ты ее драл. Пойдем, братуха, выпьем, у тебя сегодня двойной праздник, а потом наша очередь с Тавром, не забыл? Ты обещал, что девка будет общая.

Геныч махнул в знак согласия, и они вдвоем ушли, а Тавр остался рядом.

– Жаль, что ты не мне первому досталась, – шептал он мне в ухо своим вонючим ртом. – Я бы тебя ни с кем не стал делить.

Он пристроился ко мне со спины и быстро втолкнул свой член в меня, я дернулась, а он еще глубже протолкнулся в меня. Я кричала в свой кляп, от невыносимой боли впадала в беспамятство и снова приходила в сознание. Он выплеснул свою сперму мне в лицо и шлепал по щекам. Приводя в чувство. Когда я открыла глаза, он улыбался.

– Неужели было больно? Мне вот очень понравилось, а в подарок я тебя развяжу, – перерезал мои путы и, улыбаясь, поплелся в кухню. Но тут же вернулся и вытянул кляп изо рта, стал вливать в меня водку. – Заслужила, пей давай! – приказывал он. Я никогда не пила водку, мне стало совсем дурно. Он увидел, что я глотнула, довольный, наконец-то ушел.

В комнату ввалился пьяный Дымок, на ходу расстегивая штаны.

Мое дыхание остановилось. Мир потерял краски и превратился в черно-белое кино. Я провалилась надолго в черную яму ада. Когда пришла в себя, все тело ныло и снаружи, и внутри. Прокрутив в голове, что со мной творили проклятые зэки, я содрогнулась. Тем не менее я была благодарна судьбе, что сознание покинуло тело, иначе я сошла бы с ума. Все, на что меня хватило в эту минуту, это сползти с дивана и заползти в маленький угол между мебелью и стеной у окна. С карниза свисала штора, которая спрятала меня от глаз. Разум снова провалился в черноту. Очнулась я утром, в комнате было светло и стояла мертвая тишина. Собрав все силы в комок, я поднялась и тихонько прошла к входной двери, но она была заперта. Сразу скажу, что мы поселились на первом этаже, поэтому все окна были с решетками, а входная дверь в квартире была железная, с сейфовым замком, и взломать ее не представлялось возможным. Ключей от квартиры у меня не было. Геныч говорил, что надо еще один экземпляр ключей заказать, но так и не сделал. Тихонько пройдя по всей квартире, я убедилась, что в доме, кроме меня, никого нет. Открыв окно, я увидела – рядом с домом по дороге шел мужчина, я окликнула его, прося о помощи или хотя бы позвонить в полицию. Он молча махнул на меня рукой и перешел на другую сторону дороги. Но я не сдавалась и кричала дальше, умоляла о помощи всех, кто шел по улице. Прохожие, поглядывая в мое окно, переходили на другую сторону, делая вид, что не слышат. Одна женщина даже крикнула: «Шалава, сама и виновата, на черта было к чужому мужику в дом заходить». И тоже поспешила уйти. Меня реально пугала реакция прохожих – почти так же, как и мои садисты.

Я осознала, что помощи мне ждать неоткуда. Меня била крупная дрожь, я тряслась, рыдая, упала на пол.

Вечером Геныч влетел в дом как бешеный пес и с ходу влепил мне в скулу, под глаз.

– Ты где была, сука?

– Дома была, – сквозь слезы ответила ему.

– Ты кому врешь, падла? – при этом больно тянул вниз мою голову за волосы и орал: – Смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю.

Я глядела в его глаза, и страх начал быстро парализовывать мое сознание. Его злой оскал мне ясно говорил, что ему нравится издеваться, и я замолчала.

Что могло случиться за тот час, который он отсутствовал в доме перед нашей свадьбой. Что так могло подействовать на него, почему он резко стал садистом, а не человеком. Для меня осталось загадкой.

В моем искалеченном сердце не было места больше ни одному чувству, кроме ненависти. Я возненавидела весь мужской род, извращенный и равнодушный.

На следующее утро я проснулась от головной боли, голова просто раскалывалась от боли, левая щека сильно распухла, да так, что еле как смогла приоткрыть глаза. Лицо сейчас представляло сплошной черный синяк, а в квартире стояла мертвая тишина. И вдруг дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. От неожиданности я подпрыгнула. Он стоял в дверях и гадко улыбался.

– Че развалилась? А ну быстро встала и пожрать собери на стол.

От боли не могла нормально ответить, кое-как пролепетала в ответ:

– Мне надо в больницу…

Он навис надо мной, схватив опять за волосы и сопя своим поганым ртом, сквозь зубы прошипел:

– Че ты сказала, в больницу надо? Да я тебя убью, если ты хоть раз за дверь выйдешь. Поняла?

Я от страха зажмурилась, не хотела смотреть в его от злости узкие глаза, он действительно испытывал кайф от того, что я боюсь.

Мой тиран еще больнее накрутил волосы на кулак и громко заорал:

– Я тебя спрашиваю, ты поняла, что я тебе сказал?

Промямлив в ответ, дала ему понять, что поняла. Он швырнул меня к двери и сдавленным голосом прорычал:

– Живо жрать приготовила!

Через полчаса мое чудище наконец-то нажралось и засобиралось по своим бандитским делам. Уходя, забрал с собой ножи. Да, сейчас я уверенно вам скажу, бывших зэков не бывает.

Нервное напряжение было таким сильным, что я была на грани истерики. К горлу подкатил ком, и я разрыдалась в голос.

«Мамочка, – неслось в голове, – я тоже хочу к тебе, я не хочу больше жить».

Выпрыгнуть из окна у меня водилось к нулю. «Наглотаться таблеток», – мелькнула другая мысль. Но я ведь точно знала, что в доме никаких таблеток нет, за ту неделю, что мы прожили вместе, никто из нас не болел. Значит, надо как мама, просто найти веревку. Я решительно встала и стала искать веревку. Ничего не найдя подходящего, я взяла простынь и начала ее рвать на ленты, скручивая их в веревку.

Но неожиданно вернулся Геныч.

– Ты че, тварь, решила, как твоя мамашка? – его пальцы вцепились в мое горло. И он от злости зашипел: – Не-е-ет, сука, я на тебе сначала отыграюсь по полной за твою мать. А потом сам закатаю в асфальт.

– Ты знал мою маму? – набрав в себя храбрости и еле шевеля языком, спросила его.

– Не твое собачье дело. А за эти веревки я тебя, тварь, накажу, – и сильно толкнул меня.

Я не удержалась, упала на пол, он за шиворот подтащил меня ближе к окну, схватил мою веревку и ей же привязал меня к батарее. Рядом поставил пластиковую бутылку с водой и пустое ведро.

– Теперь как собаку буду тебя выгуливать по квартире, – и громко засмеялся. Потом зашел в кухню, вернувшись, с порога кинул в меня кусок хлеба. – Жри! Мясо не заслужила.

Он ушел, а сил плакать у меня уже не осталось.

Я не повзрослела, я постарела на целую жизнь, на сто жизней за эти полгода, которые прошли в огненном котле ада.

Приходя домой, он отвязывал и заставлял убирать дом, варить еду, стирать. Ночами насиловал, когда ему хотелось. Он делал меня пластилиновой, бесхарактерной дурой. Внушая, что я никому не нужна. Бил о батарею, пока я не теряла сознание. Каждый день я мечтала умереть. И надеялась, что, заснув, я больше не проснусь. Но судьбе это было неугодно. И каждое новое утро было новым кошмаром.

Когда я слышала, что он заходит в дом, сердце от страха выскакивало. Он придирался по любому поводу: то не так облокотилась на батарею, то не так подогнула ноги, сидя у нее. А когда отвязывал и я должна была заниматься по хозяйству, то тут у него садистские наклонности вообще зашкаливали: борщ недосолила, почему солонка на столе или крошка на пол упала. Иногда брал тарелку горячего супа и надевал мне на голову. Часто и просто без повода начинал бить и таскать за волосы. Как я выжила в этом бесконечном аду и не сошла с ума – сама не понимаю.

Глава 3

Тавра и Дымка я не видела с той первой страшной ночи. А сегодня они вдвоем заявились к Генычу, держа в руках тяжелую сумку. При мне они не стали говорить, а ушли в спальню и там о чем-то шептались. Мой тиран выскакивал временами из спальни и носился по квартире, пинал все, что попадало под ноги. Я тихо сидела у своей батареи и не шевелилась. Боясь привлечь внимание. Потом бритоголовые ушли, а Геныч уселся на диван и долго на меня смотрел, как будто оценивал свою жертву. Затем на корточках подсел ко мне ближе и, насколько возможно для этого психа, спокойным голосом заговорил:

– Если выполнишь одно важное дело, я тебя отпущу, навсегда. Сам подпишу развод. Хочешь?

Я не отвечала, мне казалось, он просто ищет повод попинать меня вместо футбольного мяча.

– Че молчишь? – еле сдерживаясь и не переходя на крик, опять спросил он.

Я безмолвно смотрела ему в глаза и думала, как же я его ненавижу. И готова убиться об стену, лишь бы его не видеть и никогда не слышать. Мне сейчас было все равно, как я умру, и ответила:

– Хочу.

– Вот сука, я так и знал, что согласишься. Ладно, извини. Клянусь, что отпущу. Но сначала ты должна выполнить кое-что.

– Что я должна выполнить? – я не верила в его клятвы, не верила ни одному слову, но все же поинтересовалась.

– Тебе надо поехать с Тавром в Ростов.

– С Тавром?

– Да, с ним.

– Нет!..

Он не дал мне договорить:

– Да выслушай ты до конца, а потом говори нет или да. Ты одна поедешь, но Тавр будет всегда рядом.

– Зачем мне туда с ним ехать?

– Отвезешь посылку.

– Посылку, ты это серьезно? Ее можно и по почте послать.

– Не выводи меня, я не дурак. Эту надо отвезти своим ходом, такие посылки не посылаются по почте. Так ты согласна?

Я молчала несколько минут, он метался по комнате. Потом опять спросил:

– Че молчишь, согласна?

А у меня в голове неслись мысли: почему, и зачем, и что я должна везти почти через всю страну. Странно, я еще могу мыслить, мне казалось, что за полгода он выбил из меня все, и мозги тоже.

– А что в посылке?

– Деньги, – улыбаясь, ответил он.

– Деньги? – не веря, переспросила я.

– Это много денег, почти два ляма.

– Лям – это сколько?

– Миллион, дура.

– А как я столько денег унесу? – для меня это была огромная куча денег, и эту кучу невозможно будет уместить даже в одну инкассаторскую машину.

– В чемодане на колесиках потянешь, – ответил он.

Сейчас глядя в его глаза, я видела, что это для него жизненно важно, даже больше, как будто последний шанс выжить. И наверняка только из-за этого он не срывается на гнев, что я так много задаю вопросов. Конечно же, верить ему не собиралась, слишком дорогой и больной ценой далась моя наивная доверчивость, также понимала, что неспроста все это. Нет, я не испытывала сейчас надежду на спасение или помощь, просто подумала, за последние полгода хотя бы раз выйду из этой ненавистной квартиры. А может, мне повезет, и до полиции сумею добраться. Хотя в то, что полиция мне поможет, в моем понимании приравнивалось к нулю. Раз надо ехать, значит, паспорт он мне должен вернуть. И я согласилась на его условия.

Моему удивлению не было предела, он сразу же отвязал меня и спокойно стал разговаривать. Как в ту первую неделю нашей совместной жизни.

– Ты долетишь до Иркутска самолетом, а оттуда поедешь поездом, – рассказывал он план действий. – Иди искупайся и намалюйся немного. Одежда твоя в шкафу, надень юбку, а не джинсы, – все же скомандовал он. – Теплые вещи сейчас Тавр привезет.

– Ехать когда, сегодня, что ли? – в голове как в тумане рождались вопросы, но ответы мне были не интересны, и слушала я их вскользь.

– Да, у тебя мало времени. Поэтому поторопись, – заботливым голосом ответил Геныч.

Шанс оказаться на свободе, вызывал у меня приступ паники. Нервная дрожь усиливалась, и сердце чуть не выпрыгивало наружу. В голове вертелось: « Хоть бы это был не розыгрыш, и я сегодня выйду за дверь этого проклятого дома?»

Мой садист заботливо суетился по дому, собирая меня в дорогу, даже суп подогрел, чтобы не голодная поехала. Притащил в комнату чемодан внушительного размера, но, когда его открыл, места в нем оказалось совсем немного, зачем делать такой чемодан, если в него ничего нормально не вмещается. Только из-за того, что модный и на колесиках, люди покупают такие чемоданы? «Нашла о чем думать», – остановила я свои мысли, словом, к моей каше в голове добавилась лишняя порция пшена, засорявшая мозг, дабы не показать зэку свой страх.

И пока я замазывала синяки, он сидел рядом и дальше излагал план моей поездки.

– Ни с кем в дороге желательно не знакомиться, просто не говори, куда едешь и зачем. Говори: в гости…

– Так прямо и скажи, что надо врать о себе всем, кто будет рядом ехать со мной.

– Молодец, догадливая, – хмыкнул он. Потом опять давал указания, как себя вести, особенно когда буду ехать поездом. Что чемодан я не должна выпускать из рук даже на секунду.

– А в туалет мне тоже ходить с чемоданом?

– С чемоданом привлечешь внимание, ходи, только когда соседи будут на месте. И проси их, чтобы присмотрели за твоими вещами, говори, что идешь в туалет. Тогда они будут знать, что ты не вышла на ближайшей остановке.

«Ого! Кажись, дело пахнет керосином». Мелкая и волнительная дрожь опять бежала по телу, от ожидания выйти на улицу и всеми легкими вдохнуть свежий морозный воздух. Еще чуть-чуть – и смрадный запах Геныча исчезнет.

Он много чего говорил, а я думала о свободе.

– Ты меня слышишь? – толкая в плечо, спросил он.

– Слушаю, – соврала я. – Ты мне не сказал, в Ростове куда чемодан я должна сдать?

– Тебя там встретят.

– Кто?

– Тавр, – ехидно улыбнулся он.

– Тогда пусть твой Тавр сам и везет ваш чемодан.

– Не беси меня, он заберет чемодан, и катись на все четыре стороны. Вот тебе деньги, туда и обратно на дорогу с головой хватит, да еще и останется, – и кинул мне свернутые в трубочку и перетянутые резинкой деньги.

Ух, мама моя, зэк мой и вправду не поскупился, столько денег в своих руках за всю свою жизнь я еще не держала. А еще плюс ко всему в чемодане лежат два миллиона. Это даже пугало. Куда меня снова несет судьба? На какие испытания выталкивает с таким чемоданом? Ответ на все эти вопросы я пока не находила.

Тавр с Дымком привезли билет и большой пакет с вещами и тут же ушли.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.