Артур Дарра
Когда я стану Солнцем

Посвящаю маме

Как жутко звёздной ночью! Сам не свой,

Дрожишь, затерян в бездне мировой,

А звёзды в буйном головокружении

Несутся мимо, в вечность, по кривой…

Омар Хайям

Сохрани свою любовь к небу, дитя, и я тебе обещаю:

то, что ты любишь, найдёт способ увлечь тебя от земли, в высоту,

в её жутковато счастливые ответы на все вопросы.

Ричард Бах

Глава I. Неизлечимая небесная неизвестность

…Тем декабрьским вечером я торопился домой. Одной рукой прикрывал лицо от колкого ветра, а другой придерживал рюкзак, висевший на плече. Да-а… такого дубака за свою жизнь припомнить я не мог. И если бы не эти чёртовы дополнительные занятия в школе, то сидел бы я без проблем дома, а не блуждал по улицам с раскрасневшимся носом.

Что и говорить, в последние три дня город находился на грани обморожения. Цельсий «упал» до минус 38, ветры стали обжигающе-ледяными. Но это не мешало людям, укутанным в одежду, словно вздутые личинки, каждый день спешить по своим делам. Вот и я шагал среди них, изо всех сил стараясь не грохнуться: многие тротуары превратились в бесплатный каток. Упасть и убиться – проще простого.

Впрочем, чуть погодя меня утешила мысль об этом декабрьском морозе. Ведь если очень холодно, то, значит, нет осадков. А нет осадков, значит…

«Значит, небо ночью будет ясным!» – вспорхнула птицей следующая мысль под моей шапкой. Это меня оживило и заставило ускорить шаг, словно я принял колдовской эликсир.

Я завернул на улицу Достоевского и быстрыми шажками поднялся по некрутому склону. Пройдя вдоль нескольких хрущёвок, нырнул во двор кирпичной двенадцатиэтажки и вошёл в её единственный подъезд. Жил я на третьем этаже, поэтому в услуге лифта никогда не нуждался. Бегом добравшись до квартиры и еле-еле повернув в замке ключ одеревеневшей рукой, я наконец оказался в своём домашнем мире.

Звуки включенного в зале телевизора проносились по всей трёхкомнатной квартире. (Мама всегда, приходя с работы, включала музыкальный канал и отправлялась на кухню готовить ужин.) Почти в каждой комнате был зажжён свет, который, казалось, согревал уже одним только своим существованием. Стены со светлыми обоями в крапинку наполнили меня осознанием того, что я спасён – я дома, я в тепле!

Первым делом я заковылял в свою комнату. По пути, все ещё дрожа, стащил с себя пуховик с шапкой и мельком глянул в зеркало. Оттуда на меня пялилось онемевшее лицо с краснющими, точно спелые плоды граната, щеками. Волосы сильно примялись, кончики обтянулись инеем. Да уж, ну и чудище…

Я переоделся и, разворошив волосы, поспешил на кухню выпить чего-нибудь согревающего. Мама в этот момент с серьёзным выражением лица лепила котлеты. Поздоровавшись с ней, я неуклюже продвинулся к плите, зажёг конфорку и, сев на табуретку, принялся ждать.

Краткое описание моей мамы можно начать с того, что её зовут Татьяна, работает флористом в цветочном магазине, страстно любит выращивать домашние цветы в горшках. Её любимое хобби не могло не повлиять на её кулинарные способности. Она всегда очень творчески подходила к оформлению каждого блюда. Поэтому для меня стало понятным сразу, что одними котлетами наш сегодняшний ужин не ограничится. Обязательно на помощь подтянутся яркие листья салата и базилика, свежие огурцы с помидорами, бесчисленные специи и пряности. Несомненно, котлеты приютятся в тёплом рисе, сваренном на медленном огне, и в момент прибытия его на тарелки, от него, как и подобает горячему блюду, будет исходить ароматный пар. И всё это будет не только гармонично смотреться, но и кушаться – в этом я не сомневался.

Ну а пока – чай! Всё-таки пролив несколько капель, я наполнил горячей жидкостью свою любимую синюю чашку, с изображёнными на ней весёлыми барашками. Эти барашки улыбались, беззаботно валяясь на зелёной лужайке под солнышком. Я надеялся, что после чашки чая смогу почувствовать себя так же блаженно, как и они. Да, необходимо было срочно прийти в себя, потому что от мороза, сдаётся, у меня даже мозги одурели: уже сравниваю себя с какими-то барашками…

– Морозит так, будто живём на Северном полюсе, – пожаловался я, крепко обхватив ладонями горячую чашку.

Несколько глотков смородинового чая скользнули по горлу, и от наслаждения я прикрыл веки.

– Ничего, – вернула меня мама в кухонную реальность, – скоро будет теплее. К Новому году обещают повышение температуры.

– Надеюсь. Не хотелось бы встречать его в трескучий мороз. Хотя… какая, впрочем, разница.

– Не любишь Новый год?

– Да что его любить? Обыкновенный день. Люди пытаются придать ему праздничное значение, однако он точно такой же, как и остальные дни. Малиновое варенье еще осталось?

Опустошив две чашки горячего чая и ликвидировав последние остатки вкуснейшего варенья, я ожил. И сквозь пелену усталости и домашней расслабленности стал молча наблюдать за мамой. Худенькая и невысокая, задумчиво-напряжённое лицо, тёмные волосы до плеч. Ей уже давно за сорок, и этот факт становился виден всё отчетливее. Мне почему-то всегда казалось, что мама никогда не начнёт стареть. Что навсегда останется такой, какой помнилась мне с детства. Но нет. Менялся я, менялась и она. И её многочисленные морщинки у глаз убеждали в этом ещё больше.

Мимолетный уход в себя стал причиной возникновения непонятных мыслей. Вернее, мыслей почему-то не осталось. Только я и мама: она готовит, я молча пью чай, на улице холодная зима, а мы здесь – в этой тёплой, светлой кухне. И кажется, что весь остальной мир исчез. Будто всё, что находилось за пределами этих стен, кануло в промозглое небытие. Даже телевизор в зале – и тот почему-то замолк. Лишь тонкая струйка кулинарной мелодии проносилась по нашей маленькой кухне звуками шипящих на масле котлет. Вот её подхватил чайник: слегка насвистывает, усиливая громкость…

Я выключил газ и понял, что третьей чашки не осилю. Иначе лопну и испорчу всё то безмолвное великолепие, что развернулось в эти мгновения на кухне. Лениво поднявшись с табуретки, потянулся к потолку. Почти дотронувшись до него кончиками пальцев, почувствовал сильную тягу ко сну.

– Он сегодня снова допоздна? – спросил я, когда выходил из кухни, решив подождать приготовления ужина в своей комнате.

Мама хмуро вздохнула и тихо ответила:

– Да.

Ничего больше не говоря, я покинул кухню. Лучше бы не спрашивал и не слышал этого печального голоса мамы…

Не помню, когда это началось, но отношения родителей основательно похолодели. Так же, как весь сегодняшний город за окном. Отец постоянно пропадал в своей обсерватории, а мама ничего ему не говорила. Они стали друг другу чужими. Утром, собираясь на работу, иногда сталкивались на кухне, но не перекидывались ни словом. Словно играли в молчанку.

Я тоже молча наблюдал за ними, не зная, как можно повлиять на непростую ситуацию. Мне не хотелось, чтобы они так себя вели, ведь и во мне снежным комом начинали нарастать сомнения по поводу моего семейного будущего. Если родители столкнулись с этим, чем я-то лучше?..

Закрыв за собой дверь, я рухнул на кровать. Через некоторое время потянулся к полке, вытащил книжку и стал её трясти, пока из страниц не выпал снимок. Я взял его и вытянул перед собой.

Парень крепко обнимает смущённую девушку. Молодые, скромно улыбающиеся. Впереди у них совместная жизнь, рождение ребенка, но ещё ничего из этого не произошло, ещё столько возможностей… Внизу надпись витиеватым почерком: «Начало счастливой семейной жизни!»

Мои совсем ещё юные родители. Я хранил эту фотографию, чтобы хоть где-то видеть, что у них всё может быть совсем по-другому. Для меня она была единственным волшебным предметом, способным вернуть им былую молодость и дать возможность изменить жизнь, направить её в другое русло и не прийти к тому, что есть сейчас. Хоть и в статической чёрно-белой вселенной, которая навсегда останется запертой в маленьком бумажном прямоугольнике, но у них был этот шанс, шанс сделать всё иначе.

И я хранил эту вселенную. В ней они улыбались. Наверное, всё, что мне было нужно, – их улыбки. Глядя на них, ещё юных, мне невольно казалось и хотелось верить, что и я тоже буду улыбаться. Когда-нибудь искренне улыбаться.

* * *

Всё стихло. На улице едва слышно проехала машина, сверкнула фарами, нарисовав на моём потолке решётчатые следы от штор, и исчезла. Ночная тишина накрыла собой двор. Мысли развернулись в голове целой македонской армией: то одна атакует, то другая. Когда не хочешь спать, не нужно пытаться заснуть. Это я уяснил давно. Лучше встать с кровати и чем-нибудь себя занять. Иначе ночные мучения-ворочения продлятся до самого утра.

Я откинул одеяло и присел на кровати, оглядывая комнату. Компьютерный стол, который одновременно являлся письменным столом для домашних заданий, еле выделялся прямыми углами из темноты. Я опустил ноги на пол, и он в который раз напомнил мне, что батареи в моей комнате ни черта не греют. И так каждую зиму.

Натянув шерстяные носки, я встал с кровати. Ориентируясь по памяти, подошёл к окну и, отодвинув шторку, увидел то, о чём думал вечером. Ясное звёздное небо. Остальной пейзаж меня не интересовал: привычная асфальтированная стоянка перед домом, обнесённая металлическим забором, затерялась где-то в невидимом низу.

Я достал из-под кровати коробку. В ней лежал телескоп, подаренный родителями на моё тринадцатилетие. Не включая свет и ограничиваясь лишь оранжевыми объедками уличного фонаря, я принялся его устанавливать. Предельно аккуратно, не спеша. Для меня это была очень ценная вещь.

Через минуту я ещё раз взглянул невооружённым глазом на тёмное небо и в который раз осознал то чувство, которое так часто появлялось у меня в последнее время. Как же это на самом деле грустно – наблюдать за звездами… Но что я мог поделать, будучи больным синдромом неизлечимой небесной неизвестности?

Некоторыми ночами, подобными этой, когда не мог уснуть, мне казалось, что я слышу из Космоса звуки. Протяжные, грустные, местами даже трагичные. И я вслушивался в них, не в силах отвести взгляда от таинственного звёздного небосвода. Странными течениями ночных мыслей мне казалось, что там, наверху, кто-то выбивает минорные сочетания нот какой-то удивительной космической мелодии…

Продолжая держать руку на телескопе, а взгляд – на ярких небесных блёстках, я сразу же подумал об отце. Он всю жизнь мечтал сделать какое-нибудь открытие. Такое, которое возвысило бы его как астронома, как учёного, посвятившего всю свою жизнь лишь одному делу – звёздному.

Порой это стремление у него доходило до абсурда. Такого, как сейчас. Он мог неделями не появляться дома, проводя в обсерватории какие-то исследования, ночуя и питаясь там же. В детстве меня это вдохновляло: папа делает открытия! Но, взрослея, я потерял это очарование. Отец так и не сделал ни одного знаменательного открытия, ни одного весомого вклада в астрономию. А ему всегда хотелось совершить что-нибудь великое.

Отец… Потерянный странник в вечно ночной пустыне. Странник, в безумии глядящий только в небо. И, что самое страшное, я был такой же… С детства отец приводил меня в свою обсерваторию, где через мощнейший телескоп открывал моим зачарованным глазам неизведанное космическое пространство. Названия звёзд, созвездий, планет и галактик становились спутниками моего существования и прочно укоренялись в голове. И вот смотрел я всегда в звёздное небо, и казалось мне, что там все ответы. Что там – извечная истина. Там. Только там.

«Кто я? И зачем я здесь, на этой планете?» – вот главные вопросы, из-за которых я каждую ночь, когда удавалось застать звёздный пейзаж, нацеливал свой маленький телескоп куда-то в высоту. Я надеялся хоть раз увидеть что-нибудь необычное, меняющее представление о реальности. То, что зажгло бы внутри меня свечу, пламя которой становилось бы всё больше и больше, пока бы наконец полностью не прожгло до чувства Истины.

И вот снова не спится. И снова ощущение странного зова откуда-то сверху. И снова грустно от непостижимости неба, и снова холодно, и снова рука настраивает телескоп, который будто бы сможет дать ответы на все беспокоящие вопросы… Да ни черта он не сможет!

Я отошёл от окна и сел на пол. Без толку. Всё это без толку и никакой пользы не принесёт. Сколько раз уже пробовал – и ничего. Да и вообще, мне бы домашку по алгебре сделать, а не на звёзды глядеть. К рюкзаку я за весь вечер так и не прикоснулся. После ужина улёгся на кровать и пролежал так несколько часов, пока не замёрз и не укутался в одеяло. А ведь к завтрашнему дню мне нужно было решить пять упражнений по алгебре, с которой я никак не мог совладать.

Да и разве можно сосредоточиться на какой-то алгебре, когда со всех сторон мощным прессом давит неизвестность будущего и необходимость скорого выбора университета? Моё внимание жаждало чего-то другого, чего-то, непонятного мне самому. Однако при этом я даже не мог просто взять и расслабиться за игрой в компьютер. Всё время тревожило чувство вины и напряжения. Оно словно стояло позади меня с тяжёлой дубиной, на которой была высечена надпись «Ликбез», и грозно мне приговаривала: «Готовься к экзаменам, бездарь!»

Но ведь верно, не успею опомниться, как подоспеют летние выпускные экзамены. И со всех сторон будут доноситься возгласы выпускников: «Прощай, школа!» А потом – новая глава в жизни. Университет.

Вот только какую профессию выбрать, я понятия не имел. Моему интересу к астрономии противостояла леность в освоении математики, а ведь эти науки были тесно связаны меж собой. Имелся у меня в мыслях один университет, но я глубоко сомневался, что у меня хватит мозгов поступить туда. Находился он в другом, очень далёком городе. Городе, о котором я так долго мечтал. В который хотел уехать жить навсегда… Однако нередко такие вольные мечты обрубала одна простая мысль: вот же она моя жизнь – здесь. Кто меня ждёт в чужом городе?..

Но я понимал, что пора взрослеть. Не смогу же я всегда жить с родителями. К тому же та неразбериха, что между ними происходила, ещё больше мотивировала их покинуть. И, наверное, чем раньше, тем лучше. Я был уверен, что если задержусь у них ещё на несколько лет, то навсегда застряну в этой безвылазной паутине и уже ни за что не смогу от них отдалиться.

Родители и не догадывались, что я запланировал уехать. Моя обёртка не соответствовала начинке. Снаружи я был тихим, ни с кем особо не делился мыслями, как будто у меня их и вовсе не было. Однако где-то внутри меня постоянно извергались вулканы, жгучая лава которых не находила своего выхода. Внешняя пленка искусственного спокойствия сдерживала этот горячий поток, что напирал изнутри, но я не знал, насколько её ещё хватит.

Порой эти нескончаемые мысли о будущем изнуряли настолько, что хотелось всё бросить и бежать куда-нибудь немедля, пусть ещё даже не окончена школа. Бежать без оглядки. Пока не выдохнусь и не упаду от бессилия. Пока не пойму, что убежал достаточно далеко от всех и вся. Пока не останусь совсем один, чтобы можно было, наконец, подумать и понять: «А что же мне, чёрт подери, в этой жизни вообще нужно?»

Глава II. Будущая версия меня, или Звёздных дел мастер

…Город пробуждался от ночной спячки и приходил в себя. Поползли первые утренние тени от ранних прохожих, на которых ложился свет витрин магазинов и обветренных фонарей. Город медленно открывал свои сонные глаза. Где-то шумно проехала снегоуборочная машина, с охватившим её огромную решётку радиатора тонким слоем льда. Дворники ни свет ни заря уже на ногах: пестрят лопатами туда-сюда, туда-сюда, разбрасывая снег с тротуаров и обрывая длинными деревянными палками сосульки с краев крыш невысоких домов. Тёмными фигурами передвигались к остановке полусонные прохожие. Вот поехал очередной трамвай в свой утренний рейс: окна покрыты изморозью, лишь два «глаза» пронизывают утреннюю тьму, освещая мертвенные лица людей.

В трамвае – тишина. В такую рань никому не хочется говорить, каждый пребывает в глубине себя. Общественный транспорт – один из лучших аттракционов для путешествия по своим мысленным лабиринтам. Заходишь в салон – и выпадаешь из реальности на какое-то время.

И вот, упираясь своими железными рожками в городские сухожилия, проводящие электрический ток, трамвай тронулся с остановки, чтобы доставить в пункты назначения замёрзших утренних путников. Я один из них. Решил проведать отца. Он так и не пришел вчера домой. Это стало уже слишком частым явлением. До школы был ещё целый час, и я надеялся с ним поговорить. Я скучал по нему, хоть мне это и сложно было признать. Его уже давно не интересовала наша с мамой жизнь. Он почти не общался с нами. Как будто мы были разделены расстоянием в десятки, сотни километров, хоть и жили в одной квартире.

За большим окном трамвая огоньки домов, газетных киосков, магазинов, офисов неторопливо увеличивались в количестве. Скоро невидимые нити потащат из-за холодной линии горизонта оранжевый диск солнца. Однако в зиму от его лучей толку нет – холодно. Очень холодно. Трамвай лязгал о рельсы, и в моменты его приближения к следующим остановкам я каждый раз непроизвольно ёжился, глядя, как за окном мёрзнут люди, ожидая своего заветного транспорта-спасителя. Склонив голову и напрягшись в плечах, они подтанцовывали на месте.

В салоне было очень светло. Да и вообще, трамвай для меня являлся вагончиком света. В самую рань, когда ещё практически весь город дремлет, эти красно-оранжевые уличные поезда уже вовсю гремят своим весом об рельсы и пронизывают темноту небольшим потоком света, вселяющим тепло в сердца ожидающих пассажиров.

За окном рябил деревянный забор какого-то старого полуразрушенного домика, а за ним расстилалось открытое снежное поле. Деревья, точно скелетные кости, торчали из белой земли. Скоро трамвай въедет в другой район города, где и находилась обсерватория отца. Я мысленно продлевал расстояние – так не хотелось покидать своего тёплого места. Пригревшись, даже чуть не заснул. Часто заморгав, я тут же подавил сонный порыв – спать нельзя. Потом ещё в школу ехать.

Уже через пять минут я стоял на пустынной остановке. Вокруг никого. Трамвай, словно змея, уполз за ближайший поворот, и я остался один в глухом переулке. Жилых домов в этой округе было мало, да и те – развалившиеся деревянные бараки. Лишь старинное, но огромное четырёхэтажное здание заметно возвышалось за остановкой. Мне туда.

Пройдя мимо нашего старенького «Ниссана», я поднялся по лестнице к дверям астрономической обсерватории и, к своей радости, обнаружил, что они не заперты. Однако внутри было совершенно безлюдно. Ещё очень рано. Я сделал несколько шагов, которые отдались кратким эхом в тёмных уголках коридора. На четвёртом этаже я вошёл в просторный зал, обставленный разным оборудованием и телескопами.

А вот и он, мой отец: стоит и разглядывает какие-то бумаги, одетый в помятую домашнюю майку и офисные брюки. Он даже отрастил бороду по причине элементарного отсутствия времени и желания обратить на себя внимание.

В эту секунду он был чем-то взволнован: приподняв очки, с серьёзным видом что-то напряжённо высматривал в своих картах звёздного неба. На лице читались сомнения и неопределенность.

– Привет, – сказал я и бросил свой рюкзак на стул.

Отец оторвался от листов и удивлённо взглянул на меня. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что перед ним стоит его родной сын.

– Максим?.. Что ты здесь делаешь в такую рань?

– Тебя решил проведать. Ты не пришёл ночью домой. Мама очень переживает, – соврал я.

– Возникли неотложные дела… Как видишь, я здесь, и у меня всё хорошо, – устало произнёс он.

– Ты не спал?

Он потёр рукой глаза.

– Тебе же к восьми в школу. Ты успеешь?

– Ещё полно времени.

– А как у тебя с математикой?

– Да так, средне, – увиливая, сказал я, зная, что отец сейчас снова начнёт своё традиционное «мозговыносительство».

– Ты же знаешь, чтобы поступить в хороший университет, нужно знать математику. От итоговых школьных экзаменов будет зависеть твоё будущее! В нашем городе не так-то много хороших университетов, и тебе нужно приложить особые усилия, чтобы…

– Да-да-да, знаю, – раздражённо перебил я. – Со всеми предметами, кроме математики, у меня порядок. Я постараюсь. И чего мы обо мне да обо мне. Чем ты-то здесь целыми сутками занимаешься?

– Мне кажется, у меня появился шанс открыть что-то новое, – ответил он, бросив на стол свои бумаги.

– И что же?

Если дело касалось каких-то космических открытий, то я тут же забывал обо всём на свете. И даже про натянутые отношения с отцом.

– Посмотри сам, – сказал он и подошёл к огромному красному телескопу, труба которого имела полуметровый диаметр и исчезала в потолке. Настроив фокус, отец отодвинулся, освобождая мне место.

Особенностью этого уникального телескопа являлось то, что в поле зрения смотрящего попадал не маленький участок звёздного неба, как это бывает у многих рядовых телескопов, а внушительное пространство галактик и созвездий.

Я посмотрел в глазок. Ну и что он хотел мне показать? Я всё это видел и не раз… Стоп. А это ещё что?.. Между созвездиями Девы и Большой Медведицы что-то непонятное. Новая звезда? И не одна звезда. Раз.. два.. три.. четыре – четыре звезды. И какие-то они необычные. Чрезвычайно яркий блеск.

– Что это за звёзды?.. – выдохнул я.

– Мне кажется, что это – то самое созвездие, о котором говорилось в китайских астрономических писаниях тринадцатого века, – оживлённо заговорил отец. – Это созвездие состоит из четырёх звёзд, и каждая звезда больше предыдущей ровно в два раза. При этом три из них находятся вблизи друг от друга, создавая равносторонний треугольник. А вот самая маленькая звёздочка расположена чуть ниже и почти не заметна. Если верить писаниям, это созвездие появляется раз в семьсот тридцать лет и становится видимым примерно в течение полугода. И если мои прогнозы верны, то уже в июле оно снова пропадёт.

– У этого созвездия есть название?

– Нет. Пока нет.

– Поэтому ты так задерживаешься на работе?

– Я перерыл всю научную литературу в поисках информации о данном созвездии. Изучал его появление, особенности. Это уникальное созвездие, необычное! – энергично отвечал отец.

– Может, просто – сверхновые¹?

– Я тоже так сперва подумал, но спада свечения я не замечаю. Эти звёзды светят с постоянной величиной, и это очень странно.

– Не могли же появиться сразу четыре звезды? – недоумевал я. Моих познаний в астрономии было достаточно, чтобы разговаривать с отцом почти на одном уровне. – Это точно взрыв. Оптические транзиенты…

– Не думаю, – маневрировал отец. – У этих звёзд даже гамма-всплеска² не наблюдается.

– Не могли же на ровном месте появиться четыре звезды… Что это за галактика?

– «M64».

– Хм… «Спящая Красавица»³… – произнёс я. – Возможно, ты и правда открыл что-то удивительно новое. В «М64», откуда ни возьмись, родилось новое созвездие.

Отец задумчиво посмотрел в сторону и тихо сказал:

– Знаешь, если верить этим древним записям, то оно уже было кем-то открыто…

– Но ведь они так и не поняли, что это, верно? – размышлял я вслух. – Эти древние астрономы не разгадали, по какой причине оно вдруг появилось в небе.

– Ещё в этих записях сообщается о некой мистичности этого созвездия. Будто появляется оно не просто так. Словно это предчувствие Космоса, что на нашей планете должно произойти что-то очень важное.

– Прекрати. – Я махнул рукой, не отводя взгляда от таинственного созвездия. – Раз уж эти писания дошли до нас спустя столько столетий, значит, те люди хорошо пережили появление созвездия. Да и в 2012-м сколько пророчили конец света, а что в итоге? В итоге мы с тобой стоим здесь и разглядываем это созвездие. Вокруг ничего не рушится, никаких километровых цунами, масштабных землетрясений, схода материков под воду – ни-че-го.

– Заметь, я сказал «должно произойти что-то очень важное», но не говорил о плохих прогнозах. Ты уже сам приписал этому явлению негативную окраску… Да и вообще, как бы то ни было, я и не настаиваю на правдоподобности этого древнего писания. Меня больше другое волнует. – Отец снова взял в руки свои бумаги и внимательно посмотрел на них. – А именно то, почему до сих пор этих звёзд не было видно и именно сейчас они вдруг появились, и, что самое интересное, – не одна звезда, а сразу четыре.

– И всё-таки это сверхновые, – сказал я, отодвинувшись от телескопа. – Это не звёзды. Точнее, уже не звёзды. От них скоро не останется и следа, вот увидишь. Они уже мертвы.

– Тогда почему в тринадцатом веке, взорвавшись, эти четыре звезды не испарились? Почему снова появились в «М64»? – не успокаивался отец. – Они до сих пор живы и взрываются каждые семьсот тридцать лет? Невозможно!

– И правда, странно… – согласился я. Уж действительно что-то неладное происходило с этим возникшим из ниоткуда созвездием.

– Ты домой-то собираешься?

– Возможно, вечером, – ответил отец. – Я хочу понять, что это такое.

– Отправь письмо.

– Уже отправил.

Вдруг я почувствовал злость на самого себя. За то, что так легко забыл про всё, по-дружески беседуя с отцом, как будто ничего необычного между нами и не происходило.

– Ну и прекрасно! – Я театрально развёл руками, изображая поддельный восторг. – Возможно, ты станешь первым, кто увидел эти сверхновые. Правда, назвать это открытием вряд ли можно. Так, обычная процедура.

Кажется, пытаясь отыграть позиции, я перегнул палку. Отец промолчал. Отвернувшись, он сел за стол, сложил руки в замок и уставился куда-то в стену.

– Это не сверхновые, – угрюмо прошептал он.

Он отличался упрямством. В общем-то, как и я. А что касается письма, то отправил он его в Центральное бюро астрономических телеграмм, которое работало под патронажем Международного астрономического союза. Именно это бюро и занималось сбором информации об астрономических наблюдениях бескрайнего космоса. Если вдруг какой-нибудь астроном заметил в небе новые вспышки или изменения, то непременно должен заявить об этом именно туда. Так и открываются, к примеру, сверхновые.

Я отошёл от телескопа и молча оглядел знакомый мне с малых лет астрономический зал. Здесь было порядка трёх массивных телескопов (один уже давно не в рабочем состоянии), а также компьютеры, считывающие и сохраняющие информацию с главного автоматизированного красного телескопа.

– Пока, – холодно бросил я, натягивая рюкзак на плечо.

– Уже уходишь? – Отец повернул голову вполоборота.

– Мне пора, встретимся дома. Если ты, конечно, не забыл адрес…

Я вышел из здания в морозное утро. Улица всё ещё была под плотной завесой ночи. Светать начнёт только ближе к десяти, а то и одиннадцати часам. Засвистел холодный ветер. Ох-х… только его не хватало. Я глубоко вдохнул. И тут же выдохнул своё отношение к окружающему миру – пар. Всё поверхностно, растворимо и мимолетно…

При всей моей любви к космосу, я не хотел становиться как отец. За столько лет изучения звёзд, он так и не стал к ним ближе ни на миллиметр. Я вряд ли вынесу это. Он – будущая версия меня самого. Если я пойду по его стопам, то буду так же сутками пропадать в астрономической лаборатории, изучать научную литературу и натирать глазок телескопа своими уставшими и требующими ответов глазами. Это ли мне нужно? Всё время знать, что находишься где-то совсем близко к разгадке, но так и не коснуться её – ну разве может быть что-то хуже этого?..

Глава III. Вино и звёзды

…Тридцать первое декабря.

Считанные часы оставались до Нового года. Года, который должен был стать переломным в моей жизни. Ведь именно от него зависела моя последующая судьба.

Несмотря на предпраздничный день, всех старшеклассников вызвали в школу для уборки кабинетов. Конечно же, почти никто не пришёл – многие, я был уверен, уже вовсю закупались в супермаркетах и ждали отвязной вечеринки, чтобы раствориться в алкогольном и сигаретном забвении.

А что же я?

А я пошёл. И меня это, если честно, самого раздражало. Но пошёл я только потому, что до безумия не хотелось сидеть дома. Мама с самого утра готовила салаты, а отец разлёгся в зале перед телевизором. Ставшая уже традиционной картина молчания и безразличия.

Убравшись в нашем кабинете с двумя одноклассниками, мы вышли на пустую спортивную площадку. Они уговорили меня выпить вместе с ними за грядущий праздник баллон пива. Я не особо противился.

После этого я отправился обратно домой. Пиво нисколько не прибавило настроения. А вокруг, тем не менее, абсолютно всё дышало предчувствием скорого праздника. Люди совершали последние в этом году покупки и спешили домой накрывать столы. Витрины магазинов, словно паутинами, были опутаны гирляндами и разноцветными лампочками. Какие-то детишки с жизнерадостными криками выпрыгнули из ближайшего магазина и погнались за белой собакой. Та сиганула от них, но при этом – играючи озираясь…

На прошлой неделе с превеликим трудом сдал на бедненькую «троечку» контрольную по алгебре. Да-а, такими темпами мне бы ещё просто школу окончить и аттестат получить. А набрать проходные баллы в тот университет с моими мозгами, пожалуй, дело вовсе нереальное. Так что, наверное, об этом можно уже и не мечтать и переходить к размышлениям о чём-то более реальном: колледжах, техникумах…

Я продолжал брести и неохотно наблюдать за оживлённой улицей. Уступая проход пожилой женщине с полными пакетами продуктов, я снова увидел белую собаку. Двое малых, по-прежнему громко хохоча, гонялись за ней, пытаясь ухватить за хвост. Собака уже потеряла весь былой азарт и в страхе неслась от них куда подальше. Хоть кому-то весело…

Слева, по дороге, шумно проносились автомобили, а справа, со стороны, где находились всевозможные торговые лавки, гремела непрекращающимся говором новогодняя битва за продукты и подарки по праздничным скидкам. Кто не успел прикупить всё заранее (к этому числу людей моя мама не относилась), сейчас носились из магазина в магазин.

Я купил в киоске шоколадку, ведь с утра ничего не ел. Выкинув обёртку в урну, остановился, чтобы перекусить. Заходящее солнце, отражаясь от окон и стен зданий, красиво преобразило заполненную людьми улицу. Весь город принарядился в золотистое одеяние и стал словно ненастоящим. Будто из какой-то давно забытой детской фантазии. На минуту мне показалось, что всё вокруг и вправду ненастоящее. Эти люди, их придумал я. Эти улицы, скверы, машины, магазины – всё это плоды моего воображения.

А кто же тогда я? Создатель? Я – Создатель всего мира? Вселенной?..

Да быть такого не может…

В шею закрался ветер. Поползли мурашки. Пора домой. В голове не густо – одни лишь перекати-поле, уныло проносящиеся в мысленном пространстве.

Одноклассники приглашали меня отметить Новый год в их компании, но эта идея не пришлась мне по душе. Устал я от них. Лучше побуду дома, решил я. Может, сегодня, на фоне праздника, родители возьмут и помирятся, и всё будет как раньше.

На самом деле я мог бы наплевать на всё это и пустить на самотёк, ведь мне, как-никак, было почти семнадцать лет. Но не мог. Я был не в силах принять это как нечто нормальное и само собой разумеющееся. Ведь это мои родители, ближе них у меня никого не было. Ни брата, ни сестры. Даже собачки или кошки. Да даже рыбок никогда не было. Отец и мать – главные люди в моей жизни. И я очень хотел, чтобы у них всё нормализовалось.

Помню, как часто мы вместе выбирались на природу. И нам было не важно, холодная зима на дворе или знойное лето: мы готовили еду на костре и наслаждались этим. Тогда мы умели веселиться всей семьёй. Умели быть этой семьёй…

Дома я обнаружил, что в поведении родителей существенно ничего не изменилось. Они разбрелись по разным комнатам и занимались своими домашними делами. К вечеру, когда я устал сидеть в ожидании боя курантов, мне стало неимоверно тоскливо.

Я вышел из комнаты и направился в зал. Отец, вытянув ноги, смотрел «нэйшнл географик». Оставаясь за дверью, я не выдавал своего присутствия. И не мог отделаться от ощущения, что даже сейчас ему было на всё наплевать. Не знаю, обменялись ли они с мамой за весь сегодняшний день хотя бы одним словом. Вряд ли. Что же между ними происходило? Кризис среднего возраста? Кризис семейного брака? Как это назвать?

Я не двигался, продолжая следить. Отец несколько раз зевнул и на рекламе прикрыл глаза: скоро уснёт. Он всегда засыпал при просмотре телевизора, а учитывая, что сегодня занимался этим делом с самого утра, то часик сна он себе позволит сполна. Через минуту он уже тихо сопел. Из телевизора доносился мужской голос:

«…по словам этого учёного, мы все – дети Солнца, и каждый живой организм – это уникальный механизм преобразования энергии…»

А что делает мама?..

Я тихо прошёл по тёмному коридору и так же незаметно выглянул на кухню. Облачённая в зелёный фартук, который ей подарили на прошлый юбилей по случаю сорокапятилетия, и держа в руках большой нож, мама трудилась над разделкой рыбы. Меня она не заметила. На сковороде что-то шумно жарилось в кипящем масле.

На мамином лице не было даже слабого намека на радость от наступающего праздника. Она готовила машинально, как говорится, «потому что надо». Но что это будет за немое застолье, я не представлял.

Из рук мамы выпал кусок рыбы и шлепнулся на пол. Она, разозлившись, ударила несильно кулаком по столу и, ругаясь вполголоса, подняла кусок с пола и отправила его прямиком в мусорное ведро. «Хоть бы кто помог», – произнесла она себе под нос, не подозревая, что я стою всего в нескольких шагах от неё и всё прекрасно слышу. Мне захотелось неожиданно войти на кухню со словами: «Мам, может чем-нибудь помочь?», но вместо этого я развернулся, тихонько исчез в тёмной прихожей и закрылся в своей комнате.

«Да-а, весёлый Новый год меня ожидает, – прикидывал я. – Чёртов Новый год! Лучше бы его вообще не было. Какая-то пародия на праздник. К чему мама готовит все эти блюда, если мы их просто молча съедим? А завтра все продолжится, и родители будут так же игнорировать друг друга. И мне от этого будет ещё больше не по себе».

Наверное, я чересчур сильно волновался обо всём этом. Возможно, мне нужно было просто как-то отвлечься, расслабиться. «Может, сходить ещё выпить пива и просто забыться?» – подумал я. Нет… лень даже одеваться и идти на улицу…

Время близилось к полуночи. Из зала доносились отрывки концерта, транслировавшегося по главному телеканалу. Сидеть сейчас там и слушать эти поп-запевы – подобно пытке. Также я слышал, как мама накрывала в зале большой стол. Зачем большой, нас же всего трое? Но это традиция: белая скатерть, белая посуда, разнообразные холодные закуски, ароматное жареное мясо, золотистая картошка, незаменимый оливье – всё как полагается. Из года в год мама заполняет стол до отказа. Однако сейчас, несмотря на изумительные запахи в квартире, аппетита у меня не было. Хотелось просто послать всё куда подальше и выключить весь Мир. Хотя бы на одну ночь.

За дверью моей комнаты послышались голоса. Неужели родители соизволили о чём-то поговорить? Приоткрыв дверь, я прислушался… нет, уже молчат.

Через несколько минут мама позвала за стол. С лёгким головокружением я вошёл в зал: светло, работает плазма, аромат разных блюд, красное вино разлито по бокалам (по праздникам родители позволяли мне пробовать алкоголь).

Час до нового года. Мы в абсолютном молчании. Если бы не фоновый звук телевизора, то можно было бы отчётливо услышать, как взрывались фейерверки на другом конце города. Я попытался заговорить хоть о чём-нибудь, чтобы разрушить это безмолвие. Беглые ответы – и снова тишина.

После первого тоста за уходящий год я разом опустошил бокал вина и вытер салфеткой покрасневшие губы.

– Пожалуй, пройдусь немного, – сказал я и встал из-за стола.

– Но ведь до курантов осталось меньше часа. – Мама перевела удивлённый взгляд на отца, потом снова на меня.

– Неважно себя чувствую. Хочу подышать свежим воздухом.

Отец молчал.

Я развернулся, вышел в прихожую, накинул пуховик, шарф, забыл надеть шапку и вышел из квартиры.

Выскочив в последние мгновения ещё не ушедшего года, ноги быстро понесли меня прочь, подальше от этого двора. Что-то и правда неважно себя чувствовал.

Подул ветер.

Я натянул капюшон на голову…

* * *

Особые минуты молчания. Я устраивал их себе примерно несколько раз в день. Точнее, они происходили сами по себе. Моя личная минута молчания была необходима, чтобы отдышаться и успокоить ум. Часто мне как будто бы не хватало воздуха. Обычно в городе он казался грязным, но прохладная зимняя свежесть, так или иначе, спасала положение.

Я нёсся по безлюдному тротуару. Свет мелькавших окон частично заполнял дорогу под ногами. Я пытался заглянуть в некоторые из них, чтобы узнать, что там происходит. Как празднуют другие? Наверное, им очень весело?

«А ведь у кого-то и вовсе нет своего дома», – успокоил я себя, вспоминая о бездомных бродягах, блуждающих по городу в поисках пропитания. Однако сейчас даже и их не было видно на совершенно осиротевших улицах города. Все находились в ожидании того мгновения, когда стрелка часов прикоснётся к заветной цифре, которая станет отправной точкой нового года. Если чем и полезен этот праздник, то, наверное, только тем, что позволяет один раз за весь год по полной программе оценить свои успехи и поражения и поставить цели, к которым необходимо будет стремиться в следующем году.

Цели…

Смотреть в глаза наступающему, как вражеский танк, году мне было боязно: очень много в нём должно будет зависеть от меня. А это дополнительный груз ответственности, отдающий болью в душе регулярными приступами грусти от возникающих неудач.

Но ведь, если вспомнить, всё поверхностно и растворимо… Абсолютно всё. Рано или поздно то, что меня окружает, да и я сам, канет в небытие, станет пеплом, прахом или воспоминаниями в чьей-нибудь голове. И есть ли в этом случае смысл сильно переживать из-за своей жизни? Может, «живи отведённый тебе отрезок времени и особо планов не строй, ведь всё равно скоро умирать», а?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Звёзды, блеск которых при взрыве увеличивается на десятки звёздных величин в течение нескольких суток. В максимуме блеска сверхновая сравнима по яркости со всей галактикой, в которой она вспыхнула, и даже может превосходить её.

Вернуться

2

Масштабный космический выброс энергии взрывного характера. Гамма-всплески – наиболее яркие электромагнитные события, происходящие во Вселенной.

Вернуться

3

Альтернативное название галактики «М64».

Вернуться