Инесса Давыдова
Алхимия лжи

Все события и персонажи являются вымышленными. Любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно.

Слух – черный ход для правды

и парадный для лжи.

Правду мы часто видим,

но редко слышим –

в чистом виде почти никогда,

особенно когда она идет издалека:

в ней тогда есть примесь пристрастий,

через которые она прошла.

Бальтасар Грасиан-и-Моралес

Глава первая. Красное на белом

На борт двухпалубной яхты я поднимаюсь в сопровождении российского консула. Полицейские проблесковые маячки слепят глаза, поэтому я не сразу замечаю, вокруг чего столпились эксперты в белых комбинезонах. В кормовой части яхты небольшая лужа крови и алые мазки.

– Ваша задача, Идрисов, опознать бывшую подопечную, – цедит сквозь зубы консул и с брезгливостью добавляет: – И постарайтесь на меня не дышать!

Как он себе это представляет? Кто я? Кашалот?

– О какой подопечной идет речь?

Спрашиваю сейчас, ибо в дороге он словом не обмолвился. Его больше беспокоил близкий контакт моей сигареты с кожаной обшивкой сиденья его «Мазерати».

– Увидите и поймете. Но никакого контакта и самодеятельности. Меня предупредили, что вы любитель своевольничать. Расследование ведут итальянцы. Мы здесь только для того, чтобы подтвердить личность и убедиться, что права нашей гражданки не ущемлены.

Консул вытащил меня из ночного клуба, где я присмотрел себе подарочек на ночь. Румынка в золотом платье не отличалась терпением. По всем показателям ее разгоряченного тела первый раунд мог состояться в узкой темной курилке для персонала. Из-за ее дурацкого платья мои джинсы теперь зазывно поблескивают.

С жадностью выпиваю бутылку воды и закидываю в рот две подушечки жвачки.

Заходим в дек-салон, где толпятся люди в униформе и в штатском. Спорят, активно жестикулируя. Попахивает бардаком. Их так много, что я сильно удивлюсь, если эксперты найдут хоть одну улику без переноса чужой ДНК.

К нам подходит главный инспектор. Консул переводит рваные куски его путаного рассказа. Постепенно из потока сумбура выстраивается последовательность произошедшего. В разгар свадебной вечеринки пропал новобрачный. Позже гости нашли лужу крови на палубе и его суженую в обмороке. Судно вернулось в порт, именитые гости разбежались, и только потом капитан вызвал полицию. Новобрачная – по мнению консула без видимых оснований – главная подозреваемая. Сейчас ее осматривает врач.

Спускаемся в каюту молодоженов. Все по высшему разряду. Сверкающий люксовый интерьер. На верхнюю палубу ведет отдельная лестница. Огромного размера кровать с пологом безупречно заправлена. В ведерке уныло покачивается бутылка шампанского. За столешницей, плавно перетекающей в прикроватный комод, восседает седовласый джентльмен в смокинге и проворно заполняет какие-то бланки. Перед ним лежат раскрытые ювелирные футляры.

На кушетке, вполоборота к нам, сидит стройная девушка в длинном белом платье с открытой спиной. Белокурые локоны прикрывают плечи. Черты лица точеные. На платье в области живота и груди красные пятна. Она похожа на раненую бабочку.

Врач дает ей таблетки и стакан воды. Блондинка обхватывает стакан руками, затянутыми в герметичные перчатки из полиэтилена, и делает несколько глотков. Благодарит и отдает стакан. В ее осанке, движениях и манерах чувствуется породистость. Это дамочка из высшего общества. Такой подопечной у меня не было. Может, опознать нужно не ее? Оглядываю оставшихся гостей – женщин больше нет.

Раненая Бабочка вызывает к себе сочувствие. Все мужчины хотят ей угодить. Один предлагает шаль, второй протягивает блюдо с нарезанными фруктами. От того и другого она с отрепетированной полуулыбкой вежливо отказывается. Насколько я понимаю, окружающая свита – друзья мужа. Бьюсь об заклад, каждый не прочь с ней замутить, особенно широколицый блондин, что смотрит на нее с щенячьей преданностью.

Держусь позади инспектора. Моя задача – оставаться в тени.

Консул представляется и просит предъявить документ, удостоверяющий личность. Девушка показывает на сумочку и полицейский выуживает российский загранпаспорт. Остальные хоть и говорят на русском, но являются гражданами Туманного Альбиона. Консул листает страницу за страницей. Краем глаза вижу бесконечную вереницу штампов о пересечении границ. Раненая Бабочка путешествовала по всему миру.

– Саша Вернер?

– Да… – кротко отвечает девушка, на нас не смотрит.

Вопрос и ответ сбивают мне дыхалку. Сердце начинает колотиться, как при прыжке с парашютом. Всматриваюсь в лицо – и не узнаю. Нет, это не она. Другая форма носа. Губы более пухлые. У Алекс круглые глаза, а у этой миндалевидные.

– Полиция вас уже допрашивала?

– Нет. Ждут моего адвоката.

Голос ее! Сканирую взглядом хрупкие покатые плечи и вижу плеяду знакомых до боли родинок. Это Алекс!

Мы не виделись почти два года. Она мне часто снилась. Не лицо, а расплывчатый облик. Во снах мы обнявшись гуляли по липецкому парку. Я не видел ее, но чувствовал под боком, не называл по имени, но знал, что это она. Обычно после моего монолога она, не сказав ни слова, испарялась, как пар над кружкой.

Со дня нашего последнего ужина в гостиничном ресторане произошло столько событий, что сейчас встреча с ней кажется нереальной, будто из другой жизни. Жизни, которая могла бы быть с ней, но никогда не будет. Между нами имелось слишком много противоречий и в первую очередь отсутствие доверия.

В операции «Протокол-17» я был восприимчив к любому ее слову, взгляду и тем более прикосновению. Самым трудным для меня было закрыть глаза и уснуть. Хотелось проникнуть в ее голову и дирижировать мыслями, прописать себя в каждой нейронной связи, навсегда остаться в ее воспоминаниях, чтобы она могла забыть всех, кроме меня.

Я часто фантазировал о двух неделях, которые она просила в Липецке. Как выяснилось позже, мне они были нужны больше, чем ей. Ибо не она, а я не могу ее отпустить. Хорошо, что я осознал это только после миссии на Корсике, когда Алекс для меня была уже недоступна.

В памяти мелькают сеансы с мозгоправом. Перед последним заданием я посетил его три раза и сильно удивился, когда мою кандидатуру утвердили на следующее задание. На последнем сеансе я дал такого леща, что позже хватался за голову. Наладчик мозгов снял с меня все маски, как снимают с лука шелуху. Вывел за пределы моих личин, туда, где иногда мелькают осколки собственного сознания, и атаковал вопросами об Алекс: что я к ней чувствую, почему не могу отпустить, почему снова и снова прокручиваю в голове дни, когда мы были в бегах. Вот тогда я и сорвался. Вскочил и заорал что есть силы: «Да потому, что я скучаю по ней! Понимаете?! Тупо скучаю!».

– Вам зачитали ваши права?

Вопрос консула выдергивает меня из воспоминаний и бьет о борт реальности. Это Алекс. Она в трех метрах от меня. Я могу подойти к ней, обнять, спросить, как жила все это время. Вот только я ей не нужен. Теперь она с Вернером.

– Да. Спасибо, что проявляете заинтересованность.

Заходят карабинеры, говорят, что приехал адвокат и они готовы отвезти Алекс на экспертизу. Ей помогают подняться, накидывают на плечи палантин. Друзья наперебой ее успокаивают, обещают во всем разобраться. За ней семенит врач с чемоданчиком. Она со всеми вежлива, но держит дистанцию.

Смотрю на нее вблизи и не верю в такую масштабную трансформацию. Алекс не просто сделала пластику, она кардинально изменилась: манера речи, повадки, походка. В день нашего знакомства она была зажатым и невзрачным ежиком, сейчас – элегантная и утонченная леди.

После завершения операции «Протокол-17» я перестал отслеживать события вокруг «Эпсилона». Пресса не знала, что на самом деле происходит за кулисами холдинга, просто тупо домысливала и смаковала сплетни.

– Олег! Может, Эрхард все же вернулся в Лондон?

К Алекс мигом подскакивает юркий делец с щенячьими глазками. Поправляет накидку, сжимает ей руку и вещает:

– Ни в Хампстеде, ни в лаборатории, ни в офисе он не появлялся. В списке пассажиров, прилетевших в Лондон, его нет.

– А частные рейсы?

– Такую информацию нам никто не предоставит. Это может сделать только полиция, но и у них должен быть на это судебный ордер.

С озабоченным видом Алекс осматривает толкущихся на палубе экспертов, потом толпу зевак за оградительной лентой.

– А где секьюрити? Я никого не вижу.

– Саша, я тебе уже говорил, никого нет – и это странно.

Память Алекс на репите. Такое я уже видел при налете на ее апартаменты в «Москва-Сити». А вот исчезновение секьюрити меня удивляет. Консул и словом не обмолвился, что Вернер – не единственный пропавший.

Вместе с главным инспектором Алекс садится в полицейскую машину. На меня она так и не взглянула, хотя я вышел на свет и поравнялся с консулом. Мне хотелось, чтобы она меня заметила и подала знак. Но для Королевы Антарктиды я был невидимкой.

Консул задает мне единственный вопрос: «Это она?» и, получив утвердительный ответ, отчаливает на своей новенькой «Мазерати».

У меня возникает желание расспросить местных: об именитых гостях, от какого причала и когда отплыла яхта, но вовремя понимаю, что это плохая идея. От меня несет за версту. Нужно догнаться и забыться. Это не моя игра. Алекс явно что-то провернула, вот пусть сама и выпутывается.

Плетусь к такси, но меня кто-то окрикивает из толпы. Оборачиваюсь и вижу Петровича. Он дает знак идти следом и доводит меня до черной «Инфинити».

– Почему ты был с консулом? – спрашивает бывший куратор, когда я сажусь в машину. – В твоем департаменте сказали, что ты в отпуске.

– Так и есть. Просто у меня украли паспорт на пляже. Технично так сперли, – прячу глаза, я был в стельку, когда у меня стянули паспорт и наличку. – Попросил шефа позвонить в консульство и ускорить выдачу. А консул сцапал меня в ночном клубе и привез сюда.

Петрович осматривает мою опухшую физиономию критичным взглядом.

– Давно в запое? – он знает, на что я обычно трачу отпуск, и в свое время всячески его блокировал.

– Неделю, – бурчу я и снова отвожу взгляд.

– Не похоже.

Весь год не выходил на связь, а теперь играет в папашу.

– Не думаю, что вы приехали обсуждать мои запои.

– Тема насущная. Мне нужна помощь, но, если ты занят распадом личности, не буду мешать.

Ехидство бывшего куратора оставляю без внимания.

– Я в отпуске в коем-то веке. Делаю, что хочу.

– Не втирай мне про отпуск. Судя по твоему виду, пьешь не неделю, а месяц. Как ты вообще в Италии оказался? Мне сказали, что ты отдыхаешь у Брюлика на спортивной базе в Чечне.

Он говорит об Алмазове, моем друге детства, с которым мы куролесили в спортивном интернате. Сейчас он занимает большой пост в правительстве республики. Наша дружба не раз спасала меня от неприятностей, а однажды Була уберег меня от расправы, которую хотел учинить местный авторитет.

– Длинная история, – отмахиваюсь. Вот достал!

– Не буду мешать, – Петрович показывает на дверь, – развлекайся. Доберешься до Москвы, передавай привет всем, кто остался в отделе.

Пялюсь на него в непонимании. Так нужна ему моя помощь или как?

Он еще раз показывает в сторону порта, где меня выцепил.

– Деградируй дальше, – нервно барабанит пальцами по подлокотнику, его не радует мой видончик, ну и запашок, конечно.

Ладно, Фасадная Империя! На нет и суда нет.

Выхожу из тачки и плетусь на пристань, где видел такси. Но по пути меняю курс. Ночь теплая, вон какая звездная, почему не пройтись. Сколько идти – не важно, пьяный я и до Рима дойду. Призывно машу рукой, будто за мной следует вдохновленное напутственной речью войско, и бреду прочь от моря.

◊◊◊

Полицейский эскорт с включенной сиреной останавливается напротив здания института судебной экспертизы. Подобное мрачное бетонное строение с легкостью можно представить в России, но не здесь, в Италии – в стране прославленных архитекторов. У входа меня встречает адвокат. Мы виделись в юридической фирме в небоскребе «Мэри-Экс» накануне венчания, когда подписывали с Эрхардом брачный контракт. Мне приходится извиниться за то, что не запоминаю фамилий. Он протягивает визитку и уведомляет, что основной состав адвокатов соберется завтра утром на первом допросе, а пока он проследит, чтобы была соблюдена процедура.

К нам присоединяются друзья Эрхарда, без которых он не появляется ни на одном мероприятии. Все они из уважаемых семейств Лондона.

Тревога сжимает сердце от того, что мой благоверный до сих пор не вышел на связь. Последнее, что я помню: он говорит по телефону, плечи напряженные, будто стряслось что-то ужасное. Я беру его за руку и спрашиваю, что случилось. Меня беспокоит только Кристоф, с остальными проблемами он справится. Муж поворачивается, на лице застыли ужас и негодование. Дальше туман. Я вспомню, обязательно вспомню. Я должна!

– Что делают власти по поиску Эрхарда? – спрашиваю у адвоката.

– Пока они больше задают вопросы, чем отвечают. Поиски ведутся – это все что я знаю.

– Подключите частный сектор, – обращаюсь я к Олегу, – пусть обследуют квадрат за квадратом. Назначьте награду за любую информацию.

– Как могли бесследно исчезнуть двенадцать человек? – адвокат косится на меня с подозрением, будто подобный кунштюк можно ожидать только от меня.

– Где Эрхард, там и его охрана, – отвечаю я. Чтобы успокоить его и себя, добавляю. – Об исчезновении еще рано говорить.

– На вашем платье кровь, и вы не можете объяснить откуда она. Вы были в открытом море, а трупы легко выбросить за борт. Мобильный телефон вашего мужа отключен, как и главы его безопасности. Вот почему все всполошились.

Длинной процессией проходим через полутемный пассаж. Позади нас на каталке везут мертвеца. Мы сторонимся, чтобы пропустить того, кто уже никуда не спешит. Глядя на черный пластик, скрывающий чье-то бездыханное тело, мне вспоминаются слова Эрхарда: «Единственное, что может забрать тебя у меня – это смерть».

Цепенею от секундной вспышки в памяти. Мы с Эрхардом стоим обнявшись на верхней палубе арендованной яхты и вглядываемся вдаль. Он нежно целует мое плечо и с виноватой улыбкой признается, что фейерверк все-таки будет. Я в недоумении. К нам подходит моя ассистентка Линда и что-то говорит. Ее губы двигаются, но из-за рева рассекающего волны катера секьюрити, жужжащий голос надоедливой помощницы почти не слышен.

– Вы не видели Линду? – спрашиваю я у сопровождающих. Все качают головами, – Пожалуйста, найдите ее. Она подходила к нам с Эрхардом на палубе. Хочу узнать зачем.

Олег тянется к мобильному телефону, заверяет, что разберется.

Карабинеры заводят меня в смотровой кабинет, остальных размещают в комнате ожидания. Через стеклянную дверь слышу, как друзья Эрхарда спорят о случившемся. В открытую меня никто не обвиняет, но подозрения сквозят намеком. Похоже, только Олег не верит, что я могла что-то предпринять против Эрхарда.

Невысокая дама лет пятидесяти с прокуренными зубами встречает меня у стеклянной витрины с пробирками и реактивами. Ее худоба опасно граничит с анорексией. Но в отличие от людей, пораженных этой болезнью, она энергична и напориста. Волосы гладко зачесаны и наспех собраны дешевой резинкой. Представляется Марией и на жутком английском рассказывает о процедуре.

Намеренно не афиширую знание итальянского. Жду, когда они расслабятся и сболтнут лишнего.

– You understand me? – спрашивает она, проглатывая согласные.

Утвердительно киваю и ловлю себя на мысли, что Эрхард из принципа потребовал бы переводчика.

Эксперт просит снять платье, белье и босоножки. Коллар и серьги-подвески, взятые в аренду на время торжества, я отдала еще на яхте представителю ювелирной компании. Снимаю обручальное и помолвочное кольца. Это простое движение, которое я выполняю каждый день перед тем, как принять душ или лечь спать, после происшествия воспринимается мною болезненно, будто я уже стала вдовой.

Мария раскладывает мои вещи по герметичным пакетам для улик. Ей помогает девушка лет двадцати. В отличие от эксперта она уже вынесла мне приговор и даже не старается это скрыть.

Стою в центре кабинета обнаженная, понурая и дезориентированная. Меня просят открыть рот, чтобы взять мазок, тыкают изнутри в щеку и запечатывают ватную палочку в пластиковой пробирке. Потом берут соскобы вокруг порезов и кровоподтеков. Девушка смотрит на старый шрам на животе, а эксперт разглядывает синяки двухдневной давности и следы удушения на шее. Сейчас они хорошо видны. На торжестве же их успешно прикрывал жемчужный коллар.

Эксперт фотографирует все отметины на теле. Усердно протоколирует и отмечает на схеме женской фигуры. Светит фонариком в глаза и просит еще раз открыть рот. Придирчиво вглядывается в каждый зуб, словно стоматолог в поисках кариеса.

Девушка просит меня встать на белую пеленку и тщательно расчесывает волосы. Липкой лентой проходится по всему телу. Сворачивает пеленку и запаковывает в пакет. Что она пытается найти? Частицы пороха?

Меня проводят за ширму. Ложусь на гинекологическое кресло. После осмотра спрашивают, знаю ли я о беременности? Я киваю. Эксперт записывает в протоколе досмотра срок с погрешностью на одну неделю.

Вдруг окно распахивается, меня ослепляет вспышка фотокамеры. Я инстинктивно отгораживаюсь ладонью, но интимные части тела наверняка попадают в объектив. Эксперт ругается по-итальянски и лупит фотографа дыроколом по голове. Тот быстро спрыгивает и скрывается в посадках серебристого тополя. Несколько минут женщины охают и ахают, извиняясь. Потом как-то резко успокаиваются, будто получили от начальства по ментальному каналу нагоняй, и продолжают работу.

Последними подвергаются проверке руки. Глядя на то, как из-под моих ногтей высыпаются частички высохшей крови, я вспоминаю, как утром в лондонском особняке мне делали маникюр. Рядом бегал Кристоф, а Эрхард опасался, что сын споткнется и непременно напорется на ножницы.

Меня провожают в душевую и выдают одноразовый белый комбинезон, как у маляров, красивших фасад особняка в Хампстеде. От вида заскорузлого полотенца я брезгливо морщусь. Но делать нечего, мне нужен душ и поскорее.

Поток теплой воды омывает тело и окрашивается в розовый цвет, будто я моюсь в слабом растворе марганцовки. Еще утром мы с Эрхардом нежились в ванне, полной душистой пены с экстрактом магнолии. Он шептал мне слова любви, целовал и благодарил за дивную ночь. Не помню, что я отвечала, почему-то это стерлось из памяти. Помню, как переплелись наши пальцы. Он нежно прижимал меня к себе и поглаживал живот. «Саша, я придумал имя для дочери, – он подарил мне трепетный поцелуй. – Люсия». «Прекрасное имя!» – я расплылась в улыбке.

Пока моюсь, опасливо поглядываю на закрашенное белой краской окно: мне кажется, что я слышу посторонние звуки. Похоже, что пронырливый репортер отлично знает расположение комнат. Натянув комбинезон и белые мокасины, почему-то без шнурков, я выхожу из душевой и сушу волосы феном. Роль расчески выполняют растопыренные пальцы.

Тем же путем меня ведут обратно к машине. Друзей Эрхарда оттесняют назад и просят приехать в участок. Ловлю на себе встревоженный взгляд Олега. Он правая рука Эрхарда в бизнесе и больше всех встревожен его недоступностью.

Адвокат суетится и нервничает. По пути в квестуру он выспрашивает, почему разбежались гости, давала ли я приказ не вызывать карабинеров.

– После того, как меня привели в сознание, я не отдавала никаких распоряжений. Олег отнес меня в каюту, где я выпила успокоительное. Вокруг постоянно роились гости и родственники. Все расспрашивали, что случилось. Потом яхту наводнили полицейские. Я думала, их сразу вызвали.

– Представьте, их вызвали, только когда основная масса гостей покинула порт! Полиции нужен список приглашенных. Кто организовывал мероприятие?

Называю лондонскую компанию, которая занималась сразу тремя торжествами: свадьбой в особняке, церковной церемонией и выездной вечеринкой по Италии, которая должна была начаться во Флоренции, а закончиться на третий день в Риме.

Адвокат дает мне наставления, как вести себя на допросе. Говорит, что итальянская полиция нарушила ряд международных правил.

– У меня есть в Риме репортер-должник. Он будет печатать нашу версию происходящего – так мы окажем нажим на ход расследования.

Я хлопаю ресницами и интересуюсь:

– А какая у нас версия происходящего?

– Вы меня спрашиваете? – чуть не поперхнулся адвокат.

Берч – посредственный адвокатишка, остается загадкой, почему известная адвокатская фирма прислала его на дело об исчезновении ключевого клиента.

– Да. А кого еще? Я ведь ничего не помню.

– Совсем ничего?

– Помню, как мы с мужем вышли на верхнюю палубу. Эрхард сказал, что сейчас будет фейерверк. Потом провал. В чувство меня привел Олег.

– Это плохо, – начинает паниковать адвокат, – лучше бы у вас была своя версия происходящего. Я послушал свидетелей, они не могут прийти к общему мнению. Показания рознятся. Один видел вас после ссоры, спускающейся в каюту. Другой сказал, что Эрхард ударил вас по лицу, вы схватились за щеку и что-то ему выкрикнули. Ваши слова привели его в шок.

– У Эрхарда тяжелая рука, а у меня нежная кожа. Если бы он меня ударил, на лице был отек или синяк. Экспертиза покажет, что это вранье.

– Но у вас на шее следы удушения.

По настоянию службы безопасности о произошедшем в ночь венчания я не могу говорить даже с адвокатом. Пусть думает, что так мы развлекались с мужем. Лишь бы не заметил мое вранье – в этом я никогда не могла преуспеть.

– Эти следы с ночи после венчания, и не надо так на меня смотреть.

– Любой выпад против предпочтений Эрхарда, в конечном счете, отрицательно скажется на вашей защите. Обвинение сочтет это мотивом.

Похоже, Берч решил на этом деле сделать себе имя и пыжится изо всех сил. На мою репутацию ему наплевать, главное вызволить меня из лап полиции и выслужиться перед начальством. А мой благоверный в первую очередь требует от меня всегда думать о репутации семьи. Для осуществлений его целей мы должны как можно глубже проникнуть в аристократическую прослойку общества, где безупречная репутация – проходной билет.

Только один человек способен сейчас разобраться со всеми сторонами без лишней огласки. Пора брать ситуацию под контроль.

– Вы знаете Зиновия Авдеева?

– Нет. Кто это? – Берч выпрямляется от неприятного предчувствия.

– Мой московский адвокат. Позвоните ему. Контакты найдете в сети. Пусть срочно прилетит. А коллегам из Лондона скажите, чтобы включили его в основной список защитников.

Берч записывает фамилию и имя.

– Вы уверены? Он специализируется на международном праве?

– Уверена!

Я точно знаю, что у Авдеева друг – важная шишка в римской прокуратуре. В Италии нужен звонок сверху, а не международная лицензия.

◊◊◊

Представители итальянской Фемиды настроены враждебно: нам грубят, игнорируют просьбы, демонстративно выдвигают версии, куда я могла спрятать оружие. Один даже позвонил эксперту и, покатываясь со смеху, осведомился: догадалась ли она заглянуть мне между ног, а то ведь от русских можно ожидать чего угодно. Мы находчивы и любим экстрим.

Берч пытается увести разговор в конструктивное русло, но встречает еще большее сопротивление. Итальянцы решили, что я жена русского олигарха, сделавшего деньги на продаже природных ресурсов, а то, что Эрхард доктор технических наук и британский подданный, никто в расчет не берет. Решили, что я, пафоса ради, наняла адвоката из Лондона.

Мне говорят, что англичане здесь ничего не решают, и с напускной озабоченностью моей судьбой пытаются всучить визитки адвокатов-итальянцев. На их нападки я не реагирую, делаю вид, что через раз понимаю их жеваный английский, а знание итальянского упорно скрываю.

Ночь парадоксов продолжается пародией на допрос. Показания приходят записывать женщина-инспектор, прической и походкой похожая на антилопу, и бодибилдер нетрадиционной ориентации. Жутко наблюдать за ужимками и кокетством брутального с виду мужчины с наигранной, а местами гиперболизированной реакцией. Попивая кофе, он жеманно рассказывает своей напарнице, какой красавчик пришел на яхту с русским консулом, и как было разбито его сердце, когда он увидел, что тот запал на Леди Синяя Борода. Так меня окрестили, когда пройдоха-журналист, сделавший мое фото в институте экспертизы, написал в своем блоге, что первым моим мужем был Макс Петровский. Это чудовищная инсинуация, и я намерена поставить в этом вопросе окончательную точку. Конечно, я знаю кто такой Петровский, но никогда не состояла с ним в интимных отношениях, тем более не была его женой.

Допрос никто не записывает и не снимает на видео, а в Англии это считается грубейшим нарушением. Во время допроса они больше спорят о правильности написании слов на английском языке, чем вникают в дело. Никто не спрашивает, нужен ли мне русский переводчик, ведь протокол я должна подписать на родном языке.

Свою версию событий я излагаю без намека на волнение. Делаю акцент на том, что мой муж – гений, человек эксцентричный, мог психануть на мелочь, допустим, на грубость капитана и улететь домой. Это в его духе, и в семейном архиве есть подтверждения такого поведения. Меня просят прислать видео, но я отказываю, ссылаясь на то, что все записи хранятся в облаке, а пароль не помню – он записан у ассистентки, которая, кстати, тоже пропала.

Колоритная парочка с ухмылками переглядывается и решает, что раскрыла дело. Женщина-инспектор объявляет: мой муж – гуляка-изменщик – так сильно возжелал красотку-помощницу, что не смог устоять перед ее чарами и прямо со свадьбы увез в Париж. Завидую людям с такой фантазией. Бодибилдер от нее не отстает, говорит, что совершенно не удивлен моей вспыхнувшей агрессией и тем, что я их всех прикокнула. Так им и надо. Поделом. Вот только нужно сознаться, где я спрятала трупы. Мне очень хочется предоставить следователям фотографию «красотки-сердцеедки», чтобы доказать несостоятельность версии, но мне до сих пор не вернули мобильник.

В принципе, «гениальное» расследование можно было бы на этом закончить и передать дело в суд, но парочка не сдается, требует выдать орудие убийства. Положение спасает мое носовое кровотечение. Пока адвокат находит в кейсе пачку одноразовых платков, мои руки окрашиваются в алый цвет. От вида крови бодибилдер кладет голову на грудь и затихает. Мы предположили, что задумался, оказывается – в обмороке.

Вчетвером здоровяка выносят из допросной и укладывают в коридоре на диване. Воздух сразу очищается, дышать становится легче, кровотечение прекращается, а в допросную приходит следующая партия желающих пообщаться. Тогда меня осеняет: давно я не посещала медицинские учреждения. С присущим мне драматизмом я прижимаю руку к горлу, шепчу, что меня жутко тошнит, и выдаю утренний токсикоз за сотрясение мозга.

Берч мигом подхватывает мою тревожность. Требует отвезти меня на обследование, ведь при падении я могла повредиться. Вот тут я не расслышала, что дальше сказал адвокат: то ли головой, то ли рассудком. От того, кто так отчаянно хочет выслужиться перед начальством и наладить отношения с итальянской полицией, возможны оба варианта.

Уже рассвело, когда полицейская машина останавливается перед пустынным зданием больницы, двери оказываются закрытыми, а окна темными. Карабинеры звонят начальству и выясняют, что больницу еще два месяца назад закрыли на ремонт. После очередного звонка мне поясняют, что до ближайшей клиники час езды, но мы туда не поедем – в участок приехал комиссар и требует вернуть меня на допрос.

Тогда мы с адвокатом сами находим клинику, которая оказывается в пяти минутах езды, и встаем в позу: пока меня не обследуют, никаких допросов. Карабинеры неохотно соглашаются, но ворчат, что комиссар не любит ждать. Чтобы противостояние не затянулось, я начинаю изображать рвотные позывы, от чего они тут же мобилизуются и мчатся в клинику с включенной сиреной.

Мне делают рентген. Трещин и переломов костей черепа не обнаруживают, но головная боль, тошнота и потеря сознания говорят о сотрясении. Молодой врач во всем сомневается и с кем-то консультируется по телефону. Он сомневается, нужно мне делать МРТ или нет. Я со знанием дела говорю, что нужно.

◊◊◊

Голову распирает, как перекаченный воздухом мяч. Во рту пожар. С третьей попытки открываю глаза. Осматриваюсь. Я в своем номере. Принюхиваюсь. Чем пахнет? Кофе и сдоба! По ходу у меня белая горячка – мерещится еда. Не помню, когда я последний раз ел.

– Проснулся? – слышу я голос Петровича.

От резкого поворота башку стягивает обручем. Я стону и морщусь.

– Вставай. Гордееву повезли на допрос. Мне нужно, чтобы ты уже на начальном этапе вошел в игру.

Отмахиваюсь от него, как от пчелы, норовящей меня ужалить, и полупьяным голосом выдаю:

– Я в отпуске…

Петрович кидает в меня джинсы, на его руках остаются блестки. Он пытается от них избавиться, но без особого успеха.

– Отпуск отменяется! Официально! С этого момента я снова твой куратор. Новое начальство любезно предоставило тебя в наем.

Мой рапорт об отставке два месяца пылится на столе начотдела – желторотого птенца, которому я в отцы гожусь. Не знаю, по какой причине он его не визирует. Каждый раз, когда я задаю этот вопрос, он как факир вынимает из широкого рукава очередное дело и отправляет меня в тьму тараканью, обещая, что это последнее задание.

– Ефим Петрович, я вас уважаю, но к Эпсилону на дух не подойду.

Петрович хмурится, хочет что-то сказать, но его прерывает стук в дверь.

– Уходите. Заминировано.

Куратор открывает дверь и впускает… Гамлета! Я как увидел этого сыча, аж с кровати вскочил.

– А он что здесь делает?!

Меня резко ведет назад. Оп-па-па! Нельзя мне так резко вскакивать.

– На меня работает, – куратор поворачивается к Гамлету и спрашивает: – Ее допросили?

– По допросу информации нет, но наш чел сказал, что ночью адвокат-англичанин искал в сети контакты Авдеева.

Петрович хватает кепку и направляется к выходу.

– Адиль, ждем ровно пять минут. Не выйдешь – мы уезжаем. А ты продолжай себя жалеть.

Я успеваю собраться за три. Пока спускаюсь по лестнице, проглатываю сырную булочку и запиваю остывшим кофе. Вроде полегчало, но меня все еще штормит. В кафешке напротив заказываю двойную порцию американо на вынос и добавляю коньяка из фляжки. Только после этой смеси меня отпускает, но не сразу, а уже на подъезде к полицейскому участку.

Всю дорогу Гамлет глаз с меня не сводит. Любуется не стесняясь! От вида моих шмоток брезгливо морщится и воротит нос. Да! Я не стирал их очень давно. Нюхаю футболку, от меня реально воняет. Еще эти блестки…

Всей компашкой вваливаемся в полицейский участок и натыкаемся на Авдеева. Изображаем удивление. Спрашиваем, какими судьбами его занесло в прожаренное солнцем средиземноморское побережье. На что он отвечает, что час назад прилетел из Испании частным рейсом.

– К сожалению, сейчас Алекс повторно допрашивают. В перерыве между допросами ее возили на обследование. Ей не дали поспать, а это прямое нарушение условий содержания беременных, – вводит нас в курс Зиновий.

– Алекс беременна? – удивляется куратор.

– Добро пожаловать на борт! – кричу я громче, чем нужно. – Ящик Пандоры в своем репертуаре!

Хлопаю Петровича по плечу, тот одергивает меня и шипит, чтоб я угомонился.

– Врач подтвердил. Срок девять недель.

– Пусть сделают ультразвук. Она ведь и ложно может забеременеть.

И тут Петрович врезал мне в челюсть со всей дури. Ощупываю подбородок и трясу башкой. Кажется, зуб треснул.

С разных сторон доносятся угрозы полицейских вышвырнуть нас на улицу. Куратор извиняется и уведомляет пугливых павлинов, разряженных, как на модном дефиле, что все в порядке, так сказать, запоздалый воспитательный процесс сынка-переростка.

– Ну как? Мозги встали на место? – он упирает руки в бока.

А ударчик у него ничего. Вот тебе и клуб престарелых.

Я бурчу, что бить меня бесполезное занятие – в мозгах у меня дырки, как в сыре, и ухожу на поиск льда. Возвращаюсь ни с чем. К тому времени Авдеев уже выспросил у кого-то новости и вводит куратора в курс событий.

– За ночь они опросили основную массу свидетелей. Все утверждают, что видели, как молодожены ссорились на палубе. Он и раньше ее поколачивал, а тут как с цепи сорвался. Кричал, что она ему солгала. Кстати, это сказал тот самый капитан, что сначала высадил всех гостей, а потом вызвал полицию.

– Делишки свои прикрывал?

– Или получил от кого-то из гостей оплату с просьбой повременить с полицией, – выдаю я свою версию.

– Каким курсом они шли? – интересуется куратор, явно прокручивая в голове какую-то гипотезу.

Авдеев достает карту и начинает показывать маршрут.

– Прилетели во Флоренцию. Вышли в море из Ливорно. Должны были пойти к острову Сардиния, где планировали заночевать. Утром хотели обогнуть остров и высадиться здесь, в Лидо-ди-Остия. Но после звонка из лондонского офиса Эрхард дал приказ разворачиваться и держаться ближе к Риму. Друзьям сказал, что у него была запланирована важная встреча с шишкой из правительства, но из-за пересмотра расписания встречу перенесли на утро. В Лондон они с Сашей собирались вылететь из Рима.

– Труп не нашли?

– Ранним утром спасательная команда прошлась по всему маршруту. Вернулись ни с чем.

– Надо запросить данные по воздуху, – я вращаю пальцем, изображая вертолет. Отекший от пьянки палец похож на сардельку, амплитуда выходит слабенькой, и я поясняю: – С пирса я видел, как над морем летают вертушки. Его могли забрать прямо с судна.

– Хорошая идея, – Авдеев быстро набивает текст в мобильнике.

Куратору нравится, что я подключился к делу. Хлопает меня по плечу, мол, не держу на тебя зла.

– Было бы достаточно, если кто-то из гостей предоставил ей алиби. Но с этим будут проблемы, – Авдеев в нетерпении посматривает на часы.

– Почему? – тревожится Петрович.

– Основная часть гостей – родственники, бизнес-партнеры и друзья Эрхарда. Со стороны Алекс были тетя и дядя из Германии, но они не вышли в море, сослались на морскую болезнь и остались в отеле. От лондонского офиса я узнал: если Эрхарда признают без вести пропавшим, Саша потеряет сына.

– Как это? – куратор подбоченивается.

Я понимаю его озабоченность: отпрыск древнего рода был разменной монетой в обиходе двух сторон. Контора пообещала Алекс вернуть сына после окончания операции. Вернеру же сын давал возможность манипулировать женушкой.

– Кристоф – наследник Эрхарда. Если отец умрет до его совершеннолетия, опекуном должен стать один из родственников мужского пола по линии Гертруды. Утвержден целый список кандидатов. Они вправе отказать матери видеться с сыном. Это, кстати, для нее хорошая линия защиты. Но алиби лучше.

– Подождите, а как же закон и ее права? Разве анализ ДНК не доказал, что она мать? – вклиниваюсь я с наивняком на роже.

– Да кому нужен этот анализ, – вскипает куратор, – если она с его подачи постоянно находится под наблюдением трех психиатров. С точки зрения закона Алекс – неблагонадежная гражданка и мать.

Поднимаю брови и выпучиваю глаза.

– Почему? Алекс нестабильна?

– Ее трижды находили дезориентированной. С подачи Эрхарда психиатры поставили ей диагноз: послеродовая амнезия. – Петрович поворачивается к Авдееву и спрашивает: – Арест может отразиться на ее визе?

– Сейчас рассматривается запрос вида на жительство. На словах власти заверили Эрхарда, что паспорт она получит в течении месяца, но его аннулируют, если итальянцы официально предъявят обвинение. Вернеры все как один кричат, что на этой поездке настаивала Саша. Тучи сгущаются.

– Главное, дайте ей понять, что я здесь.

– В прошлый раз она даже бровью не повела.

– Тогда был рядом Вернер. Она могла перестраховаться.

Так Алекс сорвалась с поводка? Это плохо. С разведкой шутки плохи. Вот почему Петрович так бледен. Его подопечная не оправдала надежд. Это какая по счету? Третья? Я всегда говорил: бабы – слабое звено!

В вестибюль заходит курьер и закидывает пачку газет в автомат для прессы. На первой полосе Алекс в чем мать родила стоит в окружении двух женщин в белых комбинезонах. Я тыкаю куратора в плечо и показываю на утренний выпуск.

Адвокат кидает монету в автомат и вынимает газету.

– Засужу этих подонков!

Да, дельце Авдееву привалило что надо. Работы непочатый край.

– Возьми газетку, подрочишь на досуге, – шепчет мне в спину Гамлет.

Закипаю в мгновение ока. Куратор тоже его слышит и жестом указывает нам на дверь. Уйти мы не успеваем, из допросной выводят Алекс и ведут в туалет. Она без наручников, вся в крови. Растеряна и испугана. Ищет кого-то глазами.

Авдеев бежит к клиентке, следом направляются еще пять человек в костюмах и с дипломатами, что сидели все это время в полном безмолвии рядком на стульях. У Алекс целая армия адвокатов!

Петрович, отвечая на звонок, выходит из здания. А я, оставшись без присмотра, решаю попасться Алекс на глаза и проверить реакцию. Намеренно она меня не замечает или просто не узнает?

– Куда направился? – жужжит мне в ухо хвостик куратора. – На выход!

Кривлюсь в ухмылочке. Ну подловил, и что?

Выходим на улицу, куратор бледный, как поганка. Вручает мне допотопный мобильник.

– Езжай в отель. Я позвоню, когда понадобишься, – садится в «Инфинити» и машина быстро исчезает из виду.

Как только на горизонте появилась Алекс, Петрович снова держит меня на коротком поводке. Он решил, что и на этот раз я буду пыхтеть в носопырки и ждать со смирением монашки, когда же Фасадная Империя соизволит мне, тугодуму, все объяснить. Но нет, с меня хватит! Нужно нанести визит консулу и поторопить его ведомство с паспортом. Засиделся я в Италии. Пора домой! Интересно, если я без предупреждения чухну и как ни в чем не бывало заявлюсь в управление, меня развернут обратно?

◊◊◊

Приземистого вида комиссар лично ведет дознание в своем кабинете. Жидкие и блестящие от геля волосенки зачесаны назад. Сбритые виски подчеркивают оттопыренные уши. Его английский немного лучше – хоть не глотает согласные и нам не приходится переспрашивать. По одну сторону стола сидят: хозяин кабинета, инспектор, который вел дознание на яхте и стенографистка. По другую – я и Берч.

Приносят капучино с круассанами, но я делаю вид, что не замечаю подачки. Не удивлюсь, если секретарь комиссара плюнула в кофе и прочитала ведьмовское заклятье.

Увертюрой к допросу служит тема наших с Эрхардом отношений.

– Как давно вы женаты? – комиссар листает бумажки.

– Поженились пять с половиной лет назад, когда родился сын. Из-за постоянных переездов свадьбу решили приурочить к венчанию, – размеренно отвечаю я, скользя безразличным взглядом по кабинету и его владельцу.

– А знакомы сколько?

– Около десяти лет.

Сверив с записями в блокноте, он кивает.

– Когда вы узнали о его странностях? – комиссар щурится, сверлит меня колючим взглядом.

Демонстрирую спокойствие Будды.

– О чем конкретно идет речь?

– Он над вами издевался! Все это сказали! – пыхтит слуга закона, нацепляет очки и зачитывает с листа: – «Схватил за волосы и протащил через гостиную. Закрыл в спальне и не выпускал, пока из больницы не вернулся их сын».

Это сказала Мета, племянница Эрхарда. При ней разыгралась та жуткая сцена. Могло быть хуже, но позвонил врач и убедил мужа, что Кристофу лучше проходить реабилитацию с родителями дома. Эрхарда успокоил бодрый голос сына. Он зашел в спальню, приказал мне привести себя в порядок и встретить наше сокровище.

– Мой муж очень вспыльчивый и ранимый, если дело касается сына. В день, который вам описала его племянница, я оставила Кристофа под присмотром двух нянь и ушла по магазинам. Когда вернулась, сын был в больнице. Оказалось, он бегал в саду, упал, ударился носом, открылось сильное кровотечение. Няньки перепугались и вызвали реанимобиль. Когда Эрхард вернулся со встречи и узнал, что в момент инцидента меня не было дома, сорвался и сделал то, что описала Мета.

Я не стала говорить, что страх потерять Кристофа мог довести мужа до состояния неуправляемой паники или ярости. Поэтому он не может доверить его случайным нянькам или врачам. С сыном работают лучшие специалисты, которые тщательно подбираются адвокатами и экспертами. Не стала говорить и то, что я прощу любую выходку Эрхарда, лишь бы видеть улыбку сына, когда он встречает отца. Меня, к сожалению, он так не приветствует, хотя, конечно же, любит.

– Вас это устраивает?

– Идеальных людей не бывает. Есть особенности характера, с которыми мы можем примириться, – уверенно отвечаю я. – Эрхард редко выходит из себя, но, когда это случается, об этом судачат еще год.

Хотела добавить, что его сумасшествие дружит с моим, но не стала. Если двинется в эту сторону, то, вероятно, найдет вереницу диагнозов, которые мы с Эрхардом тщательно скрывали.

– Что произошло перед тем, как вы упали в обморок? – участливо спрашивает инспектор. По сравнению с комиссаром он ведет себя более профессионально. – Опишите, что помните.

– Мы разрезали с гостями торт. Потом немного потанцевали. Было душно и мы поднялись на верхнюю палубу. Эрхарду позвонили…

– Сколько времени прошло между тем, как вы поднялись, и звонком? – вклинивается с вопросом комиссар.

– Минуты три-четыре. Эрхард сказал, что заказал фейерверк, хотя знал, что я буду против.

– Почему? – искренне удивляется инспектор.

Я вопросительно смотрю на адвоката. Берч кивает, давая понять, что лучше сказать самой.

– Из-за покушения, которое было совершено на меня полтора года назад во время заказанного коллегами фейерверка на мой день рождения.

Комиссар отхлебывает кофе, слышит мои слова, закашливается и вопросительно переводит взгляд на инспектора. Тот пожимает плечами и отводит взгляд.

– Что за покушение? Где? Кто на вас покушался?

– Это было в Москве, где я руководила инвестиционной компанией. Многим не понравилось, что я пошла в разрез с завещанием бывшего владельца. Покушение до сих пор не раскрыто.

– Вы были женой Макса Петровского?

– Нет. Мы с мужем – его наследники. Петровский был близким другом отца Эрхарда. Какое-то время я работала на него бизнес-консультантом.

Меня пытаются насквозь просветить прищуренные глазки комиссара.

– Ваша клиентка, – обращается он к адвокату и тыкает пальцем в мою сторону, – строит из себя мученицу и рассказывает сказочку про отсутствие мотива. Пытается задурить нам голову. А мы не идиоты, как она считает. Мы нашли мотив и не один. Вот! – он придвигает лист и стучит пальцем по выделенному желтым маркером тексту. – Вернеры утверждают, что ее беременность имеет преференции в завещании, но не рожденный ребенок. На рожденных детей она не имеет прав. Это цена за принадлежность ее отпрысков к древнему роду. Так что у нее была причина поторопиться и прикончить муженька, чтобы не потерять и второго ребенка. Этот Вернер, – он крестится на католический манер, будто Эрхард уже мертв, – был жуткий тиран. Руки распускал. Жену держал под замком. Запрещал иметь подруг, общаться с родней. Никто бы такого не выдержал.

Адвокат набирает в легкие воздух и уже готов заявить протест, но комиссар поворачивается ко мне и тыкает в меня пальцем:

– Вы кто?!

Я молчу в недоумении. Он забыл, кого допрашивает?

– Avere la testa quadrata?¹ Доктор наук, как и ваш муж?

Комиссар складывает пальцы вместе и качает рукой вверх-вниз. На лице отражается брезгливая гримаса, будто он говорит не о научных достижениях, а об инфекции, которая распространилась среди женщин и отняла их у детей и мужей. Не дождавшись ответа, он громко возвещает, как бы подводя итог всего допроса:

– Она его убила и обставила так, чтобы все думали, что произошел несчастный случай!

Было очевидно, что несчастный случай произошел с его мозгами, скорее всего, в раннем детстве, наверное, мать часто роняла его вниз головой. С Эрхардом несчастный случай в принципе исключен.

Развить тему моей кровожадности комиссару не дают. Приехал Авдеев и весь состав лондонских адвокатов. Я прошу перерыв, чтобы посетить клозет, загаженный арестованными проститутками из Восточной Европы. Возвращаюсь в комнату для допросов, адвокаты уже сидят длинной вереницей вдоль стены и изредка бросают презрительные взгляды на итальянцев. Глава адвокатской конторы Генри Эдвардс начинает речь, видимо, заготовленную еще в самолете, напористо и с вызовом. По мере перечисления причин, по которым он считает задержание его клиентки незаконным, голос нарастает и звучит уже как набат. Апофеозом монолога становится нота протеста, подписанная британским консулом.

Комиссар изучает документ, минуту рассматривает меня крысиными глазками и никак не может понять, какое отношение ко мне имеет Великобритания, ведь на яхту приезжал российский консул. По его словам, ни адвокат, ни я не выказали протест по поводу задержания, поэтому он не видит здесь нарушения закона. Все это выглядит как шапито, моему возмущению нет предела. Но я глотаю обиду, давая адвокатам возможность выполнять свою работу, и они меня не подводят.

Отдавая мой паспорт, комиссар предупреждает, что до результатов предварительного расследования мне рекомендовано не покидать Италию. Личные вещи я смогу забрать только после экспертизы. Конечно, я не собираюсь оставаться в этой стране и ждать, когда квестура соизволит снять меня с крючка, а намереваюсь со всей адвокатской командой немедленно отправиться в аэропорт и вылететь в Лондон. Раз паспорт у меня – я свободна в своих передвижениях.

На выходе из участка меня окружают друзья Эрхарда и наперебой тараторят о подключенных к делу высокопоставленных чиновниках и дипломатах. Со вчерашнего вечера я ничего не ела, у меня кружится голова, и я прошу подать машину.

– Саша, я звонил на аэродром. Самолет на месте. В принципе, мы можем вылететь хоть сейчас. Эрхард не давал о себе знать с момента разворота яхты, —докладывает Олег. – Мы отследили внедорожники секьюрити. Сигнал идет с севера, почти у границы со Швейцарией.

Пожимаю плечами. У Эрхарда явно изменились планы. Но почему он недоступен? Если разозлился на меня, то ответил хотя бы заму.

– Кристоф в порядке?

– Я звонил дважды. Обрисовал ситуацию и приказал усилить охрану и не выпускать Кристофа из дома. Сейчас он играет в своей комнате.

Звук тормозов заставляет нас оглянуться. Перед зданием полиции тормозит фургон с логотипом местного телеканала. Кто-то кричит:

– Журналисты! Саша, быстро в машину!

Не успеваю я шагу шагнуть, как сзади раздается автоматная очередь. Резкая боль пронзает мне спину. С глухим вскриком я падаю на мостовую. В следующие секунды ощущаю себя в невесомости, под моим телом во все стороны расплывается алая лужа.

Кто-то злобно кричит на русском языке: «Исер Лофман передает привет!» и убегает. Визг шин, а потом мертвая тишина, будто все живое вымерло в одно мгновение.

◊◊◊

В консульстве я торчу уже не меньше часа. Подхожу к окошку на выдачу документов и узнаю, что мой паспорт забрал консул, а его срочно вызвали в Лидо-ди-Остия.

– Как? Опять?

Работница консульства пожимает плечами и виновато улыбается.

– Оставьте свой номер, я позвоню, когда он появится, – услужливо предлагает она.

– Не надо, у меня есть его номер, – бью кулаком по стойке и слишком громко хлопаю дверью. Знаю, девчонка ни при чем, можно было не грубить, но, когда на моем пути появляется Алекс, я становлюсь злым, как черт.

Сажусь в такси и еду в гостиницу. Мне нужно остыть или я устрою себе внештатный закат карьеры. Пока еду в квартал Саларио, думаю о предстоящей подготовке к последней операции. На этот раз я выставлю ультиматум: пусть желторотый подпишет приказ на увольнение, и только потом я приступлю к новому заданию. Так что с выпивкой пора закругляться. Неплохо бы сходить в сауну и выпарить из себя остатки алкоголя.

Последняя операция – и я навсегда распрощаюсь с Конторой. Чем буду заниматься после отставки я пока плохо понимаю, но от работы утомился так, что никакой отпуск не снимет накопившуюся за четверть века усталость.

Заглядываю в телефон. От Майи, моей нынешней пассии, пришло восемь сообщений. Не хочу отвечать. Сейчас муторно даже по буквам стучать. Девчонка ждет не дождется приглашения переехать ко мне, а я все медлю. Мне и так тошно, а от присутствия женского пола в моей квартире прямо выворачивает. Предпочитаю встречаться на нейтральной территории. В любой момент можно схватить вещички и драпануть. Подобное желание возникает каждый раз, когда кто-то пытается меня приручить, а Майя очень старается.

Приезжаю в отель, отдаю футболку и джинсы в стирку. Надеваю халат и двигаю в сауну. Еле втиснулся. На кого рассчитаны эти габариты? На лилипутов? Пока устраиваюсь на полке, обжигаю бедро, стукаюсь башкой о потолок и чуть не ломаю палец в деревянной решетке. Распарившись, прыгаю в бассейн и от души плаваю. Беру на рецепции бутилированную воду и двигаю в номер. Как только ложусь на кровать, вырубаюсь и сплю до обеда.

Открываю глаза и минуту соображаю, где я и почему проснулся. Настойчивый стук в дверь заставляет меня вскочить с кровати. Шлепаю к двери, открываю и охаю, как при ранении. Гамлет.

Прихвостень куратора осматривается и выглядывает в окно. Оцениваю его видончик: возбужден, волосы всклочены, глаза на выкате. Входит куратор. Видок еще похлеще. Чубчик взъерошен. Потирает руку – она у него ноет от нервяка.

Даже после сна мысли работают только в одном направлении. Я ухмыляюсь.

– Что? Ящик Пандоры выкинул очередную подставу?

Петрович плюхается в кресло и глядит на меня, как на Иуду.

– По-видимому, новости ты не смотрел.

Тон мне не нравится, я мгновенно остываю.

– Нашли тело Вернера?

Куратор мотает башкой, с жадностью пьет воду из бутылки и, утирая рот, выдает:

– Час назад на выходе из полицейского участка стреляли в Алекс. Сейчас ее оперируют, наши эксперты сказали, что надежды мало – потеряла много крови.

Ноги подкашиваются, я плюхаюсь на кровать и пытаюсь переварить новость.

Гамлет протягивает планшет. Показывает два видео: очевидцев и репортаж журналистки. На первом видео парень снимает девушку на фоне полицейского участка, оба хохочут. Из здания выходит Алекс, к ней кидается свита, пытается что-то до нее донести. Она дает понять, что не может говорить, морщится, показывает в сторону машины. Рядом останавливается синий минивэн «Фиат», из него выныривает оператор, журналистка и еще пару человек. Бегут к толпе. В этот момент открывается пальба. На видео стрелка не видно. Как только раздаются выстрелы, парень пригибается и минуту на экране я лицезрю трещину в асфальте, через которую пробивался желтый цветок. Слышны крики, визг шин, тачка срывается с места. На этом запись прерывается.

На втором видео оператор, что бежал за журналисткой, тоже толком не успел ничего заснять. Вижу лицо Алекс крупным планом. Журналистка на английском кричит ей в спину: «Саша! Что произошло с вами на яхте? Чья была на вас кровь?». Затем пальба, крики. Первой падает журналистка, вторая Алекс, а за ней крепыш с седой прядью на челке. Оператор пригнулся, и опять схожая картина: потрескавшийся асфальт и чьи-то ботинки.

Вскакиваю и начинаю наяривать по номеру круги. Места для маневра не так много: то задену ноги Петровича, то ударюсь об угол кровати.

– Вы были там после покушения? – показываю на планшет.

– Нет. Квартал оцеплен. Пришла подмога из Рима. Нам к участку не пробиться. Даже Авдеева не пустили.

– Где он сейчас?

– Дежурит в больнице.

– Вернер так и не объявился?

Куратор качает головой.

– Как думаете, это он хотел ухлопать Алекс?

– Авдеев сказал, что стрелявший выкрикнул: «Привет от Исера Лофмана».

– Исер? – таращусь на Петровича. – Соглядатай за сделкой по акциям! Так вот откуда прилетело! – тру шею и морщусь. Я этого Исера недооценил. – А где Вернер? Нашли его следы? Мобила? Самолет? Что слышно о секьюрити? Пропали двенадцать человек?

– Тринадцать, – поправляет меня куратор. – Исчезла Линда Беккер, помощница Алекс.

– Все в одно время?

– Временна́я шкала, логистика и трафик пока не ясны, – пространно отвечает куратор, он явно что-то знает, но меня не собирался посвящать. – Вернер уехал с охраной, тут сомнений нет. У Алекс часовой провал в памяти. Сейчас полиция собирает отснятый материал у гостей. На расследование выделили большие ресурсы. Дело громкое. Вмешались спецслужбы и дипломатия. Адиль, мы не можем оставить ее без поддержки.

– Что от меня нужно? – скриплю я, как несмазанный шарнир.

– Занять место ее главы безопасности, но с этим будут проблемы.

Мне и так сложно влезать в шкуру Руслана Закирова – честно говоря, думал, что с этой легендой я распрощался раз и навсегда – а тут еще какие-то внешние условия.

– Вернер оставил инструкции на мой счет?

Петрович мотает головой, протяжно вздыхает, будто готовится выразить соболезнование. Просит Гамлета включить телек и отслеживать новости в Интернете. Придвигается ко мне ближе.

От обстоятельной подготовки к разговору меня продирает мороз по коже, точно сижу на льдине в одних трусах. Что там за новости? Очередная подстава?

– Когда ты был на Корсике, на Алекс в день ее рождения было совершено покушение.

Капец какой тунец! То есть сегодняшнее покушение – не единственная попытка свести с ней счеты. В прессе об этом не было ни слова. Почему меня держали в неведении? Боялись, что слечу с катушек и завалю задание?

– Тогда она отделалась вывихом руки. Помнишь Виктора Доронина?

– Конечно, я сдавал ему дела.

– Он заслонил Алекс от первых двух выстрелов. Третью и четвертую пули схватили телохи. Доронин скончался еще до приезда скорой, остальные успешно перенесли операции.

– Стрелка задержали?

– Ликвидировали.

– Наемник?

Куратор подтвердил.

– Кто заказчик?

Петрович беззвучно произносит: «Исер».

– Пока это закрытая информация, – еле заметным кивком Петрович показывает на Гамлета, давая понять, что у него нет доступа.

По телеку передают очередной репортаж об Алекс. Первым делом огорошивают зрителей сенсационной новостью: Алекс Петровская и Саша Вернер – одно лицо. Мы с Петровичем переглядываемся. Оба понимаем, что это заказуха, но от кого? Кому выгодно, чтобы следствие и общественное мнение соединили концы именно таким образом? Как ни старалась Контора спрятать Алекс от ее врагов – все безрезультатно, и отъезд в Лондон ничего не решил.

– Так в чем проблема? Почему я не могу приступить к работе?

Петрович трет руку, снова тяжкий вздох. Как же ему не хочется раскрывать причину. Давлю на него тяжелым взглядом. Что опять замутила Фасадная Империя?

– Я приехал в ресторан, где до покушения «Эпсилон» гулял всем коллективом. Объект все еще держали в изоляции. Шла интенсивная проверка здания. Алекс потребовала тебя вернуть, но я знал, что на это ответят наверху и сказал: «Руслана Закирова больше нет». Я имел в виду, что ты скинул легенду и задействован в другой операции. Но она сделала вывод, что ты погиб, а я не стал переубеждать. Она хотела знать, где, когда и при каких обстоятельствах, но я сказал, что это закрытая информация.

Действия куратора я прекрасно понимаю, у него не было другого выхода. Алекс могла встать в позу, заморозить сотрудничество и в ультимативной форме требовать моего возвращения. Но с самого начала операции Контора отдавала предпочтение Вернеру, остальное было на втором плане. Для боссов он ценный актив.

– Если после наркоза она выскочит из легенды и снова станет Алекс Гордеевой – операция на грани срыва.

– Не понял.

Куратор набирает в легкие воздух и на одном дыхании выдает:

– Из холдинга «Эпсилон» в день завершения «Протокола-17» объект вышла как Алекс Петровская, а в Лондон через три дня прилетела как Саша Вернер. Наши специалисты применили технику психологической подмены, которую Вернер практиковал на ней в диспансере, но немного ее видоизменили.

Не верю своим ушам. В докладе я подробно описал, как эксперименты Вернера негативно сказались на психике Алекс, но Контора задвинула мои записульки и пошла коротким путем. Небось, на этом варианте настаивал сам Вернер.

– Алекс знала, что вы устроите фарш из ее мозгов? – я начинаю заводиться. На собственной шкуре я не раз испытал, чем все это чревато.

Куратор делает вид, что внезапно стал глухим.

Перед глазами мелькают кадры из видео, которое Алекс раздобыла через медсестру психушки. На них она продемонстрировала уникальную способность проникать в придуманные легенды, но проблема была в том, что после продолжительного сна она снова становилась собой.

– Связь с Алекс была запланирована только в чрезвычайных ситуациях, поэтому мы не рисковали ее легендой. А когда группа наблюдения засекла контакты Вернера с правительственной верхушкой, нам пришлось выводить Алекс из спячки. Она молчала два месяца, а потом вышла на связь и передала аудиозапись, на которой подробно изложила план Вернера. Алекс утверждала, что он готовится передать важные разработки британскому правительству, а позже намеревался с ней и сыном исчезнуть. У нее были доказательства, она планировала передачу документов, но больше не вышла на связь.

– Эта информация хоть как-то подтвердилась?

– До сегодняшнего дня – нет, но вмешательство дипломатов и МИ6 в исчезновение Эрхарда говорит, что Алекс была права.

– В чем вы сейчас видите проблему?

– Проблема в том, что мы просили Алекс стать Сашей Вернер на год. Год прошел три месяца назад. Если она очнется в больнице как Алекс Петровская, то предъявит нам императив.

– Вернер ее не отпустит, – я вскакиваю и снова начинаю ходить по комнате.

– Она это знает и пытается найти выход. Думаю, беременность из этого разряда – Алекс даст возможность видеться Вернеру с дочерью, а он ей с сыном.

Разговоры о новой семье Алекс меня раздражают, я перевожу тему:

– Если Алекс считает, что я мертв, зачем мне вступать в игру?

– Ты вступишь в игру, если после наркоза она проснется как Алекс Петровская и заголосит, что она вдова Макса, а Вернер – насильник. Тогда ты заберешь ее из клиники и увезешь в убежище. Если Эрхард не вернется через сорок дней после исчезновения, Алекс вступит в наследство.

– Насколько я понял, брачный контракт не в пользу Алекс?

– Это затрагивает только сына. В вопросе воспитания Эрхард проявил принципиальность. Он хотел, чтобы мальчика воспитывал мужчина из рода Вернеров. Касательно денег, Алекс – прямая наследница его финансового и интеллектуального капитала.

Наши хотят прибрать к рукам разработки конструкторского бюро Вернера. Все проще пареной репы. Кто контролирует Алекс, тот владеет капиталом Вернера и его военными разработками. Алекс еще не выработала свой ресурс, и в случае сброса легенды я должен ее эвакуировать, обеспечить безопасность и вернуть в личину Саши. Последнее нереально, пока она без сына и со мной. Куратор это отлично понимает. Значит, меня выведут из игры, как только она оклемается и будет готова к работе.

Глава вторая. Рефрен

Дикая боль выталкивает меня из тревожного сна, в котором я бросила Икару фразу: «Нужно поставить точку в наших отношениях». Он смотрит на меня с непониманием. Я знаю, нас прослушивают. Запись последнего разговора пополнит полугодовую аудиотеку. Ей присвоят порядковый номер, проставят дату. При необходимости проанализируют специалисты, которые обратят внимание на интонации и интервалы между слов. Дадут оценку его придыханию и легкому дрожанию моего голоса. Да, мы оба взволнованы, ведь уже через час он выйдет из отеля и поедет на базу, где будет проходить подготовку к заданию, которому отдаст не только свой опыт и навыки, но и собственную жизнь.

Икар считает, что я веду себя неблагоразумно. Подставляюсь и навлекаю на себя гнев Эрхарда, ведь он неотрывно следит за моей подготовкой и наверняка прослушает запись этого разговора. Тогда я, конечно, не знала, что вижу ГБ в последний раз, но сейчас, во сне, эта истина отстукивает в моей голове обратный отсчет. Нужно что-то предпринять. Молю его сделать, как я прошу, ведь мне доступна информация, которую он еще не знает.

Его глубокий и богатый обертонами баритон пытается перекричать какая-то настырная итальянка. Она врывается в сознание и слишком громко комментирует показатели моего состояния. Светит мне в глаза и спрашивает слышу ли я ее.

Щурюсь и недовольно ворчу.

– Как вас зовут? – спрашивает она меня по-английски.

Пожалуй, это самый сложный вопрос из всех, какие можно представить.

– Гражданка, назовите свое имя и фамилию, – говорит кто-то по-русски.

Поворачиваю голову и вижу коротко стриженного брюнета лет сорока. Вид недоброжелательный. В его ванной неравномерное освещение или во время бритья жена бухтела под левую руку, от чего он резался и психовал. В уголках губ остатки томата, будто пришел сюда прямиком из пиццерии. Медицинская шапочка небрежно сдвинута, наверное, надевал наспех. Синий халат узок в плечах. В руках держит мобильник. Скольжу глазами по бейджу, на котором латинскими заглавными буквами выведено «MIKHAIL KOZLOV. INTERPRETER».

Интересно, где это я? Оглядываюсь по сторонам. Больничная палата залита солнечным светом. Перед моей койкой, а она единственная в палате, стоят двое врачей и медсестра. Вокруг меня с десяток пищащих аппаратов. Персонал отключает технику и откатывает ее к двери. Вижу, как белая бабочка бьется в оконное стекло, прямо как я о стенки своего сознания.

Дверь распахивается, в палату забегает Мария, сестра моей матери. Они с мужем проживают в Бергене. Что она здесь делает и почему плачет?

– Саша! – бросается она ко мне.

Так меня называл только отец. С чего это Мария впала в ностальгию?

Я все еще не могу отойти ото сна. Там было хорошо и безопасно. А в реальности господствует боль. Приподнимаю голову, пытаюсь себя осмотреть, но персонал просит меня ничего не трогать. Ждут хирурга, который меня оперировал. Он расскажет о ходе операции и даст рекомендации.

Операции?! Я в ужасе!

– Что случилось? – растеряно шепчу я.

– Ты не помнишь? – Мария плачет и прикрывает ладонью рот.

– Нет, – тянусь к пластиковому стакану с водой, – хочу пить.

Дрожащими руками Мария подает мне стакан. Привстаю и морщусь от боли. Персонал встревоженно вокруг меня кудахчет. Переводчик напоминает, чтобы я не шевелилась, у меня могут разойтись швы. Утолив жажду, вытираю рот тыльной стороной ладони и спрашиваю у тетки:

– Где я?

– В Риме. В больнице.

– Как я оказалась в Италии?

– Вы с Эрхардом приехали сюда в свадебное путешествие.

– Ужасная шутка, тетя. Трудно себе представить даже наш разговор, а уж свадьбу… – Я излишне оптимистично смеюсь и отмахиваюсь. – Придумай что-нибудь более реалистичное.

Мария всплескивает руками и бормочет: «Боже всемогущий».

Такое ощущение, что из ностальгического сна меня погрузили в кошмар.

– Что последнее вы помните? – осведомляется переводчик и сует мне мобильник чуть ли не в рот.

Я морщусь и отталкиваю его руку. Кто его сюда пустил?

Заходит седовласый мужчина в костюме-тройке. На плечи небрежно наброшен халат. Мне говорят, что это хирург. Итальянцы галдят, как на рынке. Переводчик судорожно пытается разгрести все, что они нагромоздили в кучу. Хирург, как учитель перед школьниками, поднимает руку и просит тишины. Рассказ начинает без предисловий и стандартных вопросов типа: «Как ваше самочувствие?».

Оказывается, в меня стреляли. Этот факт я воспринимаю, как фантазию умалишенного, и укореняюсь в мысли, что я еще сплю. По словам хирурга, одна пуля прошла навылет, не задев жизненно важные органы, другая попала в брюшину. Ему жаль, но шоковое состояние и внутреннее кровотечение спровоцировали выкидыш. От этой новости у меня отвисает челюсть.

Я перевожу взгляд на тетку, она все еще всхлипывает.

– Мне так жаль, Саша.

– Какая беременность? Как я вообще могла забеременеть? Непорочно что ли? У меня секса не было восемь месяцев. После покушения я безвылазно жила в «Эпсилоне». Секьюрити ко мне даже помощника без присмотра не пускали. Вы сбрендили? Может, палату спутали и вам дальше по коридору?

Смотрю на лист назначения. В графе «Имя пациента» написано: Саша Вернер. Ничего не понимаю. При чем тут Вернер?

– Ты что, сказала им, что моя фамилия Вернер? – таращусь на тетку с такой ненавистью, на какую только способна. – Что за дикие шуточки?

Козлов переводит хирургу мои посылы. Тот хмурится, переглядывается с коллегами. Не нравятся мне эти взгляды. Обычно после таких переглядок мне вкалывали очередную порцию транквилизаторов.

Тетка еще громче охает и ахает.

– Какое, по-вашему, сегодня число? – спрашивает меня переводчик.

– Откуда мне знать? Может я тут провалялась без сознания две недели и теперь за окном лето.

– Но сейчас действительно лето. Сегодня пятнадцатое августа, – он показывает календарь в телефоне.

– 2017-й? – мотаю головой. – Не может быть…

Вопросительно смотрю на тетку. Та кивает. Ничего не понимаю, я что, все это время была в коме?

– Что вы помните?

– «Москва-Сити». «Эпсилон». Закончилось собрание акционеров. В сопровождении главы безопасности я иду к лифту. Спускаемся на парковку. Я сажусь в служебный «Майбах». И… – я запинаюсь.

– И? – торопит меня Козлов.

– И все… – удивленно отвечаю я.

А действительно, что дальше? Ведь что-то же было. Вспомнила! Кто-то из силовиков сел в машину, поздоровался, поздравил с успешно проведенной операцией, тихо и вкрадчиво заговорил со мной о будущем. Помню цитрусовый аромат его туалетной воды и мягкий, убаюкивающий тенор. А вот лица не помню. Помню, как зевнула, захотелось спать. Потом провал. Что он говорил? Ведь он что-то говорил… при чем очень важное…

– Какого числа это было?

– Двадцатого мая 2016-го. Это была пятница. Конец рабочей недели.

– Где, по-вашему, вы были год и три месяца? – с насмешкой спрашивает переводчик, похоже мои слова его не убедили.

– Не знаю. Честно говоря, я не удивлюсь, если мне все это снится.

– К сожалению, это не сон. В вас стреляли прямо перед полицейским участком.

– А что я там делала?

Тетка намеревалась мне что-то рассказать, но врачи бесцеремонно выталкивают ее в коридор, а переводчику дают инструкции, что можно, а что нельзя говорить. Жаль, что я не знаю итальянский, но «читая» лица медперсонала, могу предположить, что в ближайшие часы меня переведут в психиатрию.

– Назовите для протокола ваше имя и фамилию? – переводчик опять сует мне под нос мобильник.

– Меня зовут Александра Гордеева.

– Сколько вам лет?

– Смотря какой сейчас год. Лично я склонна не верить в ваши бредни.

– Хорошо, – он тяжело вздыхает, – допустим сейчас май 2016-го. Сколько вам лет?

– Полных двадцать шесть.

– Где вы проживаете?

– В Москве, – не хочу афишировать апартаменты в «Москва-Сити» и называю адрес родительской квартиры.

– Последнее, что вы помните – события двадцатого мая 2016 года?

Я киваю, переводчик просит меня подтвердить вслух.

– Да.

– Вы замужем?

– Нет.

Хочу добавить, что я вдова, но передумываю. Не хочу, чтобы Томатный Рот узнал о Максе.

– У вас есть дети?

Сложный вопрос. Если скажу, что да, вылезет история с суррогатной матерью, но в создавшейся ситуации я не хочу вмешательства Эрхарда. Пока я не готова с ним говорить.

– Я не рожала, – уверенно отвечаю я. Думаю, с точки зрения закона, это самый грамотный ответ, и врач его подтвердит.

– Пока все. После перевязки вам дадут обезболивающее, вы поспите, а потом вам придется поговорить с полицией, и хочу предупредить, что ваши показания их не обрадуют.

– Мне кто-нибудь объяснит, что происходит?

– После допроса вам все расскажут.

– Если меня будут допрашивать, то я вынуждена обратиться к адвокату, а он в Москве. Так что передайте полиции: пока он не прилетит, я слова не скажу. Я знаю свои права. Допрос без присутствия адвоката незаконен.

– Как фамилия вашего адвоката?

– Авдеев.

– Зиновий Авдеев здесь, в больнице. Я говорил с ним перед тем, как подняться к вам в палату.

– Зиновий здесь? – от удивления у меня брови ползут на лоб. – Когда он приехал?

– Сутки назад, когда вас арестовали.

– Арестовали? Почему меня арестовали? Что я сделала?

Переводчик поспешно прощается и покидает палату. Я ожидаю, что придет Авдеев и объяснит, что происходит, но он не появляется.

◊◊◊

От полиции Авдеев получил записи отснятого видео гостей, команды и персонала. Теперь мы можем восстановить передвижения сладкой парочки – Вернера и Алекс – поминутно. Они были с гостями, пока помощник Вернера не всучил ему мобильник. Вернер вышел на палубу и ответил на звонок. Алекс оценила его настрой и двинулась следом. Он обернулся на звук ее шагов и жестом дал понять, что занят. Немного отошел в сторону и продолжил разговор. Он практически не раскрывал рта, в основном слушал. Потом что-то сказал Алекс, она опешила, но никакого скандала не было. Она поспешно спустилась по винтовой лестнице в каюту для новобрачных.

К Вернеру подошел его заместитель и с минуту они говорили, посматривая на гостей. Заму кто-то позвонил. Он взглянул на мобильник, что-то сказал Вернеру. Оба схватились за рации и повернулись в сторону приближающихся двух катеров. Зам ушел в рубку. Команда засуетилась. Видимо, это тот самый момент, когда Вернер дал распоряжение развернуть судно.

Потом загадочный разговор с дамочкой в белом платье. Лица не видно. Я сразу понял, что это не Алекс, она так активно не жестикулирует. Разговор продлился не более двух минут. Вернер прервал собеседницу и сел в один из катеров. Когда он отчалил, она присоединилась к гостям.

На палубу вышла моя бывшая подопечная, в руках дамская сумка, за ней плетется девчонка лет двадцати с лошадиным лицом. Она загородила Алекс от проезжающего катера. Девчонка дернулась, пыталась ухватиться за Алекс, но та потеряла равновесие, отшатнулась, и ее помощница упала в воду, а вскоре и сама Алекс распласталась на палубе.

Я останавливаю запись и говорю, что нам нужно искать труп Линды Беккер. В нее стреляли, она явно не выжила. Кто-то дождался, когда Вернер свалит, и попытался прихлопнуть Алекс, но помешала помощница.

Третий час мы с куратором и Гамлетом шерстим свидетелей, откликнувшихся на призыв Алекс выплатить вознаграждение за любую информацию о местонахождении ее мужа. Честно говоря, я в этом не вижу смысла, но до приезда консула надо чем-то себя занять.

Паспорт мне возвращают ближе к вечеру. Сообщаю шефу, что могу теперь вылететь, но мне приказывают оставаться под крылом куратора, пока не разрешится ситуация. Я встаю в позу, говорю, что пойду на это только взамен на подписанный приказ о моей отставке. Через час все решается. Петровичу тут же докладывают, что я пытался свалить, и что это мое последнее задание. Он журит меня скрюченным пальцем и хмурится.

– Слинять хотел?

Развожу руками, мол, что с меня возьмешь.

– Раз такой шустрый, езжай в порт, узнай все о двух арендованных катерах.

На записи мы четко видели номера, переписываю их в блокнот и, прихватив с собой местного связного, укатываю в порт.

Близко подъехать к конторе по аренде судов мы не можем, две полицейские машины перегородили подъездную дорогу. Отправляю связного на разведку, а сам приоткрываю окно и закуриваю. Через полчаса он возвращается и докладывает:

– Дело такое: в ночь происшествия на торжество было заказано два катера для сопровождения яхты. На них рассекала охрана. Катера не вернули. Один катер пропал бесследно, второй утром нашли на якоре у причала с помятым боком и дырками от пуль. Хозяин сказал полицейским, что страховая компания уже затребовала счет. Собираются покрывать убытки.

– То есть страховая узнала об инциденте раньше полиции… – я морщусь, не нравится мне эта страна. Бардака больше, чем у нас. Свалить бы поскорее. – Разузнай, что там с показаниями навигатора найденного катера и где прервалась связь с первым катером. Может, затонул?

Связной намекает о лавэ. Куратор выдал на этот случай пресс, и я отсчитываю озвученную сумму.

– Дай ключи, я тоже пройдусь и осмотрюсь, – прошу я связного и смотрю вслед отъезжающим полицейским машинам. Быстро они закруглились. Экспертами и не пахнет. Такое ощущение, что фараоны хотят замять это дело.

Закрываю машину и плетусь к причалу. Солнце медленно закатывается за горизонт. Вдоль набережной включаются фонари. Пляж потихоньку редеет, народ расходится по отелям. Прохаживаюсь мимо кафешек и баров. Навернуть бы сейчас стопарик-другой, но нельзя. Куратор три шкуры с меня снимет. Жара под сорок градусов. Хорошо, что я в шортах, иначе бы совсем спарился. Не люблю работать в курортных зонах. Люди отдыхают, а ты вкалываешь.

Покупаю бутилированную воду и иду к пирсу. Приглядываюсь к катерам и замечаю тот самый, что нашли поутру. Его явно таранили в бочину. Автоматная очередь прошила корму. На поверхности воды вокруг катера тонкая пленка топлива.

Звоню куратору, докладываю новости и вношу предложение:

– Надо арендовать катер и проехать на место потери связи. Фараоны не будут этим заниматься, как я понял, а хозяину – по барабану, раз страховая обязалась покрыть убытки.

Куратор громко сопит в трубку. Решение дается ему с трудом.

– Лады, утром берите подходящую посудину и дуйте по ветру.

В восемь утра мы с оборудованием уже на месте. Сканируем дно и видим на рифе затопленный катер. Связной оказывается опытным дайвером и вызывается проверить. Ныряет и пропадает. Пока жду его, маюсь от борта к борту. Наконец-то он выныривает и, сняв маску, выдает:

– Нашел катер! Правый борт разворочен. В каюте плавают три трупа. В рубке – еще один. На всех надеты маски, похожие на кислородные. Вероятно, на палубу бросили дымовуху или газ. Что будем делать?

– Не нам решать, – тянусь к мобильнику и звоню куратору.

Петрович выслушивает новость про находку, приказывает сделать снимки и вернуться в отель. Битый час мы ищем камеру для подводной съемки и снова отправляемся по последним координатам затонувшего судна. Но нас ждет большой облом. На месте уже стоят два полицейских катера. Мы проплываем мимо, делая вид, что выбираем место для погружения, но нам дают понять, что такое близкое соседство нежелательно. Я даю команду на разворот.

Когда мы подъезжаем к отелю, замечаю, что на стоянке уже маячат знакомые фигуры, и шлепаю к «Инфинити» куратора. Петрович, Авдеев и еще какой-то мужик что-то оживленно обсуждают. Завидев нас, куратор спешит навстречу.

– Все еще хуже, чем мы думали, – с ходу начинает Петрович, вцепляется в мой локоть и тащит меня в сторону. – Алекс заявила, что не помнит ничего, что было после окончания «Протокола-17». То есть после двадцатого мая прошлого года.

Я сажусь на скамью и задумываюсь. Что это означает для Конторы? Алекс не сможет рассказать в деталях, как разоблачила Вернера. Пятнадцать месяцев работы впустую. Начальство не обрадуется.

– Мы вызвали специалиста, работавшего с Алекс перед отправкой в Лондон. Попытаемся вернуть память.

С озадаченным видом к нам подходит Авдеев.

– Меня беспокоит ее амнезия, – говорит нам обоим куратор, потом спрашивает у меня: – Что думаешь?

– Думаю, ранение вышибло Гордееву из легенды. Саша была настолько чуждой Алекс, что сознание не готово открыть пережитое в ее личине. Она же ненавидела и боялась Вернера, а вы заставили ее работать под прикрытием. Двойная нагрузка на психику.

◊◊◊

Первая перевязка вызывает шок. Теперь на моем животе два перекрестных шрама, будто ведьму крестом пометили. После перевязки мне дают снотворное и я сплю до утра. Дважды просыпаюсь дезориентированной, кричу от страха, не могу понять, где я и как здесь оказалась.

У моей палаты дежурит новая переводчица. У нее нет бейджика, но при первом же общении она с гордостью представляется: «Маргарита Моретти». Девушка оказывается излишне навязчивой. Почему-то она считает, что дальнейшее общение невозможно, если в красках не рассказать о своей жизни. После ее второго приступа болтливости я боюсь открыть глаза. Кажется, что она за мной наблюдает. Как только я просыпаюсь, она тут же оказывается рядом и вводит меня в курс событий, происходящих не только в больнице, но и за ее пределами. Икар бы меня за это отругал. Сказал, что в такой ситуации я должна впитывать информацию как губка. Ведь не знаешь, когда и что тебе пригодится.

У меня статус местной сенсации. На меня приходят посмотреть медработники и пациенты из других отделений. Подозреваю, что за короткое созерцание моей персоны персонал оттопыривает карманы. Наверное, уже и таксу установили.

То и дело ко мне пробираются журналисты. Последний оказывается таким наглецом, что просит улыбнуться в камеру. Персонал не спешит прогонять нарушителей моего спокойствия. Поэтому после третьего свидания с настырными «ухажерами» я настаиваю на звонке адвокату и излагаю Авдееву свои требования.

Через час к больнице подъезжают два джипа. Из них выходят пять крепких мужчин в костюмах. Они сразу вызывают интерес у журналистов, дежурящих у главного входа. Стоя у окна, Маргарита красноречиво комментирует происходящее, я будто вижу все своими глазами.

Именно моя охрана выясняет, что к палате приставлены двое полицейских, но таких нерадивых, что на пост заявились, только когда по больнице прошел слух о новом режиме содержания Леди Синей Бороды. Моя выходка не осталась безнаказанной. Уже через час по приказу начальства карабинеры надевают на меня наручники. По их словам, с такой охраной мне не составит труда прорваться через полицейское оцепление. Я усмехаюсь. Как наручники помешают телохранителям вывести меня из больницы? Затем меня оповещают, что в больницу едет комиссар, чтобы повторно меня допросить.

Все это время я находилась в информационном вакууме, поэтому требую беседу с адвокатом наедине. Авдеев буквально врывается в палату и бросается ко мне.

– Зиновий, не задавай вопросов. Некогда объяснять. В любой момент нас могут прервать, поэтому просто изложи очередность происходящего.

– Ты вызвала меня вчера ночью через лондонскую адвокатскую контору. Тридцать шесть часов назад с яхты, где вы праздновали с гостями, пропал Эрхард, одиннадцать телохов и твоя помощница Линда Беккер. Тебя нашли без сознания на палубе. Платье в крови, но не твоей. На теле ссадины от падения и следы удушения двухдневной давности. Ничего не пропало. Кредитки, драгоценности и счета в порядке, но на всякий случай заместитель Эрхарда запустил экстренный протокол. Что это, я не знаю, но связано с повышенной безопасностью.

Пока он говорит, на моем лице сменяются десятки выражений эмоциональных реакций, но доминирующие: растерянность, злость и страх. Я ровным счетом ничего не понимаю.

– Все телефоны Эрхарда вне зоны сети. Самолет стоит на частном аэродроме под Римом. Запеленговали сигнал транспорта службы безопасности. Он исходит из швейцарского отеля. Проверили местность. На стоянке отеля стоит джип, зарегистрированный на фирму Вернера. Эрхард там не останавливался, но у отеля есть вертолетная площадка, он вполне мог воспользоваться воздушным транспортом. Кристоф под усиленной охраной в вашем особняке в Хампстеде. Как я понял из телефонных переговоров, в особняк прилетела сама Гертруда, а с ней армия секьюрити.

Я дергаюсь на слове Кристоф. Это единственное, что я поняла из сказанного. Хочу сказать, если с сыном Гертруда, то можно расслабиться. Прабабка обожает Кристофа и позаботится о нем не хуже меня, но ловлю себя на мысли: откуда я это знаю? Что со мной? Ничего не понимаю. Почему в мое сознание прорываются факты, которые мне в принципе должны быть не ведомы. Это фантазии? Я ведь не раз представляла жизнь с Кристофом, понимая, что он неотъемлемая часть Вернеров, и мне придется общаться с этим семейством, хочу я этого или нет.

– Теперь объясни мне, что за ахинею нес переводчик? Мне нужно знать, что ты реально помнишь, чтобы выстроить линию защиты.

– Зиновий… – облизываю пересохшие губы, – последний день в моей памяти – двадцатое мая прошлого года.

Авдеев отстраняется, складывает руки на груди и минуту сидит в задумчивости.

– Я решил, это твоя линия защиты для полиции. Подумал, ты вспомнила то, что могло тебе навредить.

Мотаю головой. Губы дрожат, я готова разрыдаться, но из последних сил сдерживаюсь. Зиновий сжимает мою руку.

– В память прорываются бытовые мелочи, которые не соответствуют моим привычкам, но ничего более.

– Например?

– Меня расчесывала медсестра, и я вспомнила расческу с щетиной. Я никогда такой не пользовалась, а в памяти промелькнула размером с ладонь, вишневого цвета с выжженным клеймом. Мне постоянно хочется поправить кольца на безымянном пальце правой руки. Но я не ношу колец! Я их терпеть не могу! Они мне мешают, кожа преет, блеск металла отвлекает! Еще длина и цвет волос. Я была шатенкой, а теперь блондинка. – Наматываю прядь на палец. – Волосы были в половину короче. Зиновий, что со мной? Куда делся из памяти год и три месяца? Еще полиция. В чем меня обвиняют? Кто и почему на меня покушался?

Авдеев с опаской оглядывается на дверь, придвигает стул ближе, берет меня за руку и говорит вполголоса.

– Год и три месяца назад ты поехала в Лондон к Вернеру. Это была часть сделки, которую заключили с ним силовики. Он отдает им девять акционеров и получает тебя.

– Это я им отдала девять акционеров. Я вела расследование, установила, каким путем они заполучили акции холдинга и вскрыла схему вывода денег.

– Алекс, ты была лишь винтиком в их сложной и многозадачной операции. Спецслужбы затеяли свою игру ради ареста девяти акционеров и твоего воссоединения с Вернером. Вернер – ключевой игрок спецслужб. Он хотел семью и был на тебе зациклен, а ты была под присмотром Макса. Для этих целей силовики разработали «Протокол-17».

– Нет! – почти кричу я. – Это Макс разработал «Протокол-17»!

– Никакого плана Макс не разрабатывал. Он кормил тебя сказочкой, чтобы отвлечь от своей семьи и капитала, который планировал передать жене и сыну. Его завещание было подправлено. Видеообращения смонтированы. На самом деле Макс оставил компанию и деньги своей семье. Силовики воспользовались положением, разработали «Протокол-17» и взяли тебя под свой контроль.

– Семья Макса погибла!

– Нет, Алекс. Его жена и сын попали в аварию во Франции. Виновником был сын, ему тогда было пятнадцать, у него не было прав, и он не должен был садиться за руль. Но парень привык брать от жизни все. Отец подарил ему гоночную машину, и он решил ее опробовать. В аварии погибла целая семья, но не Макса.

Я на грани истерики. Этот вопрос был для меня особенно щепетильным, ведь я не раз утешала Макса, стараясь не допустить его погружения в затяжную депрессию.

– Макс перевез их в Израиль. Приставил охрану и навещал раз в три месяца.

– В Израиль, – шепчу я. Теперь понятно почему Макс выбрал именно ту клинику. – Ты знал?

– Нет, я помогал с «Эпсилоном» и сопровождал только российские сделки.

– Тогда откуда у тебя эта информация?

– Не задавай глупых вопросов, – он щелкает меня по носу. Так он делает, только когда мы наедине. – Когда Макс умер, спецслужбы нейтрализовали его ГБ и подменили план. Приставили к тебе спеца, которого одобрил сам Вернер.

Прикрываю ладонями пылающее лицо. Я сейчас сойду с ума. Буквально. Так вот почему Исер сказал, что Закиров самозванец.

– Новый ГБ смог сделать то, что не сделали все предыдущие специалисты. Ты открылась, стала доверять, хотя и не до конца. Помимо этого, он мастерки уводил тебя от покушений. При нем тебя ни разу не ранили.

На глаза накатились слезы, я отворачиваюсь и минуту прихожу в себя. После смерти Икара наступил период безнадеги, в моем сердце господствовала зима.

– Давай не будем о нем. Так что ты говорил о плане?

Авдеев несколько секунд смотрит на меня молча. Его всегда интересовали наши с Икаром отношения. Вот и сейчас он считывает мою боль и хмурится.

– Спецслужбы создали условия, при которых ты прошла подготовку и стала Сашей Вернер. Если бы они сказали об этом заранее, ты бы ни за что не согласилась.

Вот почему они настояли на моей пластической операции еще до собрания акционеров. Помню, как Ефим Петрович уговаривал меня изменить внешность, объясняя это получением нового паспорта. Амелия Данте не должна быть похожа на Алекс Петровскую. Иначе мне никогда не избавиться от всеобщего внимания. Пресса будет следовать за мной по пятам, а это привлечет ко мне тех, кто пострадал от «Протокола-17».

Операцию делали в Швейцарии. Не удивлюсь, если Эрхард курировал мое преображение, возможно, даже присутствовал на операции. Это в его духе. Мне легко представить, как он входит в операционный блок после того, как меня погрузили в наркоз. Наверняка с ним согласовывали все изменения, ведь я его приз за доблестную службу. Силовики мне лгали, манипулировали, использовали как разменную монету, не задумываясь кинули на съедение монстру.

– Икар знал?

Зиновий мотает головой.

– Его держали в неведении, информацию выдавали, когда он сам до чего-то догадывался. Подробностей я не знаю, но Ефим Петрович был твоим куратором в Лондоне. Ты вышла с ним на связь и передала запись, на которой разоблачила Вернера.

– В чем разоблачила?

– Не знаю. Ефим Петрович сам тебе объяснит.

– Не могу поверить. Как я могла поехать к Эрхарду? Сама! И он меня принял! Мы были… – я ищу подходящее слово и морщусь от отвращения, – парой?

Авдеев участливо гладит меня по плечу.

– Алекс, мне жаль.

– Я ничего не помню.

– Этому есть простое объяснение: ранение вышибло тебя из легенды. Саша Вернер была настолько тебе чуждой, что сознание не готово открыть пережитое в ее личине.

Я вздрагиваю и поднимаю взгляд на адвоката. Он не замечает моей реакции – занят изучением поступающих сообщений. До боли знакомая фраза! Так мог сказать только один человек – Икар. Что-то уже до этого проскальзывало, но я не заострила на этом внимания. Но последние слова точно принадлежат Икару. Значит, он жив! Мало того, он рядом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Avere la testa quadrata (итал.) – дословный перевод: «Иметь квадратную голову», то есть быть умным.

Вернуться