Алекс Норт
Тени теней

© Артём Лисочкин, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Твой друг погиб, другой исчез;
И ты один бредешь сквозь лес,
Сквозь сумрак снов и пляс теней,
И путь тернистый все черней…

Посвящается Линн и Заку

Пролог

В итоге в отдел полиции меня отвезла мать.

Полицейские хотели сами доставить меня туда на заднем сиденье патрульной машины, но получили решительный отказ. Впервые на моей памяти мать вышла из себя. Я, пятнадцатилетний пацан, стоял в кухне, зажатый по бокам двумя здоровенными констеблями, а она перегородила им дверь. Помню, как менялось выражение ее лица, пока они объясняли ей, почему они здесь и о чем хотят со мной побеседовать. Поначалу услышанное вызвало у нее недоумение, вскоре сменившееся чем-то больше похожим на страх, когда она посмотрела на меня и увидела, насколько я растерян и испуган.

И хотя моя мать была женщиной маленькой и хрупкой, что-то в тихой ярости ее голоса и решительности позы заставило этих здоровяков отодвинуться от меня. Пока мы ехали через весь поселок вслед за патрульным автомобилем, я оцепенело застыл на пассажирском сиденье слева от нее, сидящей за рулем.

Когда перед нами показалась старая детская площадка, машина впереди сбавила ход.

– Не смотри! – приказала мне мать.

Но я не смог удержаться. Увидел натянутые вокруг площадки ленты оцепления. Запрудивших улицу полицейских с мрачными лицами. Множество машин, выстроившихся вдоль тротуара, бесшумное вращение синих огней под вечерним солнцем. А еще увидел старую детскую горку-лазалку – примитивное сооружение из стальных труб со множеством горизонтальных перекладин. Вытоптанная земля под ней всегда была уныло-серой, но теперь я заметил, что она запятнана ярко-красными кляксами. Атмосфера вокруг казалась тихой и торжественной, едва ли не благоговейной, как в церкви.

И тут машина впереди окончательно остановилась.

Полицейские хотели, чтобы я хорошенько рассмотрел сцену, за которую, по их убеждению, я был ответственен.

«Надо что-то решать с Чарли…»

Эта мысль не отпускала меня целые месяцы, приведшие к тому дню, и я до сих пор помню беспомощную тоску, которую она всегда вызывала. Мне было всего пятнадцать лет, и это было несправедливо. Казалось, что всю мою жизнь ограничивают и контролируют окружающие меня взрослые, и все же никто из них, похоже, так и не заметил черный цветок, гниющий прямо посреди цветущего сада. Или же они решили, что пусть его – травка по соседству, которую он отравляет, не так уж и важна.

Нельзя было оставлять меня один на один с Чарли…

Теперь я это понимаю.

И все же, когда я сидел тогда в машине, чувство вины, которое они хотели у меня вызвать, затопило меня с головой. Чуть раньше в тот день я бродил по пыльным улицам, щурясь на солнце и потея на летней жаре, и заметил прямо на этой детской площадке Джеймса. Самого старого своего друга. Крошечную одинокую фигурку вдали, неуклюже нахохлившуюся на нижней перекладине лазалки. И хотя мы не разговаривали уже несколько недель, я прекрасно знал, что он там делает – ждет Чарли и Билли.

И я просто прошел мимо.

Несколько полицейских возле горки обернулись на нас, и на миг показалось, будто абсолютная тишина и нацеленные на меня осуждающие взгляды намертво зажали меня со всех сторон.

И тут я вздрогнул, поскольку эту тишину вдруг разорвал какой-то оглушительный звук.

Лишь через секунду я осознал, что мать навалилась на руль, включив сигнал. В этой почти церемониальной обстановке режущий уши рев автомобильного гудка прозвучал богохульственным диссонансом – как чей-то отчаянный крик на похоронах, – но когда я посмотрел на мать, губы у нее были плотно сжаты, а взглядом она яростно сверлила полицейскую машину впереди. Мать не отнимала рук от руля, и звук все не смолкал, разносясь по всему поселку.

Пять секунд.

– Ма.

Десять секунд.

–Ма!

А потом полицейский автомобиль перед нами медленно двинулся с места. Мать убрала руку с сигнала, и вновь воцарилась тишина. Когда она повернулась ко мне, выражение лица у нее почему-то было одновременно и беспомощным, и решительным, словно моя боль была ее собственной и она задалась целью полностью переложить свалившуюся на меня ношу на собственные плечи.

Потому что я – ее сын, и ее дело – присматривать за мной.

– Все будет хорошо, – произнесла она.

Я ничего не ответил. Просто уставился на нее в ответ, проникаясь серьезностью ее голоса и убежденностью у нее на лице, а также испытывая благодарность за то, что рядом есть тот, кто присматривает за мной – пусть даже я сам никогда в этом не признался бы. Благодарность за то, что есть кому позаботиться обо мне. Что есть тот, кто настолько верит в мою невиновность, что даже не видит нужды высказывать это вслух.

Кто пойдет на что угодно, чтобы защитить меня.

После того, что показалось чуть ли не вечностью, мать кивнула каким-то своим мыслям, опять перевела взгляд на дорогу и тронула машину с места. Мы последовали за нашими конвоирами к выезду из поселка, оставив скопление автомобилей с мигалками, провожающих нас взглядом полицейских и запятнанную кровью детскую площадку позади. И слова матери по-прежнему эхом отдавались у меня в голове, когда с узких поселковых улочек мы выехали на двухполосную автомагистраль.

«Все будет хорошо».

Двадцать пять лет прошло с тех пор, но я по-прежнему постоянно об этом думаю. Это именно то, что все хорошие родители говорят своим детям. И все же, к чему все это на самом деле сводится? Это лишь то, на что ты надеешься, чего желаешь, оставаясь при этом заложником случая. Это обещание, которое ты не можешь не дать, и то, во что ты изо всех сил должен верить, поскольку что еще остается?

«Все будет хорошо».

Да, я часто об этом думаю.

О том, как каждый хороший родитель это говорит и как часто при этом ошибается.

Часть I

1

В наши дни

В тот день, когда все это началось, детектив Аманда Бек формально была не на службе. Провалялась в кровати допоздна. Разбуженная в ранние часы знакомым кошмаром, все цеплялась за тонкие ниточки сна, сколько могла, и лишь где-то к полудню наконец встала, приняла душ и приготовила кофе. Парнишку прямо в тот момент уже убивали, но никто еще про это не знал.

В середине дня Аманда села в машину и отправилась навестить отца. Ехать было недалеко. Когда она подкатила к Роузвуд-гарденз, там уже стояло несколько машин, но людей не было видно. Вокруг царила полнейшая тишина, пока она шла между цветочными клумбами извилистой тропинкой, ведущей к воротам, а потом двинулась изученным за два с половиной года маршрутом, сворачивая у приметных надгробий, ставших для нее привычными ориентирами.

Странно ли думать о мертвых как о друзьях?

Наверное, да, но какая-то часть ее так и поступала. Она приезжала на кладбище как минимум раз в неделю, а значит, чаще встречалась с лежащими здесь людьми, чем с горсткой тех живых и здравствующих друзей, которые у нее имелись. Аманда мысленно отмечала своих потусторонних знакомых в голове, проходя мимо. Вот могила, которая всегда хорошо ухожена – постоянно свежие цветы. А вон и та, что со старой пустой бутылкой из-под бренди, неустойчиво пристроившейся на камне. Дальше участок, заваленный мягкими игрушками, – детская могила, предполагала Аманда, и подарки, оставленные безутешными родителями, которые так и не сумели до конца расстаться со своим ребенком.

И, наконец, за последним поворотом – могила отца.

Остановившись, она затолкала руки в карманы куртки. Участок отмечал прямоугольный надгробный камень, массивный и незыблемый – такой, каким Аманда помнила отца с самого детства. Было что-то родное в суровой простоте этого камня – в том, как лишь имя и пара дат отмечали прошедшую жизнь. Никакого пафоса, в точности так, как ему и хотелось бы. Дома отец был любящим и заботливым человеком, но всю свою жизнь он прослужил в полиции и даже умер на работе, в собственном кабинете под конец рабочего дня, до самого конца выполняя свой служебный долг. Представлялось правильным отразить эту черту его характера при выборе надгробия. Она нашла то, что выполняло требуемую задачу – и выполняло хорошо, – но держало эмоции в стороне.

«И чтоб никаких цветов на моей могиле, Аманда!»

«Если я ушел – значит, ушел».

Один из множества приказов, которым она послушно следовала.

Но, господи: все равно тоскливо не укладывалось в голове, что его больше нет в этом мире! Ребенком Аманда боялась темноты, и всегда как раз отец приходил на ее зов. Когда он работал в ночную смену, она всегда ощущала тревогу, словно под ее болтающимися в пустоте ногами вдруг не оказывалось страховочной сетки и некому было бы поймать ее, если она упадет. Аманда и сейчас порой испытывала подобное чувство. Где-то в самой глубине головы постоянно копошилась смутная мысль, что что-то не так, что чего-то не хватает, и оставалось лишь надеяться, что со временем это пройдет; но тут она вспоминала, что отца больше нет, и осознание непреложного факта обрушивалось на нее с прежней силой. Если она позовет сейчас, никто не прибежит к ней в ночи.

Аманда плотнее запахнула куртку.

«И не разговаривать со мной, когда меня не станет!»

Еще один приказ. Так что, приходя на его могилу, она просто стояла, погрузившись в собственные мысли. Как и он сам, Аманда не была особо религиозным человеком, так что не видела смысла произносить что-либо вслух. В конце концов, некому было теперь ее услышать – возможность задать друг другу какие-то вопросы осталась в прошлом. Она осталась наедине с коротким жизненным периодом опыта и мудрости, который отец подарил ей, и ей теперь оставалось лишь мысленно просеивать его. Подносить его частички к свету, сдувать с них пыль, проверять, что из всего этого работает и что она может использовать.

Беспристрастно.

Сдержанно.

Прагматически.

Так, каким был он сам, когда дело доходило до его работы. Аманда часто обдумывала совет, который он ей как-то дал: когда видишь что-то действительно страшное, мысленно убери это в прочную коробку. Постоянно держи ее плотно закрытой у себя в голове и открывай лишь затем, чтобы бросить в нее что-нибудь еще. Работу и то, что тебе приходится лицезреть, выполняя ее, нужно любой ценой держать подальше от собственной жизни.

Все это звучало так просто, так четко…

Отец очень гордился тем, что Аманда поступила в полицию, и хотя она всем сердцем скучала по нему, существовала также и некая маленькая часть ее, которая втайне радовалась, что его не было рядом и он не мог знать, что представляла собой ее жизнь эти два последних года. Не мог знать про «коробку ужасов» у нее в голове, которая и секунды не оставалась запертой. Про кошмары, которые снились ей по ночам. Про то, что, как оказалось, она не стала таким полицейским, каким был он сам, – Аманда уже сомневалась, под силу ли ей это вообще.

И хотя она послушно следовала требованию отца не разговаривать с ним, это не останавливало ее от мыслей о нем. Сегодня, как и всегда, Аманда размышляла, насколько он был бы разочарован.

Она уже возвращалась к машине, когда зазвонил ее телефон.

* * *

Через полчаса Аманда уже опять была в Фезербэнке и шла через пустырь, раскинувшийся на окраине городка.

Она просто ненавидела это место. Ненавидела эти грубые и колючие, опаленные солнцем кусты. Тишину и уединение. То, что даже сам воздух всегда казался здесь каким-то нездоровым, словно окружающая ее местность настолько прогнила и прокисла, что пропитавшую землю отраву можно было ощутить на каком-то первобытном уровне.

– Вот тут его и нашли вроде?

Детектив Джон Дайсон, шагающий рядом с ней, ткнул пальцем в сторону зарослей чахлых, просвечивающих насквозь кустов. Как и все остальное, что ухитрялось расти здесь, они были жесткими, сухими и колючими.

– Угу, – отозвалась Аманда. – Здесь.

«Тут его и нашли».

Только вот для начала тут его потеряли. Два года назад здесь пропал маленький мальчик, который возвращался этой дорогой домой, а потом, несколько недель спустя, его тело бросили в том же самом месте[1]. Дело было поручено ей. События, которые за этим последовали, отправили ее карьеру в некое подобие свободного падения. До этого погибшего мальчишки Аманда представляла себе, как годами будет взбираться по служебной лестнице, намертво заперев ту коробку в голове, но оказалось, что она совершенно себя не знала.

Дайсон кивнул каким-то своим мыслям.

– Надо было забор тут поставить. Чтоб даже мышь не проскочила.

– Преступления совершают люди, – произнесла Аманда. – Если они перестанут совершать их в одном месте, то просто найдут себе какое-нибудь другое.

– Наверное…

Прозвучало это без особой убежденности, но, похоже, на самом деле подобная тема его мало заботила. Дайсон, как считала Аманда, вообще был малость туповат. В его оправдание стоило заметить, что он, по крайней мере, вроде как и сам это сознавал, и вся его карьера была отмечена полнейшим отсутствием каких-либо амбиций. В свои нынешние пятьдесят с небольшим он просто выполнял предписанные служебным распорядком обязанности, получал зарплату и каждый вечер уходил с работы домой, даже ни разу не обернувшись. Она в чем-то завидовала ему.

Густая линия деревьев, отмечающая край заброшенного карьера, была теперь уже прямо перед ними. Аманда обернулась. Лента ограждения, которую она распорядилась протянуть вокруг пустыря, скрывалась за подлеском, но Аманда ее уже просто чувствовала. И где-то за ней, естественно, невидимые шестеренки предварительного расследования уже начинали набирать обороты.

Они подошли к деревьям.

– Здесь смотри под ноги, – предупредил Дайсон.

– Сам смотри.

Аманда намеренно обогнала его и пошла впереди. Отогнув обвисший кусок хлипкой проволочной сетки, отделяющей пустырь от карьера, поднырнула под нее. Немного в стороне торчал выцветший предупреждающий знак, никак не мешающий местной ребятне исследовать эту территорию. Наверное, он скорее служил даже чем-то вроде приманки – будь она ребенком, наверное, воспринимала бы его именно так. Но Дайсон был прав. Уклон здесь был крутым и коварным, и Аманда сосредоточилась на том, куда ставить ногу, спускаясь впереди. Если она прямо сейчас у коллеги на глазах поскользнется и проедется на заду, то придется просто убить его к чертям, чтобы сохранить лицо.

Стены карьера были опасно крутыми, и спускалась она осторожно. Корни и ветки, добела пропекшиеся на гнетущей летней жаре, свисали вдоль каменистого откоса, как порванные жилы, и Аманда то и дело цеплялась за их шершавые пружинящие завитки, чтобы удержать равновесие. Карьер был метров пятидесяти в глубину, и она испытала облечение, наконец ощутив под ногами ровную почву.

Через секунду подошвы Дайсона ширкнули по камню рядом с ней.

И после этого – ни звука.

Было в этом карьере что-то жутковатое, внеземное. Он казался замкнутым и изолированным от всего на свете, и хотя солнце над пустырем по-прежнему жарило на всю катушку, здесь температура была заметно ниже. Аманда оглядела россыпи камней и пучки желтоватых кустов, которые росли здесь. Это был натуральный лабиринт.

Лабиринт, дорогу в котором им уже подсказал Эллиот Хик.

– Вон туда, – сказала она.

Раньше в тот день возле расположенного неподалеку дома задержали двух парней-подростков. Один из них, Эллиот Хик, был на грани истерики; второй, Робби Фостер, отстранен и странно спокоен. Каждый сжимал в руках нож и толстую тетрадь, и оба были чуть ли не с головы до ног в крови. Задержанных уже отвезли для допроса в отдел, но Хик успел рассказать старшему опергруппы, что они оба сделали и где искать результаты их действий.

Это совсем недалеко, сообщил он.

Метров сто или около того.

Аманда не спеша пробиралась среди россыпи камней, двигаясь медленно и осторожно. Тишина давила на уши, как где-нибудь под водой, и сердце опасливо сжималось при мысли о том, что они вот-вот увидят. Если Хик сказал правду, естественно. Всегда оставалась вероятность того, что ничего вообще не будет обнаружено. Что все это не более чем какой-нибудь идиотский розыгрыш.

Вытянув руку, Аманда сдвинула вбок пучок колючих веток. Мысль о розыгрыше казалась абсурдной, но была определенно предпочтительней мысли о том, что сейчас она выйдет на открытое пространство и…

Она замерла на месте.

И увидела это.

Выбравшись из-за кустов, Дайсон встал рядом с ней. Дыхание у него немного участилось – хотя непонятно, из-за физической ли нагрузки при спуске и преодоления зарослей или же из-за зрелища, открывшегося теперь перед ними.

– Господи Иисусе, – пробормотал Дайсон.

Полянка имела вид грубого шестиугольника, кочковатого, но в основном плоского и ограниченного со всех сторон деревьями и зарослями кустарника. Уже во всем этом антураже было что-то оккультное, и это первое впечатление еще больше усиливалось совершенно невероятной немой сценой, поставленной здесь.

Тело располагалось метрах в пяти от них, в самом центре. Оно застыло в коленопреклоненной позе, согбенное, как при молитве, тонкие руки откинуты назад и покоятся на земле, как сломанные крылья. Похоже, принадлежало оно мальчишке-подростку. На нем были шорты и футболка, задранная до подмышек, но из-за обилия крови трудно было понять, какого цвета была одежда. Взгляд Аманды пробежался по мертвецу. Голый торс весь истыкан ножом, вытекшая из ран кровь застыла длинными бледно-бурыми мазками. Более глубокая лужа скопилась под головой, которая неловко завалилась набок, едва держась на шее, – лицом, к счастью, в сторону от Аманды.

«Беспристрастно», – напомнила себе она.

«Сдержанно».

«Прагматически».

На миг весь мир совершенно застыл. А потом Аманда увидела кое-что еще и нахмурилась.

– Что это там на земле? – спросила она.

– Блин, да труп какого-то парнишки, Аманда!

Не обращая внимания на Дайсона, она сделала пару осторожных шажков вглубь полянки, стараясь не нарушить обстановку на месте преступления, но отчаянно пытаясь понять смысл того, что видит. На каменистой почве обнаружилась еще кровь, расплывшаяся вокруг тела со всех сторон. Густо-красный круг выглядел слишком ровным, чтобы такое вышло случайно, но лишь когда Аманда подошла к кровавым пятнам вплотную, то окончательно осознала, что они собой представляют.

Уставилась на них, безостановочно двигая глазами.

– Ну, что там? – крикнул Дайсон.

И вновь она не ответила, но на сей раз потому, что просто не совсем понимала, как ответить. Дайсон подошел ближе. Аманда ожидала еще одного изумленного восклицания, еще каких-то попыток хорохориться, но он сохранил молчание, и она поняла, что Дайсон так же потрясен, как и она сама.

Аманда попыталась сосчитать пятна, но было трудно отследить их все до единого. Они наслаивались друг на друга, образуя слившуюся в одно целое пеструю мешанину.

Камень под телом был буквально усеян кровавыми отпечатками ладоней, аккуратно прижатых к земле.

2

Хоспис, в котором умирала моя мать, располагался на территории больницы в Гриттене.

Как по мне – довольно мрачноватое сочетание. На долгом пути по сельским дорожкам я размышлял, почему бы им не поступить по принципу «бог троицу любит» и не пристроить к обоим учреждениям еще и кладбище с ведущим к нему конвейером. Но местность оказалась довольно симпатичной. Сразу за больницей узенькая дорожка лениво отворачивала вбок, огибая тщательно подстриженные газончики, усыпанные яркими цветочными клумбами и усаженные яблонями, а потом переваливала через небольшой мостик с журчащим под ним ручейком. День был жаркий, и я опустил боковое стекло машины. Воздух снаружи был напоен густым запахом свежескошенной травы, а шум бегущей по камням воды словно наполнен жизнерадостным детским смехом – вполне умиротворяющее окружение, чтобы провести в нем последние дни своей жизни.

Через минуту я подъехал к двухэтажному зданию, почерневшие стены которого почти сплошь затягивали густые побеги плюща. Шины захрустели не по обычному гравию, а по укатанной глади из аккуратно обкатанных водой голышей. Когда я вырубил мотор, единственным донесшимся до меня звуком была негромкая трель какой-то птицы, что лишь подчеркивало царящую вокруг полнейшую тишину.

Прикурив сигарету, я еще немного посидел в машине.

Даже сейчас было еще не поздно развернуться и уехать.

На дорогу сюда ушло четыре часа, и все это время я все более ощущал вокруг себя присутствие Гриттена, а порождаемый им подспудный страх усиливался с каждой оставшейся позади милей. Пусть небо и было ясным и чистым, но казалось, что я въезжаю прямиком в грозу, так что я почти ожидал услышать рокот грома вдали и увидеть вспарывающие небо вспышки молний на горизонте. К тому времени, как моя машина катила убогими улицами и унылыми участками промзоны, мимо рядов дышащих на ладан магазинов, фабрик и хозяйственных дворов, заваленных мусором и битым стеклом, мне было уже так тошно, что стоило больших усилий немедленно не развернуть автомобиль.

Теперь я курил, и мои руки дрожали.

Я не был в Гриттене уже ровно двадцать пять лет.

«Все будет хорошо», – сказал я себе.

Затушив сигарету в пепельнице, выбрался из машины и двинулся ко входу в хоспис. Стеклянные двери разъехались по сторонам, открыв чистую минималистичную приемную со сверкающим черно-белым полом. Назвав свое имя у стойки, я немного подождал, вдыхая запах полироля и дезинфектанта. Помимо позвякивания столовых приборов где-то далеко в стороне, в здании было тихо, как в библиотеке, и мне захотелось откашляться – просто потому, что казалось, этого делать нельзя.

– Мистер Адамс? Сын Дафны?

Я поднял взгляд. Ко мне подходила какая-то женщина. Лет двадцати пяти, невысокая, с бледно-голубыми волосами и множеством пирсинга в ушах, в повседневной одежде. Явно не медсестра или санитарка.

– Да, – отозвался я. – А вы, наверное, Салли?

– Да, это я.

Мы обменялись рукопожатием.

– Зовите меня просто Пол.

– Договорились.

Салли провела меня сначала наверх, а потом опять вниз в какое-то больничного вида отделение с тихими коридорами, по пути поддерживая со мной вежливый разговор.

– Как доехали?

– Нормально.

– Давно не бывали в Гриттене?

Я сказал ей. Она явно поразилась.

– Вот так да! У вас тут еще есть друзья и знакомые?

Вопрос заставил меня подумать о Дженни, и сердце слегка скакнуло. Интересно, подумал я, каково было бы увидеть ее после стольких лет.

– Не знаю, – ответил я.

– Наверное, все дело в расстоянии? – спросила Салли.

– Да, пожалуй.

Она имела в виду географию, но расстояние – это не только дистанция между точками на карте. Да, сегодняшняя автомобильная поездка заняла четыре часа, но этот короткий переход по коридорам хосписа показался мне куда длинней. И хотя четверть века – это довольно объемистый и увесистый отрезок истории, я внутренне поеживался. Будто и не было всех этих лет, и то, что случилось здесь, в Гриттене, много лет назад, могло с равным успехом произойти вчера.

«Все будет хорошо».

– Ну что ж, я рада, что вам удалось приехать, – заключила Салли.

– Летом на работе всегда затишье.

– Вы ведь профессор, насколько я понимаю?

– Господи, нет! Да, я преподаю, но не настолько большая шишка.

– Литературное творчество?

– Это одна из дисциплин.

– Дафна очень гордится вами, вы в курсе? Всегда повторяет мне, что в один прекрасный день вы станете знаменитым писателем.

– Я не пишу. – Я немного помедлил. – А она и вправду так говорит?

– Да, именно так.

– Не знал…

Но в последние годы в жизни моей матери вообще было очень много чего, о чем я не знал. Где-то раз в месяц мы могли пообщаться по телефону, но это всегда были короткие разговоры практически ни о чем, в которых она расспрашивала обо мне, а я ей врал, причем сам ни о чем ее не расспрашивал, так что ей врать не приходилось. Она никогда даже не намекнула мне, что что-то не так.

А потом, три дня назад, мне позвонила Салли, социальный работник моей матери. Я и знать про нее не знал. Равно как не знал и том, что мать уже годами страдает от неуклонно прогрессирующей деменции и что более полугода назад ее рак признали неизлечимым. Что в последние недели она настолько ослабла, что ей стало тяжело подниматься по лестнице, и по этой причине ей приходилось почти постоянно обитать на первом этаже своего дома. Что мать категорически отказывалась переселиться туда, где ей будет обеспечен надлежащий уход. Что как-то вечером на этой неделе Салли вошла в дом и нашла ее лежащей без сознания в самом низу лестницы.

Похоже, что либо от тоски, либо потеряв ориентацию, мать сделала попытку подняться на второй этаж, и тело предало ее. Полученная черепно-мозговая травма оказалась пусть и не смертельной, но довольно серьезной, и в результате падения все остальные ее болячки накинулись на нее с новой силой.

Я так многого не знал…

Времени мало, сказала мне тогда Салли. Могу я приехать?

– Дафна в основном спит, – говорила она мне сейчас. – Ей обеспечен паллиативный уход и болеутоляющие, и пока она держится, как может. Но то, как все будет складываться в ближайшие несколько дней… Думаю, она будет засыпать все более часто и на более продолжительные промежутки времени. И со временем…

– Не проснется?

– Совершенно верно. Просто тихо уйдет из жизни.

Я кивнул. Наверное, это была бы хорошая смерть. Поскольку никому ее не избежать, пожалуй, это как раз то, о чем может мечтать любой из нас – тихо уйти во сне. Некоторые убеждены, что и после этого продолжают сниться сны и кошмары, но лично я никогда не разделял эту точку зрения. Мне-то получше большинства остальных известно, что такое происходит в неглубоких стадиях сна, а я всегда надеялся, что смерть – это куда более глубокая стадия.

Мы остановились перед дверью.

– Она в ясном уме? – спросил я.

– Бывает по-всякому. Иногда она узнает людей и вроде понимает, где находится. Но чаще всего все выглядит так, будто ваша мама в каком-то совсем другом месте и времени. – Салли толкнула дверь и понизила голос. – О, вот она, наша лапочка.

Я последовал за ней в комнату, мысленно подготовившись к тому,что сейчас увижу. Но это все равно оказалось ударом. К ближайшей стене была придвинута больничная койка – с колесиками на ножках и всякими рычагами, чтобы менять ее положение. Сбоку к ней было приставлено куда больше всякой аппаратуры, чем я ожидал: тележка с целой батареей мониторов и стойки с прозрачными мешками, из которых тянулись трубки к лежащей под простыней фигуре.

К моей матери.

Я пошатнулся. Я не видел ее двадцать пять лет и теперь, когда стоял в дверях, на миг вообразил, будто кто-то сделал ее восковую модель – но гораздо более маленькую и хрупкую, чем тот образ, что сохранился у меня в памяти. Мое сердце часто задергалось в груди. Ее голова с одного бока была забинтована, и та часть лица, которая оставалась на виду, была желтой и неподвижной, со слегка раздвинутыми губами. Практически несмятые простыни лежали так, как их кто-то уложил, едва позволяя различить контуры тела под ними, и на миг я даже засомневался, жива ли она.

Салли оставалась невозмутимой. Она подошла ближе и слегка наклонилась, изучая мониторы. Я уловил легкий аромат цветов в вазе на столе рядом с аппаратурой, но этот запах неприятно перебивался еще каким-то слабым душком – более приторным и нездоровым.

– Можете посидеть с ней, конечно. – Покончив с осмотром, Салли выпрямилась. – Но лучше все-таки ее не тревожить.

– Не буду.

– Вода – на столе, если она проснется и захочет пить. А если возникнут какие-то проблемы, вон кнопка вызова. – Она указала на ограждение кровати.

– Спасибо, – сказал я.

Уходя, Салли закрыла за собой дверь.

И опять тишина.

Хотя и не полная. Окно рядом с кроватью было приоткрыто, и мне было слышно мирное, усыпляющее жужжание газонокосилки, доносящееся откуда-то издалека. И, поверх него, медленные, глубокие вдохи, которые делала моя мать. Между ними повисали долгие отрезки пустых секунд. Опустив на нее взгляд, я впервые заметил розовый цветочный узор на простынях, и при виде их в голове зашевелились призрачные воспоминания. Цветочки были не такие, какие я помнил с детства, но очень похожие. Салли, должно быть, забрала постельное белье из дома, чтобы мать чувствовала себя здесь в более привычной обстановке.

Я огляделся. Почти такая же комнатка была у меня в общежитии на первом курсе университета: маленькая, но уютная, с собственной ванной комнатой в углу, с письменным столом и шкафом у стены напротив кровати… На столе обнаружилась россыпь всякой всячины. Некоторые предметы имели непосредственное отношение к медицине – пустые флаконы, начатые блистеры с таблетками, клочки ваты, – но другие выглядели более обыкновенно, более знакомо. Пара аккуратно сложенных тряпочек. Очки в открытом футляре. Старая свадебная фотография моих родителей – помню, она красовалась на каминной полке, когда я был ребенком, – теперь тоже была здесь, причем поставленная под таким углом, чтобы матери было видно ее с кровати, если она проснется.

Я подошел к столу. Фото было свидетельством радостного события, но хотя мать на нем улыбалась и светилась надеждой, лицо отца выглядело столь же суровым, как и всегда. Это единственное выражение его лица, которое я помню с детства, – было ли оно освещено светом костров, которые он постоянно разводил на заднем дворе, или же пряталось в тени коридора, когда мы расходились в нем, не обменявшись и словом. Он всегда был серьезен и хмур – человек, недовольный абсолютно всем в своей жизни, – и мы оба были только рады избавиться друг от друга, когда я наконец покинул отчий дом. На протяжении всех этих лет нашего телефонного общения мать ни разу и словом о нем не обмолвилась. А когда он умер шесть лет назад, я не стал приезжать в Гриттен на похороны.

Бросив взгляд на стол, я увидел еще кое-что, чего не заметил сразу, – толстую книгу, лежащую обложкой вниз. Она была старой и потрепанной, а корешок слегка покоробился, словно ее некогда чем-то облили, да так и оставили сушиться в раскрытом виде. Моя мать никогда не была особой любительницей чтения: отец всегда относился к художественной литературе презрительно-насмешливо – как, впрочем, и ко мне и моей любви к ней. Наверное, мать приохотилась к чтению после его смерти и как раз эту книгу читала перед происшествием. Еще один отзывчивый поступок со стороны Салли, хотя казалось излишним оптимизмом воображать, что теперь мать ее дочитает.

Перевернув книгу, я увидел красную, злобно ухмыляющуюся физиономию дьявола на обложке и быстро отдернул руку – кончики пальцев кольнуло, как от ожога.

«Люди кошмаров».

– Пол?

Вздрогнув, я обернулся. Мать проснулась. Перевернулась на бок и оперлась на локоть, чуть ли не с подозрением приглядываясь ко мне одним видимым мне глазом. Волосы ее свисали на подушку тонкой седой прядкой.

Мое сердце забилось слишком быстро.

– Да, – тихо отозвался я, пытаясь успокоиться. – Это я, ма.

Она нахмурилась.

– Тебе… нельзя здесь находиться.

Возле кровати стоял стул. Я медленно подошел и опустился на него. Ее взгляд следовал за мной, столь же настороженно-опасливый, как у животного, в любой момент готового удариться в бегство.

– Тебе нельзя здесь находиться, – повторила она.

Еще секунду мать неотрывно смотрела на меня. А потом ее лицо немного смягчилось, она подалась ко мне и заговорщицки прошептала:

– Надеюсь, хоть Айлин сейчас тут нету.

Я беспомощно оглядел комнату.

– И вправду нет, ма.

– Вообще-то не следовало мне этого говорить… Но мы-то с тобой знаем, что она загадина! Бедный Карл! – Вид у нее был опечаленный. – И бедный маленький Джеймс… Мы ведь делаем это только ради него, правда? И сам знаешь, по-моему. Нам ни к чему высказывать это вслух, но ты наверняка понимаешь.

«Все выглядит так, будто она в каком-то совсем другом месте и времени».

И это место и время я сразу узнал.

– Да, ма, – произнес я. – Конечно, понимаю.

Она опять осторожно улеглась на спину и прикрыла глаза, прошептав:

– Тебе нельзя здесь находиться…

– Не хочешь водички? – спросил я.

Какое-то время моя мать никак не реагировала. Просто лежала, размеренно дыша, словно вопросу требовалось время, чтобы пробраться по запутанному лабиринту ее сознания. У меня не было уверенности, что он достигнет конечной точки, но в данный момент я не мог придумать, что сказать еще. И тут она вдруг резко очнулась опять, рывком сев на кровати. Переломившись в поясе, протянула руку и ухватила меня за запястье так быстро, что я не успел отпрянуть.

–Тебе нельзя здесь находиться! – выкрикнула она.

– Ма…

– Красные руки, Пол! Красные руки повсюду!

Ее широкие немигающие глаза уставились на меня в совершеннейшем ужасе.

– Ма…

– Красные руки, Пол!

Отпустив меня, она рухнула обратно на подушку. Я встал и, спотыкаясь, немного попятился от нее – на руке у меня остался белый отпечаток от ее стиснутых пальцев, резко выделяющийся на коже. Я представил себе горку-лазалку и землю, запятнанную алым, а ее слова все повторялись и повторялись у меня в голове в такт биению сердца.

«Красные руки, красные руки, красные руки повсюду…»

– Господи, это прямо в доме, Пол!

И тут лицо моей матери мучительно исказилось, и она выкрикнула, обращаясь к потолку – или, может, к чему-то невидимому у нее над головой:

– Прямо в этом чертовом доме!

И в панике, обжегшей все мое тело, я стал лихорадочно нащупывать кнопку вызова.

3

На летних каникулах, когда мне было четырнадцать, мать повезла меня и моего друга Джеймса посмотреть на «Гриттен-парк», нашу новую школу. Прямо с утра мы были уже возле дома Джеймса, и помню, как мать шепнула мне, когда мы подходили к крыльцу:

– Надеюсь, что Айлин нет дома.

Я кивнул. Я тоже на это надеялся. Айлин звали мать Джеймса, но по тому, как она с ним обращалась, вы никогда об этом не догадались бы. В ее глазах Джеймс ничего не делал как следует – если допустить, что она вообще его замечала. Я всегда ее побаивался. От нее вечно несло бренди, и, казалось, курила она просто без перерыва, придерживая руку с сигаретой за локоть и подозрительно наблюдая за тобой – с таким видом, будто ты у нее что-то украл.

Но открыл дверь тем утром Карл.

Карл – это отчим Джеймса, и он мне жуть как нравился. Настоящий отец Джеймса бросил Айлин, еще когда та была беременна. Карл воспитал Джеймса как своего собственного сына. Человек он был простой, кроткий и добрый, и хотя я был рад, что у Джеймса такой отчим, но никак не мог понять, как он в итоге связался с теткой вроде Айлин. Карл и моя мать были близкими друзьями с самого детства, и я подозревал, что для нее это тоже было загадкой. За несколько лет до этого я как-то подслушал разговор между ними. «Знаешь, твоя жизнь могла быть намного лучше», – сказала ему моя мать. После довольно долгого молчания Карл ответил: «Вообще-то не думаю».

Вид у Карла в тот день был усталый, но он тепло улыбнулся нам обоим, прежде чем обернуться и позвать Джеймса, который появился через несколько секунд. На нем были старые треники, потрепанная футболка, на лице – неловкая улыбка. Он всегда был тихоней – застенчивым, робким и беззащитным малым – и отчаянно стремился угодить всему миру, но никогда точно не знал, что тому требуется.

И при этом был моим лучшим другом.

– Ну ладно, пошли, пострелята, – сказала моя мать.

Мы втроем двинулись от дома к двухполосной автомагистрали, соединяющей наш поселок с остальным Гриттеном. Утро было теплое, в густом воздухе клубилась пыль пополам с мошкарой. Металл надземного перехода загромыхал у нас под ногами, когда мы двинулись к грязной автобусной остановке на другой стороне. Внизу безучастно летел нескончаемый поток фургонов и грузовиков, словно выстреливая у нас из-под ног. На улочках нашего поселка машин раз-два и обчелся, и хотя формально это пригород Гриттена, его и не на всякой карте отыщешь. Даже само его название – Гриттен-Вуд – больше наводит на мысли об огромном лесе, на самом краю которого и пристроился поселок[2], чем о том, что здесь могут жить люди.

Наконец через какое-то время вдали показался автобус.

– Билеты купили? – спросила моя мать.

Мы оба кивнули, но я закатил глаза на Джеймса, и он улыбнулся в ответ. С автобусами мы давно уже освоились, а в прошлой учебной четверти успели побывать и в «Гриттен-парк» – после того, как выяснили, что маленькая средняя школа, которую мы посещали до сих пор, должна закрыться. Пусть Джеймс мог в этом и не признаваться, но перспектива оказаться в следующем учебном году в новом, совершенно незнакомом учебном заведении его откровенно пугала, так что моя мать нашла способ помочь, не ставя его в неловкое положение, а я был только рад ей в этом подыграть.

Ехать было где-то с полчаса. Бо́льшая часть Гриттена просто-таки сочилась бедностью, и вид за окнами автобуса был таким тусклым и однообразным, что даже я с трудом отличал пустые участки от занятых. Единственное, чего мне хотелось, это когда-нибудь сбежать отсюда – уехать и никогда не возвращаться, – но было трудно представить, что такое хоть когда-нибудь произойдет. Это место словно обладало каким-то магическим притяжением: если что тут упало, то далеко не укатится. Включая и людей.

Выйдя из автобуса, мы втроем пешком двинулись к школе, до которой было минуты три ходу.

Она оказалась гораздо больше и выглядела более устрашающе, чем мне запомнилось в тот первый раз. Спортзалы отстояли метров на сто от главной дороги – их здоровенные окна, отражающие нежно-голубое небо, словно запирали его внутри стекол. За ними виднелось главное здание: четыре этажа мрачных, унылых коридоров с толстенными и тяжеленными дверями классов – такими я воображал себе двери в тюрьме. Углы двух соседних зданий слегка отходили от вертикали, отчего с улицы школа напоминала некое чудище, которое пытается подняться с земли, неловко выставив сломанное плечо. Я перевел взгляд вправо. Территорию перестраивали, и откуда-то из-за ограды из синего синтетического полотнища доносился стрекот отбойного молотка. Прерывистый, дробный звук, словно пулеметная пальба вдали.

Мы постояли еще немного.

Помню, как ощутил смутное беспокойство. Было в новой школе что-то враждебное – в этой ее неподвижности, в том, как она словно изучающее смотрела на меня. Еще до этой экскурсии я понимал, почему Джеймс нервничает насчет перевода сюда. Школа была огромная – дом родной, если можно так выразиться, для более чем тысячи учеников, – а Джеймс всегда был естественной мишенью для задир. И при этом моим лучшим другом. Я всегда опекал его раньше, повторял я себе, и всегда буду. И все же нечто зловещее, почудившееся мне в этой школе в тот момент, заставило меня засомневаться в собственных силах.

Молчание затянулось.

Помню, как посмотрел на мать и заметил некоторую растерянность у нее на лице – словно она пыталась сделать какое-то полезное, благое дело, но почему-то все пошло наперекосяк.

А еще помню, что именно увидел на лице у Джеймса. Он таращился на школу в совершеннейшем ужасе. Несмотря на все добрые намерения моей матери, эта экспедиция абсолютно ничем ему не помогла.

Все это выглядело так, будто мы привели его посмотреть на место его собственной казни.

* * *

Самый быстрый маршрут из хосписа до поселка вывел бы меня на ту самую дорогу возле школы. Я поехал другим путем. Мне хотелось как можно дольше избегать любого контакта с жуткими вещами из моего прошлого.

Но это стало невозможным, когда я въехал в собственно Гриттен-Вуд. Поселок, в котором я вырос, словно и не затронули прошедшие годы. Паутина тихих, практически безлюдных улочек узнавалась с первого взгляда, а темная стена леса по-прежнему доминировала над окрестным пейзажем, нависая над полуразвалившимися двухэтажными домиками, каждый из которых стоял на собственном участочке не слишком-то ухоженной земли. Почему-то подумалось, что тонкий песок, вьющийся под колесами моей машины, – это та самая пыль, что была здесь, еще когда я был ребенком. Слегка переложенная с места на место ветром и автомобильными шинами, но так никуда и не девшаяся.

Дурное предчувствие, которое не оставляло меня весь день, только усиливалось. Дело было не только в том, как это место выглядело, но и как оноощущалось. Воспоминания одно за другим выныривали на поверхность – рябь прошлого все сильнее мутила гладь настоящего, – и я тщетно пытался затолкать их обратно в глубину. Руль под руками был скользким от пота, и температура воздуха была здесь совершенно ни при чем.

Меня по-прежнему трясло от той сцены в хосписе. Салли прибежала буквально через минуту после того, как я нажал на кнопку, но к тому времени моя мать опять провалилась в сон. Салли проверила показатели на аппаратуре, и вид у нее стал немного встревоженный.

– Что случилось?

– Она проснулась. И заговорила.

– И что сказала?

Ответил я не сразу, поскольку даже не знал, что сказать. Потом просто сообщил Салли, что мать узнала меня, но словно находилась при этом в каком-то совершенно другом месте и времени, вновь переживая какие-то тягостные для нее события. Но я не стал уточнять, что это было за место и время – или что она сказала под конец и как меня это прибило.

«Красные руки повсюду!»

Несмотря на жару, от этих слов меня натурально прошиб озноб. Я все еще пытался найти им рациональное объяснение. Моя мать в спутанном сознании и умирает – вполне разумно предположить, что она удалилась в свое собственное прошлое, и что-то в нем ее сильно взбудоражило и расстроило. И все же, как бы я себя ни убеждал, это тошнотворное чувство внутри меня – предчувствие беды – становилось только сильнее.

«Тебе нельзя здесь находиться!»

Но ведь я уже был здесь…

Наконец я остановил машину перед нашим домом, в котором до недавних пор обитала мать. Как и почти все здания поселка, это было ветхое двухэтажное строение, отделенное от соседних живыми изгородями – в основном зарослями ежевики – и довольно обширными пространствами ничем не засаженной земли. Деревянный фасад с темными пустыми окнами порядком облупился, водосточные трубы и желоба проржавели и держались на честном слове. Сад окончательно зарос.

Но на самом деле дом, похоже, почти не изменился за все эти годы – просто постарел. И теперь вид его вызвал у меня целую волну эмоций. Это был дом, в котором я вырос. Это был дом, в котором двадцать пять лет назад явившиеся ко мне двое полицейских дожидались, когда моя мать вернется домой.

Я уже оставил его позади, и все же все это время он по-прежнему был здесь.

Я выбрался из машины. Внутри дома в ноздри первым делом ударил запах – это было словно открыть сундук, полный моих детских вещей, наклониться над ним и глубоко вдохнуть. Но почти сразу набросились и другие запахи. Посмотрев на стену сбоку от лестницы, я заметил на ней пятна черной и серой плесени – словно кто-то заляпал ее грязными пальцами. Пованивало пылью и сыростью, и едва уловимый аромат моющих средств ничего не мог с этим поделать. Я почувствовал запах нашатыря. И чего-то еще. Тот самый приторный тошнотворный запашок, который учуял тогда в хосписе.

Этот последний запах сильней всего ощущался в гостиной, где, как было ясно, моя мать проводила бо́льшую часть времени. Салли тут, судя по всему, слегка прибралась, но стопка мягких одеял на подлокотнике дивана, пусть и аккуратная, лишь позволила мне легче представить его в роли импровизированной кровати. К дивану был придвинут небольшой столик, раньше стоявший у стены. Сейчас на нем ничего не лежало, но я легко представил, что здесь недавно могло быть.

Стакан с водой. Мамины очки.

Наверное, еще книга. Та самая, которую я тогда держал в руках.

«Люди кошмаров».

Вернувшись в прихожую, я прошел вслед за запахом нашатыря до кладовки под лестницей. Пара мух с жужжанием билась о мутное зеленоватое стекло небольшого окошка, напольный коврик был снят, скатан и убран в мешок. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять. Поскольку в последние недели матери было не под силу подняться наверх, это унылое пространство, должно быть, служило ей туалетом и ванной комнатой.

В этот момент я представил себе мать – теперь совсем крошечную, с отказывающими телом и разумом, неловко бредущую куда-то сквозь мир, смыкающийся вокруг нее, – и меня с головой захлестнуло чувство вины.

«Тебе нельзя здесь находиться!»

Нет, несмотря ни на что, мне следовало быть здесь.

Ступеньки скрипели у меня под ногами, и поднимался я осторожно, словно опасаясь потревожить кого-то. На полпути к верхней площадке обернулся и посмотрел вниз. Сквозь стекло входной двери падал треугольник солнечного света, открывая полоску явно недавно вымытых и натертых половиц, и вновь я не сразу осознал,что именно перед собой вижу. Должно быть, то самое место, где лежала моя мать после того, как свалилась с лестницы.

Наверху я стоял перед тем, что некогда было моей комнатой, чуть ли не вечность, а потом под скрип петель стал нерешительно отворять дверь. Пространство внутри медленно открылось передо мной. Ничего тут не изменилось. Мои родители явно никак не использовали эту комнату все эти годы после моего отъезда, и от моих воспоминаний она отличалась разве лишь тем, что казалась гораздо меньше. Моя старая кровать была по-прежнему придвинута к стене – просто металлическая рама, накрытая голым матрасом, – а деревянный письменный стол все так же стоял под окном напротив нее. Моя одежда была сложена стопками на полу возле батареи, а книги неустойчивыми башенками выстроились вдоль стены.

С таким же успехом я мог уехать хоть вчера. Что-то во мне едва ли не наяву увидело призрак того мальчишки, что поздно ночью горбился за письменным столом, трудясь над очередным рассказом, которые он любил тогда сочинять.

Пройдя через комнату, я раздернул занавески над столом, наполнив комнату светом. За окном подо мной лежала перепутанная масса заросшего сада на заднем дворе, уходящая к сетчатой ограде на дальнем конце и стене деревьев за ней.

Может, поселок и назвали в честь Гриттенского леса, но, как и все местные, я знал этот лес как Сумраки. Насколько я могу припомнить, все только так его и называли. Даже в самый солнечный день пространства между деревьями всегда казались полными тьмы и мрачных тайн, и пока я смотрел на сад, из этого леса выпорхнуло одно воспоминание, черное и незваное.

О том, как Чарли в свое время водил нас туда.

Каждые выходные в тот год мы встречались на старой детской площадке, а потом направлялись к дому Джеймса и проникали в Сумраки через его задний двор с садом. Проходили пешком по несколько миль. Путь всегда прокладывал Чарли. Он уверял, что лес заколдован – что тут живет призрак, – и хотя у меня всегда и вправду было ощущение, будто что-то наблюдает за мной из-за деревьев, обычно я больше переживал, как бы не заблудиться. Этот лес всегда казался мне чем-то живым и опасным. Чем дальше ты в него углублялся, тем сильнее казалось, будто на самом деле неподвижно стоишь на месте – что просто местность каким-то хитрым образом сама меняет обстановку вокруг тебя, вызывая иллюзию движения, как если бы в шахматах перемещались не фигуры, а клетки, на которых те расставлены.

И все же Чарли всегда уверенно выводил нас обратно.

Но тут еще припомнилось, как я ходил туда с ними в последний раз. Как в самой глубине леса, где на мили вокруг ни единой живой души, Чарли прицелился мне в лицо из натянутой спортивной рогатки.

Я задернул занавески.

И уже совсем собрался было выйти из комнаты, как вдруг заметил, что на полу рядом с письменным столом стоит старая картонная коробка. Некогда она была заклеена сверху несколькими слоями коричневого скотча, но теперь клейкая лента была взрезана, а верхние створки коробки слегка приоткрылись и торчали вверх. Я осторожно опустился на корточки, раздвинув их еще шире.

Как оказалось, кто-то убрал туда мои старые бумаги. Первым делом я обнаружил пожелтевший журнал – «Литературная жизнь». Как и в случае с книгой в хосписе, едва прикоснувшись к нему, я сразу ощутил покалывание в кончиках пальцев и быстро отложил его в сторону. Сразу под ним лежала тонкая книжка в твердом переплете. Я знал, что это за книга, и прямо сейчас не хотел даже смотреть на нее, не говоря уже о том, чтобы трогать.

Еще ниже обнаружились несколько моих толстых тетрадей. Тех самых, что я использовал еще подростком, чтобы записывать свои первые литературные опыты.

И кое для чего еще.

Вытащив самый верхний, я раскрыл его и прочитал начало первой записи.

«Я нахожусь на каком-то темном рынке…»

И тут на меня разом обрушился целый шквал воспоминаний – словно стая птиц, сорвавшихся с дерева.

Джеймс, сидящий на перекладине лазалки в тот день…

Последовавший позже стук в дверь…

Мысль, которая так часто возникала тогда у меня в голове: «Надо что-то решать с Чарли»…

Я отложил тетрадь, слегка поежившись, несмотря на жару на дворе. Когда на этой неделе мне позвонила Салли, рассказав о случившемся с матерью и поинтересовавшись, если ли у меня возможность приехать, ответил я не сразу, так как одна только мысль о возвращении в Гриттен наполняла меня липким ужасом. Но я изо всех сил постарался убедить себя, что прошлого больше нет. Что больше нет нужды думать о том, что некогда случилось здесь. Что после всех этих лет я в полной безопасности.

Но я ошибался.

Поскольку теперь на меня навалилось еще больше воспоминаний, темных и злых, и я осознал, что как бы ни хотелось мне покончить с прошлым, но то, что прошлое сделало со мной, по-прежнему имеет надо мною власть. И, прислушиваясь к зловещему пульсированию тишины в доме у себя за спиной, все яснее понимал, что смутное предчувствие беды, преследовавшее меня весь день, уже граничит с откровенным страхом, особенно когда живо припомнилось схожее ощущение двадцатипятилетней давности.

Ощущение, что вот-вот произойдет что-то ужасное.

4

Тогда

Было начало октября – в нашей новой школе мы успели отучиться уже несколько недель. В тот день в расписании уроков физкультуры у нас значилась тренировка по регби. Переодевшись в главном здании, мы с Джеймсом вместе с остальным классом двинулись по мощеным дорожкам на игровое поле. Помню, как ледяной воздух холодил ноги, а изо рта вырывались облачка пара. Со всех сторон доносился лишь нестройный перестук шипованных бутс по холодной мостовой.

Я бросил взгляд на Джеймса, который с обреченным видом плелся рядом со мной, опасливо поглядывая на парней поздоровее впереди. Поскольку мы оба постарались влиться в ряды наших новых однокашников как можно тише и незаметнее, Джеймс стал мишенью для забияк с первого же учебного дня. Я делал все возможное, чтобы его никто не трогал, но я не мог постоянно находиться рядом, а поле для регби и вовсе представлялось самым хулиганистым из ребят вполне законной охотничьей территорией – место, где к насилию не только относятся терпимо, но и активно его поощряют.

Наш учитель физкультуры – мистер Гудболд – важно вышагивал среди парней впереди, болтая со своими любимчиками. Казалось, что это не более чем увеличенная версия любого из окружавших его школьных задир, разве что постарше и покрупнее – та же агрессивно бритая голова и крепкое сложение, то же самое раздражение на весь мир и едва скрываемое презрение к тем, кто понежнее и поделикатнее. Несколько раз я видел, как он прогуливается по Гриттену со своим бульдогом; оба, одинаково вобрав головы в плечи, двигались в одном угрожающем мускулистом ритме.

Дойдя до дороги, нам пришлось подождать зеленого сигнала светофора, поскольку машины здесь коварно выскакивали из-за угла. Я лишь моргал, когда меня обдавало воздухом от проносящихся мимо автомобилей. Во всяком случае, судя по их скорости, не было никакой гарантии, что они вовремя остановятся, если кто-нибудь вдруг выскочит на дорогу.

Я наклонился, чтобы шепнуть Джеймсу:

– Похоже, что сегодня нас готовы убить буквально на каждом шагу!

Он не улыбнулся.

Как только мы благополучно перешли дорогу, Гудболд повел нас на дальний конец поля, где его помощник сражался с запутавшейся сеткой регбийных мячей. Небо, раскинувшееся над головой, казалось уныло-серым и бесконечным.

– Разбились на две группы!

Гудболд раскинул руки, каким-то образом ухитрившись отделить своих любимчиков от всех остальных.

– Становитесь вдоль вот этой линии! Выстраивайтесь по росту!

Он повел ребят поздоровее через поле, а мы, оставшиеся, переглянулись и начали бестолково меняться местами, выстраиваясь в шеренгу. Я был на добрую голову выше Джеймса, так что в итоге оказался на противоположном ее конце. Мне было видно, как Гудболд на другой стороне поля выстраивает вторую группу так, чтобы самый долговязый парень в ней оказался напротив самого мелкого из нашей.

– По моему сигналу, – взревел он, поднимая вверх свисток, – постарайтесь пронести свой мяч на другую сторону. Ваш противник попробует остановить вас. Проще некуда. Все всё поняли?

Последовали несколько неуверенных «да, сэр», но только не от меня. Я-то видел, как ребята на противоположной стороне поля втихаря сговариваются и перестраиваются за спиной у Гудболда. Парень по имени Дэвид Хейг поменялся местами с тем, что стоял рядом, – так, чтобы оказаться точно напротив Джеймса. «Вот же гаденыш», – подумал я. Хейг был самым сволочным из всего школьного хулиганья. Рос он в трудной семье – его старший брат сидел в тюрьме, и было очень похоже, что и сам он закончит примерно тем же манером. В первый же день в Гриттене Хейг пихнул меня плечом за какое-то воображаемое оскорбление, и я без колебаний врезал ему в ответ. Нас быстро разняли, и после этого он ко мне практически не цеплялся. Но Джеймс был куда более легкой добычей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Упомянутые события описаны в романе А. Норта «Шепот за окном». –Здесь и далее прим. пер.

Вернуться

2

Гриттен-Вуд (англ. Gritten Wood) – Гриттенский лес.

Вернуться