Роман Злотников
Десять лет спустя

Полицейский броневик первой обнаружила Мари-Линн. Сигне в этот момент занималась с девочками рисованием, поэтому времени выглядывать из окон у нее совершенно не было. Ну а Мари-Линн, как обычно, вместо того, чтобы заниматься, лентяйничала и крутила головой. Поэтому и заметила броневик.

– Фрекен Лингстад, – закричала маленькая лентяйка, – фрекен Лингстад, посмотрите, к нам солдаты приехали!

Сигне на мгновение замерла, почувствовав, как в сердце кольнуло страхом, а затем вскочила и подбежала к окну. После нескольких секунд разглядывания она облегченно выдохнула. Броневик оказался полицейским и… слава богу, шведским.

– Это не солдаты, а полиция, – поправила она Мари-Линн, а затем повернулась к остальным и, дежурно улыбнувшись, преувеличенно воодушевленно произнесла:

– Все, на этом закругляемся. Вы все молодцы, девочки! Вы такие невероятно талантливые… сдавайте рисунки, быстрее, быстрее. – По плану, занятие рисованием должно было закончиться только минут через пятнадцать, но Сигне решила закончить занятие и побежать предупредить мистрес Ульсен. Потому что этот броневик появился явно неспроста…

Мистрес Ульсен в кабинете не обнаружилось. Эта толстая корова Фрида, изображающая из себя то ли пресс-секретаря приюта, то ли просто секретаря, но уже директора, на вопрос Сигне окинула ее равнодушным взглядом и пожала плечами.

– Не знаю. Умчалась куда-то, – после чего откинулась на спинку офисного кресла и демонстративно надула шарик жвачки. Сигне возмущенно фыркнула и, резко развернувшись, выскочила за дверь. Пользуется, гадина, тем, что мистрес Ульсен неровно дышит к крупным формам. Вот и чувствует себя безнаказанно. И ведь не скажешь ничего… Нет, Сигне отнюдь не была дремучей ретроградкой или, там, религиозной экстремисткой и с уважением относилась ко всей радуге норм сексуального поведения. Все люди разные, и только идиоту может прийти в голову дискриминировать кого-то из людей на основании устаревших поведенческих моделей или замшелых религиозных норм. Сигне и сама не имела ничего против отношений с лицом своего пола. Тем более, что уже три месяца как без парня… Но связь с руководством ни в коем случае не должна быть индульгенцией. А тут дело обстояло именно так. Фрида была… никакой. Ну совсем. Она даже правильно улыбаться детям не умела. Хотя в их приюте правилами внутреннего распорядка было строго предписано заходить в помещения, в которых в данный момент находятся дети, с «доброй и ласковой улыбкой». Так вот, эта снулая белобрысая корова вместо улыбки изображала на своем жирном лице что-то среднее между гримасой и оскалом, и с такой рожей быстро пробегала мимо, торопясь умастить свою жопу в офисное кресло в приемной директора, в котором и проводила большую часть времени. Причем, основным занятием там у нее было пялиться в телефон… Но попробуй только что-то выскажи. Тут же обвинят в сексисзме, расизме и дискриминации национальных меньшинств. Хотя какие они теперь меньшинства? Современный цивилизованный человек априори бисексуален… даже если громогласно утверждает обратное. Более того, биологи доказали, что все, кто громче всех возмущается насчет однополой любви, на самом деле – латентные гомо. Ну, так было написано в той толстой книжке по психологии знаменитого автора… как же его там звали-то… ай, неважно! Поэтому Сигне молча развернулась и, скривившись, выскочила из приемной.

Мистрес Ульсен обнаружилась на втором этаже, в рекреации. Она стояла у окна и, глядя на улицу, что-то сердито вещала по телефону. Судя по увиденному, директор приюта пребывала в крайне раздраженном состоянии, вследствие чего Сигне даже слегка замедлила шаг. Попадаться мистрес Ульсен под горячую руку не рекомендовалось никому. Чревато, знаете ли… Но в следующее мгновение давать задний ход стало поздно. Директор закончила разговор и, сердито нажав на виртуальную кнопку отбоя, развернулась к девушке.

– Вы что-то хотели, фрекен Лингстад?

Сигне едва сдержала дрожь. Умеет же мистрес Ульсен нагнать жути, при этом ни на йоту не повысив голос и сохраняя на губах все ту же стандартную приютскую улыбку. Которую, однако, в такие моменты никто бы не решился назвать «доброй и ласковой». Эх, и почему у нее грудь едва дотягивает до второго размера, была бы, как у этой коровы Фриды, четверкой…

– Воспитанница Маттсон заметила на перекрестке полицейский броневик, – несколько скованно начала Сигне, – и я подумала, я должна вам немедленно…

– Благодарю вас, фрекен Лингстад… – Сигне показалось, или голос директора на этот раз действительно прозвучал несколько теплее. Если так – хорошо. Рвение Сигне замечено и оценено.

– …и прошу вас успокоиться. Все эти предположения, высказываемые прессой, по поводу возможных действий этих варваров – не более чем глупые измышления. Попытки нагнать страха в целях повышения рейтинга. Обыватель любит, когда его пугают. Ничего из того, о чем так громогласно пишется, – не будет. Уверяю вас. Ситуация полностью под контролем. – Она запнулась, поколебалась пару мгновений, а потом гордо вскинула подбородок и твердо заявила: – Они не посмеют! – После чего повернулась и, горделиво выпрямившись, двинулась по коридору в сторону столовой. Сигне проводила ее взглядом и тихонько вздохнула. Может, оно, конечно, и так… но этот полицейский бронетранспортер отчего-то появился на ближайшем перекрестке…

Однако больше до вечера никаких необычных поводов для волнений не появлялось. Все было тихо, спокойно и по распорядку. Однако перед самым ужином Сигне и еще двух девушек – Бригитту и Анну-Марию вызвала мистрес Ульсен и попросила немного задержаться. До того момента, как дети заснут. Слухи о том, что поблизости от приюта появился полицейский броневик, распространились среди детей и привели их в несколько возбужденное состояние. И директор решила, что расширенное присутствие персонала поможет купировать это возбуждение. Тем более что от девушек ничего особенного не требовалось – поиграть с детьми, почитать сказку, проконтролировать вечерний туалет и самых маленьких… короче, все как обычно и ничего более. Просто в обычном режиме этим занималась только одна дежурная, а теперь их будет три. Ну и сама мистрес Ульсен, похоже, также не собирается сегодня уходить…

Выйдя из кабинета директора, Сигне перекинулась с девушками тревожными взглядами и торопливо подбежала к окну. Броневик был на месте. Более ничего в начинавшихся вечерних сумерках девушке рассмотреть не удалось, однако даже самого факта того, что он не уехал по окончании рабочего дня, оказалось достаточно, чтобы встревожить ее еще сильнее.

Сигне оглянулась. Коридор опустел. Она тихонько вздохнула, бросила испытующий взгляд на дверь приемной директора, после чего развернулась и двинулась в сторону лестницы. Дети сейчас находились в столовой, две оставшиеся девушки, судя по их отсутствию, также отправились туда, так что ей ничто не мешало сделать то, что она собиралась. Тем более в этом не было ничего предосудительного. Ну вроде как…

Холл первого этажа был пуст. Сигне быстро пробежала через холл и, толкнув двустворчатые двери, вошла в коридорчик, в котором располагалось особенное помещение, именуемое «комнатой психологической коррекции». Эта комната очень сильно отличалась от остальных помещений приюта. Во-первых, дверь у нее была на металлическом каркасе и с маленьким окошком, забранным прочным поликарбонатом вместо стекла. Во-вторых, окно в комнате не имело ни подоконника, ни ручки. В-третьих, пол и стены комнаты были обиты толстым слоем поролона, покрытого сверху специальным покрытием, исключающим нанесение травмы. Мебели в комнате тоже не было… Вернее, не совсем так. У длинной стены комнаты, на полу, лежал толстый матрас, а, скорее даже, лежак. Уж больно он был толстый и тяжелый. Например, Сигне его было ни за что не поднять. Но больше ничего из мебели в комнате не было. Зато в потолок были встроены хорошие динамики, по которым шла трансляция легкой, успокаивающей и расслабляющей музыки.

Подойдя к двери с окошком, девушка на мгновение заколебалась, но затем все-таки вытянула шею и осторожно заглянула внутрь комнаты. ОН был там. Сидел на лежаке в своей синенькой пижамке, в которой его доставили прямо из дома, крепко обхватив здоровенного плюшевого медвежонка, и смотрел в окно. Она несколько мгновений смотрела на него, а потом тихонько вздохнула и… вздрогнула. От того, что сзади негромко спросили:

– Как он?

Сигне резко развернулась. Это оказалась Бригитта. Она подошла так тихо, что девушка даже не услышала.

– Все так же. Сидит. Смотрит на стену.

Бригитта осторожно заглянула в окошко и вздохнула. А потом бросила на Сигне испытующий взгляд и, мгновение поколебавшись, бросила:

– Зря это сделали.

– Что зря? – не сразу поняла Сигне.

– Зря его забрали из семьи. Никому от этого не будет лучше. Ни мальчику, ни-и-и… – она на мгновение запнулась, а затем упрямо вскинула голову и твердо закончила: – Ни нам.

– Как ты можешь такое говорить! – вскинулась Сигне. – Ты же знаешь, мальчика забрали не просто так. Эта сумасшедшая русская мамаша его била. Ты же сама видела синяки у мальчика на руках.

– Она говорит, что он упал и ударился, играл на улице.

– Она врет! – сердито выкрикнула Сигне, но затем со всей горячей девичьей непоследовательностью продолжила: – Да даже если и нет – родители обязаны следить за детьми и принимать меры к тому, чтобы дети не получали травмы.

– А ты в детстве никогда коленки не царапала? И нос ни разу не разбивала? – огрызнулась Бригитта. Потом покосилась на Сигне и вздохнула: – Извини. Я не должна была так говорить. Просто… просто я уже сталкивалась с русскими. Они… они фанатики семьи. Они точно этого так не оставят.

– Ха, да что они могут сделать? – легкомысленно взмахнула рукой Сигне.

– Многое, – угрюмо произнесла Бригитта.

– В смысле?

– Просто… я прошлым летом была в России. Не на экскурсии, нет. Ездила к друзьям. Которые там живут. И уже довольно долго[1].

– Русским? – испуганно, но и слегка восторженно округлив глаза, уточнила Сигне.

– Нет, шведам. Они живут там уже лет десять. В деревне. В русской глубинке.

– Ух ты… их не того, не убили пьяные русские mujik?

– Нет, – усмехнулась Бригитта. А потом посерьезнела и твердо произнесла: – Более того. Они там счастливы. Я прожила там целое лето. Купалась. Ходила за грибами. Ловила рыбу, но не на спиннинг, а на обычную деревянную удочку. Играла с деревенскими детьми. И знаешь, что поняла?

– Что?

– Что я бы хотела там жить.

– Где?! – изумилась Сигне. – В этой варварской стране? Да ты знаешь, что там в семьях бьют детей! Что мужчины и женщины – пьют! Они сами этого не скрывают. Почитай газеты, посмотри статистику!

– Статистику? – Бригитта саркастически усмехнулась. – О да! Статистика – великая вещь. Вот только… ты знаешь, сколько русских выступили донорами своих собственных детей, пойдя на удаление собственной почки, части печени или еще какого-нибудь органа? Нет? А вот я тебе скажу – в прошлом году таких было семнадцать человек. А у нас? Не знаешь? Так я тебе скажу – ноль!

– Но… – слегка растерялась Сигне, – это же не показатель. В конце концов, есть очередь на трансплантацию, есть возможность заказать орган…

– Чтобы его вырезали из какого-нибудь серба, индийца или индонезийца и нелегально привезли тебе? Очень достойный поступок. Я… – но закончить фразу Бригитта не успела. Потому что в этот момент кто-то позвонил во входную дверь. Девушки синхронно развернулись и испуганно уставились на двустворчатые двери, отделяющие небольшой коридорчик, в котором располагалась «комната психологической коррекции», от холла у входной двери. Неужели началось?..

Когда они, выждав где-то полминуты, все-таки набрались духу и вышли в холл, дверь, ведущая на лестницу, распахнулась и оттуда показалась мистрес Ульсен. Окинув обеих раздраженным взглядом, она гордо прошествовала к двери и решительным жестом распахнула ее. Сигне и Бригитта, стараясь не отсвечивать, шустро скользнули в сторону и притулились у бокового окна. На улице уже было довольно темно, но Сигне показалось, что ситуация на перекрестке изменилась. Как именно – было не особенно видно, но броневик отчего-то стоял с распахнутыми настежь дверьми и люками, а чуть в стороне от него девушка смутно различила несколько фигур, лежащих на земле и вроде как со сложенными на затылке руками. Сразу за ними были смутно видны силуэты еще трех или четырех фигур, но уже стоящих. А чуть дальше, почти теряясь на фоне лесной опушки, возвышались какие-то странные аппараты с задранными кверху винтами. Но в следующее мгновение ей стало уже не до разглядывания происходящего на улице.

– Гукв’Эль![2] – Мужчина, обнаружившийся на пороге, был одет в классический мужской тренчкот, из-под которого виднелись столь же классические брюки… и потому выглядел очень странно. Во всяком случае, Сигне при взгляде на него чувствовала какой-то диссонанс. В Векше, на окраине которого находился приют, никто из мужчин так не одевался. В любом случае, вечером. После работы. Джинсы, слаксы, шорты, чиносы, свободные блузы, вязаные кофты, поло либо нечто подобное, совершенно не классических оттенков и цвета, а часто и вообще кричащее, кислотное, «подчеркивающее индивидуальность» – этого было сколько угодно, но классика… эта одежда считалась «офисным костюмом», и любой клерк сразу же по окончании рабочего дня с радостью «сдирал» с себя «эти вериги», чтобы одеться «нормально». Ну так рассказывали девушке те представители мужского пола, с которыми ей доводилось говорить на эту тему… Этот же мужчина, похоже, чувствовал себя в этой столь несовременной и, по мнению знакомых Сигне, не очень-то удобной одежде вполне естественно. И вообще, он весь был какой-то не такой, не как те парни из их компании – спокойный, уверенный в себе и… сильный. Это чувствовалось сразу.

– Хэй[3], – холодно отозвалась директор приюта. – Кто вы, и что вам здесь надо?

– Меня зовут Павел. – Мужчина отвесил легкий поклон, вежливо улыбнулся и спокойно закончил: – Я пришел за мальчиком.

Сигне нервно сглотнула и, вытянув шею, попыталась рассмотреть, один ли мужчина появился на пороге приюта или там есть кто-то еще. Но из-за того, что фигура мужчины занимала почти весь дверной проем, ничего разглядеть не получилось.

– Вы его не получите! – Сигне показалось, что от голоса мистрес Ульсен дверной косяк покрылся инеем. Даже она, стоящая в стороне и явно не являющаяся объектом, на который было направлено раздражение директора приюта, и то ощутила, как у нее похолодели ноги. Но мужчина никак внешне не отреагировал на мистрес Ульсен. Наоборот, он снова улыбнулся и, отрицательно качнув головой, произнес:

– Я так не думаю, – несколько мгновений мужчина и директор приюта молча стояли друг против друга, меряясь взглядами, а затем директор приюта возмущенно фыркнула и раздраженно заговорила:

– Послушайте, у нас специализированный приют. К нам попадают дети с тяжелыми психологическими травмами, которые еще и усугубляются тем, что чаще всего были нанесены им собственными родителями, и я никому не позволю…

– Не надо так много слов, – прервал ее мужчина, – просто отдайте мне нашего мальчика. И я уйду.

– Вы уйдете немедленно! – В этом выкрике директора приюта явственно слышались истерические ноты. После чего она решительно захлопнула дверь… вернее попыталась. Мужчина просто вскинул руку и остановил дверь ладонью.

– Как вы смеете?! – взвилась мистрес Ульсен и буквально навалилась на дверь всем своим телом. Сигне прянула к ней на помощь, но, наткнувшись на взгляд мужчины, испуганно замерла. А он снова улыбнулся и… аккуратно отодвинул дверь, вместе с навалившейся на нее директором приюта. После чего вошел внутрь.

– Вы… вы… вы хам! Варвар! Сексист! Дикарь! Преступник! Как вы посмели ворваться к детям?! Я немедленно вызову полицию! – задыхаясь от злости, орала мистрес Ульсен. Но… этот варвар и дикарь, силой ворвавшийся в беззащитный детский приют, в котором находились только женщины и дети, развернулся к Сигне и, совершенно не обращая внимания на директора, негромко спросил у девушки:

– Где мальчик?

Сигне испуганно вздрогнула и скосила глаза на двустворчатые двери, за которыми начинался коридор к «комнате психологической коррекции». Мужчина проследил за ее взглядом и коротко бросил:

– Веди…

Мальчик все так же сидел на кровати, прижав к себе медведя. Мужчина несколько мгновений рассматривал его через окошко двери, а затем резко развернулся к Сигне.

– Это что? – тихо спросил он. Тихо… но по свистящим обертонам в его голосе девушка поняла, что он просто в бешенстве. – Это как?! У нас в такие комнаты помещают буйнопомешанных, а вы ребенка… С-су… – Он осекся и, стиснув кулак, с размаху саданул по двери. Сигне испуганно вскрикнула. Удар был так силен, что дверь просто вышибло из усиленного косяка, и она повисла на одной петле. Он что, совсем с ума сошел? Ребенок же испугается! Но мужчина уже шагнул внутрь.

– Здравствуй, Максим, – произнес он уже вполне спокойным голосом, как видно, сумев все-таки взять себя в руки. – Я пришел за тобой.

Мальчик, действительно испугавшийся грохота выбитой двери и потому съежившийся, несколько мгновений молча смотрел на мужчину, а потом как-то… облегченно выпрямился, сполз с лежака и, подойдя вплотную, поднял голову и спросил:

– А вы… от императора?

Мужчина опустился на корточки и слегка наклонился, так, чтобы его глаза оказались на уровне глаз мальчика, серьезно кивнул и ответил:

– Конечно. Твоя мама позвонила ему. И он прислал меня.

Мальчик молча кивнул и опасливо выглянул из-за мужчины, окинув Сигне настороженным взглядом, после чего перевел его за ее спину, в коридор.

– А-а-а… меня отпустят?

– А кто может нас задержать? – удивился мужчина и одним движением подхватил мальчика на руки. – Меня же послал за тобой сам император.

Мальчик одной рукой обхватил мужчину за шею, продолжая другой удерживать своего медведя, и… улыбнулся. И Сигне, от неожиданности, улыбнулась ему в ответ… У мальчика оказалась очень… светлая улыбка. Искренняя. Добрая. Вот только за все те пять дней, что он провел в приюте, никто ни разу не видел, как он улыбается. Никто. Ни сама Сигне, ни мистрес Ульсен, ни фрекен Густавсон, штатный детский психолог приюта. А вот этому… дикарю и варвару он взял и улыбнулся.

– А я знаю. Мама мне рассказывала. Она сказала, что если его подданного кто-то обидит, то император очень рассердится… А вы отвезете меня к маме?

– Конечно, Максим, – рассмеялся мужчина. – Сейчас мы выйдем отсюда и полетим на воздушной машине на большой-большой корабль, на котором нас по морю отвезут к маме. И нам никто-никто не посмеет помешать, – после чего повернулся к Сигне. – Спасибо за помощь, фрекен…

– Фрекен Лингстад, – автоматически представилась девушка. Мужчина благодарно кивнул и вышел за дверь. А Сигне, проводив его взглядом, обессиленно привалилась к косяку и сползла по нему на пол. О боже, что за вечер! К ним в приют ворвался настоящий погромщик, отшвырнул мистрес Ульсен, выбил дверь в «комнате психологической коррекции», наорал. Это… это… это было так пугающе и волнующе, что девушка даже не знала, что и думать… То есть нет, что положено и правильно думать об этом, она, естественно, знала, но, вспоминая то, как злился этот… он… и как бережно и осторожно он нес на руках ребенка, Сигне неожиданно почувствовала, что ей самой хочется… хочется оказаться на его руках вместо мальчика. Она никогда не испытывала подобного. Более того, если бы какой-то ее знакомый мужского пола хотя бы попытался вести себя с ней подобным образом, она бы была крайне возмущена. И он бы точно получил по полной. Потому что она ненавидела сексизм даже в малейших проявлениях. Но… от этого мужчины веяло какой-то странной романтичной древностью. Чем-то таким диким, опасным, даже, может быть, кровавым, но-о-о… при этом страшно притягательным. Подумать только, этот не стал нанимать кучу адвокатов, собирать толпы журналистов, организовывать публичные протесты с крикливыми демонстрантами, обращаться к так любящим попиарить себя на чем угодно демократическим политикам, а просто… пришел и взял мальчика. Пришел – и сделал то, что считал правильным. Сам. Один. Грубо и прямо. Как древние викинги… Интересно, а каково это – быть рядом с таким мужчиной?..

Когда Сигне вернулась-таки в холл, там уже снова царствовала мистрес Ульсен. Перед ней с потерянным видом стоял полицейский, одетый в форму для специальных операций, с всякими там наколенниками, налокотниками, бронежилетом и с коротким автоматом на плече, а директор приюта наскакивала на него с крайне рассерженным видом.

– Вы понимаете, что они забрали ребенка… ребенка! Причем, ребенка, находящегося в состоянии психического расстройства! И я даже не могу представить, какой вред они нанесли его психике. Как вы могли позволить…

– Да, мистрис… Прошу прощения, мистрис… – виновато бормотал полицейский, неловко крутя в руках боевой шлем. – Мы просто не смогли ничего поделать, мистрис… Они прибыли на трех конвертопланах в сопровождении четырех боевых вертолетов. Нам пришлось подчиниться силе, мистрис…

Директор приюта всплеснула руками и с мукой в голосе произнесла:

– О, господи, как же было хорошо, пока авианосцы были только у цивилизованных американцев, а не у этих восточных дикарей! – После чего развернулась и с крайне раздраженным видом двинулась в сторону лестницы. Сигне качнулась было за ней, но затем решила, что сейчас мистрис лучше не попадаться под горячую руку. Поэтому она только проводила директора взглядом и тихонько подошла к все так же стоявшей у окна Бригитте.

– Ну что тут, Свенсон? Облажались по полной?

Девушка резко развернулась. Перед грозным офицером в боевом обвесе откуда-то возник какой-то толстячок с потным лицом, которое он непрерывно вытирал платком. Из офицера будто выпустили воздух.

– Господин комиссар, у меня не было никаких шансов. Вы же знаете эти новые русские конвертопланы. Они почти совсем бесшумные. К тому моменту, когда мы их заметили, они уже сбросили десант. Прямо в воздухе… – расстроенно начал он.

– А-а-а, перестань. – Толстячок сокрушенно взмахнул рукой. – Все я понимаю. Но кто же знал, что они из-за одного ребенка целую боевую операцию развернут. Русская АУГ[4] уже неделю болталась около Эланда. Все думали, что русские блефуют, а оно видишь как… – Он вздохнул. – Но дерьма теперь на нас выльется…

На некоторое время в холле приюта повисла унылая тишина, а затем офицер, помявшись, тихо спросил:

– Но, господин комиссар, как они вообще решились. Это же… это – международный скандал. Они же должны понимать, что этот… акт международной агрессии не останется безнаказанным. И что они этим дали веские аргументы тем силам в Швеции, которые выступают за вступление страны в НATO? Это же невыгодно им самим. О чем думал русский император?

– Ох, Свенсон… – толстячок хмыкнул, – ты же не политик. Ну куда ты лезешь? Я не знаю и не хочу даже думать ни о наших правых, ни о НATO, ни о всяком подобном дерьме. Но вот что я вижу точно, так это то, что слова русского императора в коронационной речи о том, что где бы ни попал в беду его подданный, империя обязательно придет ему на помощь со всеми своими авианосцами, подводными лодками, самолетами, танкерами, экскаваторами, спасателями, медиками и всем чем потребуется, были не только словами. Я всегда об этом догадывался, а теперь убедился воочию. И знаешь, что я тебе скажу? – Комиссар сделал паузу, окинул стоящего перед ним офицера ироническим взглядом. – Я бы был совершенно не против, чтобы у нас, в Швеции, было бы так же. И, черт возьми, у нас был на это шанс. Да, был! В семнадцатом и восемнадцатом веках. Когда Швеция тоже пыталась построить свою, Балтийскую, империю. Сделать Балтику шведским озером. Но мы этот шанс просрали. А русские – нет… – Комиссар запнулся и сокрушенно махнул рукой, после чего шумно фыркнул и еще раз повторил: – А вот русские – нет! Потому что каждый раз, когда их с размаху опрокидывали мордой в дерьмо, они упрямо поднимались и начинали заново строить империю. И потому каждый раз они снова и снова становятся сильными… – Он замолчал, вздохнул и закончил: – А еще теперь у них есть человек, которому не надо каждые четыре года раздавать обещания спонсорам, выделившим деньги на его избирательную кампанию, владельцам СМИ, согласившимся его поддержать, сонму продажных политиканов, толпам «общественных активистов» из числа геев, лесбиянок, феминисток, веганов и еще черт-те кого, каждая группка которых требует к себе особого отношения. В первую очередь за счет нас, простых людей, то есть тех, кого они пренебрежительно считают «серой массой». Поэтому он просто берет и делает то, что нужно в данный момент. Ни на кого не оглядываясь.

– Что… что вы такое говорите, господин комиссар? – растерянно пробормотал офицер. – Это же… это же неправильно! Вы же… вас же… вам же… – Он потерянно замолчал.

– Тут ты прав, Свенсон, – криво усмехнулся комиссар. – Этим, – он ткнул пальцем куда-то вверх, – точно будет нужен козел отпущения. И я подхожу на эту роль лучше кого бы то ни было. Поэтому мне плевать. И поэтому я так откровенен. – Он хмыкнул. – Всю жизнь боялся сказать что-нибудь не то и вот… – Комиссар вздохнул, махнул рукой и, развернувшись, вышел на улицу. Сигне проводила его завороженным взглядом и… наткнулась на взгляд Бригитты, смотревшей вслед комиссару с какой-то странной усмешкой. Несколько мгновений девушка напряженно смотрела на подругу, а затем… внезапно протянула руку и легонько коснулась ее локтя. Бригитта резко развернулась. Так, что Сигне едва не отшатнулась от столь неожиданно резкого движения. Но почти сразу же справилась с эмоциями и, робко улыбнувшись, тихонько спросила:

– Бригитта, а… ну-у-у… ты можешь поговорить со своими друзьями, ну, которые живут в России, насчет того, чтобы я тоже… ну-у… немножко у них погостила?

Бригитта окинула ее задумчивым взглядом, после чего улыбнулась и кивнула.

– Хорошо, я поговорю…

Когда Сигне поднималась по лестнице, ее голова была заполнена тем, что она размышляла, как оно – жить в стране, которая способна прийти тебе на помощь авианосцами, подводными лодками, самолетами, танкерами, экскаваторами, ну и так далее – в любую точку земного шара. И то, что она про все это придумала, ей отчего-то нравилось…

Примечания

1

Впечатления о России и семейных ценностях ее жителей от иностранцев, переехавших в нашу страну: http://www.hram-evenkya.ru/novosti/inostrantsyi-o-rossii-eto-sovershenno-bezumnaya-strana-no-mne-tut-nravitsya-i-moemu-malchiku-tozhe. И, кстати, идея этого рассказа у меня возникла именно после того, как я прочитал этот материал.

Вернуться

2

«Godkväll!» – «Добрый вечер» по-шведски.

Вернуться

3

«Hej!» – Привет. Здравствуйте.

Вернуться

4

АУГ – авианосная ударная группа.

Вернуться