Федор Метлицкий
Перед Великим распадом

В книге показано брожение умов интеллектуалов в конце кризисных 80 – начала 90-х годов прошлого столетия, когда во время разрушения советской империи их подлинные мысли раскрылись, не запрещаемые властью и не поддерживаемые ничьими авторитетами. И где-то в глубинке менялся уклад тысячелетий, прикрытый ритуалами уходящей командной системы.

Главный персонаж основал общественное движение «За новый мир», которое расширилось до мощи, признанной властью. Оно рушится, вместе с переходной эпохой.

Предисловие.

Главный герой романа повествует по своим воспоминаниям и дневникам о той среде 80 – начала 90-х годов, в которую был погружен – идеологических, политических, литературных, экономических споров. Это была отдельная среда, и автор не претендует на полный охват того времени.

Многое, может быть существенное, прошло мимо внимания повествователя, обычного человека той эпохи, кого интересовало свое, близкое ему. Вероятно, он не одолел непосильного объема исторического материала, и само собой весь текст переходит в его субъективное представление.

Автор хотел строго придерживаться рамок данных лет, которые повествователь переживал тогда, высказываний подлинных деятелей, без оценки с высоты XXI века. Вымышлены или являются прототипами только главные персонажи. Имена других персонажей изменены. В тексте много цитат, чужих мыслей, кажущихся банальными, но новых тогда, и повествователь с почтением относится к тем, кто глубже него вникал в историю указанного времени.

Глядя с высоты нашего века, многие идеи, высказанные теми людьми, видятся сочиненными, словно впервые высказаны только сегодня. На самом деле сегодняшнее – не ново, в нем скрывается повтор того времени.

Среди тех мыслителей были пророки, идеи которых читатель угадает сам. Думается, те пророки не изменятся и в будущем, когда состарятся. А ложные пророки приспосабливаются ко всем временам.

Царство Небесное силою берется,

и употребляющие усилие восхищают его

(Мф.11:12,13)

1

1989 год

Я негодовал, не мог простить своим профессорам. Наше общественное движение с простеньким названием «За новый мир» (на этом названии настоял президент Движения профессор Турусов, хотя я предлагал название «Усилие жизни»), расширившееся до заметного влияния на события, существовало за счет взносов организаций. Ушло время, когда общественные организации были приводными ремнями власти, и теперь нужно было самим обеспечивать деятельность своих участников. Но профессора, составляющие Совет, распоряжались деньгами, как из своего кармана, не думая о тех, кто их добывает.

На этот раз Совет решил выделить несколько сот тысяч рублей на издание журнала. Брать власть в стране надо было с взятия в плен сомневающихся разнонаправленных умов. Вальяжный профессор Турусов, в бархатном пиджаке, манерно вскидывая руку, рассуждал о необходимости донести новые ценности до масс, так мало уделяющих времени осознанию мира, философскому подходу к жизни.

– Сталинизм нельзя преодолеть отрицанием. Нужно противопоставить подлинные ценности. Негация – это новое противостояние. Отрицание – легче, увлекательно, равлекательно. Надо – не вокруг явлений прошлого, а обратиться к ценностям бытия и сознания. Главное сейчас – идея свободы.

Ему возражали другие профессора:

– Не идея свободы, а идея ответственности, откликнутости Богом.

– Но свобода предполагает «откликнутость Богом»!

– Упоение свободой выдает внутреннюю несвободу!

– Лозунг: «Требуйте невозможного!» породил репрессии. Долг и «безудерж» – противоположны!

– Наш новый журнал должен внести ясность в этих вопросах, – заключил Турусов. Видимо, сам еще, как все члены Совета, не сознавал новые ценности, которые предстоит пропагандировать.

Будущий редактор журнала Березин, пришедший из бесцветного издания «Клуб», веселый, с плотной фигурой, милостиво принял финансирование, как должное.

– Отработаю, – решительно сказал он. – Дима, не волнуйся.

Меня, исполнительного директора, почему-то все называли Димой, а не Дмитрием Сергеичем, может быть, за молодость и ощущение, что на мне держится функционирование Движения. А может, за профессионализм – я пришел из министерства, отбыл суровую чиновничью школу, и знал все бюрократическое делопроизводство. Был изгнан за излишнюю самостоятельность. Но там в меня вбили дисциплину, осознание постыдности пустого сидячего труда, и жажду свободы.

Я смотрел на редактора с раздражением. Бюджет, собираемый с напряжением, с зыбкостью его наполнения, снова откатывался к первоначальному состоянию, его дыру надо будет снова как-то заполнять.

Мои профессора не думали об огромных средствах, которые придется вкладывать, – признак истинного интеллигента. Я вздрагивал от каждого предложения членов Совета.

И возражал. Организация отличалась от чиновничьих структур тем, что там бюджет собирался насильственно, от налогов, а ресурсы Движения состояли из зыбких добровольных взносов заинтересованных юридических лиц и граждан. Президент, профессор Трусов, привыкший к бюджетному финансированию, раздавал трудно собираемые взносы направо и налево – на издание газеты, на отделения и филиалы.

Потом в кабинете президента, в присутствии его первого зама доктора химических наук Черкинского состоялся откровенный разговор.

– Дима, вы прямой, как бык, – выговаривал профессор. – Очень узко смотрите на вещи. Считаете копейки.

– Как же тогда выживать, если не считать наши скудные средства?

– Это не наше дело. Мы определяем цели и концепцию. А вы должны обеспечивать их финансовыми и материальными ресурсами.

Я помолчал, переживая прямую наглость.

– А какая у нас цель?

Тот смешался.

– Мы – площадка для дискуссий. Наше Движение – дискуссионный клуб, рождающий новые идеи, которые надо внедрять, чтобы изменить страну.

– Слишком самостоятельный, – заметил Черкинский. – Выгнать надо этого студента.

Противно было холеное лицо профессора – наглая халява, не подозревающая, что паразитирует на труде «негров»! Ради продвижения себя готов продать все Движение. Воображает себя Юпитером. А этот зам, отгородившийся от сотрудников дирекции в своем всегда запертом кабинете, был ясен, с кривой ухмылкой, плотный, согнувшийся – не лебезя перед шефом, а словно в защитном прыжке. Говорят, его «ушли» из какого-то НИИ.

Хотя, с другой стороны, я аскет по натуре, негр, берущий ответственность на себя, – и моя терпимость легка мне. Всегда спешил, и – пропустил жизнь. Да и не мог пожить для себя, а значит, и любить жизнь.

А тот – другой, любитель развернуться, порисоваться. Любит жизнь, и все использует для наиболее полного удовлетворения себя. Может быть, эта позиция – лучше? Более правильная?

Я не пошел на конфронтацию, не хотелось новых распрей, ибо через это не проскочишь здоровым.

И денежный фонд растаял. Надо было снова выкручиваться, выживать.

____

Странная моя работа. Сижу один вечером, шкафы с документами, за окном темно, прошел снег, – как солдат на дежурстве, с ощущением пустоты и долга. И никому, кроме меня, это не нужно: все сотрудники поисчезали. Словно нет прочности в той идее, чьим воплощением пытаюсь стать.

Последнее время я лихорадочно искал что-то в телеканалах, листал журналы и газеты. И записывал чужие мысли, хотя и родственные моему мироощущению, но умственные для меня, не затрагивающие внутренней тревоги. И ощущал себя маргиналом, со всем комплексом отвлеченной от конкретности романтики.

Включил телевизор. Показывали кинопанораму, с воспоминаниями живых и полузабытых актеров. Яркое время военных фильмов, песни «Темная ночь», и снимки наших отцов на войне – юные бойцы в обнимку, великие радости соборности: мы пережили! И в боли, и в счастье! Время фильмов «Чапаев», «Молодая гвардия», «Летят журавли», «Стрекоза», «Анна на шее».

Где-то глубоко внутри меня еще оставалась вера, не религиозная, а наработанная после революции всей энергией советского поколения (народ – свят, общность – это главное и т. д.). Вера, не допускающая иронию.

Я вглядываюсь в мир без страха,

Недаром в нем растут цветы.

Готовое пойти на плаху,

О кости черствые с размаху

Бьет сердце – пленник темноты.

(Павел Васильев)

И все это, жившее во мне еще недавно, – рухнуло, и что будет дальше? Нет, то не был пласт неприемлемой жизни, от которой остались обломки. Может быть, начинается новая эра?

Рухнул дом, и всех придавило. Кто, когда и как будет разгребать?

Это было переходное время, конец 80-х, по выражению писателя-диссидента в эмиграции В. Аксенова, «самое прекрасное время, когда красные ушли, а белые еще не пришли», когда казалась бессмысленной работа, не стало средств к существованию. Разворошены и выпущены наружу все прошлые запретные идеи – от древних мыслителей до диссидентов, отрицающих диктатуру, отчаянных шестидесятников, и нынешней анархии, – сплошной выплеск искреннего жара речей, в которых каждый доказывает свою истину.

Хотя какая может быть истина для тех, кто отрицает все или соблазняется иллюзиями? До сих пор не осознаны итоги Великой отечественной. Была ли она чисто отечественной? Что такое был тоталитаризм? Не разрешена проблема выборов: демократия – это выбор не лучших, а – себе подобных? Талантливого человека никуда не изберут, если будет тайное голосование.

Но за слежавшимися старыми ценностями подуло чем-то замечательно свежим! История – абсурдна. Ура! Куда идем – никто не знает.

Мы живем в кризисный период, когда срываются цепи всех ценностей Традиции, и вырывается наружу вся внутренняя энергия свободы, и воля инстинктов. Правда, я не помню, что у кого-то из близких, друзей и знакомых могли быть призывы к насилию.

***

Из дневника.

Мы с женой, как и все население, торчим перед телевизором. Первый съезд народных депутатов СССР. Что-то небывалое! Прямая трансляция дебатов, общество «глядело в телевизор, как в зеркало, узнавая и не узнавая себя, – писали в прессе. – Можно говорить, не проходя цензуру, напрямую говорить с самим генсеком».

– Давайте посоветуемся, – поразил всех Горбачев.

Заседание съезда пошло по старому руслу – стандартные выражения: народ видит в партии Ленина силу, способную… И вдруг встал врач из Риги:

– Давайте почтим память погибших в Тбилиси!

Зал встает*.

___

*В апреле в Тбилиси жестоко, с применением саперных лопаток разогнали 10 тыс. митингующих, где был лозунг «СССР – тюрьма народов».

Мы ждали, что, как обычно, начнется с выборов руководства партии. Встал на трибуне длинный неловкий лидер оппозиции академик Сахаров, заикаясь, предложил отложить выборы главы государства до конца дебатов. Поразило, как зал стал возмущенно захлопывать его – это было против установленного порядка. А после его требования заикающимся голосом – отменить шестую поправку Конституции о руководящей роли КПСС, осудить ввод советских войск в Афганистан, зал стал топать ногами. «Это преступление стоило жизни почти миллиону афганцев, – еле слышно перекрикивал шум оратор, – против целого народа велась война на уничтожение, миллион человек погибли». 

Затем мы увидели нечто потрясающее: прибалты

потребовали самостоятельности. Делегаты возмутились: какой еще самостоятельности захотели! Делегация прибалтов шумно встала и ушла.

Ту неправду в развязывании войны, что мы сознавали раньше, прямо огласил съезд: сговор руководства страны, подписавшей секретный пакт Риббентропа-Молотова, признал «юридически несостоятельными и недействительными с момента их подписания, это было «отходом от ленинских принципов советской внешней политики».

Маслом по сердцу для всех прозвучало требование Межрегиональной группы депутатов (МГД) во главе с опальным Ельцыным: отменить льготы, которыми пользуется номенклатура.

Восхищаюсь броскими фразами некоторых депутатов.

Юрий Афанасьев, ректор историко-архивного института и член МГД, с багровым лицом от справедливого негодования: "Я обращаюсь именно к этому, я бы сказал, агрессивно-послушному большинству, которое завалило вчера все те решения Съезда, которые от нас ждет народ… Мы можем и дальше так продолжать работу. Но давайте все-таки не забывать о тех, кто нас послал на этот съезд. Они послали нас не для того, чтобы мы вели себя благостно, а для того, чтобы мы изменили решительным образом положение дел в стране".

У поэта Евгения Евтушенко пропала поза, говорил серьезно:"Так называемая сильная рука всегда готова зловеще прирасти к рыхлому телу слабой экономики. Недемократичность экономики объясняется прежде всего культом личности, который у нас никогда не прекращался,– культом личности государства… Наша экономика похожа на такой пересоленный, разъедаемый коррозией мост, чьи бесконечные ремонты переросли стоимость самого моста. Отраслевые министерства похожи на раздутые ремстройконторы, а Госплан похож иногда на гигантское ателье по мелкому ремонту платья голого короля".

По-крестьянски упрямый Николай Травкин, знаменитый строитель и автор коллективного подряда: «Министерский разбой достиг уже наивысшей точки предела. Все ростки рыночной экономики задушены. Кончается процесс удушения кооперативов, коммерческих банков, совместных предприятий, а аренда задушена, не успев вылезти из люльки. Министры, члены правительства приторговывают танками». 

Известный штангист и народный депутат Юрий Власов: "…Лучше бы перенести службы КГБ с площади Дзержинского… Отсюда десятилетиями исходили приказы по уничтожению или преследованию миллионов людей… КГБ – это не служба, а настоящая подпольная империя, которая еще не выдала свои тайны".

Писатель-шестидесятник В. Аксенов писал из-за границы: поражает колоссальное количество лицемерия – все завопили о перестройке, те же самые, которые душили.

Казахский поэт и писатель Олжас Сулейменов примирял: «Демократия – еще юная девочка, так скажем. И сразу требовать от нее удовлетворения всех своих страстей, не дав достигнуть ей совершеннолетия хотя бы,– это просто уголовное преступление".

Звучали слова, за которые вчера полагался лагерный срок или психбольница. Кто-то сказал, что съезд произвел на сонное советское общество такой же эффект, как поцелуй принца на спящую красавицу.

____

Каждый день приносил что-то захватывающее, и во мне была та же эйфория, как у перемещающихся толп. Но мне мешает то, чего в них нет – определенность конкретной цели.

И был поражен размахом недовольства старыми устоями, оскалом ненависти. Была ли раньше другая жизнь? И в 30-х была, но как выживание, цветение в страшных прополках, в ядохимикатах идеологии. Возможно, была чистота вопреки сталинщине, но зачем так долго обманывались? Зачем не приняли другое поколение, ставшее лагерной пылью? И разве нужно тосковать по тому чувству «нашего общего», чего нет сейчас?

Бросался к телевизору, листал газеты, журналы – события катились прямо по нашему Движению «За новый мир». Как будто оно разваливалось, и в то же время обновлялось.

Партийный митинг в Ленинграде. Пришли крепыши: мы партию в обиду не дадим! Мы всю жизнь с партией! Слушали требование крепышей к ЦК партии: очнуться, дать бой.

Старые стахановцы в «Правде»: наша молодость была чистой, не винтики были. Нынешние гробокопатели пытаются представить нас потерянным поколением – красногвардейцев, рабфаковцев, целинников. У них – ностальгия именно по идеологическому порыву юности.

С Октябрьским райкомом что-то случилось – впервые заговорили человеческим языком о проблемах быта жителей района, захотели устроить экологический райский уголок в районе.

На митинге «левых» профессор-юрист Собчак чеканил: консерваторы объединяются, так как терпят поражение. Побежденный на выборах партаппарат снова поднял голову – хочет провести внеочередной съезд!

Интеллигенты волновались: нельзя запрещать КПСС – его надо высмеять! Иначе демонизируют.

В то же время мы с соратниками узнали об изгнании Ростроповича. «Лишение гражданства означает, что вы никогда не приедете домой. У вас отобрали дом, родственников. Навсегда». Кто это? Неужели наш Горби? Нет, это осколки старого ЦК!

В «Литературной газете» худой писатель-фронтовик Виктор Некрасов недоумевал из эмиграции: кому все это нужно – изгнание талантов?

Даже Фидель Кастро на митинге, посвященном возвращению на родину праха интернационалистов, впервые подверг критике перестройку: не слышно слов об эксплуатации слаборазвитых стран.

Я с тревогой думал о судьбе нашего Движения.

2

Друг Игорь, экономист и сторонник кооперативного движения, согласившийся быть моим заместителем на маленькую зарплату, говорил:

– Ничего! Люди уже не боятся проявлять себя. Я каждому подам руку. Настало время, когда все бывшее уничтожено.

Общественное движение «За новый мир» вобрало в себя весь спектр мнений того времени. В него входили бывшие депутаты, литераторы, ученые из развалившихся научно-исследовательских институтов, политологи, журналисты, кооператоры…

Наше Движение приветствовали Ассамблея народов мира, Ассоциация «За всемирное духовное единство человечества», правда, еще не начавшие деятельность, а только провозглашенные их неуемными организаторами.

Я ездил в Сочи на конференцию экстрасенсов, где ввел в состав участников Движения Академию информационных наук, то есть экстрасенсов, отмеченных «столбами» из космоса. Мне нравился вселенский размах их идей. Это вызвало ревность профессора Турусова, президента.

Учредительное собрание старушек из Вегетарианского общества постановило стать филиалом Движения. Удивительные люди – принципиальные этики. Что ими движет?

Пришли представители Союза безработных, уволенных за критику, отдельно от существующих профсоюзов, спаянных с властью.

Появились учредители Института защиты прав граждан.

Пришел даже странный кандидат наук с бородой, переводчик-дилетант с древнерусского и древнеиндийского и поэт, побежденный в выборном марафоне в Моссовет. Предложил создать Партию зеленых.

Был даже смиренно-испуганный эфиоп, называвший себя потомком Пушкина.

Ежедневно в помещении исполнительного комитета толкутся люди.

Чего хотят? Причаститься к общему брожению, найти свое место? Для чего? Найти точку приложения энергии? Может быть, хотят участвовать в обновлении жизни, делать большое и доброе? Хочется славы бесплатно? Во всяком случае, они против «свободы слуха», когда от слов ничего не меняется. Однако множество людей взялись за дело горячо, находясь в скрытом неосознаваемом полете, и ниши быстро заполнились.

В помещении исполкома Движения особый воздух эйфории, отдачи себя чему-то общественно дивному.

Я с испугом чувствовал себя на вершине волны общественности, несущей в неизвестность. Правительство признало наше Движение. Я работал над международной программой, предлагающей соединение экономики с нравственностью. Это была цель, которую только и можно лелеять в пору юношеского романтизма – претворить нудную чиновничью работу в творчество. Нечто рискованное и заносчивое.

Соединение никак не давалось – программа сугубо утилитарная, но «поэзия – пресволочнейшая штуковина, существует, и ни в зуб ногой». Как соединить чистоту помыслов, то есть личную ответственность за все в стране, и увиливание от нее в свою маленькую ответственность за себя и свой узкий круг? И человечность – с раздражением против людей-иждивенцев?

У меня были неприязненные отношения с частью сотрудников. Наверно, причина – в нехватке денег на зарплату. Я измотался на работе, много дней ничего не читал. Может быть, в этой хлопотне, беседах с какими-то кооператорами, некомпетентными мыслителями, неторопливо беседующими, положив нога на ногу, – есть некоторое равновесие полноты в центре событий, в котором находится Движение.

Исполнительному комитету приходилось финансировать из неустойчивого бюджета проекты, организовывать работу секций, кооперативов. Делали выставки художников, зарабатывая на билетах. Короче, работали неграми, или мальчиками на побегушках. Это страшно изматывало, и озлобляло отношение к «черной» работе приходящих сторонников, кто привык разглагольствовать со стороны и пользоваться Движением.

В то же время денег на проекты, которые я с трудом утвердил на Совете, не хватало. Хотя поддерживал некто таинственный – спонсор.

Я все время ощущал себя не на месте. Не было настоящих знаний для перспективного выбора направления, цельного взгляда на факты и события, чтобы вывести наш громоздкий корабль на чистую воду. Понимал, что без ловкости и хитрости, а иногда шагая по головам, невозможно победить. Совместимо ли это – гений и злодейство? Зло – проблема больше связанная с экономикой, откуда возникает политика.

А главное: где взять денег на развитие Движения? Меня убеждали создавать кооперативы при нашей организации, видя неслыханные ранее барыши.

Я предпринял попытки создать кооператив, еще до Закона о кооперации, принятого в прошлом году. Правда, еще опасались невероятной производительности свободного предпринимательства, старались не выделяться, зарабатывая больше, чем зарплатная уравниловка. Не попасть в кампанию по борьбе с нетрудовыми доходами.

Но мой опыт в долевом участии создания кооперативов с оплатой ими взносов провалился. Я поддался энергии молодого нагловатого Андрея, сына члена Совета, известного международного обозревателя. Зарегистрировал первый кооператив при исполкоме Движения. Андрей, получив патент, действовал сумбурно, не сумел организовать торговлю, зато организовал совещание, куда пригласил какого-то эфиопа, заявлявшего о своем родстве с Пушкиным. Тот сделал несуразный доклад для членов Совета. Ученые переглядывались в недоумении. Это был почти провал Движения, страшный позор для исполкома.

Созданные кооперативы охотно принимали помощь и содействие, а потом махали ручкой и уплывали в самостоятельное плавание.

Кстати, появившихся бандитов, крышующих предпринимателей, мы как-то не заметили, может быть, вращались не в той среде, с нас нечего было взять.

Так что, кооперативы не пошли, поскольку при плановом хозяйстве неоткуда было отхватить сырье и материалы, а покупать на рынке было неподъемно. Все фонды были государственными и распределялись, а не продавались.

Я с завистью и предубеждением следил за «директорскими» кооперативами, открытыми доверенными лицами директоров заводов. Они процветали, получая фондовое сырье за взятки и выпуская продукцию из дешевых материалов, с использованием государственных производственных мощностей и электроэнергии, продавали ее по свободным ценам и присваивали сверхприбыль. Короче, паразитировали на госпредприятиях, либо занимались перепродажей и обналичиванием денег.

Фактически был запущен механизм номенклатурной приватизации, хотя формально предприятия оставались в госсобственности. Кооперативы действовали в двадцати отраслях экономики. Люди впервые столкнулись с тем, что приходилось платить за кооперативные туалеты.

3

В офисе исполкома на стене висит длинный плакат, придуманный мной: «Нужно усилие, чтобы стать человеком». Бедное помещение со шкафами книг и папок документов, с дипломами и грамотами по стене – наградами от государственных учреждений и организаторов общественно значимых форумов и конференций.

Здесь собирались мои друзья и соратники, освободившись от публичного внимания. Это были завсегдатаи, привыкшие перекинуться новостями и чего-то ожидавшие от Движения.

Друзья молодости, еще по университету, «дети шестидесятых», когда мы жили в интеллектуальном подполье, кучкуясь вокруг журнала «В мире книг». Я их давно не видел с тех пор, и вот они снова слетелись, ощутив в нашем Движении что-то небывалое. Аспирант гуманитарного института Гена Чемоданов, с аккуратной прической, в очках, интеллигентный знаток литературы, чистый в мыслях, как и его мама и скромная квартира, полная книг, куда мы часто вваливались. Он писал статьи на темы литературы и искусства. Юра Ловчев, воркующим голосом нечаянно выдающий остроты, все еще секретарь разваливающегося Союза писателей СССР. Толстый Матюнин, работающий в ЦК ВЛКСМ. Безработный «граф» Разумовский, подрабатывающий в кочегарке и постоянно пишущий роман «Переплавка», худой с хищным носом, которого называли Батей, он предмет постоянных насмешек, от которых «только утирался».

А также, из нашего интеллектуального подполья, – собутыльники из журнала «В мире книг», куда я приносил свои рецензии: главный редактор и автор фронтовых детективов тихо пьющий Костя Графов, колченогий критик Толя Квитко, постоянно задиравший литераторов, и всегда пьяненький крестьянский поэт Коля Кутьков.

И новый мой приятель диссидент с нездоровым одутловатым лицом, вернувшийся из эмиграции, его мы звали просто – Марк.

Почему-то часто захаживал в офис Движения разочаровавшийся бывший чекист Геннадий Сергеевич.

Иногда посещал нас толстый самодостаточный Березин, главный редактор журнала нашего Движения.

Кучковались вокруг нас и другие, в основном наивные бескорыстные прожектеры, почему-то липнущие ко мне. Это были в основном инициаторы громогласно объявленных всемирных, международных и отечественных общественных организаций, которые были только в проектах из-за отсутствия ресурсов для их воплощения.

Среди них были и женщины. Профессор Турусов пригласил к нам на работу внештатным консультантом астролога Кишлакову. Некоторое время она консультировала власть (там были склонны к мистике). Это была независимая и гордая девушка с изнуренным лицом, сбежавшая от родителей и бедствующая с маленькой дочкой. Поклонница Е. Блаватской, она вещала голосом пифии: взгляните в зеркало – это первое открытие иных измерений. Земля – многомерность в одном, а не отдельная точка в пространстве. Я восхищался широтой ее кругозора.

– Нужно открыть понимание – ради чего существует этот мир. Ключевые ноты мистерий в 90-х будут под знакам зодиака: Козерога – групповое посвящение Земли, Водолея – переходное сознание.

Она играла на скрипке «мантро-музыку», насыщенную мощной энергией, считала себя передатчиком музыки Атлантиды.

____

Секретарша Лиля приносила на подносе водку и закусь – бутерброды с дефицитной вареной колбасой. Выпивали, закусывали на газете и болтали о своем, не отвлекаясь от неслышных шагов сотрудников.

Батя громыхал над всеми, размахивая стаканом:

– Ты что так страдаешь? Выбрось из головы!

– Зато ты порхаешь, как стрекоза, – отвечал я. – На тебе ничего не висит. Вот и философствуешь, угрожая руками под носом у собеседника. А я не вижу близкого выхода.

– Ты скоро превратишься в аскета. Как Сталин, будешь смотреть на человечье мясо.

Веселый Юра Ловчев ворковал:

– Батя не способен трезво думать. Его заговорил Кашпировский.

Они неправы. Несмотря на трезвое отношение к работе, в душе я все еще оставался романтиком, как в молодости, считал, что солнце безграничной близости людей всегда впереди и будет сиять всегда, и приведет, наверно, к тому, что люди считают раем, коммунизмом, городом Солнца и т.п. Это было вызвано одним – надеждой, неискоренимой в душе. Все идеи можно свести к этой надежде на счастье. Мы пассажиры космического корабля, братья. Странно, тогда не понимал, что романтическое влечение туда, где и нѐ жил, зиждется не на прочной уверенности человечества в будущем, а на книгах, заклинаниях, написанных на песке, которые вымываются случайно накатившейся волной.

– А кто сейчас трезво думает? – смеялся Игорь.

Батя ржал:

– Дима у нас за все берется сам! Выхватывает из-под носа.

– Зато ты мягко переваливаешь свою ношу на других, – подзуживал его Коля.

____

До недавнего времени я был в постоянной эйфории. Странная вещь – эта эйфория! Не чувствуешь тела, наверно, потому, что не жалко. Так Павка Корчагин летел на коне, с поднятой саблей, жертвуя телом во имя коммунизма.

Я всех любил – атавизм детства, когда всех хотел полюбить, и все любили меня. Такая любовь существует в реальности, как у младенца, который всех любит, и потому любят его.

В молодости я не хотел семьи, семейного счастья. Хотя было страшновато представить, что когда буду умирать, никто не закроет мне глаза. Отчаяние одиночества в искании себя – это было мое.

Разные умы, считал я, существуют в разных эпохах – кто-то в будущем, кто-то в Средневековье. Я инстинктивно жил в эпохе Возрождения, где мир планомерно, постепенно и плавно шел к лучшему. А может быть, в Древней Греции, в золотистой сфере бессмертия.

Даже увлекся идеями философа Н. Федорова: за нынешним сознанием и жизнью должно следовать «сверхсознание» и «сверхжизнь» (так думали и Вернадский, и Тейар де Шарден). Пока человек смертен, остается глубокий исток зла в нем, выделяющий токсины злого соперничества, отчаяния, нигилизма и демонизма. Земной рай утопичен. Борьба за онтологическую свободу выше всех социальных. Идет активное преображение природного, смертного мира в иной, не природный, бессмертный тип бытия. Дурной конец мира не фатален. Все в руках человека. Человеческое всеединство нераздельное и неслиянное. Это кровное мое, когда еще в молодости мечтал о безграничной близости, существующей в мире.

То есть, я чувствовал себя бессмертным.

В общем, точно не знал, кому поклоняюсь. Может быть, Бердяеву, чьи мысли об «экстазе» вводили меня в экстаз? У меня оказался союзник, только скрывали всю жизнь. Духовный освобождающий экстаз, по Бердяеву – подъем в царство божье и одновременно нисхождение в реальность. В нем не разрушается, а освобождается личность.

Или это Альберт Швейцер, который благоговел перед жизнью? «Добро – то, что служит сохранению и развитию жизни, зло есть то, что уничтожает жизнь или препятствует ей».

Тогда мы, «дети оттепели», далеко ушли от граждан, погруженных по уши в «совок».

____

Это не мешало мне загораться негодованием на штатных сотрудников при воспоминании о том, как я в одиночку отчаянно доводил до открытия конференцию, в бессилии от их ленивых движений и неожиданных исчезновений, отчего грозил срыв мероприятия и позор.

– Где плакаты? – страшно шептал я Резинькову, менеджеру по рекламе, вальяжно севшему в зале, как делегат, перед самым началом конференции. Другие сотрудники тоже сидели, как делегаты важного мероприятия. – Вы же ответственный за оформление!

– А что, еще не поднесли?

– Вон отсюда! – захлебнулся я в крике.

Наверно, они понимали, что я верчусь, как белка в колесе. Но неужели не видят, что мне не осилить одному? Не хотят поднять зад, чтобы подхватить непомерный для одного груз? И догадывался, что им это не нужно. Иронизируют со стороны, как крестьяне, работающие не на себя.

Сотрудников при приеме на работу я не отбирал, принимал тех, кто приходил. Резинькова я, проникшись его интеллигентным видом и забыв посмотреть трудовую книжку, сразу назначил менеджером. А кто из профессиональных организаторов придет на нищенскую зарплату общественной организации?

____

Выпили и, закусывая бутербродами с колбасой, заговорили о русском характере. Соратники улыбались друг другу, как авгуры.

Привязавшийся ко мне диссидент Марк, бывший эмигрант, брезгливо говорил:

– Не могу читать ваших газет. Купил, глянул и с отвращением бросил. Слепота беспророческая.

Юра Ловчев ворковал скороговоркой:

– Наш народ полюбил Штирлица, потому что каждый чувствовал себя им среди знакомых, но опасных компартайгеноссе. Иноприродность режиму. Штирлиц типичен для 70-х, как Чапаев – для 30-х.

– Обыватели снова хотят стрелять, вешать! – грузно двигался со стаканом Марк. – Вылезает весь совок с его воспитанной ненавистью. Даже в Солженицыне она есть, когда ругал Синявского за «Прогулки с Пушкиным».

– Человек не любит правды, как говорил Ортега-и-Гассет, – добавил толстый самодостаточный Березин, главный редактор нашего журнала. – Не приучен задумываться, пренебрегает своей внутренней жизнью. То есть, не способен всерьез относиться ни к чему, – фальшив. Не верит в себя, а значит и в Бога. Живет в одномерном пространстве, без истории, без будущего. Ненависть к мысли – старинный испанский обычай.

Батя, вскинув хищный нос, возопил:

– Человек – это не звучит гордо! И всем надо каяться.

Критик Толя Квитко, развалясь в кресле, рассуждал:

– Наш человек – консерватор. Ему ближе всего земля, устои. Он сидень, верит в ход вещей. Такой тип выигрывает войны. Он лег в основу государства, с его согласием и терпением сталинизма. Его мечта соединиться в универсальном типе.

Не признающий никаких партий, он называл себя литподенщиком, обретшим тайную свободу.

Гена Чемоданов жарко вмешался:

– Русский – вечный скиталец, и эсхатологический сиделец, почвенник, реалист, строитель и стяжатель. Прочтите В. Буслаева.

Диссидент Марк ворчал:

– А вот Бунин писал в статье «Великий дурман»: что это за вековая вера в народ, идеализация того, что эгоистично, страшно и трагично?

И кривил ухмылку:

– У вас саморазрушение стало нормой – даже демократия дала вулканические выбросы злобы и ненависти. Елена Боннэр ехала в поезде из Горького, где мучился Сахаров, в Москву, так ее чуть не затравили: шпионка! А жуткие соседи Солженицына в Рязани…

Он с наслаждением цедил слова уже стороннего западного человека:

– Устоявшийся страх в своей огромной лапе сжимал любую новую мысль, любую даже рабскую попытку что-либо изменить. Революция вырвала на волю раба, с его ненавистью ко всему. Появились люди с пробудившимся сознанием своих прав – без обязанностей. Свобода требовать, не давая взамен.

– Что значит «требовать, не давая взамен»? – робко возразил Гена Чемоданов: – А если не дают давать? Если бьешься в старой бесчеловечной системе? Что-то тут не то с хулителями народа.

– Большевики вывели «гомо-советикума» – окрысился диссидент. – Люмпена, который раньше был маргиналом. Все дозволено. Советская шваль, не помнящая родства – она вашу общественность убьет! Мы искаженно видим народ, и он состоит не из Коротаевых, жестоко отомстит, и нам, и себе.

Я вспомнил о предстоящем суде с уволенными иждивенцами из сотрудников исполкома.

– Уже мстят.

Марк горько вздохнул.

– Но диссидент на Западе – все равно диссидент. Не важно, где тело, хочется свою природу соединить с родиной. Говорят, почему не приезжаете? Эмигрантам некуда возвращаться.

Гена Чемоданов осторожно сказал:

– В диссидентском движении гордятся своим достоинством. А оно определяется степенью оппозиционности режиму, противостоянием «своих» и «чужих». Настоящий либерализм всегда был попыткой применить здравый смысл и общечеловеческие этические нормы к социальным проблемам. Диссиденты подменяют реальность знаком. Им ненавистен розановский обыватель. А Хармс, например, другие репрессированные были обыкновенными людьми, чем, кстати, объясняется их откровенность на допросах – не надо было запираться.

Марк повернул свою тушу в кресле, воззрился на него. Но Гена стойко продолжал:

– Диссиденты получили за свой подвиг на земле, лишив себя небесной награды, – почти даром. То есть, не за счет попытки внутреннего духовного творчества, а за счет пассивных страданий, что легче, чем изменить что-то в душе. Настоящими рабами были твердокаменные диссиденты – их погубила психология противостояния, политической конъюнктуры. На первом месте у них – быть порядочным человеком, и стали совестью нации. А мещане-то сумели остаться людьми, с их свободным внутренним миром, как бы мелок он ни был. Эта реальность повседневного существования недоступна борцам. Великие поэты выходили из мещан.

Наверно, правильно, – думал я. – Откуда эта ненависть к людям, думающим иначе? Эта субъективная страсть? Во всяком случае, во мне – тоже.

Одутловатый диссидент осел в гневе.

– Вот как вы оцениваете героев! Им будут ставить памятники! А не вам, спасавшим свою шкуру.

– Я не хулю героев, как вы должны бы заметить, – смутился Гена. – Я лишь стараюсь быть объективным. Вы сделали свое дело, но и обывателя, человека труда, тоже надо ценить.

Детективщик Костя Графов, от которого от природы пахло спиртным перегаром, прокашлялся.

– Не надо больше создавать литературу в газовой камере. Можно выйти за пределы и увидеть весь мир.

Геннадий Сергеевич, бывший кэгэбист с непреклонным медальным лицом, строго произнес:

– Сейчас шуточки с опрокидыванием памятников кончились – речь идет о выживании.

Все недоумевали, почему он находится тут, с ними?

____

Я долго приноравливался к своим штатным сотрудникам, и те чувствовали мою слабину. Они за уравниловку:

– Где деньги? – нагло усмехался коренастый Павел Григорьевич, пришедший из какой-то конторы рогов и копыт. – Вы обязаны выдавать нам полную зарплату. Почему вы должны получать больше, чем мы?

– Мы все должны зарабатывать, не один я.

Консультант Нарциссова с брезгливым выражением лица проговорила:

– Мы тут подсчитали доход, если поделить, то зарплаты грандиозные.

Им кажется, что деньги сыплются откуда-то сверху. Нет дела до расходов на проекты, хозрасходов и налогов, это как-то проходило мимо их умов, ослепленных приличным, по их мнению, бюджетом организации. Сколько времени еще пройдет, когда люди станут самостоятельными, и чтобы дело двигалось их усилиями?

– Вы простодушно забываете о расходах.

Бухгалтер, благожелательный худенький человек с узким лицом и бегающими глазами, защитил меня:

– Государство дерет налоги до 40%, нужно платить за аренду, компьютерную технику, мебель, бумагу и прочие хозяйственные расходы.

Бух, рассеянный в своем бухгалтерском деле, властно перед податливым шефом оберегал независимость своей бухгалтерской сферы, срывался, как злой старик, и тут же извинялся и сникал, если я твердел скулами. В его бухгалтерской структуре знаний был какой-то дефект, отчеты в налоговую были всегда с ошибками, отчего деятельность исполкома сопровождалась шлейфом штрафов и недоимок.

Речи буха я терпеть не мог – тот яро защищал Сталина. Наверно, дело не в идеологии, а в человеке. Бух внезапно озлоблялся на возражения, как старик.

Вопрос выживания заставил сотрудников стоять насмерть. Оттого у нас было жуткое состояние.

– Кто ты такой, чтобы указывать, что нам делать? – вопрошал мягкий интеллигент Резиньков. – Сам не знаешь, чего хочешь.

Я захлебнулся от негодования, не найдя, что ответить. Казалось, это типичные «совки», порожденные советской системой, неприспособленные к самостоятельным действиям, перекладывающие ответственность за дело и даже за свою жизнь на шефа или кого-то свыше.

– Хорошо рассуждать тем, кто размышляет, сидя в стороне. А каково тем, кто отвечает за общее дело?

– Человек сложен. Искры высекаются в точке приложения сил. Где ты видишь общее дело?

– Можешь проявить себя в другом месте.

– Буржуи – эксплоататоры! – неопределенно бурчал Павел Григорьевич. – Кто не работает, тот не ест.

Они не понимают, что слова Иисуса: «Кто не работает, да не ест» о предосудительности праздности, обо всех иждивенцах, а не призыв к дележу. От Христа ждали другого – уютной жизни на началах социальной справедливости в перекраивании пирога, потворства предрассудкам. А он обращался к «употребляющим усилие» для восхищения Царствия небесного. Это не могло уместиться в убогие рамки земных «справедливых» социальных порядков.

Это странные люди, – удивлялся я. – Живут своей жизнью – дружной семьей, влюбленностями, неопределенными мечтаниями жить счастливо и богато. Почему здесь я злюсь на них?

Отчего не хотят моего уважения, сидят тут, как будто из другого мира пришли? Почему я общаюсь таким образом с ними?

У сотрудников есть все черты народной массы: расхлябанность в виду бескрайних просторов, неспешность и даже лень, упование на кого-то свыше, семейный эгоизм. Мне казалось, что в моих сотрудниках – матрица тысячелетнего устоявшегося характера народа.

Только намного позже я смягчился: все гораздо глубже – проблема в том, что люди находятся как бы на разных этажах реальности, и в ментальности. Перестройка может поменять поверхностные «надстройки», по Марксу, но сам базис остается, слежался в веках. Революции, меняющиеся идеи – это надстройки. Говорят: вот прогрессивные идеи, давайте построим правовое общество, устроим систему разделения властей, работающее самоуправление. И все сразу: давайте! А через десяток лет становится ясно, что все новые идеи отживают, а старые остаются.

Я не мог тащить все на себе, и пришлось мне, не умеющему быть жестоким, стать решительным. Они не любят правды о себе, и сами обвиняют меня в чем-то странном – во лжи и скупости. Я страдал: не сумел приучить их к самостоятельности и ответственности, чтобы и они мучились делом, как и я. Это невозможно с теми, кто не приучен задумываться, пренебрегает собой и не способен всерьез относиться ни к чему. Я обзывал их хромофагами – пожирателями времени.

И позволял себе вступать в долгий и нудный спор. Резиньков тянул слова:

– Как только в системе человек занимает руководящее положение, он становится поперек прогресса. Это закон системы, от которого мы еще не оторвались.

– Самое страшное, – сурово отвечал я, – когда поперек прогресса становятся лентяи.

– Думаете, вы один хороший, а остальные дерьмо? – вопрошал Резиньков.

– Не думаю, – негодовал я. – Мне нужен результат, а с вами трудно. Почему бы хорошим людям не уволиться? Найдете другое место, где можете увлечься делом.

– Зачем так надрываться? – вопрошал тот. – Кто сказал, что жизнь должна быть рентабельной? Дети, любовь, жизнь – не рентабельны.

И изгалялся:

– При эволюционной инерции – лучше. И для духовного развития больше времени. Надо довольствоваться малым, больше будет времени на духовные поиски.

Почему я не вижу в них никакого чуда жизни? Как сказала Б. Ахмадулина: «Я знаю – скрыта шаловливость/ В природе и уме вещей».

А разве я, не был таким же, томясь в министерстве? Тоже просиживал, не зная, зачем, кроме нужды в зарплате.

Ведь, во всем есть эта сторона искренности и добра. Где-то в семьях, на природе, в лучшие минуты, в любви, – это искреннее раскрывается в них!

Наверно, люди гораздо сложнее, чем о них думаю. Почему у меня отношение к сотрудникам – одно, а к соратникам – другое? Люди повернуты друг к другу одной стороной души, и притягиваются друг к другу лишь родственные души, не держащие камня за пазухой.

Я тоже – во мне остается прежний ребенок, с желанием всех любить. Долго не мог понять, что мы отдельные животные, с нашими порывами радости и гнева, конечно, и разных физиологических состояний. И потому не можем полностью принадлежать друг другу, требуется уединение и размежевание.

Но привык напарываться на таких же, желающих всех любить, или равнодушных, напарывающихся на меня, требующего от них жизненного усилия. Как это согласовать? Вся история – это и есть такое напарывание один на другого. В этом кроется какой-то глубокий неведомый смысл, и предчувствие гибели страны.

Конкретные, глубинные отношения человека к миру совсем иные, чем сам он ощущает в себе. Например, считает себя демократом, а в глубине – это его конъюнктурное желание, чего и сам не сознает. А подлинное в нем – его амбиции, или надменное всезнайство. Интересно, какими станут нынешние краснобаи в будущем? Наверно, так и не снимут свои маски, под чем неосознанно скрывались. Все мы «на людях» живем в другом, внешнем мире, часто как бы механистическом, – считаем эти маски сутью людей, и оттого равнодушны к ним. Видим их иждивенцами, эгоистами – часто от этого внешнего взгляда на чужое.

Но как быть, если не исполняют обязанности в общественном деле, не хотят отвечать за свой участок работы? Может быть, дело в самой общественной работе? Не утопия ли это, не дающая людям ничего?

На самом деле я у себя в офисе проводил политику «разделяй и властвуй». У меня есть трудоспособный и самоотверженный зам Игорь, в какой-то степени пригодный Павел Григорьевич, и почему-то ничего не умеющая Лиля, зато уж очень милая! Чем-то напоминает жену в первый период моей влюбленности. Может быть, дело не в работе, а в чем-то ином? Не мог раздражаться на нее, словно она другой природы, к которой нельзя применять мерки ответственности за дело. Вот идеал общения, я ценил ее не за скромную работу, за что-то еще, гораздо более важное.

А другие – менее красивые женщины – отлынивают. Одна – единственной работой в ее жизни стала беременность, ни на что не способна, и не хочет даже двигаться. Другая, консультант Нарциссова, оправдывает свою фамилию, что-то охотно делая только для себя.

Я не мог их выгнать, все надеялся, что убежу (убедю?), увлеку их общим делом.

Что такое вовлечение меня в водоворот Дела? Рационализм, жестокое отношение ко всему чужому, забвение, что есть счастье, колокольные выси, благоговение перед природой, родина детства? Может быть, забвение всего этого и есть сама конкретная жизнь. Аскетизм – ради чего-то? Из тяготы единичного существования? Единственная возможность жизни проявиться? То есть, существо человека есть черный труд ради будущего. И вовлечение в действие включает субъективную стихию борьбы, жестокость интереса, за чем исчезает все светлое.

И ведомство людей – невольный пропад

В ожог обид, тщеславие удач.

Раньше я не был аскетом. Но желание добраться до сути – зачем я? зачем все это? – затмило все радости жизни. Страсть все обобщать приводит к невниманию, равнодушию к частному, особому. А потом – постоянное беспокойство за судьбу дела, которому отдал столько сил, что оно стало как родное капризное и непослушное дитя.

Но труд бывает разным. Один – непосредственно творящий, когда ощущаешь удовлетворение и достоинство, другой – объединяющий ради интереса, третий – для себя родимого. Значит, вопрос: какой труд тебе близок?

Рациональный ум опускает нас вниз, а чувство заносит в виртуальный мир. Я, наверно, романтик, воспитанный на классике, ибо не могу жить в аскетическом упрямстве работы, по сути, механически чужой, враждебной душе. Могу жить только в свободе, в которой еще и нѐ жил. Мы уходим в романтизм, до мечты коммунистической идеи, и даже до сладости разрушения, как у фашистов. Но эта способность воображения может обмануть, как были обмануты романтики всех мастей в результатах революции.

Правда, само собой разумелось, народ в своей массе разнообразный: есть иждивенцы, привыкшие, чтобы им подавали на блюдечке; есть ловкие проходимцы, поворачивающие любые, даже крохотные блага в свою сторону; есть добродушные исполнители, лишенные собственной инициативы. И есть настоящие профессионалы, не умеющие халтурить, ибо им не позволяет ощущение незавершенности цели. Обычно на их плечах проходят все иждивенцы.

Хотя есть героизм человечества ради сохранения своей истории. Я вспомнил документальный фильм, как люди из разных стран спасали храмы Древнего Египта, перед запуском Асуанской плотины. Там работали и русские, не думая об истории, жестокости египетских и своих фараонов. Как же крепок в человечестве инстинкт своей кровной истории!

Мне были ближе работяги, отвечающие за жизнь страны или хотя бы за свои коллективы и семьи: председатели колхозов и совхозов, секретари райкомов в глубинке, пусть и в советских ритуалах, но несущие груз своих хозяйств, предприниматели, честно умножающие добро, добыватели средств на поддержание жизни семей. На них – крестьянах, рабочих, бригадирах, секретарях райкомов держится страна, выживая их черным трудом. Исполнительный орган страны – правительство тоже работает конкретно, постоянно получая шишки, в отличие от говорунов в парламенте. Это две разные ипостаси, раскрывающие природу общества. Первые – злее, и должны действовать, чтобы дать народу благо, но его расшатывают вразнос разные течения, не отвечающие ни за что.

А аристократами являются все, кто не отвечает ни за что, свободные от всего люмпены. Старая власть с нечистой совестью лучше, чем новая, направленная на упрочение себя. Они кричат: это старая власть виновата, не мы!

Сам же я не считал себя профессионалом, хотя жил ответственностью за судьбу Движения. Не нашел ту настоящую цель, которая притягивала бы всех, и тогда никто бы не хотел разбежаться. Даже профессор Турусов в своем деле профессионал.

Кто такой профессионал? Тот, кто хорошо изучил гайки и винтики структуры организации, и может слаженно наладить ее работу. Профи – создатель нового, творец, делающий жизнь людей лучше. Я не находил среди окружающих болтунов настоящих профи, даже среди «ленивцев праздных, единого прекрасного жрецов». Плохо, когда профессионализм заменяется совестью. Увы, я не мог воспитать такую ответственность в сотрудниках, и приходилось все тащить на себе.

Я знал, что от моей злости останутся зарубки на сердце, и когда-нибудь эти зарубки отравят меня, и перестану бояться смерти. Не так ли злился Иосиф Виссарионович, уничтожая миллионы лентяев и строптивцев?

Во мне уже поселилось нечто – панически стрессовое, что не избыть никакой широтой взгляда на мир. Правда, паника быстро испаряется, когда углубляешься в дела.

4

В течение нескольких месяцев были перепады погоды, то и дело шел снег. Ощущение, что происходят изменения в развитии планеты. Наверно, будет еще хуже, хотя успокаивают, что это периодические повторы сезонов.

Тепло, взошла травка, недавно голый район вдруг покрылся еще желтоватой первым цветом листвой садовых деревьев. Я с собачкой гуляю во дворе. Со стороны наш девятиэтажный дом выглядит убого, хрущевка с черными смоляными полосами, обозначающими клетки квартир, мусор у дома, копошение у машин, не то, что у двухэтажного «дома образцового обслуживания» рядом, который отгородил свой уютный двор от посторонних.

Мне казалось: создано нечто уродливое, негодное для полной жизни – цивилизация. И только природа – чиста душе.

Дома я совершенно менялся. Меня встречали трагические черные глаза жены, с высокой печалью, словно они вобрали всю женскую долю борьбы за бесконечное укрепление рода человеческого, – то неодолимо влекущее женственное, что так нужно мужчине. Она окончила филологический факультет института, но всю жизнь хотела быть врачом.

У нас не было детей. Чтобы отвлечься, она занималась суровыми упражнениями в ледяной воде ванны. Она, как и наше окружение, читала о Порфирии Иванове, и увлеклась идеями в его поучении «Детка»: «Два раза в день купайся в холодной, природной воде, чтобы тебе было хорошо». «Выйди на природу, встань босыми ногами на землю, а зимой на снег, хотя бы на 1-2 минуты. Вдохни через рот несколько раз воздух и мысленно пожелай себе и всем людям здоровья». «Люби окружающую тебя природу. Не плюйся вокруг и не выплевывай из себя ничего. Привыкни к этому – это твое здоровье», и т. д.

Она голодала по заповеди: «Старайся хоть раз в неделю полностью обходиться без пищи и воды с пятницы 18-20 часов до воскресенья 12-ти часов. Это твои заслуги и покой. Если тебе трудно, то держи хотя бы сутки».

Зимой я был в командировке в Киеве, и меня пригласили на Синее озеро. Там, в заносах снега стоял голый старец с могучим молодым телом в снегу на холоде, в черных трусах, похожих на юбку. В окружении группы фанатов-интеллигентов он погружался в прорубь озера, практически доказывая свои убеждения.

Он хрипел:

– Была и есть сейчас – эпоха борьбы за выживание (Дарвин, рациональный Ньютон). Будет эпоха философии любви, оживления сущего.

Говорили, что вскоре он умер, от переохлаждения.

Меня притягивало нечто подобное отшельничеству, результат отторжения от моей постоянной занудной ответственности за дело. Читал эмигранта-философа В. Зиновьева, который сделал свою жизнь экспериментом. Строил свое государство, где он один себе народ, независимый перед идеологией, государством. С правилами «Жития»: сохранять достоинство, независимость, не унижаться, не подхалимничать. Не возвеличивать ничтожество. Не быть близкими с карьеристами, интриганами, доносчиками, трусами. Обходиться без чужой помощи, не навязывая своей, и т. п.

Это – антитеза реальности. Чем значительнее дело, делаемое одиночкой, тем сильнее стремление среды уничтожить его.

Философ писал о классе управляющих и управляемых в социалистическом обществе, где все повязаны (на самом низу – актив, звеньевые и т. д.). Поэтому так отторгается все инакое, чужеродное. Все заражены идеологией управляющих, мол, нет угнетения, а на самом деле оно скрытое.

А кто я? Вроде, управляю, но на самом деле управляют управляемые.

Жена была насмешлива – высмеивала мой романтизм, не верила в мое дело.

5

В зале собраний Института философии и истории, где преподавал профессор Турусов, считавший себя и институт родоначальником Движения «За новый мир», собрались молодые и старые, бородатые и безбородые интеллектуалы – участники Движения. Я и мои соратники сели в переднем ряду.

Хлопали стулья, все были взволнованы, это было единение, предвещающее успех благотворных миру проектов, может быть, совсем не временное. Профессор Турусов, сидя в президиуме, клекотал в счастливых предвкушениях. Масляно улыбался сидящий рядом французский политолог, охотно откликнувшийся на приглашение известного общественного движения.

Я считал, что собравшиеся будут обсуждать идеи, которые выдвигал Совет, – Всемирного совета государств, Мирового правительства, Центра глобальной информации, экономического устройства мира «Новая Мангазея» при участии нашего общественного движения. И даже идею экологического спутника «Новые миры», его можно было бы запустить общими усилиями участников. Как водится, подразумевалось, что материальные ресурсы как-нибудь найдутся.

Однако заговорили все о том же, волновавшем интеллигентские умы. Перестройка – болезнь или выздоровление?

Все привычно ругали старую командную систему. В 20-30 гг. революционные нигилисты соотносили все с революционной целесообразностью. С пользой. Был нравственный релятивизм, прагматизм. Почему члены партийной «железной гвардии», зачищенные ею же, с упоением клепали на себя? Это заражение догмой, бесчеловечностью идеи. И – покорность перед уничтожающими их силами, которые служили той же идее.

При сталинщине заставили думать, что где-то впереди коммунизм, а не в настоящем. Дурное время в том, что мы себя считаем перегноем для кого-то там, впереди, счастливца.

Одни – революционные нигилисты – стремились разрушить «весь мир засилья», призывали построить иной мир, стать новыми людьми. Хотели ускорить развитие ребенка. Нужно, чтобы он рос в радикально измененных условиях. Другие склонялись к тому, что перестройка рождается изнутри, в народе, когда надо разбить колею, оковы. И это не радикальное изменение.

Я почему-то склонялся к идее естественного роста ребенка.

Выступающие были слишком серьезными, с застывшими лицами, у них очень уверенно складывались слова. Я читал их статьи и часто видел воочию, но все равно было трудно понять их намерения.

Толстый бородач в роговых очках, член правления Союза писателей, недавний гонитель диссидентов, развалившись массивным телом на трибуне, вопрошал озадаченно:

– Удивительно, почему обновления социализма не хотят? Тянут назад. Разве пустые годы были? Черним историю, какое имеем право переоценивать?

– Да! – крикнул кто-то в зале. – Социальный прогресс, свобода, демократия, державность, религозность, суверенное государство, – самая мощная среди равных Русь! Наши идеи нельзя отдавать.

Его сосед заворчал на кричавшего:

– Партия – порождение маргинальной интеллигенции и церкви! Обе несли в себе мессию. Маргиналы, взяв власть, будучи террористами, лишили прав интеллигенцию и церковь.

Седой самодостаточный математик, философ-самоучка и диссидент, предсказывающий, что самая наболевшая проблема отношений между нациями погубит СССР, с безразличным лицом мудреца предупреждал:

– Заявляли, что новое общество, в котором национальные идеи исчезнут, будет создано в результате революции. Первая мировая война для многих была в этом смысле шоком. Как такой колоссальный кризис расколол мир на разные нации?

Он с сожалением оглядел присутствующих.

– Грандиозное опустошение человечества – оттого, что отбрасывается тысячелетняя религия, но нет ей более глубокой замены, и это грозит ей исчезновением. Блаженны кроткие, ибо наследуют землю. Нужно изменить представление о грядущем счастье как изобилии, дай бог выжить в суровых условиях.

Интересно, что он-то писал заявления в защиту жертв гонений диссидентов.

Профессор Турусов из президиума успокаивал шумящий зал:

– Философ Константин Леонтьев утверждал, что Россия никогда не была славянской, держалась византийским порядком и чувствами. Своей уникальной культурой обязана естественному сплаву идей Запада и Востока. Неразрешимая дилемма – централизация и демократизм. Решение у нас всегда в пользу первого, поскольку исключается возможность национального обособления, ведь, империя распадется. Без идеи централизации не будет российского государства.

Среди нас заворочался тяжелой тушей одутловатый диссидент Марк:

– Наш человек ни в чем не заинтересован – не несет никакой ответственности. Петр Первый гнал народ дубиной к счастью. Деспотизм и рабство – так до сих пор решаются проблемы.

– Сопротивление было! – встала из середины зала екатеринбургская историк-архивист, бывшая лагерница, маленькая седая, и вышла на трибуну.

– Огромное сопротивление, не только спрятанное в той массе репрессированных, не сдавшихся генной порче, но и в массе народной, жившей своим, отделенным от официозного. И сейчас, за модными изображениями бодряческой тупости и жестокости, существует не замечаемое доброе, открытое. Да, вы черните народ. Надо четко определить, от чего отказываемся? От разрыва слова и дела. Если общество провозглашает принципы (народ – высшая мера, и т. д.), а на деле не следует – значит, разрушает себя.

От ее слов все возбудились, кричали из зала:

– Варламу Шаламову ничего не дал лагерь. Не верит в литературу, поскольку гуманизм привел к ужасу столетия. Сейчас все, что выходит за документ, является ложью!

– Шаламов исходит из своего экстремального опыта, из опыта казнимого человеческого тела. Сколько жутких истин видится – с креста – о человеке, на дне падения! Но полная ли истина здесь пронзительно обнажается? Софокл прожил жизнь счастливо, но его истины прошли тысячелетия.

Седую правозащитницу сменил на трибуне осанистый доктор филологии из Института гуманитарных исследований. Вскидывая голову с разваленной по обе стороны головы шевелюрой, предупредил зал внизу о все белее угрожающей опасности, уже не от природы, а от общества. Человек в борьбе с природой победил, и оттуда возникли новые опасности: стал рабом уже не природы, а общества. Не хотят люди «начинать с себя». Идет борьба за выживание личности.

В президиуме профессор Турусов мягко поправил:

– Социализм рожден темным народным подъемом немедленно всего добиться – саблей. Потом народ прозрел, но аппарат насилия у бюрократии уже сформировался. Кровавые тридцатые объясняются борьбой бюрократического сталинизма с «народным сталинизмом» Кирова, Орджоникидзе и других. Были годы победы ленинской позиции потеснения бюрократизма: НЭП, решающая борьба в 29-м году, в годы войны реализм побеждал сталинизм, а XX съезд КПСС, а 85-й год… История нашей страны сводится к истории сталинизма. Ее содержание – борьба двух тенденций: бюрократически-сталинистской и демократически-социалистической, и реальное состояние общества было результатом этой борьбы. Так что, неясно, что создали. Сначала, надо описать, а потом приклеивать этикетки.

В зале молодая учительница звонким голосом прокричала:

– Все валим на Сталина! А для меня это глубокая история. Сами во всем виноваты – в растлении души. А ищем корни в Сталине, не хотим признаться. Главный стопор перестройки – в психологии людей. И хватит искать, кто этим манипулирует.

Вызывало сомнение само понятие «народ». На трибуне участник нашего Движения литературный критик, лысоватый, с выдающейся вперед бородкой, похожий на Сократа, острым взглядом окинул зал.

– Георгий Федотов писал: нация – не круг с точкой в середине, а эллипс с двумя центрами. Национальный характер может быть истолкован с разных точек зрения.

Серьезный писатель-фронтовик из переднего ряда прогудел саркастически:

– Это понятие относительное – когда надо, говорят: «По просьбе народа», а в иных случаях, когда народ требует, – не хотят! Не хотят раскрывать старые захоронения: где палачи? У партаппарата – оборонительные приемы: критика в свой адрес – это критика партии! Странное упорное нежелание расстаться со своим прошлым. Страх до сих пор, инстинктивное чувство перестраховки, как бы чего не вышло. Этот пласт, опора прожитой жизни – не даст осуществить грандиозную перестройку!

Композитор-фольклорист с добрым улыбчивым лицом, мощный, усатый, с волосами до плеч, рокотал:

– В угоду официальной линии адаптировалось искусство, наука, все сферы. Сейчас искусство, феномен зачаровывания, не останавливает ни от чего – ни от агрессии, ни от ярости. И музыка приобрела искусственное направление с ярлыком «народное». Это отбросило искусство на 100 лет. Для меня фольклор – музыка с более высокой технологией. Народные песни энергичны, для стрессовых моментов. Фольклор не умер, иногда умирает и вновь возникает. Люди стремятся «на землю», а значит, может вернуться их быт. Но может быть разрыв между городом и народной культурой.

Я считал, что народ, вернее население данного периода выражается в настоящем – спорах и драках партий, политиков, средств массовой информации, и это совсем не тот святой народ, что осел у нас в памяти от чтения классиков старой и новой культуры. Население живет земной жизнью времени, не понимая, куда его ведут.

Вышел к трибуне французский политолог, лысый еврей с отвислой нижней губой, успокаивая зал, осторожно обрисовал ситуацию в мире:

– Раньше противостояние обеспечивало мир. Сейчас конфликты обнажаются и разворачиваются. Соотношение уже не сил, а слабостей. Запад не располагает силами влияния и контроля. Универсальные права людей приобрели необычайную актуальность благодаря революции в средствах коммуникации. Возникли силы доверия и мировой солидарности. Оборотная сторона – агрессивность либеральных демократий по отношению к иным режимам. Не повлекут ли страсти обострение индивидуального и социального насилия, компенсируя утрату роли войны?

Как это верно! – соглашался я по поводу каждого выступления. Все еще был внушаем – верил одному оратору с, казалось бы, неопровержимыми мыслями, и тут же другому, тоже неопровержимо доказывающему противоположные мысли.

Мне понравился худенький академик Петлянов, с остренькой бородкой и в шапочке философа, член Совета Движения «За новый мир», которого прочили на звание «совести эпохи». Несмелым голосом он защищал философию непрерывного творения.

– Иисус возносил «употребляющих усилие» для восхищения Царствия небесного. Большая часть человека – вне его, он в становлении. Он – это постоянное усилие стать человеком, состояние не естественное, а творящее непрерывно, и культура – это не «знание», а усилие и одновременно умение практиковать сложность и разнообразие жизни.

Все наши трудности академик объяснял так: человек не может выдержать себя, а не другого, страшится, что у него там, внутри. Это ведет к войне, погрому, революции.

Это было и мое стремление – выйти за изгородь обыденного застойного сознания. Много в мире накоплено опыта и знаний, но они находятся в разобранном виде, неодушевленные, и оживают лишь в каждом отдельном человеке, который собирает и одушевляет их, наполняя своим смыслом. Только через отдельного человека оживает мир, и рождается свой собственный взгляд. Но трудно отличить в спорящих, кто собрал и оживил мертвый материал опыта и знаний поколений, а кто выдает чужое за свое, не предлагая иных убеждений, кроме внушенных пропагандой. И сознавая, что не умнее, мстительно набрасывается на инакомыслящих. Только осмысленный, оживший опыт поколений делает личность, идущую своей тропой.

Академик обрушил мою веру в бессознательное, лишь в котором истина, четкой фразой:

– Двадцатый век смешал все карты, это век чудовищного отвращения мыслящих людей к сознанию. Самое важное – восстановить историческое сознание.

Как же так? Слова академика сделали незначительными то, что высказывали выступающие, заставили задуматься. Вот, только что усатый композитор-фольклорист с добрым улыбчивым лицом говорил, а я даже записал: «Древние греки верили, что искусство останавливает. Они предпочитали монодическую музыку, одноголосую, то есть связанную с вокалом, органикой человека, более близкой, чем пианиста, который через механику доходит до струн. Я хочу снять автоматические навыки школ, вернуться к источнику – древнегреческой мелопее, использовать отвергнутые возможности. Убить в себе опыт, вернее, реально от него отказаться. Как живописцы переходили на простейшие вещи. Найти прямой контакт с мозгом – для этого нужен гипнотизм».

Это было что-то близкое мне. Сам этого хотел – очистить наносное в себе, вникнуть в природную суть, влекущую в иные состояния, где и нѐ жил. Уйти из обыденного сознания, утробно произносящего то, что вбито в голову.

«Утро красит нежным светом Стены древние Кремля…» Почему народ жил этой сказкой? Почему авторы создавали это? Потому же, что и Твардовский со своей поэмой «За далью – даль» о той Сибири, как вечной новизне. А она на самом деле может стать экологической бедой, где новые хозяева жизни натворят черт знает что. Это вечный отрыв в небеса. Жуткая реальность хочет улететь, романтически. Да и безопаснее это – подальше от реальности.

Было страшно – если исчезнет моя уверенность, что мир – это «родина всех», то во мне ничего не останется. Я считал рациональность, науку – созданием сознания человека, вообразившего, что он может описать объективный мир. Все научные мысли, теории, концепции – это попытки субъективных описаний модели одного и того же, бесконечно сложного и неделимого. Наука – это и бессознательное, и сознательное создание – всей жизни, всей истории.

Мне всегда хотелось вознестись в безгранично близкое, в оттенках переживания, не определимых словом, как счастье. Не ощущал неподвижного мира – в полете истина! Я был одинок, как любимый мной Бердяев. Считал, что мое – чуждо всем.

Как и многие молодые романтики, пытался писать стихи, как торжественную мессу, подобно Аллену Гинзбергу (увлекся этим американским поэтом). Но выходило декларативно, вычурно. Понимал, что способен возноситься лишь в состоянии влюбленности, при виде новых мест, на природе, смутно чувствуя радость, хотя весь погружен в обыденное.

Любимый профессором Турусовым философ К. Леонтьев уверял, что мораль может держаться только на вере в вечность, в высшие ценности. Идея всеобщего блага – пустое отвлечение мысли, мираж, суеверие на почве уравнительного благополучия. Добро, любовь не бывает отвлеченным, нужен адрес. Человечество не имеет адреса, там рассеивается любовь и добро, происходит нравственная энтропия.

Озадачивали слова этого философа: идеи гуманизма – иллюзия. Всеобщего счастья не ждите, всем лучше не будет. Адрес имеет только отдельный человек. Его колебания радости, горести и боли – такова единственная возможность гармонии на земле. И – всему есть конец. Надежда человека – в своеволии мысли. Лгущую жизнь должен опровергнуть разум.

Теперь я понял: познать глубину реальности – дело неподъемное, но именно в неподъемном – глубина реальности. Гегель писал: абстрактное мышление свойственно в основном невежественным людям: чем культурнее человек, тем конкретнее его мысль.

Надо ясно увидеть себя, все тяжелое занудство работы, и тайное, как во сне, отчаяние, страх за судьбу дела. В конце концов, не на нем только весь мир стоит.

____

После конференции я отвозил на своем «жигуленке» домой худенького академика Петлянова.

– Осторожно! – дернулся он в ремне безопасности.

Когда-то он пережил дорожную катастрофу – отказали тормоза его автомобиля, и еле спасся. С тех пор сам никогда не управлял машиной.

На сухом лице его было равнодушие мудрого старика, кому уже ничего не нужно. Умерли близкие, жена. Он устало говорил удивленно внимающему пацану о тщете экологических начинаний. Предлагал Комитету по ленинским премиям присудить работникам химфабрики, которые придумали замкнутый цикл производства, а академик Марчук, председатель Комитета, сказал: население жалуется. И не дали премии, а значит, не финансировали сомнительное дело, и теперь фабрика отравляет все по-прежнему. Она окончательно перекодировала окружающую природу, погубила ее.

Я довел академика до квартиры в блочном доме. Квартирка была маленькой, с простой мебелью и большим столом с рядами разных геологических камней. На стене висела историческая картина художника Репина.

– Сам подарил, – сказал академик, задумчиво глядя на картину. И стал ворчать:

– Дети… Повисли в воздухе, и не знают, что все это кончится одним – победят те, кто завладеет госресурсами и властью. И все мечтания обрубят в один миг.

Он вздохнул:

– Мечты, надежды – для молодых.

– А для стариков? – спросил я.

– Им нужна цель – больше, чем жизнь. Чтобы жизнь оборвалась прежде, чем достигнешь цели.

Уже не первый раз в моей голове тревожно возникала грозная тень тяжело шагающего командора – мистической силы, обладающей могущественными ресурсами, которая мимоходом сотрет в пыль все наши убеждения.

6

На петербургском телевидении степенные казаки из Карачаево-Черкесии, в папахах и с саблями на боку упрямо говорили:

– Боимся, что сделают они республику, и начнут нас вытеснять, язык свой внедрять за счет русского. Выход один – создать Казацкую республику. Нам нужно себя защитить. Ельцину не верим, не защищает русских.

– Говорите: национализм? А где русская территория? Там, где другие национальности – везде нас гонят! У вас в Петербурге есть русская граница? Где? Нужно русским объединяться.

Избранный депутатом профессор Собчак возмущался избиением в Тбилиси. Ужасная сила поперла, защищаясь щитами, работая саперными лопатками и слезоточивым газом. Погибло много людей. Конец административно-командной системы.

Белорусский писатель Василь Быков пишет о преступлении сталинщины – ликвидации традиционной общественной морали, духовной основы, без чего утрачен здравый смысл, о конфликте власти и населения в Беларуси. Интеллигенция сращивается с бюрократией. Добились, что белорусского языка не хочет уже само население. Белорусский язык стал малонужным – общество не создало для этого условий.

Национальные фронты республик Прибалтики вообще полны непримиримости и эгоистической радости свободы. Молодой ведущий «телекиллер» Невзоров решительно бросил из телевизора: «К власти в Литве пришли шестидесятники, поры Пражской весны проникают везде».

В Литву приехал Горбачев. КПСС – в гости к КПЛ? Что такое отделиться? Значит, рвем отношения? И уговаривал: отдельно нам нельзя, ибо все взаимосвязаны. Страшился распада, что разделит границы, вызовет жестокие распри, пройдет по сердцам разделенных семей. Неудачи перестройки, от которой зависит судьба всего мира, ибо инерционные силы могут все вернуть вспять. Мол, все идет к открытию мира, народов, партий, и зачем еще отделяться? Да и нет абсолютной свободы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.