Эрик Найт
Смена формата. Как справиться с решением самых запутанных мировых проблем

Моим маме и папе, с любовью и благодарностью

Введение. Почему люди умны но ведут себя глупо

Впервые я осознал, что в моем мире существуют пробелы, в то лето, когда я оказался в джунглях Коста-Рики. Скрытый за гигантскими лапами дерева сейбы, я пребывал в абсолютном покое. Коста-Рика предоставила моему внутреннему Я, которому стукнуло тогда двадцать, убежище от суеты современного мира. Анонимность дарила волнительное удовольствие. Первые два года своей учебы в университете я посвятил изучению испанского и теперь радовался тому, что меня везде принимали за tico[1], чему способствовал и мой бережно хранимый загар. Я обожал торговаться на местном рынке с продавцами фруктов и овощей. Я смаковал бесхитростный вкус gallo pinto – риса с фасолью. Когда я мог, я носил с собой в маленькой заплечной сумке все необходимое на день. Мысль о том, что в случае, если я потеряюсь, я смогу выжить, довольствуясь самым необходимым, стала моей эскапистской мечтой.

На Коста-Рике я оказался вместе с другими одиннадцатью волонтерами из Австралии и Канады в составе группы гуманитарной помощи. Нас разместили в деревушке под названием Грано де Оро. Нам сказали, что Грано де Оро нуждается в Общинном центре. Местные коренные жители племени кабекар стали бы отдыхать там после долгих дней пути сквозь джунгли, в которых они проводили, направляясь на местные рынки в Турриальбу. Центр должен был предоставить им кров и возможность пообщаться друг с другом. Раз в несколько месяцев американское правительство организовывало вертолетную доставку еды, одежды, игрушек и других необходимых вещей на площадку по соседству. Общинный центр облегчил бы доставку всех этих вещей в горы.

Тем летом нашей скромной миссии не суждено было осуществиться. Строительные материалы для Центра так и не были доставлены. Зарядил тропический ливень, размыв горные дороги. От скуки и нетерпения изменить мир я зачастил в pulpería, лавочку на углу, где деревенские жители и обитатели гор имели обыкновение проводить время и играть в бильярд. По мере того, как совершенствовался мой испанский, а люди в pulpería превращались из чужаков в друзей, я обнаружил нечто, что в корне изменило мое восприятие мира.

Дело в том, что этот Общинный центр никому в Грано де Оро не был нужен. Они, конечно, не отказывались, раз его строительство ничего им не стоило, но у них уже был один такой, успешно справлявшийся со всеми задачами. Причиной, которая подвигла их согласиться на предложение правительства, и их насущной потребностью были люди, которые стали бы заниматься с детьми в их общине. И это были люди как раз моего возраста. Мир менялся, а все достижения экономического прогресса проходили мимо этих детей. Разрешение экономических трудностей, с которыми столкнулся Грано де Оро, было гораздо более сложной задачей, чем строительство нового Общинного центра. Но для понимания этого требовалось гораздо больше терпения, а также совсем иной подход, нежели тот, что первым бросался в глаза.

По мере того, как я день за днем ходил в pulpería, играя там в бильярд больше, чем мне хотелось бы, и общаясь на испанском, больше, чем я мог, я начал осознавать, что мои костариканские друзья совсем не стремились к той жизни, которую я нарисовал для них в своем воображении. Их никак не «грели» перспективы сколотить вместе пару досок да почистить свои огородики, чтобы начать выращивать там овощи, да так организовать свою жизнь в джунглях. Когда я спросил, чего бы им хотелось в жизни, их ответы поразили меня до глубины души. Алехандро хотел стать бухгалтером. Генри мечтал стать банкиром или бизнесменом. Назарет хотел изучать международные отношения, а остальные хотели стать юристами.

«Какого черта вам все это нужно? – с возмущением вопрошал я. – Я уже пробовал этот путь, и уж поверьте, то, что есть в ваших жизнях, куда лучше». И только много позже я осознал свою ошибку. Проецируя на них свои мечты, я лишал их свободы иметь свои собственные.

Решение экономических проблем Грано де Оро было связано с образованием и наставничеством, а не с возведением «стен», в которые можно было бы постучать мячом или на фоне которых сфотографироваться. Строительство Центра было очевидным разрешением проблем Грано. Очевидным – но не лучшим. В конце концов мои друзья уехали в университет в Сан-Хосе, а я получил тем летом свой урок. Рассматривая проблему с одного угла, я упустил из виду те решения, которые оказались вне моего фокуса.

1.

Эта книга о самых запутанных наших проблемах, о тех решениях, которые у них есть, а также о том, почему мы их не видим. В основном, я обращал внимание на политические и экономические проблемы. В ожидающих нас главах мы будем путешествовать по истории: от потрясающих финансовых пузырей, которые подорвали голландский финансовый мир в XVII веке, до великих ближневосточных кампаний Лоуренса Аравийского, от ужасов экологической катастрофы Англии XVIII века до потоков мексиканских мигрантов, ежедневно пересекающих границу США. Все это разнотипные проблемы, но моя цель – убедить читателя, что каждый раз совершается одна и та же ошибка. Мы концентрируем свое внимание на том, что открывается нам непосредственно, но упускаем из виду целостную картину.

Чтобы лучше понять, что я имею в виду, взгляните на рисунок ниже. На рисунке изображен стоящий у стены стол; на столе лежат предметы: коробка с кнопками, свеча и спички. Как зажечь свечу и прикрепить ее к стене так, чтобы ни одна капля воска не упала на стол?

Не переживайте, если задачка покажется вам непростой. Этот эксперимент пришел на ум немецкому психологу Карлу Дункеру более чем полвека назад. Он изучал способы, которыми решает задачи наше мышление. Самым распространенным был ответ прикрепить свечу к стене кнопками под таким углом, чтобы воск стекал по стене. А правильный ответ – вытряхнуть кнопки из коробки и использовать ее в качестве подсвечника. Если прикрепить коробку кнопками к стене и поместить в нее свечу, то нет никакого риска, что воск прольется на стол.

Задача Дункера про свечу не относится к разряду тестов на интеллект. Она не показывает ни уровня вашей образованности, ни ваших умственных способностей. У маленьких детей всех лучше получается решить эту задачу. Причина, по которой эта задача вызывает у нас столько трудностей, проста – это привычка видеть в коробке предмет, имеющий лишь одну функцию – быть хранилищем кнопок. И мы выпускаем из виду все остальные возможности ее использования. Как только мы узнаем правильное решение, мы схватываем его логику. Никто не допускает повторной ошибки в решении задачи Дункера со свечой. Теперь мы всегда будем помнить, что коробка из-под кнопок может запросто превратиться в подсвечник.

Задача Дункера – это трюк чистой воды. Но в своей книге я хочу вынести ее из контекста чистых интеллектуальных упражнений и применить к миру политики. Мой тезис заключается в том, что зачастую мы тщетно бьемся над решением сложнейших политических проблем по причине особенностей нашего восприятия. Мы склонны видеть мир в заданном формате. Мы настолько зацикливаемся на определенном подходе к решению проблем, что теряем гибкость мышления, требуемую для поиска наилучшего решения. Когда такое случается, нам требуется перенастройка нашего понимания мира. Мы можем разрешить одинаково неразрешимые проблемы простой сменой способа их восприятия.

Я вполне осознаю, что это оптимистический – а кто-то даже скажет, что весьма упрощенный – взгляд на мир. Я его обосную далее в книге. Но для того, чтобы в полной мере осознать причины, по которым мы упускаем ответы, скрытые в окружающем нас мире, нам необходимо сделать шаг за пределы эксперимента Дункера. Дело не только в том, что мы фокусируемся на чем-то одном, не замечая всего остального. Дело еще и в том, что в фокус нашего восприятия попадают лишь вещи особого рода. Позвольте объяснить это на примере.

Представьте на минуту, что вы – обычный человек, живущий в США в 2006 году. Подумайте, что вам известно об этом месте, и задайтесь таким вопросом: что могло бы с большей вероятностью послужить причиной вашей смерти в следующем году? Внимательно ознакомьтесь с вариантами и выберите ту причину смерти в колонке А или В, которая представляется наиболее вероятной в каждом из случаев.

ПРИЧИНЫ СМЕРТИ

А

Несчастный случай (непреднамеренные повреждения)

Суицид

Высокое кровяное давление

Убийство

Война

В

Инсульт

Диабет

Грипп и пневмония

Болезнь альцгеймера

Сифилис

Если вы выбрали какой-то из вариантов в колонке А, то вы замечательно иллюстрируете позицию, которую я и собираюсь изложить. Все приведенные выше причины смерти взяты из статистического отчета Национального центра медицинской статистики США за 2007 год. В каждом из случаев вероятность смерти по причинам, приведенным в колонке В, выше, чем у тех, что приведены в колонке А. На практике, количество случаев по каждому пункту в колонке В как минимум дважды превосходит аналогичные в колонке А.

Причина, по которой многие из нас склонны делать выбор в пользу колонки А, заключается в том, что в ней содержатся те причины смерти, которые чаще на слуху. Все наверняка читали о случаях, когда люди кончали жизнь самоубийством, а вот случаи смерти от диабета вряд ли попадут в газеты. Некоторые из наших родственников, вполне вероятно, страдают гипертонией, и это кажется гораздо более неприятным, чем перенесенный грипп. Что же до убийств и войн, то все это заполняет ежевечерние новости.

Эксперимент, весьма схожий с только что упомянутым, проводился двумя когнитивными психологами, работавшими в 1970-е годы, – Амосом Тверски и Даниэлом Канеманом. Они зачитывали перечень различных причин смерти интервьюируемым и записывали их реакцию. Мы познакомимся с работами Тверски и Канемана более подробно в первой главе, но уже сейчас можно упомянуть их общий вывод: люди склонны преувеличивать вероятность определенных причин смерти, таких как убийства, суициды, трагические несчастные случаи, просто потому, что они наиболее драматичные и заметные. И недооцененными оказались не «кричащие» убийцы – астма, инсульт и так далее.

Дальше в главах я называю эту склонность ловушкой увеличительного стекла. Многие видят в увеличительном стекле полезный инструмент, помогающий нашему зрению, но мое понимание отличается от общеупотребительного. Ловушка увеличительного стекла представляет собой тенденцию фиксироваться только на одном участке вселенной и пристально его разглядывать, не обращая внимания на те варианты решений, которые не попадают в «фокус линзы». В одних случаях нас вовлекают в ловушку яркие предметы – те элементы проблемы, которые являются визуально более привлекательными и выпуклыми. В других случаях нас отвлекают интеллектуальные «безделушки» и внешне привлекательные идеи. И те и другие вполне способны отвлечь нас от нашей миссии – разрешения сложных проблем. И только убрав их со своего пути, мы повышаем шансы на продвижение в поисках решения.

2.

Пока я озвучил лишь две идеи. Первая: мы склонны видеть мир сквозь увеличительное стекло. Вторая: мы склонны направлять увеличительное стекло на яркие объекты. Обе эти идеи должны рождать вполне резонный вопрос: если мы ищем ответы не там, то что же делать?

В этой книге я предлагаю проводить процедуру «смены формата» таких проблем. Важно четко сформулировать, что я понимаю под этим. Смена формата – это не лингвистический инструмент или трюк, помогающий маскировать или обходить сложные проблемы. Скорее, это важный рациональный выбор, который мы обязаны сделать. Обнаружение решения для имеющейся проблемы предполагает концентрацию внимания на правильных элементах этой проблемы – на правильной системе. Вместо аналогии с увеличительным стеклом, давайте на мгновенье представим линзу фотокамеры. Если выставить апертуру[2] на одну величину, то в кадре мы получим цветок. Это одна система фокусировки. Изменяя апертуру, мы увидим луг – это уже совсем другая система фокусировки. Если мы будем продолжать изменять апертуру, то увидим и горы – и получим третью систему. Концентрация на той или иной системе изменяет и наши возможности видеть ответ. Фокусируясь на цветке, мы не увидим гор. Произведя смену формата – убрав увеличительную линзу, – мы вполне можем увидеть правильное решение.

В последующих главах я проведу «смену формата» для некоторых трудноразрешимых политических ситуаций. Я буду амбициозен в своем выборе и отдам предпочтение самым значительным политическим головоломкам последнего десятилетия. Начнем мы с изучения подходов, которые в конце 90-х использовались банкирами с Уолл-стрит для ведения своих дел. Мы также познакомимся с тем, как американский генерал вел военную кампанию на Ближнем Востоке. Мы рассмотрим проблемы, связанные с изменением климата, миграцией и пр. И каждый раз все дискуссии по той или иной проблеме заходили в тупик, потому что кто-то не смог обойти ловушку увеличительного стекла.

«Смена формата» – это книга настолько же о человеческой психологии, насколько она и о политике. В ней нет готовых ответов, но есть стремление показать альтернативные подходы к разрешению трудных ситуаций. В самом конце я расскажу одну весьма оптимистичную историю о том, как мы можем достичь мира и процветания на планете. Мы можем разрешить самые сложные наши проблемы. В некоторых случаях мы их уже решаем – мы просто пока не замечаем этого. Самая распространенная ошибка – поиск ответов не в «том» месте, когда человек даже не задумывается над тем, чтобы подкорректировать свои взгляды и представления. Иногда эту ошибку совершают другие люди. Я же в этой книге хочу поставить другой вопрос: а что если эта ошибка – наша собственная?

Глава 1. Ген банкира с уолл-стрит и почему он есть у каждого

В 1997 году, когда Роберт Мертон и Майрон Шоулз получили нобелевскую премию по экономике, они уже по пояс увязли в истории одного из самых впечатляющих крахов в современном мире финансов. Премию они получили за свою работу в области финансовой математики. В чем заключался их вклад? В разработке метода моделирования сложных финансовых продуктов. Глобализация сняла все препятствия перед денежными потоками, позволив им с небывалой скоростью пересекать все границы, сохраняя при этом скрытыми цели, стоявшие за этими деньгами.

Модели Мертона и Шоулза были установлены в «машинном отделении» самого престижного на всей Уолл-Стрит хеджевого фонда «Долгосрочное управление капиталом» (Long-Term Capital Management, LTCM). Под конец 1998 года фонд рухнул. Реальная история краха LTCM потрясает. Но более важными, чем собственно сумма денежной потери, оказались последствия для самого финансового моделирования. Мертон и Шоулз подавали всю эту историю как результат особого стечения обстоятельств, на которое отреагировали смекалистые биржевики, но на деле оказалось, что просто мир сам по себе устроен более сложно. Проблема заключалась в том, что модели LTCM стали скорее увеличивающей линзой, нежели зеркалом. Они наводили «фокус объектива» на микрообъекты в биржевом зале, не учитывая мощные макроэкономические процессы, управлявшие глобальной экономикой.

Стоит сказать, что фонд LTCM был очень серьезным игроком на рынке, что в итоге не имело ни малейшего значения. Управляла фондом «команда мечты» финансового мира. Управляющим директором был Джон Меривезер, в 1980-е годы бывший легендарным трейдером по облигациям в Salomon Brothers. Он сколотил свою команду, тщательно отобрав кандидатов из тех же Salomon Brothers, когда те рухнули в 1990-х. Остальные члены команды были его бывшими коллегами по бизнес-школе Гарварда и Массачусетскому технологическому институту. Мертон и Шоулз стали членами совета директоров. Когда в 1994 году фонд наконец-то был собран, первоначально уставной капитал превышал миллиарды долларов. Самые богатые люди Америки, ассоциированные с такими компаниями, как Merrill Lynch и UBS, с инвестиционными банками, буквально в очередь несли свои деньги в этот фонд. За совсем короткий срок LTCM стал одной из крупнейших в истории частных «машин по производству денег».

Пакет услуг, который LTCM предлагал своим инвесторам, стал известен как арбитраж с фиксированной доходностью. Он давал лучшие возможности инвестирования: максимальная окупаемость с минимальным риском. Работа строилась следующим образом: компьютеры были настроены на сканирование рынков на предмет поиска потенциально привлекательных инвестиций. Если находилось два актива, фактически идентичных друг другу, но продаваемых по разной цене в разных частях света, фонд скупал более дешевый вариант актива и затем получал прибыль, играя на разнице рыночных цен. Эта стратегия работала, потому что обнаружить эти расхождения было нелегко, да и сами они для обычных инвесторов были слишком незначительными, чтобы приносить прибыль. Но LTCM, обладая технологическим преимуществом и возможностями для обработки массивов числовых данных, мог себе позволить обнаруживать подобные расхождения раньше остальных и без раздумий ими спекулировать.

LTCM позиционировал себя как рыночно-нейтральный фонд. Другими словами, он обещал своим инвесторам прибыль независимо от состояния рынка – будь он на подъеме или в упадке – и показателей того или иного типа ценных бумаг: акций, облигаций и пр. Такая «ловкость рук» оказалась возможна, поскольку вместо выбора конкретного типа ценных бумаг (к примеру, таких, как субстандартные ипотечные кредиты в США) и извлечения прибыли из значительного роста их стоимости, LTCM играл на разнице цен, по которым шли продажи.

Но зато и падение, раз начавшись, было стремительным. В пятницу, 21 августа 1998 года, за один день LTCM потерял 550 миллионов долларов. За четыре месяца того года LTCM утратил половину своей стоимости, потеряв 4,6 миллиардов долларов инвесторского капитала. 2 сентября, оправившись от потрясения, Джон Меривезер написал письмо инвесторам, в котором просил их о чрезвычайном капитале, необходимом для выведения фонда из трудной ситуации. Новости о письме быстро разлетелись по Уолл-Стрит. Упомянутая в этом письме сумма была настолько внушительной, что Федеральный резервный банк Нью-Йорка, как только до него дошли новости, удостоил фонд своим визитом. 20 сентября Питер Фишер, исполнительный вице-президент нью-йоркского Федерального резервного банка, с несколькими своими коллегами из Федерального резервного банка США и с группой банкиров из Goldman Sachs и JP Morgan появились в офисе фонда в Нью-Хейвене. Они пришли с проверкой бухгалтерской отчетности. Обнаруженное ими казалось совершенно невероятным.

Модель, используемая LTCM, в финансовом мире была известна как модель «относительных ставок». Понятие «относительные» в данном случае указывало на факт участия двух почти идентичных активов. Понятие «ставки» использовалось в качестве исходной посылки, указывающей на то, что цены в конечном итоге сравняются и тем самым гарантируют прибыль держателю более дешевых активов. В теории, так и должно происходить в долгосрочной перспективе, что в финансовом мире означает примерно каждые семь лет. Однако история показывает, что рынки обрушиваются, в среднем, где-то раз в десятилетие. И когда рынки рушатся, становится совершенно неважным, какие на этих рынках существовали относительные позиции. Падают все активы.

Неприятности у LTCM начались еще в мае 1998 года, когда азиатский финансовый кризис подстегнул продажи на американских и европейских рынках фондовых акций. К августу, после того, как правительство России, ослабленной политической нестабильностью и постоянно дешевеющей нефтью, объявило о дефолте, зараза распространилась и на рынок облигаций. Но вместо того, чтобы подстроиться под эти долгосрочные тренды, умники в LTCM сделали ставку на свое умение перехитрить рынок. Вместо очистки инвестиций фонда от неликвида, они его удвоили и забили «под завязку» заемными средствами. Этот ход оказался весьма опрометчивым: к моменту прибытия Фишера со своей опергруппой в сентябре 1998 года долг фонда LTCM превышал его капитальную базу в тридцать раз. Ему требовалось нечто большее, чем чрезвычайный капитал. Ему требовалась «инъекция» наличности размером с ВВП небольшой страны.

Урок LTCM заключался в том, что его боссы выбрали в качестве фокуса не ту систему. Реагируя на текущие события, они совсем упустили из виду долгосрочные процессы. Руководители LTCM были настолько уверены в своей способности обвести историю вокруг пальца, что они недостаточно испытали на прочность свои финансовые инструменты. Как считает Нил Фергюсон, британский историк экономики, если бы они перед запуском своих моделей включили в них данные хотя бы одного десятилетия, они бы обнаружили слабые звенья своей стратегии. Но они не извлекли уроков из истории. «Если бы мне довелось жить во времена Великой Депрессии, – говорил позже Меривезер, – мне было бы легче разобраться в происходящих событиях».

1.

В чем же именно заключалась ошибка, допущенная сотрудниками LTCM? Игнорирование будущего старо как мир, и вряд ли их можно винить в этом. Нельзя попрекнуть и выводы, полученные ими на основе данных, мерцавших на экранах их компьютеров. Исходя из того, что они знали о схождении цен на активы, имело смысл держаться их инвестиционной стратегии.

Ошибка в рассуждениях была допущена в самом начале процесса инвестирования. Пошла она от данных, которые они отобрали для загрузки в систему и на которые полагались при принятии решений. Фокусируясь лишь на небольшом историческом отрезке и внедряя его в свою модель, ее разработчики учитывали только краткосрочные аномалии, но игнорировали при этом долгосрочные тенденции. Ошибка фонда «Долгосрочное управление капиталом» заключалась в том, что, по иронии судьбы, фонд упустил из виду долгосрочную перспективу.

Ничего нет особо забавного в таком «анекдоте», что и люди с Уолл-Стрит могут в своих рассуждениях быть «близорукими». Хорошо, правда, когда этот анекдот не про меня. Но что еще более интересно и поистине знаково во всей этой истории с LTCM, что в ловушку краткосрочного планирования попали именно эти люди. Рационально мыслящие, хорошо образованные, умные люди, нанятые на работу как раз за свои способности избегать подобных потерь. Легче всего можно было бы предположить, что они поддались жадности и страсти к большим деньгам, но это очевидно не так.

Майкл Льюис в своей статье, вышедшей в New York Times в 1999 году, отмечал, что самой распространенной формой потребительской активности среди «молодых профессоров» LTCM было реинвестирование своих бонусов в улучшение своей модели. Другими словами, высшей наградой для них была точность их интеллектуальных опытов. Это были одни из самых консервативных экономистов и ученых своего времени. И у них было все необходимое для принятия правильных решений. «Когда им задавали простой вопрос, – писал Льюис, – то прежде чем ответить, они обдумывали его восемь месяцев, и их ответ всегда был настолько сложен, что все сразу начинали сожалеть, что вообще спросили». И хотя сами они в определенной степени были эмоционально уязвимы и не чужды чисто человеческих ошибок, их модели были спроектированы так, чтобы всего этого успешно избежать. И требует некоторого прояснения, почему же на деле они свои задачи с треском провалили. Чтобы решить эту головоломку, давайте совершим путешествие во времени – отправимся на 50 лет назад.

В 1950-е годы, пытаясь понять логику принятия людьми решений, и таких простых, как покупка еды в супермаркете, и таких сложных, как покупка акций на фондовой бирже, экономисты пользовались моделью, получившей название «голубиной задачи». Это был эксперимент с голубем, предполагавший ряд поощрений и наказаний. Когда голубь правильно выполнял задание, его поощряли кормом. Когда же он выполнял задание неверно, он получал удар электрическим током. Заключение, сделанное на основе голубиного ребуса, состояло в том, что голуби стремились оптимизировать результаты, реагируя на метод кнута и пряника. Они старались максимизировать приобретения и минимизировать свои потери. Иными словами, голубь показал себя совершенно разумным существом.

Во время «холодной войны» растянувшейся на всю вторую половину ХХ века, ключевым политическим лейтмотивом стал вопрос эффективной организации человеческого общества. Вопрос был прост. Подобны ли люди голубям? Следует ли считать, что люди рациональны и способны оптимально распоряжаться своими ресурсами в условиях рыночной экономики? Или все же безопаснее в вопросах производства и распределения полагаться на патерналистское государство?

Так каков же ответ? В значительной степени люди все же рациональны. Как бы невероятно это ни звучало, но общество, управляемое системой поощрений и наказаний, в конце концов пришло к более справедливому распределению ресурсов, нежели социалистическое общество под началом благодушного диктата. Поскольку люди – существа рациональные, они вполне способны делать выбор в условиях рынка, оптимизирующий их социальные выгоды, будь то поиск подходящего партнера для брака или покупка модной одежды. В конечном итоге, практически каждый улучшает свою жизнь.

Но тут есть небольшая ловушка. В суждении, уподобляющем людей голубям, не учитывается возможность возникновения случайных и труднопрогнозируемых моментов, когда люди рассуждают из рук вон плохо. Если люди такие умные, то отчего же их суждения порой столь глупы? Если люди всегда совершают оптимальный выбор, то почему уровень разводов столь высок? Если свой выбор мы всегда совершаем в своих интересах, то почему же у некоторых людей столь ужасный вкус в одежде? Пример с LTCM из этой же серии. Потеря 4,6 миллиардов долларов за четыре месяца не входит ни в чьи интересы, и все же, когда дело касается подобных ошибок, история имеет тенденцию повторяться. Ясно, что что-то здесь не так.

Самым простым способом разрешения возникшего противоречия было бы объявить исходное положение ложным: люди, на самом деле, существа иррациональные. Лучший вариант решения был дан Гербом Саймоном, экономистом из университета Карнеги-Меллона. Саймон посвятил свою профессиональную жизнь разрешению головоломки: отчего люди, будучи, в принципе, существами рациональными, время от времени принимают решения, идущие вразрез с их долгосрочными интересами. Современник легендарных апологетов свободного рынка Милтона Фридмана и Гари Беккера, Саймон посвятил свою нобелевскую лекцию, прочитанную им в 1978 году, объяснению того, почему их теория рационального выбора не дает исчерпывающего объяснения реальности. Как и голубиный ребус, теория рационального выбора исходила из тезиса, что люди прекрасно и без посторонней помощи справляются с задачей определения своих наилучших интересов. Следствием подобного подхода будет следующая мысль: от того, что люди действуют в своих лучших интересах, выигрывает общество в целом. Идея Саймона заключалась в том, что мир все же устроен несколько более сложно.

В самом начале своей речи в Стокгольме Саймон привлек внимание аудитории к словам великого экономиста XIX века Альфреда Маршалла. Маршалл когда-то заметил следующее: «Экономическая наука… лишь отчасти занимается изучением благосостояния; другая же и более важная ее часть посвящена изучению человека». Далее Саймон говорил о том, что важным упущением экономической теории Фридмана и Беккера можно считать пренебрежение человеческой психологией. Свою теорию они писали о homo economicus, а ей явно недоставало главы о homo sapiens.

Именно эта «sapiens», или «разумная» часть теории Герба Саймона, и была важной. Саймон получил Нобелевскую премию вовсе не за доказательство иррациональности человечества. В конце концов, и неврологи, и психологи повсеместно опровергали этот подход. Сам факт того, что человечество смогло выжить в течение многих тысячелетий, выступал доказательством его исключительной рациональности. И такой рациональной задачей было для него самосохранение. Люди веками справлялись со сложнейшей задачей по обеспечению безопасности и удовлетворению своих материальных интересов. Проблема, как доказывал Саймон, сводилась к тому, как люди мотивировали свои решения при оценке краткосрочных событий.

Теория Саймона получила название «ограниченной рациональности». Ее центральным тезисом было утверждение, что, хоть человек и является рациональным по своей природе, он склонен видеть мир сквозь определенные «шоры». Наша способность принимать решения существует в рамках заданных границ. Границы эти устанавливают диапазон непосредственно наблюдаемого нами мира в некоторый момент времени, набор «горизонтов» восприятия, которые мы можем рассматривать, объем нашей памяти, широту охвата нашего опыта и пр. Эти границы означают то, что человек склонен решать сложные проблемы посредством разделения их на такие части, с которыми можно легко справиться. Использование таких интеллектуальных приемов предполагало необходимость отброса огромного количества информации. Целые огромные области мира оказывались «за кадром».

Подарив миру идею ограниченной рациональности, Саймон предоставил возможность другим заняться ее дальнейшим развитием в практических экспериментах. Ближе к концу своей речи 1978 года Саймон обратился к двум подававшим большие надежды когнитивным психологам – Амосу Тверски из Стенфордского университета и Даниелу Канеману из Еврейского университета (с ними мы уже встречались). Они, работая в том же направлении, уже получили некоторые результаты. Тверски и Канеман провели ряд социальных экспериментов, нацеленных на дальнейшую детальную разработку и проверку теории Саймона.

В 2002 году Канеман был удостоен Нобелевской премии за его вклад в развитие новой области исследований, получившей название поведенческой (бихевиористской) экономики. Специалисты, работавшие в этой области в 1980-е и 1990-е годы, длительное время наблюдали за миром финансов. И случай с брокерами фонда LTCM, которые зациклились на частных наборах данных, упустив из виду более значимые исторические тренды, стал как раз таким достойным изучения кейсом.

2.

Крах LTCM показал, что некоторые хорошо оплачиваемые банкиры с Уолл-стрит смотрели на мир сквозь увеличительное стекло. Пока ничего удивительного. Но основная идея, ставшая фундаментом такой зарождающейся научной дисциплины, как поведенческая экономика, заключалась в том, что в ловушку увеличительного стекла попадают не только банкиры с Уолл-стрит. В нее попадает каждый из нас. Пожалуй, лучше разобраться на примерах.

Линда – умная и открытая одинокая 31-летняя женщина. Она окончила философский факультет университета. Студенткой ее очень волновали проблемы дискриминации и социальной справедливости, и еще она участвовала в антиядерных демонстрациях. Что будет более вероятным?

(1) Линда – банковский служащий.

(2) Линда – банковский служащий и убежденная феминистка.

Большинство из нас выберет ответ (2), но он вовсе не является более вероятным. Рассмотрим математическую основу вопроса. Шансы на то, что Линда удовлетворяет обоим условиям – что она и банковский служащий, и феминистка, – всегда меньше, чем шансы на то, что она будет удовлетворять лишь одному условию – что она банковский служащий. Но сам вопрос падает на благодатную почву наших когнитивных искажений. Мы склонны к поспешным выводам, в которых отталкиваемся от того, что уже видели раньше. Как только мы встречаем понятия «социальная справедливость» и «феминистка», рука сама тянется обвести в кружок второй ответ, и мы забываем вникнуть в детали и рассмотреть ситуацию объективно. Мы сразу делаем заключение, которое может привести нас к ложному ответу.

Давайте возьмем еще один пример. Предположим, что я только что дал вам 1000 долларов, чтобы вовлечь вас в свой эксперимент. И я предлагаю вам выбор:

(a) вы можете с 50 %-ной вероятностью выиграть еще 1000 долларов

или

(b) можете получить гарантированно 500 долларов.

Что вы выберете? Запишите свой ответ.

А сейчас отвлекитесь от предыдущего и ответьте на новый вопрос. Предположим, что вы на шоу-викторине и только что выиграли 2000 долларов. Ведущий предлагает вам финальный раунд, в котором вы

(c) можете с 50 %-ной вероятностью проиграть 1000 долларов

или

(d) гарантированно теряете 500 долларов.

Что вы выберете? Запишите свой второй ответ.

Тверски и Канеман провели в двух группах эксперимент, подобный этому, еще в 1979 году. Первая группа отвечала на первый вопрос. Большинство, 84 %, остановило свой выбор на варианте (b), гарантировавшем им 500 долларов. Вторая группа отвечала на второй вопрос, и большинство, 69 %, предпочло вариант (с), дававший шансы 50:50 потери суммы в 1000 долларов. Ваши результаты могут незначительно исказиться из-за того, что я задал вам друг за другом сразу оба вопроса, но идея должна быть понятной. Формат выплат в обоих вопросах одинаков, а вот наша реакция на них расходится. В обоих случаях у нас есть 50 %-ная вероятность остаться с суммой в 2000 долларов и 100 %-ная вероятность – с суммой в 1500 долларов. Но большинство из нас будут демонстрировать совершенно разную реакцию в зависимости от того, как подается ситуация выбора: как ситуация выигрыша или как ситуация проигрыша. Мы «избегаем риска в случае позитивных перспектив», но «готовы рискнуть, если перспективы негативны».

Тверски и Канеман проводили свои эксперименты и на хорошо образованных людях. То, что они обнаружили, вполне подтверждает тезис, согласно которому мы все воспринимаем мир с определенной долей встроенных искажений. Каждому из этих искажений ученые присвоили имя. Так, эксперимент с Линдой обнаружил «ошибку конъюнкции», а выбор различных вариантов денежных сумм получил название «теория перспектив».

Также еще появилась «ошибка репрезентативности» – тенденция предполагать, что прошлое предсказывает будущее на основании того, что прошлые события еще свежи в нашей памяти. Как и игроки в рулетку склонны предполагать, что вслед за выпавшим черным с большей долей вероятности выпасть должно красное поле. На деле, вероятность выпадения черного или красного поля каждый раз равна 50:50. Наши ожидания находятся под воздействием того, что мы видели до этого. Мы исходим из того, что у мира есть какой-то способ поддержания баланса, в том числе и в ситуации выпадавшего ранее черного поля. Новичок же за игровым столом такой ошибки никогда не допустит.

В другом случае люди давали ответ на задачу:

8 x 7 x 6 x 5 x 4 x 3 x 2 x 1 =?

совсем не так, как другая группа, решавшая задачу в иной последовательности:

1 x 2 x 3 x 4 x 5 x 6 x 7 x 8 =?

Итог, несомненно, был один и тот же, но «8» в начале задачи формирует ожидание большего результата. Среднее арифметическое ответа первой группы было 2250, в то время как у второй группы – 512. Правильный ответ был 40320.

В случаях, когда индивидуальный выбор оказывается «в ответе» за значительные расхождения в общих итогах – как в ситуации финансовых рынков, – инструменты, разработанные Тверски и Канеманом, предлагают новый способ интерпретации событий. За четыре века купцов и торговцев на бирже то охватывал оптимизм, то пессимизм, что и вызывало образование «фондовых пузырей». Эти пузыри имели разные причины, и вряд ли возможно объяснить их появление каким-то одним общим фактором. Одним вариантом объяснения можно считать моменты неподвластных разуму эмоций, когда людей одолевает стадный инстинкт. Другим вариантом, как в случае с LTCM, может быть предположение о вполне осознанных, но неверных суждениях.

Если истинно первое утверждение, то фондовые пузыри неизбежны. Но если же проблема кроется в инвесторах, чьим вниманием завладели не те составляющие проблемной ситуации, то есть выбравших не ту систему в качестве фокуса, то проблема должна исчезнуть со временем, как только инвесторы научатся в моменты кризиса корректировать свои мыслительные процессы. Если эмоция всегда была частью спекулятивного пузыря, то когда дело касается неверных суждений, основной причиной будут скорее ошибки в поисках верного формата проблемы, нежели чистая необдуманная глупость.

Взять, к примеру, тюльпаноманию. В начале 1600-х годов бюргеров Амстердама прямо-таки охватила общенациональная мания. В течение длительного времени именно голландцы лидировали в мире полезных и практичных финансовых инноваций. Одним из таких новшеств стало появление первой в мире фондовой биржи, Амстердамской, которая открыла свои двери в 1602 году. Первые торги провела Голландская Ост-индская компания, которая тем самым предотвратила отзыв капитала своими партнерами. В противном случае компания поставила бы под угрозу свою финансовую безопасность, которая была необходима для планирования ее проектов. Вновь открытая фондовая биржа позволила инвесторам продавать свою финансовую долю в компании другим инвесторам без смены собственника, каковая сказалась бы на самой компании. Идея была замечательной, но тюльпанный пузырь, случившийся несколько десятилетий спустя, оказался весьма непростым моментом в истории этой биржи.

Торговцы платили баснословные деньги, чтобы буквально на несколько дней завладеть тюльпанной луковицей, прежде чем перепродать ее другому покупателю-энтузиасту. Semper Augustus, тюльпан, имевший цветки с темно-красными лепестками и белыми полосками, был продан в 1625 году за 2000 гульденов. Несколькими годами позже, в 1638 году, «Ночной дозор» Рембрандта был продан примерно за ту же цену. А 1625 год стал лишь началом. Пузырь просуществовал аж до 1637 года, когда торговец, купивший луковицу на аукционе, отказался показаться и заплатить за нее. За все это время тюльпаномания вызвала к жизни множество разного рода инноваций. Получили широкое распространение фьючерсные контракты. Торговцы изобрели способ покупки конкретной луковицы в будущем по фиксированной цене. Эти контракты сами по себе стали предметом спекуляций. (Конечно же, для современных биржевиков все это стандартные практики.)

Сегодня тюльпаномания представляется абсурдной. Майк Даш, британский журналист, как-то написал в своем обзоре, посвященном тому периоду: «Невозможно понять природу тюльпаномании, если не учитывать тот факт, что тюльпаны разительно отличались от всех цветов, известных садоводам XVII века». Но вовсе не очевидная непохожесть тюльпанов на все остальные цветы породила финансовый беспредел. Равно как дело было и не в том, что трейдеры зациклились на раздутых акциях. Пользуясь теорией Тверски и Канемана, можно сказать, что это было нечто менее очевидное. Это была склонность полагать, что ближайшее прошлое предопределяет будущее. Как только пузырь образовался, вовсе не всепоглощающая любовь к тюльпанам его питала, но близорукая вера в то, что завтрашняя цена будет выше вчерашней без учета долгосрочных тенденций. Другими словами, инвесторы исходили из тех цен на тюльпаны, какими они были «на прошлой неделе», и упустили из внимания последние несколько десятилетий. Ту же ошибку допустили и в LTCM. И именно эту ошибку все мы склонны совершать за игровым столиком в казино.

3.

Из всех упомянутых и подобных им историй возникает соблазн сделать вывод о том, что человеческая природа неизменна. Альтернативный вариант – тезис о том, что общества не помнят ошибок истории, а вот отдельные люди – да. Дети тех людей, которые справились с тестом Дункера со свечой, не имели никаких преимуществ, когда они сами в первый раз столкнулись с тем же тестом. Но решив его единожды, они уже никогда в нем не ошибались. Также и те инвесторы, которые погорели во время тюльпаномании, вряд ли стали бы вкладывать деньги еще раз в какое-нибудь весьма рисковое предприятие, но их потомки вполне могли вложиться в пузырь доткомов.

Различие это весьма существенно. Мы не можем преодолеть человеческую тягу к использованию «увеличительного стекла». Всегда будут такие моменты, когда мы, зациклившись на чем-то второстепенном, будем совершать неправильный выбор. Но даже самые ревностные защитники могут пересмотреть свои позиции, если им помочь увидеть нужные нюансы проблемной ситуации, – то есть если они произведут «перекадровку», изменят угол зрения на проблему. Возьмем пример с недавним глобальным финансовым кризисом. И хотя впоследствии больше всего обсуждался вопрос, какая реакция была бы наилучшей, гораздо более важным был вопрос о том, почему он вообще случился. Проницательный ответ был дан одним из самых больших сторонников свободного рынка.

23 октября 2008 года Алан Гринспен был приглашен выступить перед комитетом американского конгресса со своим анализом истоков кризиса. До 2006 года, в течение почти двух десятилетий, Гринспен был председателем Федеральной Резервной системы. Удерживая низкими процентные ставки и тем самым поддерживая активные темпы экономического роста и благосостояния на всем протяжении 1990-х и 2000-х годов, он заработал себе хорошую репутацию. Тогда же, когда кредитные рынки оказались в глубокой стагнации, а банки начало лихорадить, Гринспена пригласили в комитет предложить свое объяснение происходящих событий. Заявление Гринспена Генри Ваксману, конгрессмену-демократу от Калифорнии и председателю комитета, было весьма показательным:

Гринспен: Я имею в виду, что я обнаружил дефект. Не знаю, насколько важный и насколько устойчивый. Но он меня расстроил. Но если я могу – если позволите – ответить на этот вопрос…

Ваксман: Вы обнаружили дефект в реальности?

Гринспен: Дефект в модели, которую я воспринимал как критически важную, фундаментальную действующую структуру, которая и определяет, как устроен мир, так сказать.

Ваксман: Иными словами, вы обнаружили, что ваша картина мира, ваша идеология неверны. Они не работают.

Гринспен: Именно так. Именно это и стало причиной испытанного мной шока, поскольку все это значило, что сорок лет, а то и больше, я жил с полным убеждением, что она прекрасно работает.

Этим своим замечанием Гринспен выказал свою готовность скорректировать свое восприятие мира под воздействием новых фактов. Обнаруженный им дефект касался вопроса о том, насколько эффективно были способны банки оценивать риски. Одно из его ключевых положений состояло в том, что все имеющие свой собственный интерес организации (и инвестиционные банки в особенности) способны обходить стороной вредоносные события, поскольку подобное поведение было как раз в их интересах. И как раз не недостаток личной заинтересованности положил их на обе лопатки в 2007, а неспособность распознать риски.

В своем выступлении Гринспен отметил:

Исходя из моего опыта, который у меня немалый – за плечами 18 лет работы в государственных регулирующих органах и столько же в частном секторе, и особенно 10 лет проведенные мною в крупном международном банке, – специалисты по кредитованию, работающие в банках, знают гораздо больше о рисках, связанных с людьми, которым банки через них одалживают деньги, чем самые продвинутые сотрудники Федерального Резервного банка.

Однако инструменты, которыми пользовались эти сотрудники, были больше похожи на увеличительное стекло, чем на зеркало. Гринспен продолжал:

В последние десятилетия значительный прогресс пережили области управления рисками и система ценообразования, в которых применялись лучшие идеи математиков и финансовых экспертов вместе с развивающимися компьютерными и коммуникационными технологиями. За открытие модели ценообразования, которая лежит в основании продвижения рынка деривативов, была присуждена Нобелевская премия. Эта современная парадигма управления рисками десятилетиями не теряла своей актуальности. Однако вся теоретическая конструкция летом прошлого года рухнула из-за того, что исходные данные, использованные во всех моделях по управлению рисками, покрывали только два последних десятилетия – период эйфории. Если бы модели учитывали исторические периоды депрессий, требования к капиталу были бы гораздо выше, и финансовый мир, как я считаю, был бы сейчас в гораздо лучшей форме. (Курсив мой – Э.Н.).

Ошибка, на которую указал Гринспен, была точь в точь такой же, что совершили еще в 1990-е Джон Меривезер со своей командой LTCM, а также что за декаду до этого обнаружили во всех нас Тверски и Канеман. Мы склонны концентрировать свое внимание на ближайшем прошлом в ущерб более глобальной картине реальности. Признание этого – первый шаг на пути разрешения проблемы.

Гринспен, правда, ограничился довольно мягкой критикой. Проблема заключалась не только в том, что в банках мир воспринимали через увеличительное стекло. Подобная поведенческая стратегия закреплялась системой дополнительных развиваемых стимулов и институтов. Можно написать целую книгу (что, собственно, и делали неоднократно) об институциональных структурах, которые приковали людей к этой системе мышления тем, что вознаграждали их финансово за те решения, которые не несли в себе личных финансовых рисков. И хотя основное бремя потерь в LTCM легло на плечи самих управляющих фонда, это было скорее правилом, чем исключением. Однако смысл упоминания того признания, которое было сделано Гринспеном, в том, чтобы указать, что после моментов провала всегда возможно провести корректировку.

Конечно, финансовый мир полон компьютерных гениев и дипломированных математиков – а значит, это как раз то самое место, где в порядке вещей встретить людей, воспринимающих мир через увеличительное стекло компьютерных моделей. Но урок «смены формата» вполне может быть вынесен и за пределы финансового мира. Взять хотя бы проблему совершенно иного рода – такую, как война. Возможно ли воевать четыре года, по прошествии которых вдруг выяснить, что все было мимо цели? И если это так, то, может, секрет победы в «перекадровке» образа своего врага?

Глава 2. Как обнаружить боевиков в тумане

В марте 2007 года журналист из Washington Post задал вопрос Дэвиду Килкаллену, насколько убийство Усамы бен Ладена значимо для завершения войны с террором.

«Не очень, – ответил тот. – Все зависит от того, кто это сделает». Килкаллен обрисовал два возможных сценария. «Сценарий первый: американские солдаты огнем проложат себе путь в некую долину в Пакистане, где и убьют бен Ладена. Это не остановит войну с террором – это лишь превратит бен Ладена в мученика».

Второй сценарий предполагал, что боевики сами восстанут против бен Ладена и казнят его по своим законам. «Если бы такое произошло, – сказал он, – то наверняка положило бы конец мифу об Аль-каиде».

Килкаллен, который в то время работал главным советником по противодействию повстанческим движениям у генерала Петреуса, бывшего тогда командующим международными силами в Ираке, высказал весьма тонкое замечание по поводу войны с террором. Победа в войне, как он позже сказал мне, никак не была связана с убийством террористов. Она была связана с прекращением повстанческой деятельности, из которой и вырос терроризм. Одну из этих целей разглядеть не составляло никакого труда: террористы носили оружие, управляли самолетами и бросали бомбы. Другая же цель, и, пожалуй, более важная, оставалась практически скрытой от глаз для подавляющего большинства, включая самих военных.

Начать с того, что второй вариант рассмотрения конфликта противоречил интуиции. Он фокусировался на тех сетевых каналах, которые было трудно обнаружить. Причина, по которой многие его не замечали – и потому зацикливались исключительно на уничтожении врага, – вполне вероятно, имела психологическую природу. Дэниел Саймонс и Кристофер Шабри, психологи из Гарвардского университета, обнаружили сходный феномен в поведении людей в обычных социальных обстоятельствах.

В 1998 году они провели социальный эксперимент, в котором две баскетбольных команды – одна в белой спортивной форме, другая в черной – ревностно боролись за мяч. Игра шла всего минуту; ее запись показали группе студентов Гарварда. Перед показом видео студентам дали задание. Одни должны были считать пасы, переданные белой командой, а вторые – черной. После просмотра видео их спросили, заметили ли они что-нибудь необычное. В половине случаев ответ был отрицательным. Вторая половина группы признались, что да, заметили. Они сказали, что видели человека, одетого гориллой. Он был среди игроков – побил себя в грудь и убежал. Этот эксперимент с невидимой гориллой с вами сейчас уже не сработает, потому что вы знаете, чего ожидать. Если вы хотите сами поэкспериментировать, то покажите видео с YouTube не знающему о нем другу.

Итоги эксперимента с невидимой гориллой были весьма неожиданными, и вскоре после их опубликования эксперимент приобрел невиданную популярность. В своей статье Саймонс и Шабри задавались вопросом, почему многие люди не заметили гориллу. Все, как они объяснили, восходит к особенностям восприятия. Когда мы смотрим на мир, мы подчас не видим определенных вещей. Звучит странно, но смысл весьма очевиден. Концентрируясь на конкретных явлениях или идеях, мы упускаем из виду остальные тенденции или феномены в окружающем нас мире. Горилла была невидимой не потому, что не существовала, а потому, что не существовала в нашем восприятии. Но как только мы осознаем свою собственную близорукость, мы уже больше не повторяем прежней ошибки. Те из участников эксперимента, которые знали о горилле, замечали ее всякий раз.

Невидимая горилла – это лишь один пример. Есть и другие, например, с креслом в кинозале. Зачастую мы ищем себе кресло и при этом не замечаем своих друзей, сидящих буквально перед нашим носом и энергично машущих нам руками. Если обратиться к теоретическому фундаменту эксперимента, то идея будет следующей: способ нашей обработки информации значительным образом влияет на качество полученных нами итоговых ответов. Зачастую первое впечатление обманчиво.

Эксперимент с невидимой гориллой, кажется, так и остался незамеченным, поскольку шестая бригада спецназа ВМС США все-таки вторглась в лагерь бен Ладена в пригороде Абботтабада и застрелила человека, который больше десяти лет держал в страхе весь Западный мир. Положила ли смерть бен Ладена конец войне с террором? Ответ зависит от фокуса восприятия войны. Если война – это уничтожение террористов, то убийство бен Ладена было бы смертельным ударом. Но если подкорректировать систему восприятия и перенести внимание на вещи менее очевидные – на людей, которые взялись за оружие под влиянием своих представлений об исламе и о Западе, – то окончание войны будет видеться уже не столь однозначно.

В первые годы президентства Джорджа Буша-младшего журналист Боб Вудворд писал, что президент понимал войну очень конкретно. В верхнем ящике стола в своем Овальном кабинете Буш держал папку с личными делами двадцати двух самых опасных террористов – президент, сам большой фанат баскетбола, называл ее «счетной карточкой». Каждый раз, когда кого-то из них убивали или схватывали, он перечеркивал его фото крест-накрест. Это был один из способов измерения прогресса в войне с террором, который концентрировался на очевидном показателе – вооруженные боевики против сил коалиции. Но вовсе не обязательно этот подход был самым успешным.

1.

В 1946 году, сразу после того как Союзные войска победили Гитлера, французского генерала Рауля Салана направили во Вьетнам провести серию бесед с Во Нгуен Зяпом. Салан входил в состав переговорной группы, целью которой было подтверждение сохранения французского влияния во Вьетнаме. Миссия, в конечном итоге, провалилась: Зяп продолжил командование и в итоге стал одним из самых почитаемых генералов в Северном Вьетнаме. Он победил французскую армию под Дьенбьенфу в 1954 году, чем ознаменовал конец Первой Индокитайской войны. И он же привел свою армию к победе над американцами двумя декадами позже. Зяп был антизападником, анти-модернистом и коммунистом. Но в 1946 году он признался в интервью Салану, что самое большое влияние в становлении его военного мышления оказал на него Брайтон. «Мое Евангелие борьбы – это мемуары «Семь столпов мудрости» Т. Э. Лоуренса, – признался он Салану. – Я с ними не расстаюсь».

Мы скоро вернемся к Т. Э. Лоуренсу, более известному как Лоуренс Аравийский. Но перед этим стоит отметить, что выбор Зяпа был весьма необычен: в большинстве своем западная военная теория отталкивалась от совсем иного мыслителя, Карла фон Клаузевица. Клаузевиц был прусским солдатом и мыслителем. В 1832 году, уже после его смерти, его жена опубликовала книгу, ставшую самой известной его работой – книгу «О войне». Книга раскрывала его подход к определению сущности военного конфликта. Для Клаузевица, все строилось вокруг армий и наций. Войны выигрывались тогда, когда армии были способны «превзойти врага» силой либо «оккупировать некоторые из его приграничных территорий». И хотя политическое измерение военных столкновений признавалось, оно оставалось в тени.

Формула Клаузевица отражала тот принцип, согласно которому разрешались все военные конфликты, начиная с донаполеоновских времен и вплоть до ХХ века. В большинстве своем, войны были формой организованного насилия между национальными государствами, исход которых всегда решался в прямом столкновении вооруженных сил на поле боя. С разрешением генералами нетрадиционных трудностей, победы, в большинстве своем, стали связаны скорее с технологиями и тактиками ведения боя, чем с переосмыслением самой природы врага. К примеру, задача с траншеями во время Первой мировой войны требовала от генералов преодолеть возникший тупик лобовой атаки сменой тактики, нежели сменой самого понимания победы.

Вклад Лоуренса в военную теорию заключается в том, что он помог провести переосмысление поля сражения. Подобно тому, как рынки капитала были слишком сложными, чтобы их было можно вписать в финансовые модели фонда «Долгосрочное управление капиталом», Лоуренс доказывал, что некоторые военные конфликты были слишком сложными, чтобы их можно было разрешить посредством столкновения двух армий. Фокусировка не на той системе приводит к неверному результату.

Не Лоуренс придумал партизанскую войну. И не он был первым британским солдатом, который про нее написал. Еще в 1896 году Ч. Э. Коллвелл написал работу «Маленькие войны, их принципы и практики», в которой описал опыт Британии, осуществлявшей имперскую полицейскую политику. Однако Лоуренс был одним из самых успешных практиков ведения партизанской войны. Он пришел к своим идеям во время службы на Ближнем Востоке приблизительно в те годы, когда шла Первая мировая. Сразу после того как Германия объявила войну России, Османская империя высказала согласие выступить в союзе с Германией. Это решение подтолкнуло Хуссейна, шерифа Мекки, а также его сына Файсала поднять арабов на восстание против османских турок и объявить самостоятельность большей части Ближнего Востока. Британская армия согласилась предоставить на время арабским кланам небольшую группу своих сотрудников разведки в поддержку их восстанию.

Турецкая армия насчитывала 50 000 солдат и имела хорошо укрепленные бастионы в таких местах, как Медина. Арабов же всего было 3000 человек. Первым впечатлением Лоуренса было: арабы обречены. Но он быстро понял, что это утверждение было бы правдой, только если его рассматривать в формате западной системы военной подготовки с ее страстью к тому, что есть «этика современной войны, которая требует встречи с армией врага, определения ее центра силы и разгрома ее в бою».

Лоуренс же утверждал, что наиболее эффективным способом борьбы с превосходящим по силам противником будет тактика физического и психологического изматывания врага посредством небольших столкновений и стратегических вылазок – что, собственно, и составляет суть партизанской войны. Бороться с подобным противником всегда «тяжело и долго – это как есть суп с помощью ножа». Арабские бойцы были хорошо подготовлены к ведению автономной партизанской войны. Совсем не так, как солдаты, обученные в западных армиях – каждый был обучен воевать сам по себе. «Арабы действовали просто и самостоятельно, – писал он. – Каждый боец находился на передовой и каждый был самодостаточен. У нас не было ни связистов, ни строевых частей. Эффективность функционирования каждого человека была исключительно его личной эффективностью».

Лоуренс стал лидером арабского восстания, но в последующие десятилетия его урок был перенят и другими национальными революциями. Мао задействовал повстанческую тактику, чтобы прийти к власти в Китае. Те же методы использовали Че Гевара и Карлос Маригела в Латинской Америке. Ко времени, когда в 1948 году британская армия подошла к полуострову Малайя, тактика Лоуренса уже оказалась направленной против Империи.

Война в Малайе стала непростым опытом для армии Британского Содружества, которую она вела против Малайской национальной освободительной армии, бывшей военной силой малайской коммунистической партии. Еще не отойдя от стратегии борьбы «на передовой», британские войска не смогли справиться с партизанским движением. Большинство самых успешных операций малайской армии тактически не предполагало задействования оружия.

Малайские коммунисты заметили, что местное население испытывало сильное недовольство британцами. Втягивая британскую армию в сражения посредством организованных в джунглях засад, повстанцы провоцировали жесткий ответ, чем возбуждали еще больше недовольства. Ричард Клаттербак, специалист по военному делу, писал, что «новые бригадные командиры прибывали из Англии, ностальгируя по Второй мировой войне или же еще не «остыв» от широкомасштабных операций в Германии». И физически, и умственно они были отлично подготовлены выигрывать сражения военной силой, совершенно упуская из виду политические и социальные измерения конфликта.

Значительные сдвиги в британской военной тактике произошли в начале 1950 года, когда генерал-лейтенант сэр Гарольд Бриггс был назначен начальником оперативного управления. Бриггс сместил фокус ведения войны со стрельбы по неприятелю на победу среди местного населения. Его идея заключалась в том, что правильный подход должен быть ориентирован на снятие политического недовольства. Он утихомирит местных жителей и тем самым изолирует повстанцев. Позже его план был осуществлен под командованием генерал-лейтенанта сэра Джеральда Темплера, который пришел ему на смену в 1952 году. Темплер смотрел дальше, за горизонт видимого конфликта. «Огневая составляющая войны – это только 25 процентов всех хлопот, другие 75 процентов в том, чтобы переманить жителей страны на нашу сторону», – позже говорил он. Это вовсе не был пацифистский подход. Темплер буквально подкупал местных жителей за предоставление информации о повстанцах, предлагая им такие услуги, как водопроводная вода, медицинская помощь и электроэнергия. Когда же они проявляли несговорчивость, вводились различные механизмы наказания. Также с целью вовлечения противника в небольшие локальные стычки, а не в масштабные развернутые сражения, Темплер начал использовать специальную авиадесантную службу (SAS). Поворот в осмыслении войны, совершенный Темплером, предполагал борьбу с использованием таких скрытых рычагов, как экономические стимулы, социальные услуги и создание стабильного правительства.

Война в Малайе закончилась установлением независимости Малайзии. Как только с колониальным контролем над страной оказалось покончено, британцы стали расценивать свое участие там как победу, поскольку коммунистическое восстание оказалось подавленным, и было установлено стабильное управление. Несмотря на волну публикаций, которые вызвала война в Малайе, более серьезный урок – необходимость рассматривать противника вне традиционной системы координат – все же постепенно внедрялся в военное мышление. Однако уроки Малайи не вспомнили во Вьетнаме, когда США, лидировавшая уже тогда супердержава, оказалась втянутой в своего рода партизанскую войну.

В 1964 году генерал Уильям Уэстморленд принял на себя командование американскими войсками во Вьетнаме. Подход Уэстморленда к войне сводился к миссии «найти и уничтожить» в отношении Вьетконговской армии, возглавляемой в то время Во Ньгуен Зяпом. Зяп взял на вооружение тактику Лоуренса по командованию вьетнамскими деревнями и организации внезапных атак на армию США. Эта стратегия оказалась весьма продуктивной. В то время, как Уэстморленд одерживал победы на линии фронта – такие как битва в долине Йа-Дранг и Тетское наступление, – он практически ничего не делал, чтобы завоевать умы и сердца людей.

Со временем для решения и этой задачи были созданы специальные подразделения. В 1965 году, к примеру, были созданы смешанные роты для совместных действий по борьбе за местные городки и деревни. В этих подразделениях американские морпехи объединялись с вьетнамской национальной гвардией и совместно выстраивали взаимоотношения с местными общинами, дабы изолировать их от Вьетконга. Начиная с 1968 года, эти подразделения получили больше полномочий, когда командование принял на себя генерал Крейтон Абрамс. Но этого было недостаточно, да и время было упущено. Военные действия совсем истощили ресурсы американского общества, и вновь избранный президент Никсон приказал вывести войска.

Одним из уроков, полученных Соединенными Штатами во время войны во Вьетнаме, стало не изменение подхода к трудным военным кампаниям, а их избегание. Колин Пауэлл, занявший при Джордже Буше-младшем пост госсекретаря, был во Вьетнаме еще неопытным майором. В 1992 году Пауэлл, будучи председателем Объединенного комитета начальников штабов, подготовил весьма знаковую статью для Foreign Affairs, она называлась «Вооруженные силы США: грядущие вызовы». Она на десятилетие задала тон военной доктрине. Наряду с другими вопросами, Пауэлл говорил о том, что США не следует вступать в военные конфликты за пределами страны, если результат военных действий неясен и труднопрогнозируем. Это подтвердилось удивительно успешными для американских войск боевыми операциями, такими как Первая война в Персидском заливе 1990–1991 годов. Но США не всегда могут выбирать битвы сами себе.

2.

В то же самое время, когда в Соединенных Штатах формировалась «доктрина Пауэлла», молодой австралийский капитан армии жил в джунглях Западной Явы и занимался изучением того, что в скором времени станет следующей волной глобального военного конфликта. Дэвид Килкаллен – человек, у которого Washington Post в 2007 году брали интервью о бен Ладене, – провел середину 1990-х в Индонезии, занимаясь полевыми исследованиями в области политической антропологии. То, что он обнаружил, помогло десятилетие спустя переосмыслить сущность войны с террором.

Исследование Килкаллена касалось сепаратистского исламского повстанческого движения под названием Дарул Ислам (Darul Islam). Информация об этой группе попалась ему на глаза во время одного из посещений музея в Индонезии. Дарул Ислам была практически неизвестна на Западе, но именно эта группа в 1950-1960-е годы поднимала восстания против индонезийского правительства и имела силы, вдвое превосходившие войска, которые противостояли Британии в Малайе.

«Что было интересно в этом конфликте, это та легкость, с которой победило индонезийское правительство», – прокомментировал мне позже ситуацию Килкаллен. – «И мне захотелось докопаться до причин».

Деревни, в которых Килкаллен проводил свои полевые исследования, гнездились в долине, окруженной пиками Прянганских горных цепей высотой в 5000 футов. В них еще за полвека до настоящих событий зарождалось повстанческое движение. Местные органы власти предоставили Килкаллену двух сопровождающих, чтобы те присматривали за ним, но им скоро наскучило кружить по горам туда-сюда.

Они сказали: «Ладно, пожалуй, мы вернемся в Бадунг. Звони, если что-то понадобится, и мы сами будем наведываться к тебе раз в неделю». Так рассказывал мне Килкаллен.

Как только они ушли, изменилась и манера местных жителей держаться с ним. До того момента он получал весьма предсказуемые ответы. «Люди вели себя приветливо и по-доброму и охотно отвечали на мои расспросы о том, предыдущем, восстании, уже ставшим историей», – вспоминал позже Килкаллен. Но как-то вечером, когда он один сидел на крыльце своего домика, четверо молодых людей – один с кейсом, а остальные с длинными ножами – прокрались к деревню и пришли к нему. Двое были из местных, а двое других были арабами. По прибытии арабы начали его расспрашивать. Почему он заинтересовался Дарул Исламом? Почему бы ему было просто не отправиться в библиотеку? И сколько раз он приезжал к ним раньше?

В кейсе оказалась гитара (ножи к тому моменту уже были спрятаны), и самый молодой из них достал ее и предложил остальным спеть. Первая серия вопросов оказалась довольно прямолинейной, но по мере приближения ночи вопросы арабов становились все более напряженными. Что он думал об Израиле? Нравились ли ему Соединенные Штаты? И почему они не смогли отстоять права мусульман на Балканах, где бесчинствовали сербы-христиане?

Первоначально все эти вопросы привели Килкаллена в замешательство, показавшись совершенно не к месту, но позже, уже той же ночью, местные жители начали постепенно открываться ему. Они признались ему, что все прежние их ответы были неправдой. Все на самом деле случилось совсем не так, и сейчас они готовы были поделиться подлинной историей.

Выяснилось, что Килкаллен оказался в эпицентре действующего повстанческого движения. Оно десятилетиями никак не проявляло себя, но проблемы, когда-то породившие само движение, вновь становились актуальными. «Ребята из Дарул Ислама говорили мне: "Нас продолжают угнетать. Наша религиозная свобода попирается диктатором Сухарто, поэтому наше движение продолжает действовать"». Но повстанческое движение нельзя понять (или победить) через обычное противостояние двух военных сил, наводящих оружие друг на друга. Его суть может быть понята только посредством погружения в области гораздо более трудные и неоднозначные – в местные политические распри.

Любопытным мне показалось и присутствие арабов. В то же самое время, когда в Индонезии вновь поднималась повстанческая волна Дарул Ислама, Аль-Каида старалась вовлечь и это и другие повстанческие движения в горизонт разгорающейся глобальной войны. «Во время моей первой поездки, – рассказывал мне Килкаллен, – движение Дарул Ислама как раз определялось с тем, объединяться ли с Аль-Каидой в порыве глобального джихада или же продолжать в том же духе местного сепаратизма».

Килкаллен пришел к выводу, что глобальный джихад вместо образа явного противника с четко очерченным профилем, с которым возможно прямое фронтальное противостояние, представляет собой сплав сложно взаимодействующих между собой политических альянсов. В этой части Индонезии таковым оказалось местное повстанческое движение Дарул Ислама. Это было националистическое крайне традиционалистское, противное всяческой модернизации, движение, интересы которого по преимуществу ограничивались кругом локальных вопросов. Была там и другая организация – Джемайя Исламийя (Jemaah Islamiyah). Она была ориентирована на более глобальные цели и имела тесные связи с Аль-Каидой. В ее задачи входило установление халифата по всей юго-восточной Азии, и она пыталась использовать местные политические мотивы, вызывавшие недовольство Дарул Ислама, с целью вовлечения ее в более масштабную войну. Эти группы работали сообща, но для победы над ними подходы требовались разные.

В конце концов, Дарул Ислам так и остался локальным движением, но именно он изменил тот подход, с помощью которого Килкаллен определял терроризм. Как он позже говорил мне, существует два вида террористов. Одна группа – это глобальные джихадисты, постоянно переезжавшие с одной передовой линии конфликта на другую. Это были ярые радикалы, всегда рвущиеся в эпицентр боевых действий. Таких в Ираке, по оценкам Килкаллена, было лишь 2 %. Остальные же – местные повстанцы, которые были бы только рады остаться в стороне от военного конфликта, будь сняты их местные политические претензии. Справиться с такими противниками довольно просто: нужно лишь изолировать их от движения глобального джихада и решить их местные проблемы. Это различение представляется важным для выбора того подхода, который следует использовать для решения конкретной проблемы. Вовсе не всегда правильно взять и перестрелять всех «плохих парней с пистолетами».

Именно занявшись устранением причин местного недовольства, правительство Индонезии смогло справиться с восстанием Дарул Ислама в 1950-е и 1960-е годы. Здесь же стоит искать и ключ к победе в войне с современным терроризмом. Еще в 1990-е решение было совершенно не очевидным, но уже в начале 2000-х оно стало потихоньку проявляться.

До 11 сентября еще сохранялся немой вопрос: что же делать с Аль-Каидой? В 1998 году заложенными в грузовиках взрывными устройствами практически одновременно были убиты люди у посольств США в Кении и в Танзании. Позже была установлена связь между этими бомбами и местными членами организации Египетского исламистского джихада, которые оказались связаны с Аль-Каидой. Во второй половине 2000-х разбомбили американский эсминец УРО «Коул», пришвартованный в одном из портов Йемена. Ответственность за теракт взяла на себя Аль-Каида. В начале 2001 года Ричард А. Кларк, возглавлявший при Буше Группу антитеррористической безопасности, задал госсекретарю Кондолизе Райс такой вопрос: «Мы серьезно рассматриваем угрозу, идущую от Аль-Каиды? Вообще, Аль-Каида – это серьезно?» Если Аль-Каида – это кучка террористов-фанатиков, как отметил Кларк, то проблему, возможно, и не получится решить раз и навсегда, но лишь только локализовать. Такая группа превратится «в постоянный источник неприятностей, убивая каждые полтора-два года энное количество американцев». Но если эта группа есть часть живой функционирующей организации, которая вербует на местах на глобальную террористическую кампанию всех, кто выказывает свое недовольство, – это уже совсем другая история.

Килкаллен был убежден в необходимости пересмотра нашего подхода к решению таких конфликтов. В центре внимания должна находиться правильная система, и это не террористы – непримиримые борцы, – а их сети – повстанческие движения по всему миру. Глобальное повстанческое движение – это и есть тот живой и действующий организм, победа над которым предполагает разрушение социальных сетей, провоцирующих рост враждебности, а также разрыв связей между глобальными джихадистами и людьми «на местах», обеспокоенными тем, что происходит вокруг них.

Где бы вы стали искать эти сети? И как бы решили их разрушить? Эти вопросы разбираются в изданной в 2004 году книге Марка Сейджмана «Сетевые структуры терроризма». Сейджман – бывший оперативный сотрудник ЦРУ и судебный психолог. Он оставил службу, чтобы заняться изучением биографий подозреваемых в терроризме. Его выборка составляла 400 человек, каждый из которых так или иначе выбрал США в качестве цели своей террористической деятельности. И то, что открывалось ему по мере знакомства с историями их жизни, отношений, а также путей, по которым они пришли к терроризму, сломало все стереотипы о террористах.

Сейджман показал, что большинство из его выборки пришли к политическому насилию путем того, что он назвал «халяльной теорией терроризма». Большинство террористов вовсе не были бедными крестьянами со средневековым образованием. К удивлению, они зачастую были хорошо образованными профессионалами с невысокой (ниже среднего) склонностью к ментальным расстройствам. Чаще всего они присоединялись к мировому джихаду через семейные или дружеские контакты. Многие из них, на деле, присоединялись к нему, когда жили за рубежом, особенно «в недружелюбно настроенных странах Запада». Даже при изначальном отсутствии религиозности их чуждость либеральному Западу послужила причиной радикализации их настроений. Часто их присоединение к джихаду инициировалось агентами, работавшими с прихожанами мечетей.

Обнаруженное Сейджманом можно, действительно, считать открытием, поскольку оно показывает истинную природу проблемы. Самые успешные методы борьбы с терроризмом вовсе не обязательно должны быть нацелены на визуально наиболее заметные «символы» проблемы – на людей в тюрбанах и с оружием. Наоборот, победа в войне с терроризмом предполагает разрушение социальных сетей, связывающих отдельных личностей одной общей целью «спасения мира». Как заключает Сейджман, террористы зачастую – это просто люди, которые «влипли» в ситуацию насилия, буквально в последнюю минуту поддавшись на уговоры подстрекателей, скрытых в остальное время в недрах своих организаций. «Явный пример того – шахиды в Испании, – пишет он. – Семеро террористов живут в одной квартире. Один из них говорит: «Сегодня нам пришло время действовать, ребята». Ты не можешь предать своих друзей и потому идешь и выполняешь задание. Будучи каждый сам по себе, они вряд ли бы пошли на это».

Вся информация, которой пользовался Сейджман, находилась в публичном доступе. Одним из самых значимых достоинств этой книги, как позже отметили в ЦРУ, как раз и было новое видение ситуации, сложившееся на основе открытых источников. Система, которая оказалась в фокусе исследования, проведенного Сейджманом, была очень далека от подходов, в то же самое время разрабатываемых по отношению к терроризму президентской администрацией. Еще в 1999 году в своей речи во время президентской кампании Буш ратовал за то, чтобы военные определились с форматом своих действий, установив четкие цели и предельно ясную систему действий. Американским военным «требуется достигнуть согласия в определении собственной миссии… Отправка солдат на неясные, бесцельные и потому бесконечные по числу боевые операции быстро приведет к разложению их морального духа», – говорил он. Такой подход к войне был вполне очевидным, особенно в то время, когда президентская администрация готовила вторжение в Ирак.

3.

Весь 2002-й год американская военная верхушка ломала голову над тем, как же без «лишнего шума» устранить от власти Саддама Хуссейна. Когда же в 2003 году такой момент появился, все прошло исключительно гладко. Стив Мец, эксперт по национальной безопасности Института стратегических исследований, охарактеризовал кампанию по вторжению как «мастерскую». Американские силы во главе с 3-ей пехотной дивизией вторглись в Багдад с запада, со стороны Евфрата, в то время как с востока было осуществлена параллельная атака, возглавляемая 1-й экспедиционной дивизией морской пехоты. Уже через 21 день после начала боевых действий режим пал.

Однако в месяцы, последовавшие за вторжением, уровень насилия в Ираке вместо снижения продолжал расти. В один двенадцатичасовой отрезок времени в августе 2003 года повстанцы взорвали основной источник водоснабжения Багдада, совершили обстрелы одной из багдадских тюрем и подожгли нефтепровод. Несколькими днями позже рядом с посольством Иордании в Багдаде в автомобиле было приведено в действие взрывное устройство, в результате чего погибли 19 человек. Дональд Рамсфелд, министр обороны США, приписал этот тип насилия режиму Саддама. В интервью Тодду МакДермотту на канале WCBS-TV он обвинял в этом «людей, которые были бойцами режима Саддама Хуссейна: фидаинов Саддама, и членов партии Баас, и, без сомнения, некоторых из его телохранителей».

Было невозможно найти непосредственных организаторов этих террористических актов, но было очевидно, что в их намерения, скорее, входила пропаганда, нежели прямое военное столкновение. Боевики устраивали хаос и подстрекали население Ирака винить в этом хаосе американские войска. Настоящее сражение было, скорее, политическим конфликтом, нежели просто столкновением армий. Рост насилия породил реакцию иммунного ответа, при которой недовольство режимом Саддама постепенно перерождалось у иракцев в агрессию против американских оккупантов. Оказавшись нечувствительными к политическим граням борьбы с терроризмом, военачальники не только подошли к решению проблем с неправильного фокуса, но и вообще лишь усугубили ситуацию.

Майк Шервингтон, служивший в Ираке британский солдат, позже писал в своей статье в Small Wars Journal, что особенно вредоносными оказались действия Пола Бремера в период послевоенной реконструкции. Бремер прибыл в Багдад в мае 2003 года, чтобы занять пост высшего гражданского руководителя. В первый месяц своей работы на посту он подписал два указа. Первым он прекратил действие партии Баас, антизападной партии, которую возглавлял Саддам. Этот жест был принят на «ура» в некоторых частях США, но в Ираке он вызвал волну возмущения, особенно среди пострадавших от политических чисток. Бремеру требовалось ликвидировать правящую верхушку, но последовавшим политическим вакуумом воспользовались повстанцы.

Затем он распустил иракскую службу безопасности, армию и республиканскую гвардию. Это решение лишило работы и зарплаты 400 тысяч человек. Наемники буквально наводнили улицы Багдада. Шервингтон впоследствии так характеризовал ситуацию: «Весь военный и политический пейзаж, 30 лет царивший в Багдаде, изменился за одну ночь. И в тот же самый момент униженные, озлобленные и вооруженные массы бывших солдат и офицеров организовали движение сопротивления».

Шервингтон был далеко не единственным офицером в Ираке, сумевшим разглядеть политические грани войны. Генерал-майор Дэвид Петреус тоже четко понимал все происходящее. Будучи командующим 101-й дивизией ВДВ во время ее высадки в Мосуле в 2003 году, Петреус применил антиповстанческую тактику с целью погашения конфликта и усмирения противника. Петреус заполнил образовавшийся в Мосуле (второй по величине город в Ираке) политический вакуум посредством реанимации местной экономической деятельности и формирования бюрократии, способной оказывать городским жителям базовые услуги. Также он выступил инициатором создания Комиссии по примирению для осуществления правосудия в отношении тех, кто был связан с режимом Хусейна. В считанные месяцы Мосул превратился в один из самых безопасных городов посреди иракского театра военных действий.

Петреус прозрел и обнаружил невидимую сторону войны вовсе не за ночь. В 1980-х годах он получил докторскую степень в Принстонском университете, защитив диссертацию на тему «Американская армия и уроки Вьетнама». В своей работе он изучал влияние, оказанное Вьетнамской войной на американское военное начальство. Петреус развивал идею о том, что война обладает сдерживающим эффектом, часто принуждая военных чиновников уходить от конфликта вместо того, чтобы пытаться справиться с ним каким-либо иным способом. Многие все еще не перестроили свое сознание так, чтобы быть готовыми мыслить и действовать в терминах противодействия повстанчеству. В заключении своей 328-страничной работы Петреус назвал такое поведение грубой ошибкой. Стремительные глобализационные процессы в мире будут все чаще ставить США перед лицом сложных конфликтов и, среди прочих, – «подъем терроризма». Без нового подхода к решению этих проблем просто не обойтись.

Успех Петреуса в Мосуле привел его к повышению по службе. В июне 2004, спустя несколько месяцев после его возвращения из Ирака, его произвели в генерал-лейтенанты и назначили командующим Многонациональными силами по обеспечению безопасности в переходном периоде в Ираке. Его задачей стало формирование новых иракских Сил безопасности. Спустя еще год с четвертью его назначили командующим Армейским общевойсковым центром в Форт-Ливенворт – армейским аналитическим центром. Это позволило ему вплотную заняться разработкой проекта, который родился у него еще в пору учебы в Принстоне, – переосмыслением военного подхода к повстанчеству. Он сконцентрировал все свои силы на армейской образовательной системе, желая убедиться, что именно антиповстанческая деятельность станет для проходящих подготовку офицеров высшим приоритетом еще до того, как войска будут отправлены на места. Однако ключевой поворот в мышлении у правящей элиты стал возможен только после того, как было полностью переписано армейское практическое руководство по проведению антиповстанческих операций.

10 января 2007 года президент Буш объявил по телевидению, что собирается отправить в Ирак дополнительные войска количеством более 20 тысяч человек с целью прекращения войны. Несколько недель спустя Петреус был назначен командующим коалиционными силами в Ираке. Дополнительные войска оказались нужны потому, что противодействие повстанческому движению оказалось затратным с точки зрения человеческих ресурсов способом ведения войны. Оно предполагало, что войска войдут в деревню и обоснуются в ней с целью установления личных контактов и обеспечения безопасности населения, а не постреляют и двинутся дальше.

Эта «Большая волна» Буша-Петреуса в 2007 подтвердила свою исключительную эффективность в прекращении военного конфликта в Ираке. В сентябре 2008 года обладатель Пулитцеровской премии журналист Стив Колл написал в New Yorker, что «статистика по сокращению насилия в Ираке неоспорима». С ним согласился и Колин Кал, эксперт по Ираку и советник Обамы. «С момента начала «Большой волны» положение в плане безопасности значительно изменилось к лучшему, – писал он. – Американские и иракские силы достигли больших успехов в отношении [Аль-Каиды в Ираке], и судьба ее, вероятнее всего, и дальше будет незавидной».

Ключом к успеху стала для Петреуса идея взять под прицел не самих повстанцев, а связи между ними. Одним из самых важных событий, произошедших во время «Большой волны», было решение суннитских вождей разорвать контакты с Аль-Каидой и связанными с ней боевиками и заключить их с Соединенными Штатами. Это решение суннитских лидеров, известное как «Пробуждение в Анбаре», не было делом рук Петреуса. Сунниты, в конце концов, устали от жестокости Аль-Каиды, ее религиозного пуританства и глобальных амбиций. Однако, важным оказался талант Петреуса в выявлении этого раскола, и вся эта работа того стоила.

Американские военные в своем отношении к суннитским бойцам переключились с режима «противники» на «союзников», рассматривая их как своего рода местную «коалицию доброй воли». Они также начали предлагать политическую поддержку местным лидерам в восстановлении их позиций в своих поселениях, при этом «кося под дурачка» с иракцами, не принадлежавшими к какому-либо клану, и которым все происходящее казалось весьма подозрительным. Эти политические сети были очень важны для восстановления социальной инфраструктуры страны. Концентрация на действиях подобного рода оказалась гораздо более успешным подходом к решению проблемы, чем применявшаяся ранее тактика «найти и уничтожить». «Анбар – можно было почувствовать, как все изменилось, – говорил позже Петреус Стиву Коллу. – И на самом деле, в первые месяцы весны 2007 года все только начинало набирать обороты».

Конфликт в Ираке оказался лишь одним из векторов глобальной войны с террором, но он помог обнаружить возможный образец урегулирования ситуации и более значимых масштабов. Если посмотреть дальше и обратиться к примерам Пакистана и Афганистана, то принципы останутся теми же, изменится лишь сам механизм их практического применения. Дэвид Килкаллен, который после «Большой волны» покинул ставку Петреуса и стал советником НАТО по конфликту в Афганистане, считал, что только три-четыре тысячи боевиков (а это лишь одна десятая всех сил Талибана) были убежденными джихадистами, и только четверть вооруженных сил Талибана были солдатами регулярной армии. Остальных он обозначил как «боевиков-совместителей», которых чаще всего толкает на борьбу недовольство местной политикой.

Предпринятый Килкалленом анализ войны с терроризмом показывал, как военная верхушка медленно подходила к осмыслению скрытой составляющей военных действий. «Военные, как я бы это определил, зациклились на вопросе «Как нам справиться с конкретной вооруженной группировкой в Ираке или Афганистане?», – сказал он мне. – Они сконцентрировали свое внимание на военных действующих лицах – на парнях с оружием, стреляющих по войскам коалиции. Они действовали так, как если бы проблемой являлись боевики повстанческой армии. Но настоящей проблемой были не боевики-повстанцы, но повстанческое движение как таковое. То есть это было совсем иное развитие событий. В своих попытках решить проблему они изначально направили все свои усилия не на ту систему». Теперь же, по его словам, антиповстанческая деятельность стала доминирующим подходом.

Война и финансы всегда были разными явлениями, но наша борьба в этих областях всегда происходила по одной и той же причине. Мы концентрировались на ближайшей очевидной цели и «не видели леса за деревьями». До победы в войне с террором все еще далеко, но самим фактом переосмысления подхода к решению конфликта военные обнаружили тот способ, с помощью которого возможно будет справиться с проблемой. У войны и финансов есть и еще нечто общее. На ту и на другую области сильное воздействие произвели глобализация, распространение идей, активное перемещение денег и людей по всему миру. Глобализация стала тревожащим опытом. Западные ценности внезапно оказались широко транслируемыми по всем тихим городкам вдоль ближневосточного рубежа; капитал огромными суммами начал стекаться в экономику крошечного острова. На сложность быстро меняющегося мира мы склонны реагировать излишним упрощением. И таким же образом война и финансы делят общее пространство с одной из самых больших политических проблем 2000-х годов – с иммиграцией.

Перемещение людей между странами и границами старо, как сама цивилизация. Однако же глобализация изменила ту скорость и легкость, с которой все это происходит. Отчасти в этом «виноват» технический прогресс. Самолеты переносят людей из страны в страну дешевле и чаще, чем это было раньше. Но все это спровоцировано и растущим неравенством и разрывом между богатыми и бедными. Там где мир бедных встречался своими границами с миром богатых, люди старались прорваться за эти границы во вполне предсказуемых направлениях.

Иммиграция усложнялась еще и тем, что не так-то просто было очертить ее общие контуры. Тем не менее, многие ключевые аспекты политических дебатов оказались на виду на одной из самых внушительных по величине границ между миром бедных и миром богатых – на границе между Соединенными Штатами и Мексикой. Многие американцы видели иммиграцию лишь в формате ее наиболее заметной составляющей – пограничной безопасности. Каждый день мексиканцы под покровом ночи перелезали через пограничную стену. Это был верный способ вывести людей из себя, но была ли пограничная безопасность подлинно ключевым моментом, превратившим иммиграцию в проблему?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Tico (исп.) – самоназвание костариканцев, отражающее склонность к использованию уменьшительно-ласкательного суффикса. (Прим. перев.)

Вернуться

2

Апертура – величина отверстия диафрагмы фотоаппарата. (Прим. перев.)

Вернуться