# Коллежский секретарь: Дело помещицы Салтыковой

Владимир Андриенко

Убийца более чем сотни крепостных Дарья Салтыкова вошла в учебники отечественной истории как символ ненавистного российского крепостничества. Перед вами исторический детектив из 18-го века о следствии по делу помещицы Салтыковой Дарьи Николаевны.

## Глава 1. Коллежский секретарь. Москва 1762 год

1

Москва.

Канцелярия Юстиц-коллегии.

Иоганн Александр Бергоф главный начальник канцелярии юстиц-коллегии давно стал называться Иваном Александровичем и уже пять лет тому, как принял православие. При блаженной памяти государыне Елизавете Петровне был он произведен в статские советники[1], а после смерти императрицы ожидал от нового государя Петра Фёдоровича великих к себе милостей.

Так и сказал он тогда надворному советнику[2] Дурново:

– Ныне недолго мне здесь сидеть, Фёдор Петрович.

– Ты никак в столицу собрался? – усмехнулся Дурново.

– А почему бы мне и не переселиться в Санкт-Петербург? Принц Георг Голштинский[3], дядя нового императора, мне знаком. И верные люди в России ему будут нужны.

– Я бы на твоём месте, сударь, не спешил в столицу-то.

– Как же понимать тебя, Фёдор Петрович? – Бергоф не понял своего помощника.

– Ты уже почти не немец, Иван Александрыч. Наш православный. Так слушай. Ныне в столице опасно и лучше всего тебе здесь пересидеть.

Бергоф всегда слушал советы Дурново. В руководстве канцелярией лучшего помощника было поискать. И дело совсем не в том, что Бергоф был глуп. Нет! Бергоф был умен. Но совершенно не знал он Москвы и нравов здешнего дворянства.

– Всегда слушал тебя. Фёдор Петрович. И никогда не жалел про сие. Но нынче ты не прав.

Дурново возразил:

– Именно нынче я прав как никогда, Иван Александрыч.

– Поясни!

– Дак чего же здесь непонятно? Недолго просидит на троне нынешний молодой император. Да и императором его пока назвать нельзя. Он ведь не короновался в Москве. А стало он еще не полноценный император Всероссийский.

– Что ты говоришь, Федор Петрович! Стыдись. Мы с тобой подданные его величества императора Петра Третьего.

– Сей император и русского языка толком не выучил. Но да разве дело только в языке? Император мир с королем Фридрихом заключил[4] да и все плоды русских побед отдал ему задаром! Простят это императору? Я скажу тебе – нет!

– Но он император и это Россия! Здесь император может всё!

– А вот и нет! – снова возразил Дурново. – Далеко не все императору позволено. Не смеет император посягать на права дворянства российского, что до крестьян касаемого. Сие раз! И не стоит императору гвардию обижать. А чего твой Петр сделал? Особый полк создал из голштинских немцев и дядю во главе его поставил! И думает, что голштинцы его спасут в случае чего. Ошибается. А вот государыня Екатерина, говорят, весьма умна, и не токмо знанием русского языка похвастать может…

***

Прошло совсем немного времени, и Бергоф убедился, что Дурново и на этот раз оказался прав. Петр Третий был с трона свергнут, а новой императрицей стала его супруга Екатерина Алексеевна.

Статский советник остался в Москве на своем посту.

Ныне он прочитал присланный из столицы приказ.

«Правительствующий Сенат (г. Санкт-Петербург) в московскую контору Сената для перенаправления в московскую Юстиц-коллегию.

Из канцелярии Ея Императорского Величества, вседержавнейшей государыни Екатерины Алексеевны, сие дело в срочном порядке предано в Сенат для скорейшего и тщательного расследования.

В руки самой государыни была передана челобитная на помещицу Дарью Николаевну Салтыкову (донос прилагается), в коей сообщается о страшных преступлениях, и изуверском смертоубийстве 193 крепостных крестьян вышеуказанной помещицы, учиненных ею лично или через посредство её дворни, но по её личному приказу.

Указала государыня императрица сии сведения расследовать и, ежели они подтвердятся, то помещицу Дарью Николаевну Салтыкову заарестовать и отправить в железах в Санкт-Петербург для суда над ней праведного.

А до тех пор держать Д.Н. Салтыкову под арестом домашним и следить за ней неотлучно, дабы не сумела она от правосудия сбежать.

Матушка-государыня по доброте своей была сими новостями весьма опечалена, ибо печется она о благе и процветании каждого подданного империи, невзирая на чины и звания. Посему приказ Сенату подписан собственной рукой Ея Императорского Величества, государыни Екатерины Алексеевны…..»

Далее следовала челобитная крепостных крестьян помещицы Салтыковой Еромолая Ильина и Савелия Мартынова. В ней они после слезной мольбы и перечисления титулов Ея Императорского Величества доносили:

«…И известны нам за хозяйкой нашей помещицей Московской губернии Дарьей Николаевной Салтыковой смертоубийственные и немаловажные криминальные дела.

Много раз уже подавали, мы матушка государыня, слезные мольбы, но чиновники московские тех просьб наших не уважили и привело сие к новым смертоубийствам.

От лета от Рождества Христова 1756-го помещица наша Дарья Николаевна Салтыкова погубила более ста душ своих крепостных. В том числе моих (Ермолая Ильина) трех жен. Моя женка Катерина Семенова, крепостная крестьянка, вышеозначенной помещицы зимой была загнана в пруд и простояла там под надзором дворни несколько часов и померзла. Затем после горького моего вдовства я оженился во второй раз и женка моя Федосья Артамонова, также крепостная помещицы Д.Н. Салтыковой провинилась перед барыней за плохое мытье полов в господских горницах. И сама помещица била Федосью за то поленом до крови, а затем приказала поливать её крутым кипятком, отчего кожа её вспузырилась и Федосья от того померла в лютых муках на второй день. Третья моя женка Аксинья Яковлева, такоже крепостная помещицы Д.Н. Салтыковой, была за такой же проступок (плохое мытье полов) зверски пытана кузнечными щипцами от чего померла. И довожу до сведения матушки государыни, что Аксинья в момент пыток была беременна. От боли она младенчика скинула и приказала помещица того младенца выкинуть на задний двор собакам….»

«Такоже хочу донести про смертоубиство холопа барыни моей Салтыковой Дарьи именем Хрисанф Андреев.

Был поставлен тот Андреев надзирать за девками, что полы в покоях барыни мыли. И барыня его обвинила в том, что плохо он за тем надзирал. Хрисанф на то ответствовал, что девки де полы мыли хорошо и он смотрел за ними в оба глаза. Но барыня наша от тех слов его в ярость пришла и схватила стул и стала бить им Андреева по голове. Тот от того боя на пол упал в крови весь.

Но барыня Салтыкова на том не успокоилась. Она велела привесть в покои лакея своего Федота и велела ему нещадно стегать Хрисанфа при ней. А тот Федот приходился Хрисанфу родным дядей.

Он бил родного племяша и просил барыню его простить и от смерти избавить. От того барыня Салтыкова в еще большую ярость пришедши. Он схватила утюг и ударила им Федота по голове. От чего тот в беспамятво пришедши.

Затем барыня сама Хрисанфа била арапником…

И слезно молим матушку вседержавную государыню, Императрицу Екатерину Алексеевну нас крестьянишек от тех смертных губительств и немилосердных бесчеловечных мучительств защитить, ибо число замученных уже равно 193 душам»

Статский советник отбросил от себя бумаги.

«Давно говаривают на Москве – Дарья-то Николаевна, крестьянишек мучит, – подумал чиновник. – Сколь раз жалобы до нас доходили. Да разве было можно наказать её? Она-то знает, где и кого подмазать. Да и родни влиятельной у грешницы премного. Поди тронь такую. Шею свернут как куренку».

Сам Иван Александрович не раз получал от Салтыковой богатые подношения, и отдавал приказы всякие дала против почтенной дворянки прекратить, а крестьянишек, что подвали на неё челобитья он велел для острастки бить батогами и возвращал их помещице. В суть дела он никогда не вникал, не желая себя утруждать понапрасну. Такой совет дал ему Дурново.

Но сейчас это дошло до Петербурга, до самой императрицы.

А что она за человек и чего можно от неё ждать? Этого статский советник не мог знать. Она только недавно пришла к власти, свергнув своего мужа, законного императора Петра Федоровича, коего Бергоф весьма почитал, ибо его назначила наследником сама почившая государыня Елизавета Петровна. А могла ли дочь Петра Великого желать худа своей стране?

В Петре Федоровиче была кровь Великого Петра I. А вот кто такая эта самая Катерина II? Немка из захудалого княжества Ангальт-Цербстского и папаша её всего лишь в генерал-лейтенантах при короле Фридрихе Прусском служит. А императора всероссийского она пристукнула – не побоялась.

Вернее император, судя по указам из столицы, от власти отрекся сам и через день помер от гимороидальных колик. Но Иван Александрович знал, что не все здесь чисто. Императрица подняла в столице гвардейские полки при помощи братьев Орловых и свершила переворот. Иными словами государственное преступление. Но сие так можно было бы классифицировать только в том случае, если бы заговор не удался. А удавшийся переворот называли уже не переворотом, а законным переходом власти в руки государыни самодержавной императрицы Екатерины Алексеевны.

Чиновник сам испугался своих мыслей и быстро перекрестился.

«Хотя с мыслей пошлин не берут и то добро, – подумал статский советник. – А то не дай господь, про такое кто узнает. Тогда не токмо действительного статского советника не получу, но и голову потеряю».

Думать про такое не хотелось. Завтра он передаст все эти бумаги в руки коллежского секретаря Соколова. И пусть он разбирается в салтыковских преступлениях.

Это был также совет Дурново.

– Что скажешь, Федор Петрович на сие? – спросил он, протянув Дурново лист с гербом.

– А чего говорить?

– Дошло дело до самой государыни!

– Дак не государыня в сем деле разбираться станет. Да и далеко до государыни. А Салтыкова рядом. А имеет сия барыня связи великие. И родни много у ней влиятельной. А в России, Иван Александрыч, мстит родня. Запомни сие.

– И чего делать-то?

– Назначить на сие дело Соколова.

– Коллежского секретаря[5]?

– Его самого!

– А зачем именно Соколова?

– Честен, прям, смел, и родни влиятельной не имеет. Из Петербурга ему под пару такого же пришлют.

– Из Петербурга? – удивился Бергоф.

– А ты думал, что сие дело без посланца из столицы минется? Нет. Жди чиновника из столицы.

– Кого еще пришлют. Может человека со связями. И крутись, тогда как уж на сковороде.

– Потому назначить надобно именно Соколова.

– Только чин его слишком мал для столичного взгляда. Как думаешь, Федор Петрович?

– В самый раз. А вот к ордену его представить надобно. Покажет сие что ты лучшего человечка для исполнения воли государыни нашел. И тебе почет и Соколову хорошо.

«Не написать ли просьбу о награждении Соколова орденом Святой Анны? Заслужил ведь, стервец. Заслужил. Напишу. Отдельное представление напишу», – и начальник канцелярии юстиц-коллегии подвинул себе чистый лист гербовой бумаги и обмакнул перо в чернильницу…

2

Москва.

Канцелярия Юстиц-коллегии.

Коллежский секретарь Соколов.

На следующее утро коллежский секретарь Степан Елисеевич Соколов прибыл в канцелярию юстиц-коллегии.

Был он мужчиной среднего роста и крепкого сложения. Ведь службу свою он начал в 16 лет рядовым Московского драгунского полка. Затем учился за границей в Германии и Франции на казенный кошт, так как своих средств у Соколова не было. И деньги для молодого дворянина тогда были выделены по приказу самой императрицы Елизаветы Петровны, которой это посоветовал Алексей Григорьевич Разумовский, сам из низов до властных высот поднявшийся.

А все произошло из-за того что занадобился Алексею Разумовскому молодой дворянин поведения трезвого, к распутству склонности не имеющего. Сам граф и генерал-фельдмаршал русской армии Алексей Григорьевич своим положением был обязан императрице Елизавете. Возвысившись, он вызвал из Малороссии все семейство Розумов, которые получили в столице дворянскую фамилию Разумовских.

И решил Алексей Григорьевич направить своего младшего неграмотного братца Кирилла в обучение за границу. И одним из спутников Кирилл Григорьевича стал в то время уже сержант Московского драгунского полка Степан Соколов.

Они посетили Италию и Францию, слушали лекции в Геттингенском университете. Степан вместе с Кириллом выучился отлично говорить по-французски и по-немецки, лекции по математике слушал у самого Эйлера. В 1744 году они вернулись в Россию. Кирилл Разумовский сразу получил графский титул и придворный чин камергера и затем в 18 лет стал президентом академии наук! Степан Соколов был произведен в чин коллежского секретаря и получил место при московской юстиц-коллегии и на том милости высоких особ к нему кончились.

Одевался Сколов просто, но подчеркивал происхождение дворянское и должность. Его в коричневый кафтан был пошит из доброго английского сукна, а камзол украшен серебром.

– Степан Елисеевич! – слащавая улыбка надворного советника Дурново, показала Соколову, что его ждали.

– Я прибыл точно в указанное время, ваше высокоблагородие.

– Ин ладно, голубчик, Степан Елисеевич! Идем! Пора к делу приступать.

– А что за дело-то, ваше высокоблагородие?

– Бумага из самого Петербурга пришла и велено нам высочайшим указом произвести следствие по делу помещицы Салтыковой и назначить на него нашего лучшего чиновника по сыскному делу.

– Высочайшим указом? – удивился Соколов. – Высочайшим?

– Именно так, Степан Елисеевич. Сама вседержавная и всемилостивейшая матушка государыня Екатерина Алексеевна повелела сие следствие учинить. И контроль за ним будет из самого Петербурга. Генерал-прокурор Сената Глебов за сим делом станет надзирать. Ответственность велика!

– Ответственности я не боюсь, Федор Петрович.

– Дак кто сомневается, Степан Елисеевич. Кому сие дело и поручать окромя тебя. Ты честен и дело превыше всего ставишь.

– Недавно вы мне с начальником канцелярии иное говорили.

– Дак кто старое помянет, Степан Елисеевич, тому глаз вон. Так в народе говорят. Чего прошлое ворошить? Дело надобно делать.

Они вошли в кабинет начальника канцелярии, и сам Бергоф встретил Соколова и приветственно с ним раскланялся.

– Рад, что под моим началом служит такой чиновник как вы, Степан Елисеевич, – произнес статский советник. – Считаю, вас лучшим по следственной части чиновником юстиц-коллегии. И уже написал представление и ходатайство в канцелярию Сената и о награждении вас орденом Святой Анны[6].

– Благодарю за высокую оценку моих скромных трудов на благо отечества, ваше высокоблагородие.

– Вам поручается важное дело! Важнейшее! Ибо повеление об этом следствии нисходит от самой императрицы Екатерины Алексеевны.

– Готов выполнить все повеления матушки государыни, – ответил Соколов.

– Дело сие касаемо помещицы Дарьи Николаевны Салтыковой, особы известной и в Москве. Её связи при дворе и здесь в городе весьма и весьма обширны. Знаешь ли об этом?

– Как не знать. О Салтыковой наслышан. Помещица роду знатного, с царями в родстве состоящего.

– Все так. Дарья Николаевна и знатностью и богатством судьбою отмечена. А за дело взяться не побоишься ли?

– Коли долг требует, то дело нужно разбирать, невзирая на чины.

– Дело страшное, сударь. Вот бумаги, что тебе следует почитать. Все архивы будут в твоем полном распоряжении. И ты получишь право допросов дворни Салтыковой и всех кого нужно. На то имеется именное повеление матушки императрицы. Доложи, Федор Петрович, – начальник канцелярии кивнул надворному советнику.

– Помещица Салтыкова Дарья Николаевна в девичестве Иванова, вдова ротмистра лейб-гвардии конного полка Глеба Алексеевича Салтыкова, умершего в 1756 году, обвиняется в том, что она собственноручно, или через своих ближайших слуг замучила до смерти больше сотни крестьянских душ. Дело дошло до государыни, и генерал-прокурор Глебов повелел назначить следствие по сему делу приставив к нему лучших чиновников юстиц-коллегии. И здешний прокурор Сыскного приказа Хвощинский передал дело нам. Ибо сие как раз по нашей части.

– Но, я слышал, что на Салтыкову поступали уже и ранее многочисленные жалобы, – проговорил Соколов. – И дел по этому поводу никто не заводил. Разве не так?

– В имении Салтыковой умирали её крепостные, и дело было сочтено личным делом помещицы, – ответил Дурново. – Эти крестьяне подлежат юрисдикции поместного суда и как крепостные надзираются помещицей. Ведаешь ли о том, Степан Елисеевич?

– Ведаю, господин надворный советник. Крепостной это принадлежащий помещику на основе права крепости, по которому помещик распоряжается личностью, трудом и имуществом принадлежащего ему крепостного. Но помещице не дано права жизни и смерти, – парировал Соколов.

– Эх, Степан Елисеевич, – прервал его Дурново. – О чем ты говоришь! На Москве ежедневно крепостные людишки помирают, и ежели каждое такое дело рассматривать, то у нас никаких людей не хватит. В городе свободных мещан и купцов грабят лихие люди. Разбойные ватаги по большим дорогам озоруют. А ежели каждого умершего крепостного разбирать, то мы и вовсе задохнемся. Но дело Салтыковой на виду у самой государыни. И расследовать его стоит со всем тщанием. Ты, Степан Елисеевич, поначалу здесь все проверь и дворню допроси, а затем отправляйся по деревенькам Салтыковой и там все доподлинно вызнай.

– Дело непростое, господин надворный советник. Не одному же мне им заниматься. Да и мешать поди станут?

– А то как же? – ухмыльнулся Федор Петрович Дурново. – Но это тебя не испугает, Степан Елисеевич. Ты прошлое дело противу генерала Лопухина без почитания чинов вел. И также жаловался, что мешают тебе.

– Я подберу тебе помощника, господин коллежский секретарь, – сказал Бергоф.

– Как прикажете, ваше высокоблагородие.

Соколов взял бумаги и собирался уже откланяться, но начальник канцелярии задержал его.

– Ты, Степан Елисеевич, только того…. Не слишком усердствуй по поводу старых жалоб на Салтыкову. Дабы кого не подставить из людей уважаемых и известных. Понимаешь о чем я?

– Но рассматривать я их все равно должен? – спросил Сколов.

– Должен, если к тому надобность будет. Но имена там известные замешаны и всплыть они не должны. То дело прошлое и ворошить его ни к чему. Тебе нет нужды доказывать все смерти крестьян Салтыковой. Возьми только последние. Там должно набраться достаточно. Понял ли меня?

– Так точно! – гаркнул Соколов в ответ. Ему был неприятен этот разговор. – Сие есть ваш приказ, господин статский советник, яко моего начальника?

– Снова за старое! – статский советник нахмурился. – Смотри, Степан Елисеевич. Я же тебя прошу добром. Делай все как надобно и все добром пройдет. Чего тебе на неприятности нарываться. Их и так в сем деле будет предостаточно. Не против захудалого дворянчика дело поведешь, но против самой Салтыковой. Одна фамилия чего стоит.

– Но расследовать я сие дело должен?

– Раз имеется повеление государыни и Сената, то должен! А как иначе?

– Так чего же вы мне сразу крылья подрезаете, Иван Александрович? Как в прошлый раз получится. Я свидетелей нашел, а вы их за караул. И в подвалах допросных их так застращали, что они от всего отказались.

– А ты, голубчик, палку не перегибай, – вкрадчиво заметил Дурново. – Оно всегда вредно палку гнуть сверх меры. Зачем оно тебе?

– Дак я по правде дела веду, и вам сие ведомо.

– Снова ты норовишь меня куснуть, Степан Елисеевич, – произнес начальник канцелярии. – А я по-доброму к тебе. Ведь ты понял, про что я тебе толкую? Так чего тебе кочевряжиться?

– Степан Елисеевич, – вмешался Дурново. – Их высокоблагородие тебе об чем толкует. Тебе поручено расследовать дело о Салтыковой и смертях её крепостных людишек. Виновна ли Дарья Николаевна? По злому ли умыслу свершала злодейские убийства человеков? Докопаешь случаев с 20 и ладно. Салтыкову тогда может осудят, а может и нет. А зачем тебе больших людей трогать, что глаза на прошлые челобитные закрывали?

– Но если выясниться, что…

– А ты если что выясниться, те смерти спиши на естественные. Тебе не одна разница 120 или 20 убийств совершила Салтыкова. Приговор то один будет, ежели матушка-государыня того пожелает. А ежели родственники Салтыковой снова при дворе нужные дверки откроют? Тогда и дела-то не будет вовсе. Поняли ли? – спросил Дурново. – Как оно повернется трудно сказать. Захочет матушка царица наказать Салтыкову, так накажет. А может и позабудет о том деле. Дел то у неё много и всего не упомнишь. А тогда салтыковские связи в дело пойдут. А связи у Дарьи Николаевны большие. Так что думай!

– Если хочешь, Степан Елисеевич, чтобы я тебе помощь оказывал, то ты прислушайся к советам и мимо себя этого не кидай, – строго произнес начальник канцелярии, и в его голосе была угроза…

***

Соколов наскоро в своем кабинете познакомился с бумагами, что вручило ему начальство. Жалобы крепостных Салтыковой. Соколов выписал имя убиенного крестьянина Хрисанфа Андреева.

В двери постучали.

– Войдите! – приказал Соколов.

Вошел молодой чиновник, высокого роста в модном зеленом кафтане, из под которого виднелся синий камзол. Это говорило о том, что молодой человек имеет средства, хоть чин носит в юстиц-коллегии скромный.

Соколов уже видел его ранее. Но ни имени, ни фамилии не помнил.

Чиновник слегка склонил голову.

– Честь имею представиться, господин коллежский секретарь. Коллежский регистратор[7] Иванцов. Должен по приказу начальства вручить вам бумаги по делу Салтычихи в купу с теми, что вам у господина Бергофа выдали!.

– А чего это вы, Иванцов, её Салтычихой прозвали?

– А это не я, господин коллежский секретарь. Так её на Москве величают среди слуг. Нехорошая слава ходит за этой женщиной.

– Вас приставили ко мне для помощи или токмо бумаги передать?

– Господин Дурново приказали мне состоять при вас, ваше благородие.

– Ваше имя Иванцов?

– Иван, ваше благородие. Иван Иванович.

– И что вам известно по делу Салтыковой, Иван Иванович? Ведь не просто так Дурново приставил вас ко мне.

– Я большое влечение к сыску имею, ваше благородие. Потому папашу уговорил пристроить меня к юстиц-коллегии. Я ведь из купеческих, ваше благородие. Папаша не одобряет сего, но мешать мне не стал. Говорит и сие в его торговых делах может пригодиться. Коли сын по сыскному ведомству служит.

– И что вы знаете по делу Салтыковой?

– Дак про её дела Москва давно гудит, ваше благородие. Я ведь еще жалобу капитана Тютчева на Салтыкову помню.

– Тютчев?

– Капитан по землеустроительному ведомству, ваше благородие.

– Я знаю Тютчева. Дело не в том, где он служит. Что за жалоба такая?

– Дак был он любовником Салтыковой в прежние годы. Говорили, что знает многое про дела помещицы, да сообщить опасается, ибо Салтыкова его едва жизни не лишила.

– Вот как? – задумался Соколов. – Стоит мне навестить капитана Тютчева в его доме. Благо он ныне на Москве.

– А что мне прикажете, господин коллежский секретарь?

– Вы займитесь пока архивными делами по Салтыковой.

– Дак там их почитай десятка три наберется. Всеми заниматься?

– Нет. Поднимите-ка, Иван Иванович, все записи и челобитные, что поступали по делу крепостного Хрисанфа Андреева. С него мы это следствие и начнем.

– Токмо про одного Андреева смотреть прикажете?

– Да. Начнем с него. Мне этот персонаж кажется наиболее важным.

–Отправлюсь в приказ немедленно и все разузнаю.

–Краткую справку мне по тому делу составьте, Иван Иванович. Завтра увидимся. Приезжайте в присутствие, и мы с вами все там разберем.

– Будет исполнено, – молодой чиновник приветливо улыбнулся и откланялся.

А Соколов отправился к помещику Николю Тютчеву, что проживал с ним по соседству. Начать расследование коллежский секретарь решил именно с этого человека…

## Глава 2. Капитан Тютчев.

1

Москва.

Дом капитана Тютчева.

Большой каменный добротный дом Тютчева[8] был заметен издали. Хорошо жил на Москве помещик и дворни содержал при себе не менее 30 душ. Тютчев был землеустроителем и занимался межеванием, проведением по местности границ между землями различных владельцев и имел чин титулярного советника или капитана.

Тютчев встретил коллежского секретаря в своем кабинете и пригласил выкурить по трубке доброго табаку. Но Соколов не курил и отказался.

– Тогда может наливочки откушать изволишь, сударь? У меня жена знатные наливочки ставить мастерица. Не откажи. Уважь хозяюшку.

– Согласен, сударь. С превеликим удовольствием.

– Эй, Прашака! Подь сюды! – барин позвал молодую девку-горничную.

– Да батюшка-барин? – молодая дородная девица тут же появилась из-за дверей.

– Прикажи там наливки нам подать. И посуду серебряную да закусок. Гость дорогой прибыл к нам. Уважить нужно.

Девка убежала.

– Садись, сударь, Степан Елисеевич. Неспроста видать прибыл ко мне? Так?

– Так, сударь, Николай Андреевич – Соколов опустился в удобное кресло. – По государеву делу к тебе.

– По государеву? Ко мне? – искренне удивился Тютчев. – Неужто в нашем земельном ведомстве, что не так?

– Да, нет, Николай Андреевич. Про земельное ведомство мы говорить не станем. Я назначен вести следствие по делу помещицы Дарьи Салтыковой, которая тебе сударь, безусловно известна.

– Вона как! – вскричал Тютчев. – Неужто против Дарьи Николаевны дело завели? Да не верится мне, что получиться из этого что путное. Сколь раз жалобы на неё писали? Знаешь ли? Раз 30, а то и поболее. Разным чиновникам писали. Откупиться Салтыкова, как и ранее откупалась.

– На сей раз дело приказано вести по именному повелению самой императрицы Екатерины Алексеевны.

– Правда ли то? Вот как! Дошло таки дело до государыни! Ох, как хорошо! Тогда может и будет чего. Хотя на Руси говорят, что царские милости в боярское решето сеются. Али еще говорят, жалует царь, но не жалует псарь.

– Сударь, я слышал, что и ты некогда жалобу на Салтыкову подавал. И меня особенно интересует это дело сейчас. Слово дворянина стоит больше чем слово крепостного.

– Подавал, сударь мой, жалобу, подвал. Но хода той жалобе не дали.

– А что тогда случилось? Можешь ли мне, сударь, про то рассказать?

– Отчего не могу? Могу. А случилось вот что. Я в течении года ездил к Дарье Николаевне в гости запросто.

– Такие слухи ходили по Москве, что вы с ней состояли в любовной связи. Так ли сие? Прости меня, что задаю такие вопросы, но не из праздного любопытства, а по долгу служебному.

– Был грех. Очаровала она меня. Муж у ней тогда только помер. Молодая вдовушка. Кровь с молоком. И в постели такая баба, что ух! – Тютчев причмокнул. – Я каждый день к ней ездил, а затем и ночевать оставался часто. Баба без мужика сам понимаешь сударь, и не баба вовсе.

– Так ты бывал в её доме так часто? – этого Соколов ранее не знал.

– Бывало и неделями не вылезал из её имения в Троицком. Но затем я встретил свою Марьюшку и пришлось мне порвать с Дарьей-то. Я престал у неё бывать, а она слала и слала ко мне своих гайдуков с приглашениями. Я поначалу отговаривался нездоровьем. Но она прознала, что у меня есть невеста и приказала своим людям похитить меня, когда я у себя в имении уток стрелял. Моего слугу Степашку они убили до смерти, а меня связали и привезли к Салтыковой. Дарья была в бешенстве от ревности. Перетрусил я тогда, сударь. Ох, и перетрусил!

– И она применила к тебе насилие?

– Насилие? Нет. Только угрожала. Подвалы в своем имении мне показала. И там я видел такого звероподобного ката, что мурашки пошли по коже. Думал сейчас привяжут меня сердешного к бревнышку и растянут на дыбе. Али калеными щипцами прижгут. Но ничего обошлось. Она велела мне забыть Марью мою и думать не сметь о женитьбе. Не то грозила, что злою смертью и меня и Марью порешит.

– И что далее?

– А что далее? Обещал я ей то, и меня отпустили.

– Но выполнять обещание ты не собирался, Николай Андреевич? Так?

– Конечно, не собирался. Я забрал Марьюшку и в Москву. А там жалобу написал начальнику полицмейстерской канцелярии действительному статскому советнику Андрею Иванычу Молчанову. Тот жалобу принял и меня выслушал. Обещал дело завести и во всем разобраться. Прокурор Сыскного приказа Хвощинский назначил чиновника по моему делу надворного советника Льва Вельяминова-Зернова.

– Знаю Вельяминова-Зернова. Это верный человек Хвощинского. Что прокурор скажет, то он и сделает.

– И он вскоре дело то и прикрыл. Никакой вины Дарьи Салтыковой в смерти моего крепостного Степашки не было. И Дарья обещала примерно наказать своих холопов за смертоубийство, а мне выплатить стоимость убытка. Да позабыла о том и ни копейки не заплатила.

– И все?

– А чего еще? Вельяминов-Зернов сказал, что и дела-то никакого нет. Ну, приревновала баба. С кем не бывает. Порухи же чести моей дворянской он не видит в том никакой. Угрозы же назвал пустым звуком. И все.

– Но говорили, что она приказала сечь тебя батогами. Было ли сие?

– Что ты, сударь. Какие батоги? Я столбовой дворянин! Хотя злые языки такое говаривали. Но сего не было.

– А скажи, Николай Андреевич, а что ты видел в подвале барского дома Салтыковой, куда тебя доставили?

– Много чего видал. Но скажу по чести, не уступает он пыточной камере, хоть и не был в такой никогда, а токмо слышал. А рожа у её ката чисто разбойничья. Такого увидать – ночь не спать, а то и две.

– А про пытки в этих подвала слыхал ли чего? – допытывался Соколов.

– Слыхал. Кто о том не говорит на Москве, сударь, – Тютчев перешел на шепот. Мои крестьянишки болтали, что Дарья-то человечину жрет.

– Что? Как человечину?

– А ты того не слыхал? Мой холоп Ромка, что был у меня в конюхах, встречался с девкой из салтыковских, кузнеца дочкой. Так вот она и баила ему, что мол, у крепостной девки Настюхи она велела грудь отрезать и зажарить для себя.

– Но ты же сам, сударь, часто гостевал у неё. Сам-то ты замечал что-то подобное?

– Сам-то? Нет. Ничего такого я за ней не замечал. Да и не до того нам с ней было тогда. Но когда при ней секли кого, глаза у неё такие становились. Что прямо жуть. Я и сам могу какого холопа высечь повелеть. Но не так, как у Салтыковой это делается. Я потому и стал её бояться. От такой бабы и путного потомства не будет. Моя Марья совсем иное дело. Ласковая да мягкая. И глаза такие!

– А ты был свидетелем истязаний её холопов, Николай Андреевич?

– Как секли видал, – осветил Тютчев.

– И от этого кто-либо скончался?

– Того не знаю. Может и да, а может и нет.

В этот момент двери отворились, слуги принесли наливки и закуски. Хозяин пригласил гостя откушать. Они сели за стол и выпили. Соколов похвалил наливку и продолжил допрос:

– А скажи, Николай Андреевич, больше с Салтыковой ты не сталкивался? Оставила она тебя в покое?

– Плохо ты знаешь Дарью Николаевну, если говоришь так, Степан Елисеевич. В январе сего года уже после моей свадьбы с Марьюшкой, мой московский дом пытались взорвать.

– Что? – Соколов ничего об этом не слышал. – Ты об чем говоришь, сударь Николай Андреевич? Как это взорвать?

– А так, сударь. Доподлинно мне известно, что конюхи Салтыковой Иванов да Савельев приобрели два килограмма пороху наилучшего. Смешали его серой и завернули в пеньку. И пытались заложить сие под мой дом. Но мои слуги их поймали и высекли.

– Так чего же ты жалобы не подал, сударь! Это неслыханное преступление!

– Жалобы? Не смеши меня, сударь. Конюхи Салтыковой сказали, что ничего дурного не хотели и подрывать мой дом не собирались. А про то, что имели на сие деяние повеление Салтыковой они молчок. Ну, подал бы я жалобу и что? Салтыкова бы еще большую злобу на меня затаила. Не стал я никому тогда сообщать, но охрану своего дома усилил и еще десяток холопов из деревни выписал. А в апреле сего года, когда я отбыл в Тамбов по делам служебным, на меня устроили охоту. 12 мужиков сидели в засаде по моему пути. И имели повеление Салтыковой меня раба божьего прикончить.

– И что? – еще более подивился Соколов.

– А ничего. Прознал я про то, и потребовал тогда для своей охраны 15 солдат у губернатора.

– И они не напали?

– Побоялись.

– И более она не трогала тебя, сударь?

– Более нет. То был последний случай. Видать Дарья-то успокоилась и ревность в ней вся иссякла. А мне только того и надобно….

2

Москва.

Канцелярия Юстиц-коллегии.

На следующий день Соколов был на своем месте в присутствии и ему представили еще одного чиновника, назначенного вести следствие по делу Салтыковой. Им оказался чиновник следственного отдела Сената в Петербурге надворный советник князь Дмитрий Владимирович Цицианов. Цицианов был под стать самому Соколову, такой же крепкий, хотя годами был помоложе. Князю было не более 30 лет.

– Рад знакомству, князь.

– И я рад, Степан Елисеевич. Много о вас наслышан.

К ним присоединился коллежский регистратор Иванцов. В его руках был увесистый портфель с серебряными застежками.

– Познакомьтесь господа! – Соколов представил князя коллежскому регистратору. – Надворный советник князь Цицианов Дмитрий Владимирович из Петербурга. Коллежский регистратор Иванцов Иван Иванович. Будем работать вместе по делу помещицы Дарьи Салтыковой.

– Рад знакомству, князь Дмитрий Владимирович, – Иванцов склонил голову.

– И я рад, Иван Иванович.

– Прошу садитесь, господа, – произнес Соколов. – У нас есть о чем поговорить.

Они расселись по стульям и стали обсуждать дело.

– Итак, господа, мы начинаем сложное дело. Оно может только показаться легким на первый взгляд. Вы все уже знаете, какая задача поставлена перед нами. Нам нужно выяснить виновна ли помещица Дарья Николаевна Салтыкова в смертоубийстве более сотни своих крепостных крестьян.

Цицианов сказал, что дело сие важное, ибо на контроле у самой государыни.

– Лично мне не часто доводилось видеть её величество, но меня напутствовала перед отъездом из столицы она сама.

– Вот как? – глаза Иванцова округлились. – Государыня?

– Императрица желает узнать правду о сем деле. И по завершении дела наградит тех, кто рвение проявит.

– До завершения нам далеко еще, господа, – сказал Соколов. – Потому предлагаю начать работу. Иван Иванович, тебе слово! Что удалось выяснить по делам в приказе Сыскных дел? Что есть по делу убитого якобы Андреева Хрисанфа?

Иванцов ответил:

– Не много путного-то, Степан Елисеевич. Хотя я провел, как мне было приказано, только поверхностный осмотр. Приказ просто завален бумагами. А времени было у меня не много. Вот я выделил несколько дел. Это жалоба крестьян на свою помещицу от ноября 1759 года, – Иванцов развернул лист бумаги и стал читать. – Салтыкова якобы замучила до смерти крестьянина Хрисанфа Андреева. Было произведено дознание и количество бумаг по нему в сыскном приказе не менее 70. Тело умершего было освидетельствовано тремя должностными лицами. Вот три документа и даты указаны во всех различные. От 2 ноября, от 21 ноября, и от 28 ноября.

– Так, когда же было проведено освидетельствование тела? – спросил князь Цицианов.

– А кто его знает? В бумагах идут показания, что противоречат друг другу и, в конце концов, был сделал вывод, что крестьянин скончался от вполне естественных причин.

– А подробнее? Я бы хотел сам посмотреть, что там есть по Андрееву.

– Да вот. Вот в сей бумаге сказано, что Андреев Хрисанф был жестоко избит. И вот в сей бумаге также сказано. И в этой. Но кто и как его избил – сам черт не разберет. Дело обросло бумагами и разобраться в сем поди попробуй. И все сие попало в архив. Я после двух часов чтения совсем запутался в показаниях. Это же черт знает что такое.

– Так вы ничего не нашли, Иван Иванович? – спросил Соколов, понимая, что у Иванцова все-таки что-то имеется.

– Нашел. Но не по Андрееву, а по девице именем Марья.

– Говори, Иван Иванович.

– Вот, – он вытащил другую бумагу. – Молодая служанка 18 лет по имени Марья Петрова попала в дом Салтыковой в качестве служанки месяца января, 2-го дня, года 1760-го. И ровно спустя месяц она умерла.

– Причина смерти? – спросил Цицианов.

– Ожоги! И это засвидетельствовано. Я выделил эти документы.

– Причины ожогов указаны? Где бумаги? – спросил Соколов.

Иванцов передал ему лист, и Степан Елисеевич стал его читать. Но ничего особенного там не нашел.

– И что? Здесь сказано, что девка обожгла себя горячим утюгом. Это ничего не доказывает. Да таких случаев можно набрать сто по одной Москве. Третьего дня в доме Голицына конюх опрокинул на себя бадью с кипятком и от тех ожогов скончался. И Голицына обвинить в душегубстве?

– Но я, Степан Елисеевич, по тому делу не токмо бумаги читал, а еще и с крепостной девкой Домной, что в настоящее время при Салтыковой состоит беседу имел.

– И что сказала вам девка? И, главное, где вы встретили её? – стал интересоваться Соколов. – Не домой же вы к ней ездили?

– Нет, не домой. Ту девку Домну я встретил случайно. Мне на неё указал архивный чиновник. Вот де на улице стоит девка из дома Салтычихи. Я бумаги схватил и на улицу. Девку догнал, и сумел разговорить.

– И что она сказала?

– Как раз по Марье Петровой.

– Вот как? Сразу по тому делу, по коему ты бумаги читал? – удивился Цицианов. – Редкая удача.

– Редкая? – спросил Соколов. – И, ты князь, в такие совпадения веришь?

– Всякое бывает в жизни, Степан Елисеевич. Но говорите далее, Иван Иванович.

– Сказала мне Домна, что девка Марья Петрова в горницах барского дома мыла полы. И помещица была той работой недовольна. И за то стала бить Марью скалкой. Затем девку отдали гайдукам, и те её били батогами. Затем её избитую снова привели к помещице. Та схватила утюг, коим девки гладили белье, и прижигать стала избитую. А когда утюг остыл, то снова велела его на кухне на огне накались. После того девке было велено полы перемыть, но она к тому была неспособна. И барыня, распаляясь еще пуще, снова стала девку бить скалкой, пока та не умерла.

– И Домна сие видела сама? – спросил Соколов.

– Нет. Она в те поры еще при барыне не состояла. Но про сие слыхала от других слуг.

– Имена слуг Домна назвала?

– Нет, Степан Елисеевич. Я про то не спросил.

– Тогда сие не доказательство, Иван Иванович. Такое дело рассыплется сразу же. Что у нас имеется? Свидетельство про ожоги? Нужны свидетели того преступления. А Домна не свидетель. Она самолично ничего не видала.

– Но она может назвать тех, кто сие видал. Да и у нас есть жалобы крепостных, – вскричал Иванцов. – Тех, кто подал челобитную императрице. Разве нет? В этом направлении и нужно проводить главное следствие.

– Жалоба может быть простым наветом крепостных на свою барыню. Жалобу нужно доказать. Что скажете на это вы, князь? – Соколов посмотрел на гостя из Петербурга.

– Именно за этим меня и прислали. Раскопать, правду ли писали доносители. Императрица наша склонна им верить. Но просто так осудить знатную дворянку по жалобе крепостных нельзя. Это вызовет протест многих помещиков и душевладельцев в России.

– А допросы с этих крестьян-жалобщиков сняли? – поинтересовался Иванцов.

– Сняли. Но более чем в доносе они не рассказали.

– Но их можно допросить снова, – проговорил Иванцов. – Они все еще в Петербурге?

– На показания крестьян можно не рассчитывать, – ответил Цицианов. –Больше того, что они сказали, уже не скажут. Крестьяне Ермолай Ильин и Савелий Мартынов, что доставили челобитную в собственные руки Ея Императорского Величества, как в воду канули. Екатерина Алексеевна выслушала их, велела накормить на дворцовой кухне и пожаловала каждому по 100 рублей. А затем их отпустили.

– Ясно, – проговорил Соколов. – А затем они канули неизвестно куда. Была им охота с такими деньгами возвращаться к своей помещице. Выправили себе за пять рублев новые документы, и были таковы. Поди теперь сыщи их. Россия большая. А эти челобитчики как огня Салтыкову бояться. Ведь Дарью Николаевну пока никто не заарестовал. За ней пока установлено лишь наблюдение в её московском дому.

– Нам стоит поговорить с ней? – спросил Иванцов.

– Именно так, молодой человек. Именно так. Ведь Салтыкова пока не осуждена и дворянства и имущества её никто не лишал.

– Но станет ли она на себя наговаривать? А если с дворней в Москве говорить или с крепостными в имении помещицы, то ничего они против барыни не скажут.

Цицианов согласился с утверждением Иванцова:

– Стоит срочно затребовать установки опеки государства над её имениями! Ибо в противном случае дворня нам ничего не покажет по делу.

Соколов ответил:

– Вон куда хватил, князь. Это дело не простое. Для такого требования нам нужны показания свидетелей и факты, коие подтвердят, что Салтыкова виновата в душегубстве.

– Тогда стоит подвергнуть допросу дворню и произвести повальные обыски в домах Салтыковой, – снова стал настаивать Иванцов. – И начать стоит с её московского дома на Сретенке.

– Экий ты быстрый, Иван Иванович. Кто нам сие позволит? – спросил Соколов.

– Но следствие мы ведем по указанию матушки государыни.

– И что с того, Иван Иванович? Матушка царица далеко, А родственники Салтыковой рядом! Сначала нам стоит провести расследование по женам жалобщика Ермолая Ильина. Ведь в церкви прихода в имении Салтыковой наверняка есть даты смерти его трех жен и записи о его женитьбах. Вот мы и сверим его показания. Другие смертельные случаи также стоит зафиксировать. И займешься этим ты, Иван Иванович, коли так в бой рвешься. А в имение Троицкое надобно чиновника отправить, чтобы все списки умерших были им из церковных книг скопированы. Начиная от того времени, как Салтыкова стала полноправной владелицей имения. На это ему понадобиться не больше двух трех дней. Но чем быстрее он это сделает, тем лучше.

– А может мне самому съездить в имение? – предложил Иванцов.

– Нет. Пусть это сделает кто-то не принадлежащий к нашей группе. А мы с князем навестим Дарью Николаевну в её особняке. А потом подумаем о более решительных мерах. А про сего Андреева Хрисанфа во времена обыска повального вспомнить надлежит, когда разрешение на то получим.

– Вы разрешите мне вопрос, ваше благородие? – Иванцов обратился к Соколову.

– Говори запросто, Иван Иванович.

– Что вам удалось узнать у капитана Тютчева?

– Ничего существенного.

– Как же так? Он же отстоял при Салтыковой в качестве любовника!

Цицианова заинтересовали эти слова Иванцова.

– Как вы сказали? Любовник Салтыковой? И кто сие?

Соколов ответил:

– Капитан Николай Андреевич Тютчев, действительно в прежние годы был любовником помещицы Салтыковой Дарьи Николаевны. Но сие хоть и поруха чести дворянской, но уголовно не наказуется.

– Но жалобу он подвал на Салтыкову, – настаивал Иванцов. – Говорят, что его даже высекли по приказу Салтыковой!

– Сие капитан отрицает. Да его похитили гайдуки Салтыковой, когда Тютчев прервал их любовную связь. Но насилие к нему она не применяла. Токмо холопа Тютчева пришибли гайдуки Салтыковой. Но сие сделала не она а её слуги.

– Но его насильно удерживали в имении Салтыковой! Он ведь сего не отрицает, коли сам жалобу подавал? – спросил Иванцов.

– Не отрицает но сии недоразумения между ними уже разрешены. Капитан мне больше сказал, что де злоумышляла Дарья Николаевна на жизнь капитана Тютчева и после. Но жаловаться он более не стал.

– Вот как? – спросил князь.

– Кто он, а кто она, князь. Тютчев считает, что раз ныне оставила его Дарья Николаевна в покое, то и ладно.

– Помогать нам он не станет?

– Нет, – ответил Соколов. – Какой ему прок от того? Неприятности одни.

***

Соколов обратился к начальнику канцелярии Бергофу и прикомандированный к юстиц-коллегии поручик Карпов отправился в подмосковное имение Дарьи Николаевны Салтыковой Троицкое. Карпов был самым толковым и расторопным служакой. Такой все сделает как надо…

## Глава 3. Коллежский регистратор Иванцов.

Октябрь, 1762 года

.

***

Осень 1762 года была для Москвы особенной. В сентябре прибыла в первопрестольную сама императрица со своим двором для церемонии официальной коронации. Торжества были подготовлены невиданные по роскоши и блеску.

На эти дни о следствии все позабыли, ведь город шумно праздновал великое событие в истории Российской. Коронации происходили не каждый год. Екатерина не пожалела средств на праздники и для одного бросания в народ было выделено около 600 тысяч рублей серебром.

22 сентября Екатерина II была коронована в Успенском соборе в Кремле при громадном стечении народа. Все трактиры и кабаки были открыты и каждого там угощали бесплатно за царский счет. По Москве шатались толпы пьяных, гремели фейерверки, солдаты и штатские орали «виваты» новой императрице. Началась непрерывная череда балов, светских раутов, народных гуляний.

На Дворцовой, Сенатской и Ивановской площадях забили фонтаны и вместо воды в них струилось красное и белое вина. Но торжества кончились, и жизнь снова вернулась в прежнее русло. Вместе с царицей и двором укатило в Петербург и буйное веселье…

1

Питейный дом в городе Москве.

Коллежский регистратор Иванцов.

Октябрь, 1762 года.

Коллежский регистратор Иван Иванович Иванцов чин имел в канцелярии юстиц-коллегии самый малый. Чиновник 14-го класса – невелика птица. Но отец его был именитым купцом, торговлю вел не токмо на Москве, но и в самом Петербурге имел лавки, за которыми там его родной брат глядел, также купец. Потому к услугам Иванцова был экипаж, пара лошадей и кучер. Сего не было у Соколова, жившего только на жалование.

Иванцов имел агентов по всему городу. Быстро смекнул молодой чиновник, что сыскная работа на людишках держится, которые многое видеть и слышать могут по ту сторону закона. Кто мог беглого холопа сыскать лучше Иванцова? Кто мог краденое найти? Обнесли недавно лавку купца первой гильдии Лопырева, и знал купец, что полиция ничего не сделает. Пал в ноги Иванцову старшему – спаси! Тот сыну наказал купцу помочь. И что? Спустя два дня весь товар нашли помимо двух бочонков романеи.

Ныне молодой Иванцов действовал через знакомого трактирщика, что периодически давал ему важную информацию ибо имел многие дела с отцом чиновника.

Иван Иванович зашел в трактир под видом случайного посетителя и хозяин сразу же подсел к нему. Это был небольшого мужик с плоским лицом до самых глаз заросшим густой черной бородой.

– Чего изволите, барин? – спросил он.

– Узнал? – вопросом на вопрос ответил ему чиновник.

– Я знаю вам нужного человечка, барин. Сыскал такого. И то дело было не простым…

– Кто он? – прервал излияния хозяина трактира Иванцов.

– Да некий Мишка. Мужичок темный и никто не знает кто он доподлинно. Чем живет такоже неизвестно. Но частый гость в кабаках и трактирах. Он баит, что хорошо знает Ермолая-то Ильина. Они часто виделись в разных питейных домах, где оный Мишка неоднократно угощал вином Ермолая. А тот Ермолай приезжал в Москву как кучер у Дарьи Салтыковой. И пока барыня жила здесь, времени у него было много, вот и шатался мужик по кабакам.

– Где этот Мишка сейчас?

– Да здесь сидит, барин. Вот тот долговязый парень. Вишь в дальнем углу?

– Этот? Настоящий разбойник. Поди скажи ему чтобы немедля вышел на улицу и подошел к моему экипажу. Быстро. Скажи, что в накладе не останется и денег в карманах прибавится.

– Скажу, барин. А выпить не хош ли чего? Куда торопиться? Тебя здесь никто не обеспокоит.

– Недосуг. Нет ли у тебя каких просьб?

– Да нет. Пока слава богу. Опосля того, как ты, барин, околоточного приструнил все хорошо. А лихие люди мне не опасны. С лихими я нахожу, как говорить надо.

– Знаю я тебя. Ну да ладно. Сейчас не до этого. Пойду я. А вот это тебе за услугу, – Иванцов бросил на стол рубль серебром, поднялся и пошел к выходу.

Хозяин схватил монету и по привычке попробовал её на зуб. Много в последнее время было недельного серебра на Москве. Рубль был настоящий….

***

Через минуту худой мужичек к красным носом истинного пьяницы по имени Мишка вывалился из трактира и запахнул худой поношенный армяк. Он осмотрелся и, увидев экипаж, пошел к нему.

– Ты, барин, видеть меня хотел, что ли? – его левый глаз хитро прищурился.

Иванцов еще раз отметил про себя, что рожа-то у Мишки истинно разбойничья. Такой мать родную зарежет и не поморщиться. Но вслух он только спросил:

– Мишка? Так тебя кличут?

– Он самый. Мишка я.

– Дело есть до тебя. Ты мне поможешь, а я помогу тебе, и обоим нам будет хорошо.

– Так говори чего надобно?

– Если скажешь все что знаешь о крестьянине Ермолае Ильине, то получишь от меня лично десять рублев серебром. А если чего важного вспомнишь, то и поболее отвалю.

– Не врешь?

– Мое слово крепко. Итак, ты можешь мне что-то об этом рассказать?

– Много чего могу. Где изволишь слушать, барин?

– Садись в карету. Поедем со мной и приказ. Там все и расскажешь. Да ты не бойся, ничего тебе не грозит. И деньги получишь. Мое слово крепко.

Мишка почесал голову и сел в экипаж. Ехать ему никуда не хотелось, но уж больно хорошие денежки посулил барин, а у него в кармане были лишь две полушки.

– Не поехал бы с тобой ни в жизнь, но верный человек на тебя указал. А мне через него еще никакой пакости не было. Я, барин, много чего про Ермолайку знаю. Пить больно здоров, и под энто дело много чего порассказал мне. Вишь, он при барыньке Салтычихе в конюхах состоял.

– Он говорил тебе о том, что собирается в бега? – спросил Иванцов.

– Говорил и не раз. Допекла его помещица-то. Вот он и собрался в бега. А страсти-то какие рассказывал! Жуть! Про подвалы пыточные салтыковские. Не приведи господь.

– А из-за чего он в бега собирался? – продолжал допытываться Иванцов.

– Я ж тебе говорю, барыня допекла его. Женку он схоронил. Барыня повела её бить нещадно батогами што-ли. Как доподлинно неизвестно мне. Не любил Еромлайка про то много говорить. Но померла женка его, вот он и затаил обиду. Сговорился он с другим мужиком с деревеньки то салтыковской убечь. И убег. Хитрый шельма. Хитрый. Такого на большую дорогу, атаманом бы стал.

– А ты сам-то чего про большую дорогу вспомнил? Сам с ножиком и кистенем зипуна добывал?

– А про то тебе, барин знать не надо. Ты же не про меня хотел узнать? Так?

– Ладно, Мишка. Сейчас на место приедем, и все покажешь без утайки господину коллежскому секретарю Соколову.

– Это который по сыскному-то делу? Да ты чего, барин. Я не согласный до него ехать. Вели остановить кучеру. Вели! Не то так спрыгну! Слышь?

– Тихо! Сиди смирно, – Иванцов схватил мужика за рукав.

– Отпусти, барин! Отпусти! Вот холера!

– Сиди тихо, Мишка. Соколов не тронет тебя. Я слово даю тебе в том. Расскажешь все чего знаешь, и катись с деньгами восвояси.

– А не обманешь? – снова спросил Мишка. – Пытать не учнешь ли в сыскной части?

– Сказал, что не будет пытки и ничего плохого не будет. Нам дела до тебя нет никакого. Нам про Ермолая Ильина знать все надо.

– Да ты чего, барин? Я ничего! Я со всем доверием. Все скажу как надо. Отпусти только.

– Вот так-то лучше….

2

Москва.

Канцелярия Юстиц-коллегии.

Октябрь, 1762 года.

Ровно через час Иванцов втолкнул Мишку в кабинет, где сидели Соколов и Цицианов, занимаясь чтением бумаг.

– Вот вам, господа хорошие, презент.

Те подняли головы и с недоумением стали разглядывать мужика.

– Не иначе разбойника поймал наш Иван Иванович, – произнес князь. – Такого человечишку за одну рожу в остроге держать.

– Сие завсегдатай трактиров Мишка, – представил гостя Иванцов, – личность темная и с законом состоящая не в ладах.

Мужик сорвал жалкую шапченку с головы и низко поклонился.

– И к чему нам сия парсуна? – спросил Цицианов. – Мы не разбойниками сейчас занимаемся, Иван Иванович.

– А сия парсуна, ваше сиятельство, нашего Ермолая Ильина хорошо знает. Того самого что кучером при Салтыковой состоял. И много чего ценного имеет нам рассказать про него.

– Вот как? – Соколов оживился. – Знаешь Ильина Ермолая, холопа барыни Дарьи Салтыковой?

– Знаю, ваше высокоблагородие. Как истин бог знаю. Знаю, барин милостивый.

И Мишка стал рассказывать, как познакомился с Ермолаем Ильиным и как пил с ним в трактире.

– А про хозяйку свою, что он тебе говорил? – спросил князь. – Про помещицу Салтыкову?

– Про душегубицу-то? Да много чего баил. Про то, как она девок молодых мучит, много говорил. И про то, как женку его замучила.

– Женку? – переспросил Соколов.

– Да, его Еромолаеву женку.

– Одну? – снова спросил надворный советник.

– Чего? – не понял Мишка.

– Я спрашиваю, про одну свою женку он тебе рассказывал?

– Про одну, а чего? Рази у него не одна женка была? Он чать не басурманин какой, а наш православный. Хотя по девкам и был ходок…

– Ладно, далее говори, что знаешь.

– Вот я и говорю. Ермолай-то давно задумал в Питенбурх бегти да челобитную царю в руки всучить. Да и слух прошел будто царя-то батюшку свергли и на престоле стала женка евоная Катька.

– Но, ты! Думай, что млеешь! – вскричал Цицианов. – В застенок захотел, холоп! Как смеешь так говорить про государыню?

– Да я чего? – испугался гнева князя Мишка. – Вы говорить приказали, а теперь чего?

– Оставьте его, князь. Что он понимает в политесах? Пусть говорит по делу. Этот мужик что-то знает. Продолжай, – Соколов успокоил Мишку и тот снова заговорил.

– Ермолка долго бежать не решался. Денег то в столицу ехать надо было раздобыть. Да и подорожную справить. А то как без документов-то? На первой рогатке схватят. Сам знаешь как с беглыми-то. И вот после того как Кать… царицу поставили, у него деньги то и появились. Он тогда меня угостил знатно и баил[9], что ему по всей форме бумаги справят. И назовется он по ним купцом, и в Питенбурх с ветерком домчит. Во как!

Цицианов с Соколовым переглянулись.

– А откуда у Ермолая появились деньги? – спросил Соколов.

– Дак он говорил, что дали ему денег.

– Кто дал? – Цицианов стал терять терпение.

– Да я имени то его не знаю, но Ермолай мне того человека показывал. Он в трактир заходил, когда мы были уже сильно выпимши. И он стукнул меня по плечу и прошептал, смотри мол, вот моя жила золотая.

– А что это был за человек? – просил Иванцов. – Ты его раньше в трактире видел ли?

– Да нет. Не видал. Но одет он был как купчишка средней руки, хотя не купец. По повадке из благородных он. Я-то купцов в своей жизни немало повидал.

– Странно все это. Весьма странно, – задумчиво пробормотал Соколов. – А ты мил человек, пока останешься у нас. Я вызову стражу и отправлю тебя в приказ Разбойный или как они сейчас это называют Тайная экспедиция[10]! Но ты не бойся, через день два полетишь оттуда куда глаза глядят и наградой. Никто пальцем тебя не тронет.

–Но зачем это? – спросил Мишка. – Мне слово вот сей господин дал, что не учнут меня мытарить! А про Разбойный и вовсе разговора не было!

– Да ничего тебе не грозит! Посидишь немного и все. А харчь будет для тебя особый из трактира закажем, и штоф вина найдется. И вот тебе рубль для начала.

– Показания дашь по всей форме, и писарь составит с твоих слов бумагу. И, может, еще чего вспомнишь сидючи. И, главное, того человека нам укажешь, что деньги Ермолаю дал. А затем все обещанное получишь и полетишь вольной птицей на все четыре стороны.

3

Москва.

Квартира Степана Соколова.

На следующее утро Иванцов прибыл прямо домой к Соколову. Он выдернул Степана из постели и тот едва надел халат, как к нему ворвался Иван Иванович.

На лице коллежского регистратора была растерянность.

–Что случилось, Иван Иванович? С чего такая спешка? Уж не пожар ли на Москве?

–Хуже! – выдохнул Иванцов. – Мишка в узилище убит нынешней ночью!

–Что?! Как это убит? Что значит убит?! Его вчера за строгий караул посадили не где-нибудь – в Тайной экспедиции!

–А то и значит, что убили его. Я приехал за ним и подьячего привел сказку с его слов составлять. Зашли в камеру, а он лежит с распухшей рожей уже неживой.

–Убийство?

–Точно так, Степан Елисеевич.

–Вот же не повезло, так не повезло! – вскричал Соколов. – Ты Иван Иванович, сторожей-то допросил? Кто в камеру заходил?

– Они божатся что никто. Говорят не иначе нечистая сила.

– Нет, это не нечистая сила. Кое-кто обрезал ниточку.

– Салтычиха! – вскричал Иванцов. – У неё везде свои люди! Вот и донесли про Мишку.

Соколов не согласился:

– С чего Салтичихе убирать Мишку? Он ничего противу неё не сказал бы ибо не знает ничего про дом Дарьи Николаевны. Нет! Его смерть Салтыковой не нужна.

– Но он говорил, что она душегубица! Он говорил, что девок она мучит. Али вы позабыли, ваше благородие?

–Да это пол Москвы говорит, Иван Иванович. Да и кто поверил бы словам какого-то Мишки, личности темной, с законом не в ладах состоящей? Кто осмелился был на основе его показаний открыто обвинить знатную дворянку Дарью Салтыкову, что с царями в родстве состоит? Нет! Дело в ином.

–В чем же, Степан Елисеевич?

Соколов ответил:

– Кто-то не хотел, чтобы мы узнали о том, кто дал деньги Ермолаю Ильину! Ибо если мы узнаем, кто это сделал, то узнаем и то, кто стоял за жалобой императрице. Иван Иванович, давай ноги в руки, и туда где сидел Мишка.

– В Тайную экспедицию? Да я только оттуда, Степан Елисеевич!

– Еще раз поезжай, друг. Вытряси из тех, кто был ночью на страже, все. И мне не нужны россказни о нечистой силе. Они знают, кто его убил. За взятку пустили к нему убийцу. Я в этом уверен. Делай что хочешь, если надо применяй пытку, но добудь мне истину!

– Понял, Степан Елисеевич. Все исполню.

– Кто там ныне в начальниках?

– Гусев, – ответил Иванцов.

– Гусев? Знаю такого. Человек хороший и по-своему честный. Потому странно все это, ну да разберемся. А я к Цицианову поеду. Нужно не медлить с допросом самой Салтыковой.

– А куда она денется. Под домашним арестом сидит сердешная.

– Плохо ты знаешь Москву, Иван Иванович. Скоро распоряжение о домашнем аресте будет отменено.

– Как так? Но распоряжение пришло из Петербурга! – искренне удивился коллежский регистратор.

– Я знаю что говорю. Не первый год по сыскному ведомству служу…..

4

Москва.

Канцелярия Юстиц-коллегии.

В здании юстиц-коллегии Соколов сразу же натолкнулся на Цицианова. Тот был в бешенстве.

– Степан Елисеевич, не для того меня прислали из Петербурга! У вас на Москве всегда так следственные дела ведутся?

– Что, князь, неужто Салтычиху от домашнего ареста освободили? – улыбнулся Соколов.

– Уже знаешь? Откуда?

– Догадался. Вот и Иванцову я это недавно сказал. Он соврать не даст. Чей приказ?

– Прокурора Сыскного приказа Федора Хвощинского и начальника полицмейстерской канцелярии Андрея Молчанова. Приказали от всех неудобств почтенную госпожу Салтыкову освободить. Вот как! А мы тогда на что? Мы в игрушки играем? Так получается? Позавчера заключили под домашний арест, а нынче уже сняли его.

– Ты, князь, на Москве недавно и многое для тебя еще тайна в наших делах.

– Начальник канцелярии Бергоф мне ничем не помог. Только руками развел.

– Это Иван Александрович-то наш? Так что ты от него ждал? Он дело со своих рук спихнул, и ничего знать не знает. Зачем ему с салтыковской родней ссориться попусту. Помогать он нам не станет. А если и станет, то только когда поймет что это ему выгодно. У нас на Руси все решает родня, князь. Пора это запомнить.

– Но есть повеление государыни императрицы сие дело расследовать скорейшим образом!

– Идем ко мне и там поговорим. А то здесь уши лишние повсюду.

Соколов потянул Цицианова за собой.

В кабинете коллежского секретаря они заперли двери на ключ и уселись в кресла.

– Ты говорил о том, что есть указ императрицы, князь, дело сие расследовать быстро и без проволочек. Так?

– Именно так, Степан Елисеевич.

– А скажи, у императрицы нет иных дел, кроме дела Салтычихи? Она что денно и нощно сидит и думает, как Салтыкову наказать?

– Ты о чем это, Степан Елисеевич? Понятно, что у императрицы и других дел полно. Особенно сейчас. Когда раскрыт в Петербурге заговор против неё.

– Вот! Вот! Они здесь на Москве не знают, вспомнит ли государыня вообще об этом деле. И вроде следствие назначили и на Салтыкову арест наложили. Все честь по чести. А потом все и отменили. Чиновники свое дело сделали. У вас в Петербурге в Сенате дела по стольку лежат, разбирательства дожидаючись?

– Да многие почитай по полвека, – честно признался Цицианов. – Я сие понимаю, Степан Елисеевич. Но если Салтыкову не отстранить от управления имением, то она сможет наказывать свою дворню и далее! Конечно, домашний арест еще не ущемление её в правах хозяйки, но все же для дворни и такое бы сгодилось. Все же они бы видели, что закон сильнее их барыни и управу на неё найдет. А так как же нам следствие вести? Они же нам ничего не скажут!

– Ты еще не знаешь, князь, что Мишку убили. Вот беда так беда.

– Что? Как убили? Он же в узилище был запрятан? – глаза Цицианова полезли на лоб.

– Вот там и достали его сердешного. Я послал туда Иванцова, дабы разобрался во всем.

– Да кто его убить то мог? Что происходит у вас на Москве? Как могли вот так запросто убить свидетеля в каземате приказном? Кто?

– Вот и мне это интересно. И этот кто-то не хотел, чтобы Мишка опознал того, кто деньги для Ермолая Ильина достал. Ниточку нам начисто обрезали. И это были не люди Салтыковой. Мишка не был для её дела опасен. Скорее наоборот.

– Так ты считаешь, Степан Елисеевич, что кроме тех, кто работает на Салтыкову, есть и те, кто работает против неё?

– Трудно пока выводы делать, князь. Трудно. На Мишку-то этого мы случайно напали. Если бы не Иванцов мы бы о его существовании и не подозревали.

– Да кто кроме нас троих знал про Мишку-то, Степан Елисеевич? Ты, я да Иванцов.

– А разве никто не видал, как Иванцов его сюда доставил? Десяток людей видали из канцелярии. Да и подслушивать у нас любят. Особенно слуги. Ой, как любят! Сам не раз тех людишек ловил, и рожи им бил. Да мало сие помогает, князь.

– А если допросить всех сторожей, что Мишку стерегли?

– Уже дал я такое задание Иванцову. А нам стоит о другом пока подумать. Нужно начать собирать свидетельства очевидцев по делу. И начнем мы с самой Салтыковой.

– Много она тебе расскажет, держи карман шире, – саркастически ухмыльнулся Цицианов.

– Но познакомиться с ней поближе стоит, князь. Посмотрим, что она собой представляет. И позволение для допроса дворни у неё нужно получить. Поедем к ней сейчас же. Твой княжеский титул нам здесь поможет. А то я сам понимаешь человек не особо знатный. Мои отец и дед хоть и служили, но как у нас говориться «щи лаптем хлебали». А Салтыкова столбовая дворянка. Но тебя она уважит.

## Глава 4. Дарья Николаевна Салтыкова.

1

Москва.

Дом помещицы Дарьи Салтыковой.

Соколов и Цицианов тряслись в коляске и смотрели на толпы народа, что спешили на Красную площадь. Там строился эшафот, и народу было на что поглазеть, и о чем посудачить.

– Новое царствование с крови начинается, – проговорил Соколов.

– Что делать, Степан Елисеевич. Раскрыт государственный заговор. Но казнить преступников не станут. Провозгласят у эшафота милость царицы. Все ограничится процедурой гражданской казни. Екатерина марать рук не станет.

– А ты знавал ли, князь, сих гвардейцев, что переворот готовили?

– Нет. Но слыхал про них. Сие дружки Орловых по гвардии. Они и матушку-государыню на престол возводили. Но затем и против неё поднялись. Захотели вместо Екатерины Ивана Антоновича[11] императором сделать.

– Чем она им так быстро не угодила?

– Дак все просто, Степан Елисеевич. Орловы за то, что императора Петра III свергли, графами стали. Имение отхватили. Больше 100 000 рублев получили. А Григорий Григорьевич Орлов из капитанов сразу в генерал-адьютанты взлетел. Но не все такие милости поимели. Вот поручики Хрущев и Гурьев решил такоже генералами быстро стать. Зависть их обуяла.

– Оно так. Зависть многим житья не дает. Денег и имений богатых на всех не хватает. А вон, князь, и дом, что нам с тобой надобен.

Двухэтажный дом Салтыковой на Сретенке был настоящим московским дворцом с конюшнями и многочисленными службами. Экипаж с Соколовым и Цициановым въехал в распахнутые слугами большие дубовые ворота. Здесь явно ждали появления чиновников юстиц-коллегии.

Их встретил нарядный коренастый дворецкий. Степан выскочил из экипажа и, напустив на себя важный вид, представился по всей форме:

– Коллежский секретарь Соколов из сыскного ведомства канцелярии юстиц-коллегии и надворный советник князь Цицианов из сыскного ведомства при Сенате по именному повелению прибыли для проведения следствия. Поди доложи барыне о нашем прибытии.

– Барыня ждет вас, господа, и примет немедленно. Прошу вас следовать за мной.

Дворецкий важно развернулся на каблуках медленно пошел вверх по мраморным ступеням к парадному входу в особняк.

Соколов подивился богатству наружной отделки салтыковского дома. Сразу видно, что деньги здесь водились немалые. Высокие колоны подпирали крышу и сверху ослепительно горели в лучах солнца золоченные капители.

Молчаливые лакеи в ливреях распахнули двери перед чиновниками, и они вошли в дом. Внутри также были позолота, мрамор, зеркала, от которых рябило в глазах.

Соколов отметил, что стоимость одних зеркал венецианских не менее чем по 60 рублей за штуку. А ливреи лакеев? Все серебром отделаны. Парики то у них получше, чем у него самого будут.

Вскоре они уже входили в кабинет помещицы, где их встретила сама Дарья Николаевна молодая женщина немного за 30 и довольно приятной наружности.

До этого Соколов так близко её никогда не видел. И она совсем не подходила под грубое прозвище «Салтычихи», как её окрестила молва. На ней было домашнее платье голубого шелка, и плечи прикрывала такого же цвета шаль.

– Рада видеть вас в моем доме, господа, хоть пришли вы и не как добрые друзья, – она указала чиновникам на стулья. – Прошу вас располагаться и быть как дома. Представляться вам не стоит, ибо я знаю ваши имена, господин Соколов и князь Цицианов. А мое имя вам известно. Меня хорошо знают на Москве. Муж мой из рода Салтыковых, а Салтыковы с императрицей Анной Иооановной в родстве были. Хоть и болтают про меня разное холопы и чернь всякая. Но считаю, что дворянам не след слушать бредни подлого люда.

– Мы прибыли по казенному делу, почтенная Дарья Николаевна, и надеемся на то, что вы окажете помощь в нашем деле. Ибо действуем мы по повелению государыни императрицы Екатерины Алексеевны, – церемонно произнес Цицианов.

– Я стану оказывать вам содействие, господа, но не в том, что касается признания моей вины. Ибо ничего за собой не знаю. Хотя насилие надо мной было уже учинено, когда меня аресту домашнему подвергли.

Гости подождали пока сядет хозяйка, и сами заняли свои места.

– Итак, что вам угодно знать? – с улыбкой спросила Дарья Салтыкова.

– Вы знаете, Дарья Николаевна, в чем вас обвиняют?

– Конечно, знаю. Ведь меня держали под домашним арестом, и сообщили мне о том, какая жалоба поступила на меня в столице. И вручили эту жалобу самой императрице в руки.

– Это так, – кивнули Соколов с Цициановым.

– И жалобу подал мой крепостной Ермолай Ильин?

– Совершенно верно.

– Хороши порядки в державе Российской. Я, конечно, не служу и департаменте юстиц-коллегии, господа, и не состою на государственной службе, но я знаю, что подавать жалобы в руки монарха имеет право не каждый.

– Совершенно верно, Дарья Николаевна, право подавать документы и жалобы императрице имеют по табели о рангах чиновники высших четырех классов. То есть рангом не ниже тайного советника, – сказал князь Цицианов.

– А разве мой холоп Ермолай имеет ранг тайного советника Российской империи? – снова спросила Салтыкова.

– Нет, такого чина он не имеет, но дело не в том, как он смог передать в руки государыне свою жалобу, Дарья Николаевна. Дело в том, правда ли там написана. Вот это самое нам надлежит расследовать. А там сказано что вами или по вашему приказу убито более ста человек крепостных, но по законам Российской империи, помещик не имеет права жизни и смерти своих крестьян. Право казнить и миловать принадлежит токмо особе помазанника божия, сиречь монарху или монархине.

– Смертность в моих имениях в последнее время действительно велика, но подобное положение имеется не только у меня в деревнях, господа.

– Речь идет не о простой смертности, Дарья Николаевна, – произнес Цицианов. – Но говориться о смертоубийствах, что недопустимы в христианской стране.

– Я, господа, ни в каких смертоубийствах не замешана. Что касается наказаний телесных, то они в моем имении и в моем доме есть, как и везде. Распускать дворовых нельзя. А донос моего бывшего кучера Ермолая наглая ложь. Я совершенно невиновна в смерти его жен.

– Но жалобы на вас, Дарья Николаевна, были и раньше. В ноябре 1759 года в Сыскной приказ Москвы был доставлен труп крестьянина Хрисанфа Андреева. Вы помните этого человека? Он был вашим крепостным.

– Андреева? – Салтыкова наморщила лоб на секунду и тотчас ответила. – Нет. Я такого не помню. В моих деревнях более полутора тысяч крестьян и всех помнить я не могу. Но мой эконом его наверняка помнит. Особенно тех, кто служил в при доме моем. Савелий!

На зов барыни вошел тот самый человек в ливрее, что встречал их во дворе у экипажа.

– Вот мой дворецкий и эконом одновременно Савелий Марков. Савелий, знаешь ли ты крепостного крестьянина Хрисанфа Андреева? Был такой среди моих холопов?

–Так точно, матушка барыня. Такой холоп среди твоих холопей был, но он давно помер.

– А как он умер? – спросил Цицианов. – При каких обстоятельствах?

Эконом молчал, не поняв об чем его спрашивает чиновник. Ему помогла Салтыкова:

– Расскажи господам как умер этот холоп? Как его тело могло попасть в Москву в Сыскной приказ?

– Дак все просто, матушка-барыня. С Пашкой Шавкуновым повздорил он, и по пьяному делу морду-то Пашке и раскровенил. А Пашка-то был косая сажень в плечах, схватил полено и стал Хрисанфку дубасить по чем попало. Вот и убил.

– А в Москву его тело как попало? Кто доставил его в Сыскную канцелярию?

– Дак, по приказу барыни, Дарьи Николавны! – ответил эконом. – Она прознала про смертоубийство, и велела похоронить тело, но священник отец Михаил, увидел труп и отпевать его отказался. Говорил, увечий больно много и советовал отвезти тело на Москву для розыску. Пусть де там разберутся. Ну, Дарья Николавна и распорядилась. Ты, видать, про то, матушка-барыня, позабыла.

– А где сейчас пребывает этот самый Пашка Шавкунов? – спросил эконома Цицианов.

– Дак, в Сибири он в каторгах, барин, – ответил Марков. – Ежели, конечно, до сих пор богу душу не отдал.

– На каторге? – спросил эконома Соколов. – А за что его упекли на каторгу?

– Так за побег, барин. Сбегли они с дружками и озорничали на Москве. Разбойничали. Споймали их и вернули матушке барыне. А она велела из сечь батогами и отправить в каторгу. Ты разве и про сие запамятовала, матушка? – Савелий Марков посмотрел на Салтыкову.

Та в ответ только спокойно пожала плечами. Мол, ничего не помнит она такого.

–Имеете еще чего спросить у эконома моего, господа? Нет? Ладно, иди, Савелий, отсюдова! Да далеко не уходи, может еще позову.

И эконом, низко поклонившись, вышел.

–Что еще желаете спросить, господа? У вас ведь есть еще что-то?

–Дело о смерти жен Ермолая Ильина. Что имеете сообщить по сему делу? Ведь Ермолай состоял при вас в качестве конюха, и вы его должны знать хорошо.

– Я знаю его хорошо, господа. Что вы хотите знать?

– Вот, например, крестьянка. Катерина Семенова, жена вышеозначенного Ермолая Иванова зимой была загнана в пруд и простояла там под надзором дворни несколько часов и отчего умерла.

– Этого не было! – голос помещицы стал жестким. – Ермолайка возвел на меня напраслину!

– Понятно. А что насчет второй жены Ермолая Ильина Федосьи Артамоновой? – спроси князь Цицианов. – У вас были к ней претензии?

– Вы думаете, князь, что я могу помнить все мои претензии к дворне? Я плохо помню о девке Федосье.

– Но вы помните, от чего она умерла?

– Нет, не помню. Но мой эконом помнит. Савелий! – снова закричала помещица, призывая эконома.

Тот тотчас же появился.

– Спрашивайте его господа. Он все моих крестьянишек знает, что при доме служили.

Цицианов повторил свой вопрос.

– Как же помню я про девку Федосью, – сразу ответил эконом. – Она и вправду опрокинула на себя кадушку с кипятком, когда воду для ванны барыни носила. И от того померла.

– Опрокинула кадушку? – спросил Соколов. – А кто видел сие?

– Да много кто, ваше благородие. Вот сейчас же могу привесть, ежели ваша воля, троих девок. Они тому были свидетелями.

–А наказывали ли Федосью по приказанию барыни? – прямо спросил Цицианов.

–Дак не без того. Барыня наша строга да порядок во всем любит.

–А в чем были эти наказания?

–Да как? Выпороли бабу и все. Но после порки она всегда своими ногами ходила. И от порки никто из крестьянишек не помирал в дому у матушки-барыни.

–А что скажешь о крепостной Аксинье Яковлевой, Савелий? Правда ли что за плохое мытье полов она была пытана кузнечными щипцами, от чего померла?

– Нет, то лжа, барин.

– Значит, Ермолай Ильин врет, сообщая это в своем доносе?

– Как есть врет! Ермолайка еще после смерти своей второй женки грозился отплатить за её смерть барыне Дарье Николаевне.

– А почему барыне? Ведь Федосья, по твоим словам, сама опрокинула на себя кадушку? – «ухватился» за слова слуги Цицианов.

– Федосья то сама ошпарилась, но Ермолайка все по-своему талдычил. Дескать, уморили его Федосьюшку. Барыня тогда приказали его в холодную закрыть, где он и просидел с неделю пока не угомонился.

Цицианов понял, что этот допрос эконома бесполезен и сделал знак Соколову.

– Хотите еще что-нибудь узнать, господа? – спросила Салтыкова.

– Нет. На сегодня достаточно. Благодарим вам, Дарья Николаевна.

– А если с кем из дворни желаете побеседовать, то прошу вас, не стесняйтесь. По моему приказу вас всегда станут пускать в мой дом, и вы получите право беседовать с каждым…

2

В экипаже: Соколов и Цицианов.

Уже в экипаже Соколов сказал Цицианову:

– Держалась Дарья Николаевна хорошо.

– А чего ей бояться, коли у нас нет ничего, Степан Елисеевич.

– Вы, ваше сиятельство…

– Степан Елисеевич нам работать вместе. Давай по-простому. Без сиятельств. Забудем о чинах и титулах.

– Как скажешь, князь. Как думаешь, Салтыкова такая смелая от того, что правда за ней, или от того, что знает – нет у нас на неё ничего?

– Не верю я ей, – ответил князь. – Я таких повидал в жизни. Подумать только, сколько трупов на ней, а доказать что-либо не просто. На все ответ у барыни готов. И Савелий этот умный человек. Такого на мякине не проведешь, Степан Елисеевич. Вот если допрос с пристрастием применить.

– Пытка? Ты сошел с ума, князь. Теперь редко пытают у нас. Кто нам даст пытать дворянку. Да еще саму Салтыкову?

– Кто говорит о пытке. Степан Елисеевич? И государыня против пыток.

– Но ты сам сказал «с пристрастием», князь.

– Можно просто припугнуть её в подвале пыточном. Пыточные подвалы многих еще до пытки ломают.

– И этого нам также никто не даст сделать. Нужно разрешение от Сената, а сенатские запросят саму императрицу.

– И что?

– Да то, что такой запрос можно будет послать, но только после того, как мы хоть что-то накопаем. А скажи, что у нас есть? Случай с Хрисанфом Андреевым Салтыкова объяснила нам вполне разумно. В драке мужик повредился и помер. А тот, кто его пришиб сейчас в каторгах, если вообще жив. Что мы сможем здесь доказать?

– Концы в воду, как говориться. А по делу девки Марьи у нас есть еще меньше. Хотя, ежели, сию Домну, что с Иваном Ивановичем нашим разоткровенничалась допросить, то можно кое чего узнать

– А смысл? Она сама ни чего не видала. Свидетелем быть не может.

– Но есть и другие дела. С женами конюха Ильина все у неё не столь гладко обстоит. И свидетелей здесь найти можно таких, что правду скажут, а не таких как её эконом. Он явно врет.

–Этого мы также не можем доказать. Хотя какой крепостной эконом станет говорить против своего барина?

–Оно так, Степан Елисеевич. Сейчас слуги не станут свидетельствовать против своей хозяйки, пока её не отстранить от управления имением.

–Слишком мощная у Салтыковой поддержка среди местных высоких чиновников. И сам начальник канцелярии юстиц-коллегии боится её тронуть.

Цицианов ничего не ответил, а только кивнул. Он понимал, что Соколов прав. Ему говорили о «терниях» московского правосудия, а теперь он убедился в этом воочию.

Соколова же мучило иное.

–А скажи, князь, не кажется ли тебе в этом деле нечто странным?

– Ты о чем, Степан Елисеевич?

– Что-то здесь не сходится. Неужели Салтыкова произвела на тебя впечатление тупой помещицы с трудом умеющей писать свое имя на бумаге?

– Нет, Степан Елисеевич, такого впечатления она не производит. Но что из этого? Если она умет красиво говорить то, что из этого следует? О том, что она никого не убивала?

– Да не о том я.

– Но тогда выскажись яснее. Или ты мне не веришь?

– Что ты, князь. С чего мне тебе не верить? Верю тебе, хотя знакомы мы с тобой недолго.

– И я верю тебе, Степан. Я много слышал о тебе как о честном человеке. И я человек чести также. Не доносчик. Скажи, что тебя беспокоит.

– Говорят, что Дарья Салтыкова жестокая и ограниченная женщина. Но на меня она произвела впечатление довольно образованной особы. Мне кажется, что кто-то специально копает под Салтыкову.

–Зачем?

–Если бы я это знал, то и дела никакого не было бы.

–Степан! Чиновники ваши московские давно игнорировали жалобы людей на Салтыкову! И такие жалобы были! И сейчас они собираются дело замять! Чего под Салтычиху копать кому-то кроме нас с тобой, кому поручено раскрыть все её подлости?

–А случай с Мишкой?

–Да дался тебе этот Мишка. Нашел, кому верить. Личность то темная. Душегубец настоящий.

–Но Салтыкова права в том, что право доклада императрице имеют чиновники токмо первых четырех классов! И если простой холоп Еромлай Ильин сумел добраться до Петербурга и сумел найти подходы к императрице, то ему помогал некто влиятельный. И этот некто весьма заинтересован в том, чтобы дело против Салтыковой было начато и раскручено.

– Ах, вот ты в каком направлении мыслишь, – усмехнулся Цицианов. – Но могу тебя разочаровать. Ты не был в Петербурге давно и не знаешь что, после переворота, когда свергли государя Петра III, в резиденции императорские попасть проще простого. Везде такой бардак, что просто диву даешься. Барон Корф говорил мне, что во дворце шатались какие-то темные личности, которых там быть не должно. Он спросил, как они прошли, и оказалось, что со стороны парка дворец вообще не охраняется. Ни одного солдата на часах не было. Все перепились.

– Да как такое может быть? А что императрица?

– Степан Елисеевич, государыня наша Екатерина Алексеевна пришла к власти, опираясь на гвардию и на полки солдатские. И те солдаты могли не её приказ исполнить, а приказ императора. И сейчас бы тогда сидеть Екатерине Алексеевне в Петропавловской крепости. И сразу обижать солдат, что привели её к власти? Опасно. Ты бы видел, как солдаты избивали офицеров охраны императора из немцев. Вина лились после отречения Петра III рекой. Сама императрица повелела всех питейные дома открыть и поить людей всякого звания бесплатно.

–А что братья Орловы?

–Не говори мне о них, Степан Елисеевич. Такую власть забрали, что их сама новоиспеченная самодержавная императрица боится. Они то и распустили солдат. И в такой обстановке кто угодно мог подойти к императрице в парке или еще где.

–Это многое объясняет. Но Ермолаю все равно кто-то дал денег! Ты подумай, Дмитрий Владимирович, крестьяне были беглыми и по всем законам совершили преступление, сбежав от барыни. Но они благополучно добрались до Петербурга. И там сумели узнать подходы ко дворцу императрицы. И даже если они плохо охранялись, то ориентироваться на местности крестьянам кто-то помог. Откуда они знали Петербург? Вопрос в том кто помог им добраться куда следует, и кто указал им путь?

– Степан Елисеевич! Ты думаешь, что Салтыкову оболгали? Так?

– Ничего я не думаю. Но и такое может быть! А я желаю сыскать правду.

– Да я совсем недавно на Москве и то уже мой слуга слышал ужасные вещи про Салтыкову. С чего это такие слухи ходят именно о ней? У тебя самого крепостные людишки есть ли?

–Нет. Только мой денщик у меня в услужении. Но он человек не крепостной.

– А у меня имеются 300 душ. Тогда почему про меня такого не говорят? Подумай. Дыма без огня не бывает.

– А если предположить, что кто-то влиятельный и богатый затеял интригу против Салтыковой? Смотри, как получается. Они посылают в Петербург двух холопов Салтыковой и помогают им деньгами. Там помогают вручить жалобу в руки самой императрицы. Им нужно чтобы началось следствие.

– Ну и что? – спросил Цицианов.

– И когда этот кто-то узнает что мы случайно вышли на след Мишки, который может пролить свет на это дело – его убирают.

– Я могу допустить, что холопам Салтыковой кто-то помог добраться до императрицы. Ведь среди дворянства может быть много людей кому эта душегубица не нравится. Кто-то влиятельный видел, что жалобы, поданные на неё в Москве, не имеют действия, и решил поступить хитрее. Но этот кто-то также как и мы с тобой желает торжества правосудия.

–Ладно, князь, посмотрим, что будет дальше. Но работы нам много впереди переделать предстоит. В случайности я мало верю…

3

Москва.

Канцелярия Юстиц-коллегии.

В канцелярии Соколова ждал чиновник, которого направляли делать выписки из церковных книг по женам Еромолая Ильина и другим умершим в имении Салтыковой. Был он в темно-зеленом мундире с красными обшлагами московского драгунского полка.

– Я коллежский секретарь Соколов. Это надворный советник князь Цицианов.

Офицер представился:

– Прикомандированный к сыскному приказу московского лейб-драгунского полка подпоручик Карпов, ваше благородие! – отчеканил высокий, гренадерского сложения молодец. – Был послан в село Троицкое.

– Привез все, что было велено?

– Так точно! Вот списки крестьян, что умерли за последние годы в имении. Сняты мною собственноручно с церковных книг, и удостоверены священником тамошней церкви отцом Михаилом.

– Показывай! – Соколов сел за стол и предложил сесть Карпову. – И ты, князь, к нам подсаживайся поближе. Здесь есть, об чем подумать.

– Мною были сделаны выписки начиная от года 1756-го, – начал Карпов. – От того времени как супруг Дарьи Салтыковой ротмистр лейб гвардии конного полка Глеб Алексеевич Салтыков помер, и она стала полноправной хозяйкой имения и до времени, когда было начато следствие по её делу. За это время только в имении Троицкое померло 129 человек.

– Так много? Только в одном её имении? – вскричал Цицианов. – Людских душ 129! Что я говорил, Степан Елисеевич!

– Вернее число 129 это всего крестьян, что более не числятся за помещицей Салтыковой, – поправил князя Карпов. – Отец Михаил указал мне на всех кто более не числится в его приходе.

– И каковы причины их отсутствия? – спросил Соколов.

– Разные. Много душ официально умерли от болезней. Кое-кто числится в бегах, кое-кто безвестно отсутствует. Но есть в этом одна странность. В основном пропадают души женского пола. И много таких, что померли в молодом возрасте. И именно за тот период, что был проверен.

– Вот! – вскричал Цицианов. – Именно девок молодых она и мучила больше всего, как и указано в доносе на имя государыни императрицы!

– Священник мне показал еще одно….– Карпов запнулся. – Батюшка явно боится Салтыковой и потому говорил с великим бережением.

– Ну не томи, что он тебе сказал? – торопил подпоручика Цицианов.

– Одна крестьянка была доставлена в село Троицкое для захоронения из Москвы! Из здешнего, значит, господского дома. Отцу Михаилу повелели отпеть девку и подготовить её к захоронению. Но батюшка сказал, что в тот момент девка была еще жива.

– Что? – в один голос вскричали Цицианов с Соколовым.

– Девка была сильно избита. Волосья на её голове были выдраны и голова проломлена, и спина вся гнила от глубоких ран. Не жилец она была, вот и готовили её к погребению.

– Кто готовил? – спросил Соколов. – Кто отдавал приказы священнику?

– Староста тамошний Роман Воеков. Он Салтыковой верный человек. И после когда девка померла, составили там запись о том, что померла она от горячки, которой занемогла при стирке белья на Москве-реке. И врач ту бумагу подписал и священник. В том грехе он господу каялся много раз.

– Фамилия этой убиенной девки? – спросил Цицианов.

– Этого он не сообщил. Боится батюшка. Говорит, что Салтыкова за донос может его от места отстранить и прихода лишить. А знаете, что значит быть бесприходным попом? А у батюшки попадья и шестеро ребят. Не стал я его более мытарить. Все одно он говорил, что управы на барыню не будет.

– Значит, он знает что-то про барыню? Знает. Нужно, Степан Елисеевич, в Троицкое ехать. Там мы свидетелей найдем достаточно, но после того как Салтыкову отстранят от управления именем. А сие могут сделать и здешние власти.

– Эх, ваше благородие, – произнес Карпов. – Не знаете вы наших порядков. Кто здесь против Салтычихи-то пойдет? Да и прокурор Сыскного приказа Хвощинский, и начальник полицмейстерской канцелярии Молчанов, и секретарь тайной конторы Яров частые гости в её доме. У неё и в Петербурге есть своя рука. Да что там рука. Руки!

– Так ты считаешь, подпоручик, что и наказать её по закону нельзя? – строго спросил Цицианов.

Карпов честно ответил:

– Думаю, что нет. Сколь раз уже пытались, и что из того вышло? Ничего. Она с царями в родстве.

– Но есть законы Российской империи! И если Салтыкова их нарушила, то отвечать она будет. Дело на контроле у императрицы Екатерины Алексеевны! И на сей раз, Салтыковой выкрутиться не удастся.

Карпов усмехнулся в усы на слова Цицианова и произнес:

– Дак у нас как оно бывает, закон что дышло, куды повернул – туды и вышло. Так народ говорит. Вот Салтыкова его вертит так, как ей выгодно. И никто на неё не покажет. И даже поп Михаил мне рассказал страшную историю, но на следствии ничего не подтвердит. Своя рубаха к телу ближе. Так-то.

– Посмотрим, куда дышло повернется на сей раз! А ты иди покуда, подпоручик. Ты свое дело выполнил. Иди.

– В бумагах есть и причины смерти жен Ермолая Ильина, – произнес Карпов.

Цицианов был раздражен и указал Карпову на двери. Тот поднялся, забрал треуголку с плащом и, развернувшись на каблуках, прошел к двери и покинул кабинет.

– Дерзок сей подпоручик не по чину, Степан Елисеевич.

– А он правду сказал, князь. Карпов по всему видать служака исправный. Из простых он выдвинулся, из разночинцев.

– Из простых? Тебе он хорошо знаком?

– Нет. Но мужик-то в летах. Не мальчишка, а чин его всего подпоручик. И говорит мне сие, что служба дает ему пропитание и местом своим потому дорожит. И лишних забот на свою голову приобретать не желает. Но свою миссию он исполнил хорошо.

– Нужно срочно подать ходатайство об отстранении Салтыковой от управления имениями.

– Снова ты за свое, князь. Такие вопросы здесь никто решать не станет. Нужна депеша в Петербург. А для того чтобы её послать, нужно представить заключение следствия. А у нас ничего на Салтыкову толком нет. Священник сказал, что привезли замученную крестьянку, но сие всего лишь слова и он их не подтвердит. И Карпов сказал почему. Семья у него! Ниточка с Мишкой оборвалась. По Хрисанфу Андрееву у Салтыковой разумное объяснение. И мы можем с тобой начать следствие по сему делу и начать опросы среди холопов барыни. Но я по своему опыту знаю – это ничего нам не даст. Токмо, время зря потратим.

– А ну давай посмотрим, от чего у нас умерли жены Ильина. Может здесь есть хоть одна зацепка.

Соколов согласился с князем и стал искать нужные листы.

– Вот! Смотри-ка! Дворовая девка Катерина Семёнова. Померла в 1759 году. Отпевал её московский священник Иванов. И захоронена она в Москве на церковном кладбище!

– В Москве? Стало быть, она была убита здесь?

– Получается что так, – задумчиво произнес Соколов. – Нужно будет узнать, где этот самый Иванов держит приход. И допросить его.

– Ладно, разберемся, что далее?

– А далее пишется со слов священника села Троицкое отца Михаила, что барыня не хотела дабы кучер её Ермолай Иванов «томился без женщины» и нашла ему новую жену Федосью Артамонову. Что-то барыня слишком переживала за своего кучера.

– Не понял тебя, Степан Елисеевич.

– С чего переживать ей о бабе для кучера?

– Дак многие помещики крепостных своих женят. Дабы дедки рождались и крестьянину хорошо и барину польза.

– Не вписывается это в портрет душегубицы, князь. Не вписывается.

– Вот заладил ты, Степан Елисеевич! А когда умерла Федосья?

– В 1761 году. От чего померла точно не сказано. Но снова в молодом возрасте. Здоровая девка. Такой только детей рожать.

– Вот в этом вся странность, Степан Елисеевич. С чего это у Салтыковой молодые девки да жонки мрут как мухи? Следующая кто?

– За Федосьей, в качестве жены у Ермолая Иванова, появилась и Аксинья Яковлева, 18 лет от роду. Но в 1762 году и она умирает!

– Верно! Салтыкова девок в гроб загоняет.

В этот момент в кабинет влетел человек в старом камзоле, заляпанном грязью. В руках он держал шапку, а его паричок перекосился и съехал на его левое ухо.

– Мое почтение, господа. Господина коллежского секретаря Соколова бы мне, – произнес он. – Я писарь приказа разбойного Макарьев. По нынешнему писарь сыскной конторы. Однако старое название суть нашего отделения лучше передает. И для народа опять же понятнее.

Соколов прервал словоохотливого писаря:

– Я Соколов. Чего тебе?

– Прислал меня до вас, ваше благородие, Ларион Данилович Гусев. По старому он дьяк разбойного приказа.

Цицианов сказал:

– Приказы еще при государе Петре Великом отменили, чернильная твоя душа.

Чиновник криво усмехнулся:

– Это вы верно сказать изволили, ваше благородие. Простите, но чина не знаю.

– Надворный советник князь Цицианов.

– Прощения просим, ваше сиятельство. Так прислал меня Гусев Ларион Данилович из Тайной экспедиции.

– С чем прислал? – спросил Соколов.

– Просили передать господину коллежскому секретарю Соколову, что коллежский регистратор Иванцов Иван помер.

– Что? – в один голос спросили Соколов и Цицианов.

– Убит он, ваши благородия, господа хорошие.

– Как это убит? Что ты мелешь, дурак?!

– Да я почем знаю? Мне велели брать ноги в руки и сюда. Сообщить его благородию господину Соколову, что господин Иванцов убит. Я и сообщаю.

– Это все? – спросил писаря князь.

– Как есть все. Более ничего мне сказать не велено.

– Хорошо! Иди!

Писарь ушел.

– Вот дело-то как поворачивается, князь. Мы еще и за ниточку-то толком не дернули, а трупов уже сколько.

– По всему видать руки у Салтыковой длинные!

– Хорошо если только у Салтыковой. Едем в Разбойный, Дмитрий Владимирович, – Соколов вскочил со стула. – Сами на месте со всем разберемся.

– Едем!

## Глава 5. Тайная экспедиция: Ларион Гусев. Октябрь, 1762 года.

1

Москва.

Тайная экспедиция[12].

Октябрь, 1762 года.

Ларион Данилович Гусев.

Размещалось небольшое отделение Тайной экспедиции в городе Москве за кремлевской стеной у Константиновской башни и там находились известные всей Москве страшные пыточные застенки «чёрной палаты», где производились допросы с пристрастием.

Дело в том, что император Петр Третий[13] после смерти тетки своей императрицы Елизаветы Петровны[14] манифестом от 1762 года упразднил печально известную Тайную канцелярию. И запретил «Слово и дело»[15]. Но как стране обходится без политического сыска? И возникла на месте Тайной канцелярии Тайная экспедиция.

Простой народ именовал сие место просто – Разбойный приказ, хотя самого приказа не существовало уже больше 70 лет. А начальника московского отделения Тайной экспедиции именовали дьяком разбойного приказа. Должность сию занимал господин Гусев

Соколов и Цицианов прибыли на место. На тюремном дворе, где содержались арестованные преступники, они увидел лежавшее во дворе тело, накрытое рогожей. Рядом стоял высокий детина-стражник с алебардой в руках.

– Где господин Гусев? – спросил Соколов.

– В приказе, а где ж ему быть? – ответил стражник, назвав контору «приказом». – Дьяк приказал тело убиенного вынести и покрыть рогожей до приезда начальства. Ты што ли смотреть его станешь?

Соколов сорвал рогожу с тела и увидел перед собой незнакомое тело.

– Это не Иванцов! – вскричал он.

– Чего? – переспросил стражник.

– Где труп коллежского регистратора Иванцова? – спросил Цицианов, подошедший к ним.

– Дак я почем знаю? Мне велено стоять у этого тела и все тут. А кто, и где чего мне неведомо.

В этот момент выскочил из конторы сам Гусев, немолодой полноватый мужчина с бородкой и длинными усами.

– Доброго здоровья, ваше благородие. Имею честь видеть господина Соколова?

– Ты Ларион Данилыл аль не признал меня?

– Признал, Степан Елисеевич. Прости бога для.

– Со мной чиновник из Петербурга надворный советник князь Цицианов.

– Ларион Гусев, ваше сиятельство.

– Князь Цицианов. Дмитрий Владимирович, – сухо представился князь.

– Вы, князь, представляете Сенат? – спросил Гусев.

– Точно так.

– Тайная экспедиция починена Сенату, сударь. Стало быть, вы мое начальство, князь.

– Не имею полномочий вмешательства в дела местной Тайной экспедиции.

– Однако содействие вашей группе я оказать должен? Так я и понял.

Соколов спросил:

– Скажи мне, Ларион Данилович, где труп коллежского регистратора Иванцова?

– Труп? Иванцова? Да он не мертвый.

В подтверждение словам Гусева на пороге показался сам Иванцов. Его камзол был просто накинут на плечи. Рубаха на груди была в крови.

– Иван Иванович!Что с тобой?

– Ранен, Степан Елисеевич. Но не тяжело. Пуля попала мне в грудь, и был бы я уже покойником, если бы не медальон.

Иванцов распахнул рубаху и на перевязанной груди болтался прогнутый медальон. Пуля ударила прямо в него и срикошетила, оцарапав коллежскому регистратору бок.

– А нам с князем сообщили, что ты убит!

–Это моя вина, Степан Елисеевич, – произнес Гусев. – Не разобрался я и подумал, что твой человек убит. Вот и послал к тебе гонца сообщить о беде. Но он лежал словно мертвый. Я подумал конец его пришел.

– Но кто стрелял в тебя, Иван Иванович? – спросил Цицианов.

– И кто этот мертвый человек? – задал еще один вопрос Соколов.

– Дак поймали мы того, кто Мишку нашего укокошил, Степан Елисеевич. И я уже приказал было его раздеть до пояса и подвесить к бревну. Но он выхватил два пистолета и одним выстрелом уложил одного стражника, а вторым попал мне в грудь.

– Где этот человек? – вскричал Цицианов.

– Убит, князь. Сторожа его палашами порубили. В каморе он лежит. Тело так искромсано, что смотреть страшно.

– Убили? Зачем? Почему не захватили живым?

–Дак он словно бешенный защищался и еще троих бы легко положил. Вот ребята и перестарались. Все произошло так неожиданно.

–И сказать он ничего, конечно, не успел, – констатировал факт Соколов.

–Если бы с ним по-хорошему делали, то, может быть, и не было бы ничего, – с горечью произнес Гусев. – А то чего человеку сразу дыбой грозить. Вот он и не сдержался.

– Но он убил человека, которого было вселено охранять! – вскричал Иванцов. – Что еще оставалось делать? Он был подкуплен кем-то! Это ясно!

– Ладно, разберемся. Иван Иванович, князь отвезет тебя к врачу.

– Но я не опасно ранен…

– Без возражений! К врачу. Пусть осмотрит рану. Князь, сделай милость.

– О чем разговор, Степан Елисеевич.

– А после того, съезди в архив и такоже посмотри там дела прошлые. Может и тебе Фортуна улыбнется.

Когда князь с Иванцовым уехали, Гусев подошел к Соколову и шепнул ему на ухо:

– Степан Елисеевич, пойдем ко мне. Есть разговор.

– Идем, Ларион Данилыч.

В просторной горнице они уселись за большим столом, сплошь заваленным бумагами. Это были опросные листы.

– Тебе дали произвести следствие по делу Салтычихи, Степан Елисеевич?

– Да, Ларион Данилович. Дали мне и тем двоим это дело. Повеление расследовать его пришло из самого Петербурга.

– Слыхал о том. Ваш начальник канцелярии тебе специально сие дело мерзопакостное сунул. И как начало пошло?

–Да хуже некуда, – с горечью произнес Соколов. – Чем далее его расследую, тем больше в нем загадок. Вот и Мишку прикончили, и Иванцова едва не укокошили.

–А этот Мишка был тебе нужен?

–Еще как. Он кое-что знал. И теперь, Ларион Данилыч, эту нить оборвали. Твой стражник оборвал. Кому он мог продаться?

– Чего? Ты в своем уме, Степан Елисеевич? Ромка ни в жизнь никому бы не продался. Это ты врешь!

– Но тогда почему он убил Мишку?

– Дак в зернь они сели играть и твой Мишка шельмовать стал. А у Ромки-то рука тяжелая. Вот он и вдарил твого вора по темечку. Словно кувалдой хватил. Это я точно вызнал, старик-ключарь мне о том поведал.

– Ключарь?

– Есть у меня старик, что с ключами сидит. Он Ромку-стражника в камору-то Мишкину и пустил.

– По какой надобности? – спросил Соколов.

– Скушно так торчать, а Мишка твой посулил сыграть и рупь на кон поставил. Хвалился что ему де скоро много рубликов перепадет. Вот Ромка-стражник и принял его предложение. А старик двери-то и отпер ему.

– Так ты думаешь, Ларион Данилыч, что Мишка убит был случайно? – задумался Волков.

– Оно так и выходит. Я это и твоему Иванцову хотел пояснить. Но он молодой и горячий. И слушать не стал. Кричал что де все это заговор. Имя царицы приплел. Дескать по именному повелению действует! Я ему дураку говорил, что Ромка, человек с норовом. Нельзя ему на дыбу сразу. Добром надо было.

– Эх! – Соколов ударил кулаком по столу. – Самому нужно было это сделать, а не посылать Иванцова! Он молодой и с него спрос невелик! Моя в том вина.

– Молодой говоришь? Но твой Иванцов совсем не дурак, Степан Елисеевич. Хоть и молодой, да ранний. Веришь ли ему?

– Он кажется мне человеком честным. И за дело взялся рьяно. Сразу видно желает до правды докопаться. Я таким же был в его годы.

– Хорошо если так.

– А чего ты против него имеешь, Ларион Данилович?

– Я-то? Я ничего не имею. Я токмо присматриваюсь. Не люблю шибко резвых людишек. Они у меня всегда подозрение вызывают. Я много лет в разбойном, и много чего повидал. Но, что у тебя, зацепок разве нет по салтычихину делу, кроме этого Мишки убиенного?

– Пока не могу ничего доказать. Куда не ткнусь – всюду шиш. А мне нужно отстранить Салтыкову от управления имениями для начала. Тогда дело пойдет. Тогда сумею узнать правду, виновна она, али нет. В этом помощник-то мой князь Цицианов прав.

Гусев хохотнул:

– Эка, ты загнул, Степан Елисеевич! Эка, загнул! Отстранить Салтыкову? Это дело непростое и не в один месяц сделается. Сама-то она не признается. А вот если применить пытку, то может и выйдет чего путного. Это бы сразу дело с мертвой точки сдвинуло.

–А ты про Уложение от лета 1742-го не забыл ли? – спросил Соколов дьяка. – В нем про пытки сказано, что де пора ограничить их применение в процессе следственных дел. Во как! Чиновников первых восьми рангов пытать и вовсе не вселено, а тако же баб брюхатых, да отроков до 15 годов, да лиц дворянского звания.

–Но это Уложение так принято и не было, Степан Елисеевич. И сии ограничения не введены в действие. Я вот здесь при сыске уж много лет сижу, а в последние два года все поменялось и без принятия Уложения. При императоре Петре Федоровиче, царствие ему небесное, несколько тайных циркуляров мы получили. Пытать не можно при полном доказательстве вины заарестованного. А такоже не можно пытать более чем положено по тяжести преступления. И поступил такоже совет их столицы, что при предварительном следствии и вовсе никого лучше пытке не подвергать.

–Я же пытками никогда не увлекался. До всего своим умом доходил.

–Оно и видно. А новая-то государыня в этом вопросе со своим супругом покойным во всем согласие имеет. Так что про пытку Салтычихи и думать не моги. Не дадут тебе такого разрешения. Я хоть в столице то и не бывал, но знаю, что новая императрица с филозофами в переписке дружеской состоит. И просвещенный монархизм нам готовит.

– Просвещенный говоришь? Сколь еще дикости в нашем народе и необузданности. Но да бог с ними со всеми. Мне дело делать надобно. Дело многотрудное. Ну, а ты не смог бы мне в этом деле помощь оказать, Ларион Данилыч?

– Я-то? Я человек не шибко великий, и мне против салтыковской родни идти, что против ветра плевать. Прокурор Хвощинский за неё голову снимет. Он убийство крепостного и за преступление не почитает. Он и сам батогами своих холопов чересчур часто потчует.

– Прижать бы его чем, – пробормотал Соколов. – Ведь не безгрешен прокурор-то?

– Кто богу не грешен, кто бабке не внук? Много на нем дел висит таких, что прижать его можно. Донос кляузный на него написать нетрудно. Но как доказать? Вот вопрос. Хвощинский мастер хоронить концы в воду. Но один ход я тебе к нему дам.

– Какой? – Соколов ухватился за соломинку. Он знал – Гусев плохого совета не даст.

– Эк, тебя разбирает, Степан Елисеевич. Чего лично тебе Салтыкова плохого сделала? Поясни мне старому дураку?

– Убивать никто прав не имеет без суда. А тем более убивать и человеков мучить себе на утеху.

– Правду желаешь сыскать?

– Желаю. Не все у нас по кривде делается. Не все, – решительно заявил Соколов.

– Эх, Степан. Жаль мне тебя. Хороший ты человек. И не вьюнош уже, а все витаешь в облаках. Неужто, жизни нашей не понял до сих пор? Ты вот сколь годков прожил, а знаешь ли где правда кривду одолела?

– Да ты, Ларион Данилыч, дело говори. Что за подход к Хвощинскому есть?

–Холопишек, что померли в салтыковких имениях ворошить – дело гиблое. А вод дело Тютчева капитана помнишь ли?

– Еще бы не помнить. Я уже и визитацию сделал к нему.

– Так вот. Мне известно, что Хвощинский его жалобе ходу не дал. А жалоба капитана Тютчева это не жалоба холопа. И здесь вина Салтыковой бесспорна. Она из ревности хотела капитана порешить. А он тогда по службе ехал. И дело можно как угодно повернуть.

– Но Тютчев не станет сотрудничать со следствием.

– Станет! Только ключик к нему нужно подобрать. Он весьма честолюбив. А дело это по повелению государыни ведется. Так?

– Так.

– Вот соблазняй его именем государыни…

2

В архиве сыскной канцелярии.

Цицианов отвез Иванцова к врачу и тот, осмотрев рану, признал её лёгкой, но посоветовал полежать пару дней. И князь завез Ивана Ивановича к нему на квартиру, где передал его в руки заботливой служанки.

Она была уже немолода и к Иванцову относилась как к сыну, ибо знала его с малолетства. Её к коллежскому секретарю приставил сам купец первой гильдии Иванцов-старший.

– Чуть дитя жизни не лишили! – запричитала она.

– Сергеевна! – строго сказал Иванцов. – Я не дитя, но офицер. Не позорь меня пред князем.

Цицианов усмехнулся:

– Я оставляю вас, Иван Иванович, в надежных руках.

– Про то не беспокойся, барин, – сказала Сергеевна.

– Желаю здравствовать, Иван Иванович.

– Благодарю, ваше сиятельство. Я скоро вернусь к исполнению обязанностей…

***

Князь отправился изучать жалобы, что поступали за последнее время на Салтыкову. Ибо отчет Иванцова был весьма поверхностным. Сразу было видно, что молодой человек не любил с бумагами работать. Его кипучая натура жаждала действий иного рода. Но Цицианов хорошо понимал значение именно бумажной работы.

В архиве сыскной канцелярии его приняли, но сказали, что с документами по салтыковскому делу уже работает надводный советник Лев Григорьевич Вельяминов-Зернов.

Цицианов был удивлен.

– Я князь Цицианов, надворный советник[16], и чиновник сенатского комитета из Петербурга. Приставлен к расследованию дела…

– Знаю, знаю, князь. Я также надворный советник Лев Вельяминов-Зернов. И работаю здесь по приказу начальника полицмейстерской канцелярии действительного статского советника Молчанова.

– Но сим делом занимается коллежский секретарь из канцелярии юстиц-коллегии Соколов. Такоже я веду следствие со стороны Сената. И все следственные действия поручены нам.

– В ведении ведомства полицмейстера состоят все уголовные дела, князь. Или вы против того чтобы господин Молчанов выполнял свои прямые обязанности по обеспечению порядка?

– А при чем здесь порядок? Я говорю о деле помещицы Дарьи Салтыковой.

– А это дело особо касается полицмейстерской канцелярии. Ибо мы освободили почтенную Дарью Николаевну от домашнего ареста и всяких прочих докук.

– Но что вы здесь делаете?

– Мною изъяты из архива некоторые дела по приказанию действительного статского советника[17] Молчанова! Что-то имеете возразить, князь? Так обращайтесь к самому начальнику канцелярии полицмейстера.

– И вы уже изъяли сии дела?

– Это до вас не касаемо, князь. Я не могу отчитываться перед вами, и не обязан этого делать. Ежели хотите узнать о том, что мне поручено, обратитесь к своему начальству и пусть они обратятся к господину Молчанову, и тот все вам пояснит, ежели будет такой приказ. А пока у вас его нет. За сим, прощайте, князь. Ибо мне здесь делать более нечего.

– Мешаешь исполнению приказа государыни? – вскипел Цицианов. – Хула на бога! Хула на государыню!

– Успокойтесь, князь! Не стоит кричать. Здесь нижние чины.

– Да я…

– Вы как дворянин должны вести себя пристойно. И вы, и я на государственной службе. Прошу вас меня пропустить.

– Но вы и ваш начальник мешаете нам работать. А если мы работаем по воле императрицы, значит, вы мешаете исполнять волю императрицы.

– Вы, князь, меня напрасно берете на испуг. Я тоже столбовой дворянин и всегда готов ответить за свои слова и за свои действия. Да и ваш Иванцов уже работал с этими бумагами, как мне доложили. И не говорите, что вам не дали посмотреть бумаги.

После этого Вельяминов-Зернов забрал свои бумаги и откланялся. Цицианов уступил ему дорогу…

## Глава 6. Поиски нити. Февраль 1763 года

1

В дороге: князь Цицианов.

Февраль 1763 года.

Князь Дмитрий Цицианов возвращался из Петербурга с тяжелым сердцем. Те свидетельства, что он привез в столицу, начальством одобрены не были. Составленный им отчет по смертям трех жен крестьянина Ермолая Ильина был признан неудовлетворительным. Генерал-прокурор Глебов устроил ему разнос и потребовал добыть настоящие доказательства.

– Вам, сударь, надлежит дело расследовать, а не бока отлеживать в Москве. То, что вы изволили привезти, никуда не годится. Я подобный отчет следствия насмешкой над правосудием почитаю.

– Но ваше высокопревосходительство, у нас…, – попробовал оправдаться князь.

Но Глебов не стал его слушать и грубо прервал:

– И слушать более ничего не желаю. Делом надобно заниматься. Идите, сударь!

Его друг барон Корф прямо сказал ему накануне отъезда:

– Если так и далее дело пойдет, то твоей карьере это не поспособствует, князь. Хочешь, я договорюсь о том, чтобы тебя с этого дела сняли?

– Нет, – сразу ответил отказом Цицианов.

– Князь Дмитрий, ты играешь с огнем. Императрица вашим расследованием крайне недовольна. Генерал-прокурор был давеча с докладом у Екатерины Алексеевны, и она спрашивала о том, что в Москве вами сделано. И тебе повезло, что ты с Глебовым во второй раз не встретился. Но тебя хотел видеть, но я сказал, что ты уже отбыл на Москву. А то бы ты от него и не такое услышал.

– Странно. В первый раз он и слушать не стал моих объяснений. А потом вдруг ему поговорить со мной захотелось. Черт знает что такое. Но нам же в Москве палки вставляют в колеса, барон. Ты хоть понимаешь, что нам на каждом шагу мешают?

– А ты что же думал, князь? Это Россия. Мне немцу здесь вообще многое непонятно. Да и ты не русский, князь. Твои родовые корни в Грузии. Понимаешь ли ты русских сам?

– Наш род давно в Росси живет и я уже русский, барон. Мне близок именно этот народ.

– И все же я тебе советую дело это бросить и в Москву не возвращаться. И здесь дел много. Присоединяйся ко мне. Я распутываю одну занятную историю. Ограбление князей Мещерских. И знаешь, куда меня ниточка привела? К одной мещанской семейке.

– Барон, я не брошу Соколова одного в этом деле. Ему и так тяжело. Они же там сожрут его с потрохами.

– Да что тебе этот Соколов, князь? Кто он такой? Кто его в Петербурге знает? Не могу тебя понять, князь. Мы с тобой имеем страсть к сыскному делу, Дмитрий. Ни ты не я не постеснялись пойти по это стезе. Так чего же тебе сейчас карьеру ломать? Ну, попытался раскрутить громкое дело. Не получилось! Бывает…

– Оставь, барон, не смысла меня уговаривать. Лучше скажи, можно что-нибудь сделать, чтобы повлиять на арест имущества Салтыковой?

– Хочешь отстранения её от управления имением? Так я тебя понимаю?

– Так. Ведь сама императрица заинтересована в скорейшем разрешении этого дела.

– Дмитрий, императрица наша чужая в этой стране, как и мы с тобой. Она держится на троне благодаря тому, что она мать цесаревича Павла, хоть и называется самодержавной. Это тебе не Елизавета – родная дочь Петра Великого. За ту стояла кровь Петра Великого.

– Ты хочешь сказать, что престол под государыней не так крепок, барон?

– Еще как некрепок, князь. Для Екатерины мнение дворянства российского не безразлично. А сейчас многие осуждают дело заведенное противу Салтыковой. Вся барская дикая Россия осуждает.

–Понятно. Дело заведено по жалобе крепостных крестьян на барыню свою. И ежели, так и дальше пойдет то и другие крепостные жаловаться на своих господ учнут. А кому сие надобно?

–Верно. И императрице нужны такие доказательства виновности, чтобы от Салтычихи все отвернулись! Чтобы все осудили её. А сейчас что? Дворяне говорят, что судят дворянку по навету холопскому, и ежели так и дальше пойдет, то холопы верх возьмут. И ты думаешь, что императрицу это должно радовать? Она дело завела, и всем хотела показать, какая она справедливая. А что получается? А получается, то она на сословные привилегии дворянства российского руку подняла. Сумароков[18] знаешь, что сказал по поводу сих привилегий?

– Откуда мне знать. Я вообще терпеть сего пиита не могу и вирши его тем более, – зло ответил Цицианов.

– Сие ты напрасно. С ним и императрица считается. Сумароков сие голос России дворянской. Давеча его спросили, потребна ли воля мужику русскому? Так он сказал, что свобода крестьянская не только вредна обществу, но и пагубна. Он спросил нас, потребна ли собаке цепь, что свободу её ограничивает? И сам ответил, ежели собака без цепи, то она на людей станет кидаться и грызть оных. Посему и крепостному нужен барин.

– Стало быть, все зверства помещиков сие правильно? Так утверждает Сумароков?

– Того он не утверждает. Но наоборот, говорит, что баре про холопов пектись должны и вразумлять их на пусть истины. И потому императрице надобно дело Салтыковой, как пример жестокости дворянской.

– Так что же делать?

– Ищите с Соколовым доказательства вины! Ежели тебе угодно в этом деле и далее копаться. И помни, что терпение государыни не безгранично.

– Сие мне ведомо. Но те самые дворяне нам и мешают.

– Без хитрости в России дела, князь, не делаются. Думай…

***

Цицианов плотнее укутался в лисью шубу. Мороз стоял крепкий.

– Барин! – услышал он голос ямщика. – Свернем с тракта в сторону деревеньки Уварово? Она тут неподалеку.

– Нет, – ответил Цицианов. – Гони прямо по тракту до следующей ямской станции. Времени мало. А до Москвы недалеко.

– Темнеет. Смотри-ка. А здесь шпыней полно! Так и шныряют с ножиками!

– Гони быстрее и ничего не бойся.

Князь проверил свои дорожные фамильные пистолеты, работы мастера Кухенрейтера. На всякий случай. Разбойников действительно на дорогах хватало. Слугу своего Цицианов пока в Петербурге оставил по делам и потому ехал один.

Впереди показался лес. Заснеженные деревья в сгущавшемся сумраке казались разбойниками, сидящими в засаде, и князя охватила тоска. Он подумал, что и вправду может вот так просто и нелепо умереть под ножами разбойников. И к чему тогда вся его жизнь до сего часа? К чему его смелая бравада?

Развернуться? Еще не поздно. Но просить ямщика свернуть ему помешала гордость. Князь был из тех, кто был готов скорее потерять жизнь, чем потерять лицо.

– Крепче держись, барин! – прокричал ямщик. – Лесок то одним духом надобно проскочить!

– Держусь! Гони!

Тройка понеслась вперед, звеня бубенцами. Деревья замелькали, и в друг раздался громкий свист.

– Разбойники! Таки нарвались! Эх! Говорил я тебе, барин! Гони родимые!

Князь выхватил пистолет. Но в кого стрелять было не видно. Снова послышался удалой свист, и кони шарахнулись в сторону. Ямской взмахнул плетью и заорал кому-то:

– Берегись! Ожгу!

– Бей его! – послышался чей-то крик. – Серега, бей!

Сани опрокинулись, и князь кубарем покатился по снегу. Сверху на него кто-то навалился. Он извернулся и выскочил из под нападавшего. Вскинул пистолет и выстрелил. Яркая вспышка и прорезала сумерки, и раздался выстрел. Рослый разбойник вскричал и повалился лицом в снег….

2

Москва.

Квартира Степана Соколова.

Февраль 1763 года.

Коллежский секретарь Соколов получил таки орден Святой Анны и московское начальство пока старалось не замечать плохих результатов следствия по делу помещицы Салтыковой. В Москве это всех утраивало, а до Петербурга было далеко.

Иван Александрович Бергоф приказал ему пока обождать и «лошадей не гнать».

– Дождемся, голубчик, вестей из Петербурга. Может, матушка-государыня уже и позабыла про то дело. А нам тогда чего спешить?

– Но следствие должно вестись, невзирая на настроения государыни.

– Снова ты за свое, Степан Елисеевич? Трудно с тобой. Нормальных слов ты понимать не желаешь. Али сидеть тебе скушно без дела? Тогда займись еще и делом по дуэли штаб-ротмистра Кузина.

– Но там обычное дело чести. Я слышал про сие дело, и расследовать там нечего. Каждый дворянин имеет право требовать удовлетворения в деле чести у равного себе.

– Но сия дуэль, не что иное как обычное убийство. Кузин в пятак попадает о двадцати шагах. А противник его Федяшев Федор и пистолета в руках не держал.

– Но Федяшева в спальне его жены застукали. А, по моему мнению, ежели пистолета в руках не держал, то и не след по чужим женам ходить.

– Вот и разберись с сим делом, Степан Елисеевич. И займешь себя заодно.

Соколов быстро разобрался с делом и с почтенного штаб-ротмистра все обвинения были сняты. Последний месяц Степан практически ничего не предпринимал по делу Салтыковой. Затаился и ждал возвращения князя Цицианова из Петербурга. Пусть князь вернется и расскажет как там, в столице об этом думают. А то сожрут его дворяне московские. И начальник канцелярии Юстиц-коллегии им в том поможет….

***

Утром Соколов думал о вчерашнем разговоре с вдовой его покойного друга поручика Романова.

Елизавета Романова сказала ему:

– Богатство салтыковское, Степан Елисеевич, многим не дает покоя. Я была до замужества не столь богата как она, а знаешь сколько было тех, кто разорить и обидеть меня хотел..

– Что ты имеешь в виду, Елизавета Семеновна?

– Ежели вдова одинокая и молодая и богатая, то много таких есть, кто до чужого руки тянет. А салтыковское богатство нечитанное.

– Иными словами она не виновна? Это ты хотела сказать?

– Того я не могу знать, но вину её сильно раздувает кто-то. По Москве среди простонародья слухи ходят, что Дарья Николаевна человеческим мясом питается. А Салтыкова каждый год на богомолье ездит святыням православным поклониться. Ты знаешь о том?

– Слышал.

– Она даже в Киево-Печерской лавре была! И на церковь она щедро жертвует и на сиротские дома. И то истинная правда. Я сама её в церкви не раз видала. Она мне даже Святые пергаменты, церковные старинные на темы богословские дала! Я их не читала сама. Все недосуг. Но про жития святых угодников там писано. И они в красном футляре бархатном с золотыми обводочками. Цены немалой. Да может ли она человечину есть? Ты сам подумай.

– Ну, насчет человечины то ложь. Байки мужицкие. Но крестьян убивать богомолье не помешает. Дикая у нас еще страна, Елизавета Семеновна. Баре наши как древние рабовладельцы. Нигде в Европе таких порядков нет.

– А вот и не прав ты. При хорошем барине и крестьянам хорошо.

– То-то и оно, что при хорошем, – задумчиво произнес Соколов. – А ежели барин плохой? Тогда как? Люди не должны зависеть от произвола других людей. Но токмо от законов справедливых. Так думаю. Но как сделать сие? Вот этого не знаю. И плохо мне от того, что не знаю.

– Много думаешь о других, Степан Елисеевич…

***

Денщик доложил Соколову о приходе Иванцова.

– Проси! – приказал он. – Зачем этот доклад надобен?

– Так в домах чиновных заведено! – огрызнулся денщик. – А мы чем хуже?

– Не министр я чай и не начальник канцелярии!

– Но чин твой, барин выше его чина, и доклад потому надобен!

– Зови! И кофе для гостя сделай.

– Дак готовить долго, барин.

– Но для меня ты уже сделал?

– Точно так-с, барин.

– Вот мой и принеси чиновнику. С мороза кофе в самый раз!

– Как прикажете, барин.

Иванцов вошел, принеся с собой запах мороза. На его щеках играл румянец.

– Мое почтение Степан Елисеевич. Эх, и морозец то крепчает нынче. У меня новости по делу. Пора нам снова за дело браться. Враги успокоились и расслабились. Вот нам и стоит удар нанести.

Слуга принес Ивану Ивановичу чашку кофе.

– Что за новости? Князь приехал? – спросил Соколов.

– Нет пока. Но доподлинно известно, что его в столице приняли не слишком приветливо. Ничего он не добился. Но нам все равно стоит браться за дело!

– Начальник канцелярии приказал мне пока коней попридержать. Ты сильно-то не рвись вперед, Иван Иванович. Да и с какой стороны только браться за дело? Все бумаги у нас из под самого носа увели. Действительный статский советник Молчанов те документы и листы опросные до сих пор у себя держит. Поди забери, попробуй. Я только вчера обращался к Бергофу, и он сказал, что ничем мне помочь не может.

– А вот у меня кое-что есть! – Иванцов раскрыл свой портфель и подал Соколову желтую бумагу с гербом.

– Что это? – Соколов просмотрел лист и ахнул.

Это была жалоба врача Телегина! И он доносил до властей об обстоятельствах смерти крестьянки Аксиньи Григорьевой, что состояла в крепости у барыни Дарьи Салтыковой.

– Где ты взял этот листок, Иван Иванович?

– Отыскал в архивном ведомстве. Не все Вельяминов-Зернов забрал. Доносов на Салтыкову слишком много! И я подумал, ежели поискать, то найти можно! И вот нашел.

– Год от Рождества Христова 1757-й, – прочитал Соколов дату проставленную на доносе. – А дело есть ли по этому смертному случаю? Кто его расследовал?

– Дела нет. Вельяминов-Зернов забрал его, а только донос остался. Но мы можем провести расследование заново, Степан Елисеевич. Что толку от дела коли оно напичкано лжесвидетельствами?

Соколов стал внимательно читать донос. В нем сообщалось: врач Телегин доводил до сведения полиции, что труп крестьянки Анисьи Григорьевой, 18 лет от роду, имел признаки насильственной смерти. Многочисленные синяки и кровоподтеки, гнилостные изменения кожи, вырванные на голове волосы.

– И если бы почитать дело, проведенное по факту доноса, – произнес Иванцов, – то стало бы ясно, что Салтыкова не виновна, а крестьянка повредилась сама по неосторожности. Или еще другое, что придумали для обеления помещицы.

– Может, сие и так, Иван Иванович. Но дело давнее и удастся ли нам найти свидетелей по нему?

–Есть один, и он в доме Салтыковой служит лакеем. Я сие уже выяснил. Это некий Трофим Степанов. И я вызнал, что именно он был инициатором доноса врача Телегина! Он по приказу Салтыковой привез тело девушки к месту захоронения. И он врача потом попросил все бумаги составить и дело в полиции начать. Оказалось, что Трофим был мужем Аксиньи. Вернее он был мужем всего две недели, а затем помещица убила его жену.

– А кто тебе все сие рассказал, Иван Иванович? В доносе об сем нет ни строчки? Ты что и изъятое следственное дело видел?

– Дела не видал, Степан Елисеевич. Но с врачом Телегиным говорил. Он и до сих пор при полицейском ведомстве службу несет. И врач сказал, что с Трофима можно эти показания снять заново и дело восстановить! Но под каким предлогом его взять в сыскную канцелярию? Он крепостной. Салтыкова его просто так не отдаст. И тем более теперь. Начальство-то наше в зимней спячке обретается.

Соколов сказал:

– Его можно захватить во время выхода в город под любым предлогом, Иван Карлович. На торгу, например. Обвините его в краже и схватите. А уж мы постараемся вызнать все, что нам надобно.

– А ведь и верно! – стукнул себя по лбу Иванцов. – Все верно. Возьмем его под видом мелкого воровства. Заворовал холоп. Бывает. И объяснение у нас будет для защитников Салтыковой….

3

Тайная экспедиция: допрос.

Трофим Степанов.

Трофима Степанова взяли через три дня в воскресенье на торгу, как и советовал Соколов. Коллежский регистратор Иванцов все устроил как надо. Никто не заподозрил истинной причины ареста слуги. Схватили его купцы, подговоренные знакомым Иванцову хозяином трактира, и передали в руки полиции в приказ.

И туда сразу же нагрянул Соколов.

– Как дела, Иван Иванович?

– Все идет как надобно, Степан Елисеевич. Степанов сидит в допросном подвале. Начнем допрос сразу по делу нам надобному. А в случае чего скажем, что дело вскрылось случайно.

– Ты думаешь, Иван Иванович, есть здесь в разбойном уши Вельяминова-Зернова или начальника полицмейстерской канцелярии действительного статского советника Молчанова?

– Наверняка есть. Подьячий, что пишет допросные листы, мне не известен. Некто Лисицын. Знаете такого?

– Нет, – покачал головой Соколов. – Но ты прав. Люди Молчанова здесь имеются. Иначе и быть не может. Идем.

В полутемном подвальном помещении уже давно поселилась сырость. Здесь была пыточная, или «чёрная палата», где в прошлом обвиняемых допрашивали с пристрастием.

– Дело надобно срочно делать, Степан Елисеевич. Времени мало, пока Молчанов не опомнился и не понял что к чему.

– Палачи на месте? – спросил Соколов.

– На месте, Степан Елисеевич. Все готово.

Холоп Салтыковой Трофим Степанов уже висел подвешенный к потолочной балке. Палачи ждали приказа начать подтягивать его к верху. Крестьянин был человеком низкорослым, коренастым с крепким телом. На вид ему было около 40 лет.

По всему было видно, что мужик пытки боится. Трофим дико вращал глазами, ища к кому бы обратиться, и, увидев Соколова, закричал:

– Барин! Ваше благородие! Барин! Не виноватый я! Не крал я денег у купца! Не я то был! За что пытать меня хотят? Христа ради спасите!

Соколов приблизился к мужику. За ним следовал Иванцов.

–Ты есть Трофим Степанов крестьянин из поместья госпожи Салтыковой Дарьи Николаевны? – спросил он с ходу.

–Да, – закивал головой мужик. – Я есть Трофим Степанов. Ныне лакеем служу при московском доме барыни Дарьи Николаевны. Но не крал я того клятого кошеля! Не крал, барин! Истинный крест не брал!

–У меня к тебе есть вопросы по иному поводу. Писчик! – Соколов повернулся к подьячему, склонившемуся на бумагой.

–Да, ваше благородие? – тот поднял голову.

–Чтобы все записал со слов этого крестьянина дословно и ничего не позабыл. Понял ли?

–Как не понять, – кивнул тот.

– И горе тебе ежели, что упустишь, – Соколов повернулся к крестьянину. – Трофим Степанов. Помнишь ли ты год от Рождества Христова 1757-й?

– Помню. В тот год моя жена умерла и по гроб жизни не забыть мне его.

– Как имя твоей жены и кто она такая? – снова спросил Соколов.

– Аксинья Григорьева, крепостная крестьянка госпожи Салтыковой.

Писчик усердно заскрипел пером.

– Вот именно её смерть нас интересует. У нас имеется донос доктора Телегина с описанием повреждений на теле Аксиньи Григорьевой. Из чего явствует, что оная крестьянка была жестоко убита. Так?

– Да ведь следствие по смерти моей женки Аксюши еще тогда было проведено и …– крестьянин запнулся. – Чего старое то ворошить?

– Ты должен отвечать на вопросы господина коллежского секретаря, а не задавать свои, – вмешался в допрос Иванцов. – Итак, ты знаешь, как и кем была убита твоя жена?

Трофим облизнул свои пересохшие губы и ничего не сказал. Было видно, что крепостной боится сообщать правду по этому делу.

– Трофим, – снова обратился к крестьянину Иванцов. – Его благородие коллежский секретарь Степан Елисеевич Соколов не желает тебе вреда. Ты должен правду сказать, и он сумет защитить тебя.

– Меня однажды уже пороли за то дело по приказу барыни, господин. Я тогда пять ден лежал на животе, после той порки. Чего хорошего-то будет, ежели я разговаривать стану? Снова меня барыне отдадут, а она уже миловать не станет.

– Не отдадут! – решительно заявил Соколов. – Я повожу дознанием именем матушки государыни. И на этот раз сумею тебя защитить, ежели что. Салтыкова меня не сможет подкупить, как тех следователей, что тогда вели сие дело. Начинай говорить.

– Начинай, а не то нам придется начать допрос с пристрастием, – вмешался Иванцов.

– Женка моя Аксинья сразу после того как повенчали нас в церкве была вместе со мной в дом барыни взята, – начал Трофим свой рассказ. – А как неделя прошла, приказала барыня наша моей женке полы вымыть начисто в горницах. Та, значит все как надобно сробила. Да истопник когда поленья-то в печку закладывал, снова сажи натрусил на полы. А барыня как приказала свое кресло придвинуть к камину, ту сажу и увидала.

–И что? – спросил Соколов.

–Сильно криком кричала на Аксиньюшку мою. А затем била её поленом нещадно. Прямо у камина поленья лежали. Вот она схватила одно и давай колотить женку. Та в крик, а барыня от того еще больше разлютилась. Полено бросила и схватила Аксинью за волосья.

–Ты лично видел ли сие? – спросил Соколов.

–Я-то? Я-то не видал. Но мне опосля слуги про то рассказали. Но как барыня криком кричала, то я сам слыхал. Дак весь дом слыхал.

–А кто тебе рассказал о том, что Дарья Николаевна Салтыкова лично била твой жену Аксинью? Кто именно?

– Дак Лукьян Михеев истопник был тамо у камина.

– Писчик! – Соколов повернулся к подьячему. – Так и запиши Лукьян Михеев.

Снова заскрипело перо.

– Кто еще видел это?

– Крепостная баба Аленка. Да крепостная баба Иринка. Они обе при барыне состояли тогда. Одевали её и волосы укладывали.

– И кто из этих слуг еще жив до сих пор?

– Лукьян живой. Все еще служит при доме барыни на Москве. Аленка о прошлом годе померла от горячки зимою. А вот Иринку-то Алекссеву по приказу барыни показнили.

–Что? – не поверил Иванцов. – Как это казнили? За что?

–Да за колдовство будто бы. Тогда шесть девок дворовых сгинуло за колдовство.

–Подробнее! Что за колдовство и кто их в этом уличил? – допытывался Соколов.

–Дак наш староста из Троицкого Романка Воеков и уличил их. Тогда барыня в имении проживали. И донес барыне, будто через Иринку коровы в хлеву все передохли. Та велела Иринку схватить и допрос ей учинила.

–А кто видел сие? – снова спросил Соколов.

–Дак многие видали. И я это видал. Ибо сам и хватал по приказу барыни ту женку. Я её за одну руку держал, а Романка Воеков за вторую. А барыня допрос ей учинила, но Иринка поначалу отрицала, что она виноватая в падеже скота. Тогда барыня схватила лучину и стала волосы ей на голове жечь. Но Иринка и тогда говорила, что не она это. Затем барыня припекала лицо женки горячим утюгом. Она самолично, тот утюг держала. И Иринка каяться начала после того.

– Что она сказала?

– Говорила – скотину сама потравила. Извела колдовством. И барыня сие услыхав, сразу приказал девку в подвалы запереть. И более Иринку-то мы живой не видали. Но говорили, что её Васька Антонов убил, тот, что в гайдуках при барыне.

– А тот Васька жив ли? Он и поныне в гайдуках служит? – спросил Иванцов.

– Жив. Здеся он на Москве в доме господском. В Троицком-то он жить теперя боится.

– С чего это? – не понял Соколов.

– Да с того, что с тех пор как Иринку убили, дух её по имению бродит. Васька его однажды видал. До смерти напужался…

4

Москва.

В канцелярии юстиц-коллегии.

В казенном присутствии в канцелярии юстиц-коллегии Соколов и Иванцов узнали новости про князя Цицианова. Прибыл он из Петербурга обратно в Москву. Это сказал им слуга как только они в помещение коллегии вошли.

– Князь вернулся, Иван Иванович.

– И где он ныне? – спросил Иванцов. – Поди в гостинице устраивается?

– Никак нет, – ответил слуга. – Ихние сиятельство здеся.

– Здесь?

Слуга ответил:

– Да у вас в кабинете, ваше благородие. Сидит там вас дожидаючись.

Чиновники поспешили в кабинет коллежского секретаря. Цицианов сидел там мрачнее тучи. Но когда он увидел Соколова, настроение его изменилось.

– Степан Елисеевич! Иван Иванович! Наконец!

– Князь! Рад, что ты приехал! – Соколов горячо пожал ему руку.

То же сделал и Иванцов.

– Судя по вашему лицу новости плохие из столицы? – спросил Иванцов.

– Хуже некуда, господа.

– Чего стряслось? – хотя Соколов и сам знал ответ на этот вопрос.

– Нами очень недовольны.

– Но дело только началось, князь. Многие следствия по три-четыре года тянуться, а мы только начали, и полугода не минуло. А дело-то какое. Здесь кому спешка надобна? – возразил Соколов.

– Императрице надобна, Степан Елисеевич. Государыня желает показать, как она радеет за отечество. Генерал-прокурору Глебову надобны железные доказательства. А разве они у нас есть?

– Но нам следствие вести мешают! Ты сказал бы Глебову!

– Думаешь, не пытался все объяснить? Но Глебову не нужны мои объяснения, Степан Елисеевич.

– Но как так, Дмитрий Владимирович? Самой государыни приказ!

Цицианов ответил Соколову:

– Дворянство недовольно делом против помещицы, Степан! Дело начатое по навету крепостного. И нам нужны доказательства вины Салтыковой. Хоть какие-то. Добудем – получим благоволение государыни. А нет, так Екатерине Алексеевне придется дело свернуть и в угоду барам нашим еще и повиниться перед Дарьей Николаевной. Того нам с вами не простят.

– Но Екатерина самодержавная государыня! Кто посмеет ей сказать хоть слово поперек?

– А кто посмел сказать слово против государя Петра III? Гвардия российская нам нынче царей ставит, Степан Елисеевич! Али позабыл? А в этой самой гвардии помещички и служат. И пока для них Салтыкова своя.

Иванцов вытащил из шкафа бутылку с вином и показал товарищам. Не угодно ли тем выпить?

– Давай, – махнул рукой Соколов. – Настроение собачье! А лучше бы не вина, а водки полуштоф! Ты как, князь?

– За водкой посылать надобно слугу. Пусть вино будет. Разливай, Иван Иванович.

Они сели за стол и Иванцов наполнил бокалы. Все дружно без слов выпили.

– А у вас что здесь? – спросил князь.

– Мы нашли одного свидетеля по делу Салтыковой, – произнес Иванцов и поведал князю о том, что они сделали по Трофиму Степанову.

– Так это же великолепно! Нить в наших руках! Тянуть нужно пока не поздно! Не дай бог обрежут ниточку.

– Нить? – спросил с горечью Соколов. – Какая нить, князь? Сам-то Трофим не видал, как его женку убивали. И о том имеются его показания.

– Но он видел, как Салтыкова пытала женку Иринку! – вскричал Иванцов. – И про то показания такоже имеются.

– Но она не от того померла, Иван Иванович. Да, наказала её барыня. Но где свидетельство что девка с пытки умерла? С такими доказательствами нам лучше к начальству не соваться. А Салтыковой наверняка сообщат о нашей хитрости с Трофимом Степановым. И её друзья станут действовать незамедлительно. Да и меня еще наш Иван Александрович не «приголубил». Видать еще не доложили про мое самоуправство.

– Но Трофим ведь назвал вам имена тех, кто может стать свидетелем, Елисеевич? Так не пойти ли нам к ней в дом, и не заарестовать ли тех слуг? – предложил Цицианов.

– Да кто нам даст на то позволение? – удивился Соколов и знаком приказал Иванцову снова налить. – Начальник канцелярии статский советник Бергоф нам сего не позволит. Ты же не привез приказа наложить арест на имущество Салтыковой?

– Да кто его станет спрашивать твоего начальника? Сейчас прямо к Салтыковой нагрянем, пока она ничего не знает, и заарестуем кого надобно. Снимем допрос, и у нас будут свидетельства.

– А князь прав! – вскричал Иванцов. – Так и стоит поступить. Пока она не отрезала нам и эту ниточку. Стоит рискнуть, Степан Елисеевич! Стоит. Ежели время упустим, плохо нам будет.

– Да вы что, белены объелись, друзья мои? Или это дрянное французское вино так ударило вам в головы? Если ничего не выйдет, то нас сожрут!

– А нас и так скоро сожрут, Степан Елисеевич. И если я не привезу им нормально начатого дела по Салтычихе, то нашим карьерам конец. А я поставил на тебя, Степан! Мне предложили отрешиться от этого дела и остаться в Петербурге! Но я не бросил тебя. Решайся!

– Вы хотите прямо сейчас ехать к Салтыковой?

– Да! – вскричал Цицианов.

– Пока она не опомнилась! – вторил ему Иванцов. – Решайтесь, Степан Елисеевич! Если да, то я бегу поднимать солдатскую команду! Нагрянем к ней в дом!

Соколов задумался. В предложении Цицианова что-то было. Хоть и авантюра чистой воды, но дело могло сдвинуться с мертвой точки. Если отложить это до завтра, то, может быть поздно, а так начальник канцелярии вынужден будет смириться со свершившимся фактом.

– Собирай команду, Иван Иванович! – приказал он.

– Иду! – Иванцов сорвался с места….

## Глава 7. Поиски нити: «Черная палата». Февраль 1763 года

1

Москва.

В доме помещицы Дарьи Салтыковой.

Спустя час у дома помещицы появилась солдатская команда во главе с офицером и тремя чиновниками следственного ведомства.

Цицианов властным голосом распорядился их впустить. К нему вышел слуга.

– Именем государыни императрицы! – сказал князь. – Мы действуем по именному повелению!

Слуга, услышав это, опешил и открыл ворота. Солдаты ворвались во двор. Соколов решительно направился к дому. За ним неотступно следовали Иванцов и Цицианов.

Они бесцеремонно прошли к хозяйке имения, расталкивая слуг со своей дороги. Но у самых покоев Салтыковой им навстречу вышел чиновник Сыскного ведомства надворный советник Петр Михайловский. Соколов знал его давно. Это был человек прокурора Хвощинского.

– Я надворный советник Михайловский! Что это значит, господа? По какому праву вы здесь, господин коллежский секретарь?

Соколов был ниже чином и по правилам должен был подчиниться Михайловскому. Степан Елисеевич ведь даже не поставил Бергофа в известность об этой акции и на защиту начальника канцелярии юстиц-коллегии рассчитывать не мог. Но ему на помощь пришел Цицианов, который также был надворным советником и представителем Сената.

– Надворный советник князь Цицианов! Мы здесь именем государыни! У меня повеление императрицы! У меня приказ генерал-прокурора Сената Глебова. У меня приказ государственного канцлера Панина!

На этот раз опешил Михайловский. Имена Екатерины II и высших чиновников Российской империи возымели действие.

–И что вам угодно господа в доме Дарьи Николаевны?

–Мы должны арестовать гайдука Василия Антонова, истопника Лукьяна Михеева, – произнес Цицианов.

–Арестовать?

–Для допроса по делу об убийстве Анисьи Григорьевой и Ирины Алексеевой. Вышеназванные лица должны быть немедленно нам выданы! – продолжал наступление Цицианов. – Иначе мы применим силу!

На шум вышла сама Дарья Салтыкова. Испуга на её лице не было, но она была в страшном гневе и глаза её метали искры.

–Вы посмели совершить беззаконие? Обыскать мой дом? Забрать моих слуг и пытками добиться от них ложных признаний? Так?

–Нет не так, госпожа Салтыкова! – вмешался Цицианов. – Мы ищем правду, а не добиваемся ложных признаний от вашей дворни! Это вы добивались ложных заключений от судейских и полицейских чиновников Москвы! Но сейчас о ваших делах стало известно в Петербурге и нам приказано все прояснить!

–Это ложь! Вы лжете, Цицианов! И вам это дорого будет стоить! И вам также, господин Соколов! – продолжала кричать Салтыкова. – А вы, князь, как я слышала, назвали имена персон высоких от имени которых действуете. Но своим поступком вы черните эти имена!

–Я выполняю приказ государыни, госпожа Салтыкова!

–Государыня вела вам ворваться в мой дом? Это она велела учинить насилие над дворянкой и нарушить суверенные права? Крепостной подлежит моему суду!

–Я совместно с господином Соколовым веду следствие. И по законам Российской империи дело о государственной измене не подлежит вашему суду, госпожа Салтыкова!

Вмешался Михайловский:

–Вы произнесли «государственная измена»? Я не ослышался, князь?

–Не ослышались, господин надворный советник!

–И в чем обвиняются крепостные слуги госпожи Салтыковой Василий Антонова и Лукьян Михеев?

–Вы не состоите в следственной комиссии, господин надворный советник. И знать сие вам не положено! – ответил Цицианов.

# Примечания

1

Статский советник по «Табели о рангах» это высокий гражданский чин 5-го класса, соответствовал чину бригадира (бригадного генерала) в армии.

2

Надворный советник по «Табели о рангах» это гражданский чин 7-го класса, соответствовал чину подполковника в армии.

3

Принц Георг Голштинский – дядя императора Петра Третьего, которого тот став царем вызвал из Голштинни в Россию и произвел в фельдмаршалы. Но после государственного переворота Екатерины Второй принца Георга снова выслали из страны в Германию.

4

После смерти Елизаветы Петровны в разгар Семилетней войны новый император Пётр Третий поспешил заключить мир кс королем Пруссии Фридрихом и отдал ему даром все плоды русских побед.

5

Коллежский секретарь по «Табели о рангах» это гражданский чин 10-го класса, соответствовал чину штабс-капитана в армии.

6

Императорский орден Святой Анны учреждён в 1735 году как династическая награда герцогства Гольштейн-Готторпского. Но в наградную систему Российской империи введен только при императоре Павле Петровиче. То есть гораздо позже описываемых событий.

7

Коллежский регистратор по «Табели о рангах» это гражданский чин 14-го класса, соответствовал чину прапорщика в армии.

8

Николай Андреевич Тютчев – дед поэта Федора Тютчева.

9

Баил – говорил.

10

Тайная экспедиция – центральное государственное учреждение в Российской империи, орган политического розыска (1762—1801). Формально ведомство возглавлял генерал-прокурор Сената Но фактически экспедицией руководил обер-секретарь Шешковский С.И.

11

Иван Антонович – свергнутый с трона во время переворота Елизаветы в 1741 году император Иван Антонович. Содержался в крепости и был убит во время попытки его освободить в 1764 году.

12

Тайная экспедиция – центральное государственное учреждение в Российской империи, орган политического розыска (1762—1801). Формально ведомство возглавлял генерал-прокурор Сената Но фактически экспедицией руководил обер-секретарь Шешковский С.И.

13

Петр Третий – сын Анны Петровны, дочери Петра Великого, и герцога Голштинского. После смерти Елизаветы Петровны император всероссийский.

14

Елизавета Петровна – императрица Всероссийская, дочь Петра Великого, младшая сестра Анны Петровны.

15

«Слово и дело» порядок участия в политическом сыске 17-го – 18-го веков.

16

Надворный советник – чин соответствующий подполковнику.

17

Статский советник – по Табели о рангах чин 6-го класса. Соответствовал бригадиру в армии или капитан-командору во флоте. Действительный статский советник чин 5-го класса, соответствующий генерал-лейтенанту.

18

Александр Сумароков – известный в то время российский поэт.