Сергей Савочкин
Тишина камней

Пролог. Мусанга

Она охотно загрызла бы и сотню смердящих людишек, но сил нет даже на то, чтобы оскалиться и издать рык, от которого в былые времена некоторые из воняющих падали в обморок, а другие стыдливо мочились.

Сыро и холодно. Ее трясет.

Снаружи хлещет дождь. Небо рассекают пугающие молнии. Ночь обволакивает слякотью, затягивая в голодную дремоту.

 В клетке с полом из гнилых досок – такие же укрывают ее от ливня сверху – она лежит, уткнув нос в вытянутые лапы. Клетка не заперта, но вольер – да.

Рядом, в соседней конуре, тяжело хрипит кабан. Накануне  ему отрезали копыта, заменив их неуклюжими протезами, и вырвали клыки. Еще она слышит постанывания молодых волков и скулеж лисы.

Там, за внешней изгородью, под навесом хижины стоит начальник лагеря странствующих артистов. Он выпускает густой, горько пахнущий дым. Под укрытием крыльца место только для одного. Лекарь, что проводит все операции над животными, сутулится в двух шагах от начальника под неустанным дождем и раболепно месит калошами грязь.

Они уже довольно долго о чем-то беседуют. Интонация речи окрашенными волнами достигает ее слуха.

К ним подходит кто-то из охраны. Тот, что прихрамывает и постоянно жует корку хлеба.

– Там один из местных к волкам просится…

– Сейчас?! – Начальник рассержен. – Зачем?

– На спор что ли…

– Пусть подождет. – Поворачивается к лекарю: – Ну, рассказывай, что придумал.

Она следит за ними оставшимся невредимым глазом. Бочина ноет тупой болью, голова раскалывается так, словно попала в узкий пролет между двух стволов да там и застряла.

– Можно удалить часть плоти рта и вставить специальную растяжку.

– Зачем?

– Так они смогут разевать свои пасти еще больше.

– Думаешь, это смешно?

Врач мнется.

– Слушай, мы зарабатываем, когда люди чувствуют свое превосходство над дикими животными. Все твои устройства в последнее время не прибавляют нам публики. Да, поначалу это было им интересно, это что-то новое, свежее.  Но твои штуки не должны калечить животных вместо людей, они просто должны придавать гаденышам более грозный вид. Публика сама обожает калечить зверье!

Мне нравится как ты поработал над той волчицей… Как ты ее называешь… Мусанга?

Она вздрагивает, услышав слово, которым лекарь да и многие из артистов зовут ее.

– Глаз очень эффектно вышел. Вот об этом я и говорю. Люди видят в ней еще большую опасность, чем она из себя представляет.

– Вот к ней-то и просится… – боязливо вставляет промокший охранник.

– Кто?

– Охотник бывший…

– Бывших не бывает. Понимаю… Глупость за окном, а у них свербит в одном месте, нервишки-то шалят. Зов камней слышен еще до того, как первый вспыхнет в небе. И чем же платить он собирается за такую исключительную услугу?

– Гвиртом.

– Ого! Он пьяный что ли? Обычная плата за подобное – пять серебром, а гвирт оценивается… во сколько – двадцать, двадцать пять?

– Еле на ногах держится.

– Тут что-то нечисто… Последи за ним. А Мусанга? Она в какой форме?

– Ее не кормили уже несколько дней. Еле хватает сил выбраться из конуры, чтобы развлечь народ. Вчера в нее пару раз швырнули чем-то. Похоже,  ребро сломано.

– Залатаешь?

Врач бормочет что-то с обидой.

– Ну, пусть войдет. Но близко к ней не подпускай! Погладить, зубы потрогать – этого вот не надо. Дикий зверь все-таки. А завтра похлебки ей дайте, а то окочурится наш гвоздь программы.

Люди разбредаются кто куда.

Гремит гром. Совсем близко. Вибрация доходит в памяти до звуков водопада, возле которого в норе барсука она выхаживала свой последний выводок. Мусанга не хочет это забывать. Ей нравилось окунаться в воды того прозрачного озера, когда когти цеплялись за гладкие камни на дне, а брызги играли на солнце искрами. Ее согревают эти воспоминания.

Слышится скрежет ключа в замке, и дверь в вольер открывается. Шлепая сапогами по лужам, пошатываясь, входит большой человек. Он гораздо крупнее тех, что изредко вычищают клетки и кормят животных скудной едой. Он пахнет противно и едко, от него разит злобой.

– С оружием нельзя!

– Я плачу́! Пшел!

Он приближается широкими шагами, но иногда его заносит в сторону. Охранник сплевывает и куда-то убегает.

Мусанга напряжена. Дверца в вольер до сих пор открыта! Каждая ее уставшая, ослабленная голодом и издевательствами мышца начинает наливаться, казалось, утраченной навсегда силой. Она с упоением смотрит на бьющуюся о металлические прутья калитку.

Яркая вспышка. Громыхает.

– Иди к папочке, гаденыш! – Громила закрывает обзор, нависнув над клеткой массой зловонного мяса.

Внутри Мусанги кипит ярость. Она поджимает трясущиеся задние лапы и делает прыжок.

Визжит лисица. Истошно воет из дальнего угла шакал.

Вцепившись зубами в лицо, Мусанга валит человека в грязь. Когти впиваются в тело. Трещит одежда.

Она остервенело вгрызается в горячую плоть. В сладком неистовстве, отключившись на мгновенье, рвет на части и разбрасывает куски в стороны, самые крепкие и сочные проглатывает, не жуя. Вдруг чувствует что-то тяжелое, застрявшее в горле. Мусанга изгибается. Судорожно вдыхает. Отрыгивает и, раздробив сомкнутыми челюстями, сглатывает смоченные кровью осколки.

Из своих клеток неуверенно выползают звери. Они принюхиваются и, оглядываясь друг на друга, спешат к теплым кускам мяса.

– Эй! – крик снаружи. – Что там происходит?

Мусанга, держа в поле зрения выход, стоит под проливным дождем посреди вольера. Дышится с трудом. Она отчетливо ощущает прилив энергии и чувствует, как тяжелеет ее шерсть. Жажда к воле, подгоняемая чем-то чужеродным, наполняет лапы упоительной силой, укрепляет кожу.

Из хижины выбегают двое, дико кричат и исчезают в темноте. На их месте отчетливо маячит запах страха.

Волчица принюхивается. В разорванных, окровавленных лоскутах одежды внимание привлекает спрятанный в кармане увесистый камень. Такой же, как только что раскрошила и проглотила. Она никогда не питалась камнями, но этот манит похлеще свободы за изгородью, завлекает щемящей тоской к свирепой ненависти.  Раскусив пополам, она проглатывает и его.

Мусанга уверена, что теперь ее не остановит никто, что даже запертая дверь и вооруженный охранник – не препятствие на пути к воле. Она решает дождаться, когда остальные измученные и раненые звери придут в себя, чтобы последовать за ней.

Волчица довольно скалится. Тот самый рык, от которого жалкие людишки гадили под себя, заполняет ненавистное пространство вольера. Она замечает, что звук стал стократ зловещее и мощнее.

Преображение вдохновляет.

Она делает шаг вперед.

Пролог

Камни, падающие с неба на протяжении долгих сезонов Охоты и Глупости, – это куски Шенкаро́ка, его божественной плоти. Так проповедуют странствующие монахи. Прикованного к небосводу бога истязают за наши прегрешения паукообразные псы Отэра́нги, его брата и вечного соперника. А еще фанатики божественного мясца утверждают, что если использовать камни для игр, – будь то даже самые распространенные, ведь не важно: низшие ка́рги, боевые или те, что подчеркивают красоту женщин – все они частички бога, – то у совершившего подобное святотатство в тот же миг отсохнут пальцы. А вот подобное заявление – настоящее вранье! Уж это Ка́биан Халла знал не понаслышке. С младшим братом Ко́ганом они частенько играли в «Угадай из десяти», а бывало украдкой и в карглек, игру, которой тешились охотники в пивных заведениях. Если бы отец застал их хоть раз… Ох, и выпорол бы обоих.

Кузница, где братья помогали отцу в сортировке камней, называемых в селении Фет, да и во многих других, каргами, слыла если не лучшей, то уж точно самой добросовестной. Аман Кулун не был сторонником инкрустаций, вензелей и украшения доспехов вообще, но каждый  на границе с Новыми землями знал: если нужен честный наплечник, который верно послужит охотнику в разгар схватки и защитит от любого гвиртового оружия, то ступай к Аману. И сыновей своих он старался учить не только почитанию семейного дела, но и уважению любого труда, а бахвальство и пустовство искоренял тяжелой, грубой рукой.

Широкую, потную спину кузнеца дети видели чаще отеческой улыбки. Он перемещался по утоптанному земляному полу от ящика с углем к наковальне, от горна к верстаку и отдавал поручения тихим, но уверенным голосом, не поворачиваясь к ученикам. Жар, исходящий от горна, утомлял не хуже тяжелой работы.

– Что бездельничаете? – копаясь на полке с заготовками тарелок, выругался Аман. – А ну повторите каржью поговорку кузнеца, пока камни не принесли.

Братья рывком встали со скамьи и задрали головы, будто на высоком закопченном потолке или в вытяжных отверстиях прятались подсказки, хотя надобности в них не было. Дети привыкли выкрикивать вызубренные слова громко, с воодушевлением. Голос Кабиана звучал с хрипотцой. Третий гвальд жизни шел подростку с сутулой, худощавой фигурой, но, несмотря на хилое телосложение, во время поговорки кузнеца мальчик вытягивался, расправлял плечи и… представлял песчаное побережье океана Ди-Дор. Он видел его на рисунках странствующего вестника. Потолок превращался в мерцающие бирюзовые волны. Даже истрепанная рубаха, перепачканная сажей, и штаны в этот миг заметно разглаживались, подчеркивая торжественность слов.

Коган же пищал почти девчачьим голоском, таким же, как у остальных фетовских детей, не достигших и двух гвальд, – тут ничего странного, а вот пылающий взгляд ребенка, примагниченный к формам  пластин доспеха, вызывал тревогу у старшего брата. Но он и не предполагал того, что младший Халла видит на потолке кузницы… Пекло хеллизии: темная кровь, покрывающая тела растерзанных охотников. Коган Халла причиной ужасающей бойни видел себя. Младший любил поговорку кузнецов, и с каждым последующим словом азарт воспламенял в детском воображении все более ясные мечты.

– Пуру́ – для утвари домашней!  – восторженно звучали голоса братьев. – Ора́нги – для слабых телом и больных духом! Хлаза́ – для красоты женщин! Гвирты́ – для упоения кровью! Мели́ны – для славных подвигов! Шуте́ра – для жаждущих безумия! И Йур Ха́ул:  из рук последнего мертвеца – в руки первого новорожденного, – для Владетеля земель Тэи!

– Пара льяд – и расстанемся с Глупостью, – пробурчал Аман. – Во время Охоты дел будет невпроворот. Если не знаете, чем заняться – поменяйте воду, принесите угля, но чтобы в кузне я вас без дела не видел.

Кузнец не кричал, он отчитывал детей ровным, почти бесцветным голосом, но до того сильным, что у старшего виновато опускалась голова, даже когда он не был ни в чем виноват, а Коган, прежде убедившись, что отец стоит к ним спиной, строптиво морщился. Хотя дети не сомневались: широкая спина строгого трудяги замечает больше, чем положено обычным спинам.

Дверь затряслась от громкого стука. Вошел местный убогий, звали его Упок  – с улыбкой, не исчезающей даже в самую отвратительную погоду, вороватым, прячущимся взглядом, в старых лохмотьях. Каждый фетовец считал проявлением порядочности и великодушия выбрасывание глупцу ненужного хлама. Упок волоком втащил корзину, полную грязных камней: совсем недавно ливень беспощадно исхлестал землю, пропитав почву на локоть, а то и глубже.

Глупцы и дети близлежащих обителей и селений ползали по лесам, полям и зарослям тростника, собирали все, что походило на карги: камни величиной с кулак или чуть меньше, с кулачок Когана, и приносили кузнецам, получая за работу еду, а то и часть улова. Только вот таких честных, как Аман Кулун, не сыскать по всей границе с Новыми землями: от непроходимых Дургам на юге до заболоченных степей центральной части земель Старых, – а это, ни много ни мало, с пяток мелких, как Фет, селений и пара городищ размером побольше. Глупость совпадала с сезоном дождей – по этой или по какой другой причине, но сбор камней в это время считался занятием грязным и недостойным, а надежда найти среди прочих редко падающие карги – пустой мечтой идиота. Другое дело Охота, следующая за Глупостью, когда боевые карги падали заметно чаще.

Аман перехватил корзинку и с легкостью втянул внутрь.

– Сходи в дом. Халла угостит овсяным киселем и свежей лепешкой на ужин, а потом возвращайся,  посмотрим, что ты заслужил сегодняшним уловом.

Упок закивал и попятился к выходу, а Кабиан, успокаивая желудок, заурчавший от напоминания о маминых лепешках, подцепил крюком корзинку и потащил к горну.

Тут же подскочил младший:

– Дай я! – И подвинул бочком брата, когда тот уже вываливал камни в железное корыто на кирпичной кладке у горна.

Хотя обычно отбором пуру занимался старший брат, он лишь отступил, удивленным, и занял место на втором этапе, возле емкости с водой.

Кряхтя и тужась, младший вывалил груду камней, худенькими ручонками в огромных холщовых перчатках распределил ровным слоем и привалился к корыту, чтобы отколупывать подсыхающие комки грязи и наблюдать за проявлением слабого фиолетового свечения пуру от тепла тлеющих углей.

Началось таинство представления каргов кузнецу.

Аман гремел формами для посуды, отбрасывая искореженные, сопел и тяжело вздыхал.

– Завтра утром я иду в Ручей, помочь с обустройством новой кузни. Каб, ты пойдешь со мной, а ты, Ког, почисть горн, да особо молотком не колоти, а не то весь шлак въестся в горловину, потом не отскрябаешь. Горн надобно всегда держать в чистоте.

– Знаю, – недовольно насупившись, пробормотал Коган. – Пап, а почему обычные камни называют немыми? У каргов что ли язык есть?

Кабиан набирал в переносной плетеный лоток ту часть камней, которую младший отсеивал, и относил в  судно с водой, стенки и дно которого специально были выбелены, вываливал их и отмывал.

– Так их называем только мы, кузнецы, – ответил отец. – Потому что карги будто здороваются с нами, называются, когда кажут цвет. А простые камни молчат. Повнимательнее. Не отвлекайся и не пропусти.

Почему сначала нужно отрабатывать низшие фиолетовые, потом синие, а боевой зеленый оставлять напоследок дети не спрашивали: традиции не жаловали объяснений. Из очередной партии Кабиан отложил первый оранги – карг с глубоким синим оттенком, проявляющимся только в воде. Мальчик невольно залюбовался камнем.

Небесные осколки Шенкарока, бога плодородия, дающего жизнь всему на Тэи, завораживали и притягивали внимание подростка, будоража воображение. Истории эклиотиков были красивыми сказками, большинство жителей Старых земель лишь посмеивались над странствующими монахами, а искренний интерес и внимание они получили лишь от детей. Кабиана терзали вопросы куда сложнее: откуда же летят карги? Почему хлаза падает лишь у берегов океана и никогда в других районах? Действительно ли у эклиотиков есть тайный орден в Ноксоло, изучающий карги? А уж увидеть настоящий мелин, притронуться к его тайне, да просто послушать очередную историю об охоте на желтый, боевой карг – от подобных мыслей кровь уже разогревалась, а сердце трепетало в предвкушении чего-то нового, необузданного и непознанного.

Коган цыкнул, позвав украдкой брата и, ухмыльнувшись, полушепотом съязвил:

– Чего ты пялишься на них всегда? Все еще мечтаешь об океане?

– Не знаю, – так же шепотом ответил Каб, не обращая внимания на тон младшего, – иногда я мечтаю отправиться в Ноксоло, чтобы изучать карги.

Коган не удержался и прыснул от смеха, но тут же притих. Отец недовольно проворчал из дальнего угла.

– Жалкая мечта, – скривился Ког и добавил так значимо, насколько позволяла скрытность их общения. – Вот я стану самым великим охотником Старых земель. Я не буду, как ты, ходить под вторым именем мамки до конца жизни. Совершу подвиг и стану Коганом Бесстрашным или еще каким. – Зашептал еще тише: – Стану мощнее Заба Майи.

– Но Заб Майя не сменил второе имя с мамкиного, – передразнил тихо, как смог, Кабиан. – И, говорят, он больше не охотник-одиночка, а странствующий судья.

– Серьезно? – было непонятно, разочаровался ли младший. Он замолк и отвернулся.

Забирая последнюю партию немых для «купания», Кабиан посетовал:

– Я думал ты останешься с отцом: продолжать кузнечное дело.

– Нет уж, – зло огрызнулся Коган, – сам с ним сиди.

Кузнец подошел к сыновьям. Аман хотел вырастить достойную смену. Он любил детей, но в силу характера не мог позволить излишней ласке навредить формированию мужской твердости и профессиональных навыков в ранимых сейчас, родных душах. Да что там ласку, он не позволял руке погладить головы подрастающих ребятишек, хотя та и тянулась, не хвалил, хотя слова так и напрашивались в моменты их стараний. И жене не разрешал. Конечно же, Халла умудрялась втайне от него одаривать детей материнской любовью и нежностью. Аман же был уверен, что только строгость способна воспитать настоящего кузнеца.

– Вы поменялись?

Кабиан взглянул на брата – тот насупленно молчал.

Старший кивнул.

– Сколько синих?

– Пять.

– После заката отнеси три филигранщику – он обещал сделать вам по амулету на удачу. Пошевеливайся, Коган! Раз встал на первый этап, будь готов устроить встряску гвиртам.

Младший забрал вязанку немых у брата и потащил ее к наковальне возле горна.

Если повезет, три гвирта обнаружат себя за целый льяд Глупости: от новолуния или тша-Льяд, как называют его староверы цнои, до того, как горб луны полностью растает. В Охоту-то их приносят по две-три штуки в день, и тогда мозоли на руках стираются в кровь, потому что меха не перестают дышать сутки напролет.

Гвирты проявляли свой цвет при сильном ударе: скорлупа отслаивалась, на короткое мгновение карг отсвечивал молочно-зеленым и затухал. Камни легко плавились, а вот оружие и доспехи, выкованные из зеленых на совесть, по зубам были  разве что мелину, и то не каждому, если защиту ковал сам Аман Кулун из Фет.

Но детей не переполняла гордость за отца и его труд, почитаемый в народе и высоко ценящийся охотниками, они мечтали каждый о своем. И именно строгость в воспитании закаляла мечты, придавая им форму осязаемой и ясной дороги, а не мыльного пузыря, подобно пустым и с легкостью лопающимся грезам других детей. Желая воспитать порядочную смену, Аман, сам того не ведая,  отдалял братьев от кузнечного дела и друг от друга.

Кабиан едва заметил испуганный взгляд Когана, как тот съежился, отвернувшись, и замер, шевеля лишь рукой, зажатой в кармане испачканных сажей штанин.

– Давай помогу, –  предложил старший.

– Нет! – странно пискнул в ответ Ког. – Я уже все.

– Нужно отвезти немые каменщику до заката. Он ими выкладывает дорогу к нашей кузне.

– Я знаю. – Младший уже говорил ровнее. – Я сам.

– Так тяжело же! Что такое с тобой сегодня?

– Отстань.

– Кабиан прав, –  вмешался отец, подтаскивая уголь в широком кожаном фартуке. – Осталось много, ты не потянешь.

– А вот и потяну! – резко выкрикнул Коган, но тут же виновато опустил голову: перечить отцу редко удавалось без оплеухи, а сдерживаться, как это умел Кабиан, младший пока не научился.

Он уже поддел крюком корыто с грудой камней и потащил его к двери. Получалось плохо. Мальчик сопел, обливаясь потом, – жара-то стояла невыносимая, – поклажа продвигалась с трудом.

Лицо наблюдающего кузнеца мрачнело по мере приближения Когана к выходу. А потом вдруг сделалось каменным и непроницаемым, жестким. Кабиан начал догадываться о том, что происходит. Его передернуло от неприятия, стало мерзко на душе, а потом сердечко наполнилось жалостью к отцу.

– Сынок! – требовательно обратился кузнец к младшему.

Тот вздрогнул. Остановился, но не поворачивался к родным.

– Ты что же думал, я не замечу? Оставь гвирт, а сам уходи. И не показывайся мне, пока сам не позову.

Кабиан затрясся, будто сам совершил нечто непристойное. Как же так? Как мог младший решиться на такое? Подобное преступление во всех Старых землях каралось беспощадно. А цнои, те и подавно верили, что наказание за воровство у кровных родственников  неотвратимо. Нет-нет-нет, этого просто не может быть! Но руку Коган так и не вынул из кармана, не показал, что отец ошибся, а глаз так и не поднял. Неужели болезненная страсть охотников передалась ему через истории, рассказываемые заезжими чужаками, или через всеобщее оцепенение от страха во время хеллизии, когда люди запирались и день без убийства считался большой редкостью? Или все дело в том, что он родился именно под конец Охоты, в самый разгар кровавой бойни за мелины? Ведь следующую, через гвальд жизни, хеллизию он не мог помнить, потому жар, бред и обмороки продолжались целую луну Льяд.  Халла беспомощно плакала, отпаивая сына оранговой настойкой, отец пропадал в кузне, а Кабиан успокаивал мать, как мог. Тогда он трясся точно так же, опасаясь за жизнь брата.

Казалось, младший простоял вечность, но отец терпеливо ждал. И вот Коган выпустил крюк и, так и не подняв головы, рванул к двери – на улицу, в сгущающиеся сумерки.

Кабиан попытался броситься следом, но Аман резко прикрикнул:

– Стой!

Старший растерянно смотрел то на отца, то на распахнутую дверь. Ветер ворвался,  завихрил угольной пылью, растворил запахи копоти. Мальчику хотелось закричать: «Это всего лишь камень!», но он прекрасно осознавал, что карги никогда не были и не будут «всего лишь камнями». Посланники небес навсегда и прочно вплелись в общество людей. От них зачастую зависели жизни. Как и в тот день.

***

Солнце почти скрылось за горизонтом, а серп луны Льяд висел над холмом, утыканным кладбищенскими шестами. Там недалеко жил старик, ухаживающий за могилами. Никто его о том не просил, но вырос он у староверов, покинув их добровольно, и почитание душ умерших родственников впиталось с кровью и распространилось на любого покойника. Жители Фет были благодарны и за помощь, и за то, что он не навязывал жутких обрядов погребения цнои.

Само селение располагалось далеко от кузни, чтобы искры, вылетающие из трубы, ненароком не попали на соломенные крыши жилищ.

Коган бежал в сторону леса и краем глаза старался в последний раз взглянуть на очертания родных мест.

Пацан не был похож на остальных фетовских детей одного с ним возраста. В самостоятельности он мог потягаться даже со старшим братом, которого считал слишком ручным и доверчивым. «Тощий задохлик, – так младший дразнил Каба. – Ты даже молот поднять не можешь, а смотри, как я его легко перекидываю из руки в руку».

Ког ненавидел свое второе имя. Но маму он любил. Поэтому, когда мальчик перепрыгнул через колючие кустарники и проник в густую и сырую чащу леса, первое, что остудило пыл сорванца – это сожаление. Но не в том, что он спрятал представившийся зеленый карг в карман, не отдавая себе отчета в позорном поступке,  и собирался улизнуть, – нет, гвирт грел руку и, чиркнув сердце, разжег пламя, обуздать которое не было ни желания, ни сил. Коган сожалел лишь о положении изгоя, на которое себя обрек. О том, что не испробует больше лепешек мамы, не засмеется и не оттолкнет руку, тянущуюся растрепать слипшиеся от грязи волосы, он сожалел тоже. И даже ссор с братом и строгого взгляда отца ему вдруг сразу стало катастрофически не хватать.

Задев ногой трухлявый пень и распугав стайку полузмеек, приютившихся в нем, Коган упал, а поднявшись, прислонился к дереву. Погони нет. Отдышавшись, он нащупал гвирт в кармане: не уронил ли – но камень был на месте. А вот сердце мальчишки потеряло привычное и уютное гнездовье.

«Может вернуться? – Коган тоскливо глянул через плечо, в сторону селения. – Нет же, нет! Нельзя! Я умер для них. Выбрось из головы! Я бы не простил, и они не простят!»

Осознав себя маленьким, затравленным зверьком, он ссутулился, как делал это обычно Кабиан, и продолжил бег в глубь леса.

А что дальше? Вот он: первый гвирт – то, о чем он мечтал, – стучит о ногу. Его личный зеленый карг! Если добавить его в сплав для меча, то такое оружие не затупится даже от удара о камень. Даже после тысячи ударов он останется остр и будет резать человеческую плоть на одном дыхании, не замечая твердости кости. Конечно, этого недостаточно, чтобы стать охотником, но начало положено. И обратного пути уже нет.

Ближайшую Охоту он пропустит: наберет камней, поднатореет в рукопашном бою, нарастит мышцы, а вот к следующей, через гвальд, он точно попробует вкус хеллизии. О, как же это кружит голову, когда тебя боятся. Кабиану никогда не понять. Пусть купается хоть в груде хлазы на берегу Ди-Дора в окружении прелестных ныряльщиц. Он еще услышит о Когане Беспощадном!

Выскочив на широкую тропу, мальчик снова остановился отдохнуть. Куда идти? Он не думал об этом. Нет, он четко представлял далекое будущее, но вот что делать прямо сейчас? Может к цнои? Они ведь не выдадут: все чураются общения с примитивными, дикими цнои, на грязном языке которых прилипли корявые словечки мертвого наречия “жующих”, цнои, погрязшими в жестоких и бесчеловечных обрядах. Главное – прятать от них карги, которые он будет находить, ведь в обителях староверов всячески отрицают пользу небесных камней. Все, что Кабиан знал о них: «никаких каргов», «священные нити Сущих» (что это за штука такая, он не понимал), куча странных обрядов… И нелюдимость. То, что нужно, чтобы спрятаться.

Он побежал на север – именно там, по рассказам взрослых, обитали эти замкнутые, угрюмые полулюди.

Ночь сгущалась. Ветки трещали под ногами, и все чаще приходилось огибать завалы из деревьев, вырванных с корнем ураганом. Когда Коган заметил, что за ним бежит зверь, было уже поздно. Мальчик оглянулся, почуяв неладное, но огромная шерстяная туша уже совершила рывок, и хищник, толкнул жертву в спину, клацнул зубами у самого уха. Коган вскрикнул и, прочертив по пожухлой листве брюхом, врезался плечом в мягкий холм муравейника. Он тут же вскочил, но зверь зарычал, оскалив пасть, готовую рвать плоть на куски, и детские ноги подкосились от страха. Коган снова повалился. Рука зацепилась за корягу, он попытался ее вытянуть, но безуспешно. Тогда достал из кармана камень – это единственное, что могло защитить от твари. Теперь-то мальчишка разглядел врага. Это был взъерошенный дикий пес, он приближался, низко наклонив морду и прижав уши, часто скалился. Он был напряжен и готов к атаке.

Целясь в висок, Коган размахнулся, когда зверь подошел совсем близко, но тот резко тявкнул в сторону удара и уткнулся мордой в траву. Воспользовавшись заминкой, мальчик попытался отползти назад. Правая рука провалилась в пустоту, и он накренился набок. А где же камень? В глазах потемнело. Отталкиваясь ногами, он все-таки увеличил дистанцию, но хищник потерял к нему интерес: копошился в земле, как кабан. Голова у Когана закружилась,  во рту появился сильный привкус крови. А потом накрыла острая боль, и он закричал.

Ребенок вытаращил глаза: вместо правой ладони теперь торчала культя, из которой сочилась кровь и висели рваные нити мяса. Обхватив окровавленное запястье левой рукой, Коган заорал еще сильнее и повалился на спину. Пес зарычал. Боль пронзила все тело горячим спазмом.

В тот миг, когда мальчик почти отключился, из чащи леса раздался грозный оклик, шум, свист и стук палки о деревья. А потом над ним склонилась какая-то старуха в лохмотьях, воняющая тухлятиной, она заохала и принялась быстро заматывать рану. Свет мерк. Боль утихала, а силы покидали Когана. Покрывалом обворачивалась влажная и теплая пелена.

– Марво динтаф идʼдинио, – с тревогой затрещала старуха, – марво бо арз. – Она обеспокоенно осмотрела мальчишку и подхватила на руки. – Не сегодня. Нет-нет, не сегодня, малыш. Куда тебя отнести?

– У меня нет дома, – еле выдавил Коган, прежде чем потерять сознание.

Рийя Нон. Шаг 1. Побег

Взрослые не собирают карги в Глупость, потому что укус полузмеек, живущих в верхних слоях почвы, смертелен для них. Только дети да слабые на голову невосприимчивы к яду желтых, пищащих червяков длиной с ладошку. Именно отец рассказал Рийя Нон об этом, как и о многих других, важных и не очень, вещах. Он научил сына всему, что тот узнал за четыре гвальда жизни. И вот теперь Кабиан Халла, лучший заготовщик шкур ближайших обителей цнои, мертвым лежал на столе, а Мельзинга, старуха-обрядчица, суетилась с инструментами, изредка дергая парня за рукав.

– Очнись! Ну же! – Она вложила в его вялую руку разделочные ножницы. – Ты должен это сделать сам – так нити сущих станут еще крепче. Сам, – слышишь?

Рийя отрешенно кивнул. Рубец у правого глаза заныл, веко отозвалось надоедливым тиком. Еще утром Ри сидел у ложа умирающего отца и выслушивал последние наставления, а теперь вынужден совершить топа́хи, обряд погребения. Нет, он не боялся, движения его были отточены и безупречны: на протяжении последнего гвальда Рийя помогал Мельзинге с обрядами, и старуха всячески хвалила ученика за старания. Отец не возражал: дело нужное, да и помогать друг другу в обители Энфис считалось обязательством каждого верующего в нити сущих, а ремеслу выделки шкур он обучил сына уже давно.

В комнате для обрядов не было окон, лишь пара отверстий в крыше для оттока гари чадящих свечей. По стенам висели пучки пахучих трав, которые Рийя менял каждый серп Льяд, ведь на растущую луну сила собиралась в зелени, а на затухающую, в горб Льяд, уходила в корни. Под самой крышей, привязанные за стропила, теснились в ряд дубовые веники для менял из Атаранги, и тут же мотались на зажатых в расщелинах хвостах ссохшиеся трупы грызунов.

Мельзинга сверкнула взглядом, недовольно поморщилась, и, затянув потуже пояс своего халата, отошла в сторону, набивая курительную трубку табаком. Она всегда выглядела недовольной. Даже когда, казалось, и жаловаться-то не на что, старуха ворчала и шмыгала носом. Даже когда хвалила, она делала это в свойственной только ей манере: придирчиво, с сомнением.

Обнаженный труп Кабиана Халлы безмятежно ждал топахи. Рийя приготовил мешочек с завязками, выбрал палец, который несколько дней назад отцу прокусил заяц, и, глубоко вздохнув, отрезал его ножницами. Вслед за пальцем в мешочек отправился кончик языка – инструмент пару раз соскальзывал, и Рийя Нон уже начал нервничать, но успокоился, разжал челюсть, подтянул сухой, потемневший язык, отсек часть. Мужской детородный орган отрезался проще всего, а вот самым сложным для Рийя всегда было извлечение глазного яблока. Хоть затуманенный глаз ни капли не казался живым, размыкать веки, поддевать и вытягивать мягкий серый мешочек, который частенько лопался, Рийя Нон было неприятно. Когда он делал это впервые, еще подростком, в наказание за побег с Майей, его даже стошнило.

– Ты все опять напутал! – задребезжала Мельзинга из темного угла. – Сначала язык, потом – глаз! Язык, глаз, палец, член! – Она что-то громко пережевала и сплюнула. – Ты всегда оставляешь глаз на потом. Думаешь, это не важно? Это тебе не узлы на ленточках проверять! В кова́ри недотянул узел – ничего страшного, но топахи – другое дело! – Старуха подошла ближе. Скрюченная от возраста и болезней обрядчица едва доставала пояса Ри. Она дотронулась до рукава ученика, голос смягчился: – Эдда эрайли криф, Рийя Нон, – нити сущих крепче прочих, – никогда, слышишь, никогда не забывай. Каб Халла навсегда останется с тобой и будет оберегать. Как и при жизни.

Рийя завязал мешочек. Высушенные и истолченные части тела – крючья, как он их называл – укажут душам предков, где находится связанный нитями, и позволят найти его мгновенно. Отец не оставит. Никогда не оставлял. Многие в Энфисе считали, что Кабиан чересчур рьяно оберегает мальчика, но тот отвечал на подобные обвинения просто: «Я не буду поступать с сыном так, как поступал со своими детьми мой отец, как вы все поступаете со своими: любите, но не показываете этого».

– Закончи топахи, как того требуют сущие, – твердо заявила Мельзинга, будто это было в первую очередь ее требование.

Рийя Нон кивнул, стараясь сохранить спокойствие, но внутри похолодело: если бы старуха узнала, что собирается он сделать с трупом отца, ее хватил бы удар. На этот раз окончательно. Он отправил бы душу обрядчицы к сущим. Всего то и требовалось привязать тело на крыше, чтобы птицы расклевали и растащили мясо до костей, а кости потом сложить на чердаке. У каждого жителя Энфиса на чердаках жилищ покоились кости предков. Но Рийя обещал захоронить отца по-другому. Обещание, данное на смертном ложе, терзало сердце парня всю дорогу, пока он вез накрытый простыней труп на двухколесной деревянной тележке. Вез домой. Может быть чуть быстрее, чем обычно, и немного сильнее он сжимал ручки повозки, но на то были причины. Лавируя между невысоких жилищ, замазанных смесью глины и соломы, он толкал поклажу по вымощенной камнем дороге, желая как можно быстрее попасть домой и все хорошенько обдумать. Цнои подозрительны и замечают любую ложь, – уж это Рийя знал: он сам один из них, – поэтому старался на глаза никому не попадаться и ни с кем по пути не заговаривать.

Тележку Ри закатил в мастерскую, закрыл дверь на крючок, и повалился тут же, на стог сена у верстака.

Солнце пробивалось через щели и припекало щеку. За стеной возмущенно блеяли козы – просились на пастбище. Рийя Нон согнул свое тощее тело, обхватив прижатые к животу ноги и, впустив наконец-то горе от потери единственного близкого человека, тут же заполнившее его до краев, тихо заскулил. Это был вопящий голос одиночества, песня ледяного ветра, ласкающего остроконечные скалы Макарири. Именно так ветер выл, когда Ри с отцом отправлялись в пещеру, чтобы выложить там для вяления мясо. Именно туда Ри нужно отнести тело.

Кабиан Халла пожелал быть похороненным по обычаям Новых земель, откуда родом была его жена, а не растерзанным птицами, как велели традиции цнои. Нон лан Кабиан умерла сразу после родов, и горевавший муж уже тогда, закопав ее на берегу извивающегося ручья, поклялся, что после смерти воссоединится с любимой, но для этого нужно быть похороненным по тем же обычаям. Рийя плохо понимал, почему именно так, ведь отец никогда не придавал значения тому, что будет с его телом после смерти, но больше всего он не понимал того, зачем Кабиан сделал углубление в пещере и натаскал туда земли еще задолго до своей кончины. Почему именно там? Конечно же, он не расспрашивал отца, а просто кивал, обещая, что выполнит любое веление. А их набралось немало. И каждое следующее пугало Ри еще больше. Но сначала нужно было решить проблему с захоронением.

Трудностей к вывозу тела ночью могло прибавить то обстоятельство, что в Энфисе гостил странствующий судья. Родная обитель Ри не отличалась суровыми устоями, в отличие от той, куда направлялся гость, – ему позволили жить у старейшины. Поглазеть на чужака, да тем более такого важного, собирались толпы детей и взрослых, поэтому днем он выходил редко, а вот ночью вполне мог. Судья прибыл вчера, а наутро собирался оставить Энфис и идти выше, по склонам подножья Макарири, к обители Дим ар Гель, где и произошло преступление.

Перевозить труп ночью, когда из нескольких десятков жителей каждого знаешь до кончика пальцев, – это одно, а когда на пути может встретиться совершенно посторонний, да еще и человек, наделенный властью давать суждение поступкам и выбирать наказание, – это совсем другое. Тут нужна смелость, которой Ри у себя частенько недосчитывался, самостоятельность, которой у него не было и в помине, и безрассудство, – а уж этого качества юноша сторонился, как заразы.

Еще Кабиан Халла просил остерегаться возможного прибытия своего брата, Когана, и, когда говорил об этом, то путался и бормотал несуразицу. Эдда эрайли криф,  – да, нити сущих по незримым связям сообщат о близкой кончине кровного родственника, и Коган имеет право по традициям цнои претендовать на имущество, жену и детей умершего брата, но что у них брать? Шкурки да вяленое мясо?

Отец рассказывал, что Коган сбежал из дома еще неокрепшим мальчиком, воспитывался у староверов на севере, и однажды, когда он встретился с ним, тот уже твердо стоял на пути мечты: промышлял поиском небесных камней в отряде известного своей жестокостью каргхара – добытчика каргов, как называли охотников. Это случилось, когда Кабиан и беременная Нон искали безопасное пристанище для новой семьи. Отец не договаривал, скорее всего, что-то из той встречи запало ему в душу и осело тяжким грузом, оттого он и был уверен, что брат обязательно явится.

Но больше всего Ри страшило последнее обещание: отправиться в Ноксоло на поиски родственников матери. Не единожды луна Льяд обновит свой лик, прежде чем пеший человек доберется до Ноксоло, белого города, первого в Новых землях на пути староземельца, путешествующего к Гавани Гире́й.

Ри никогда дальше Атаранги не заходил, да и там бывал лишь раз во время глупой затеи с Майей. Мир вне родных стен Энфиса пугал: безумие там соседствовало с неверием в нити, охотники пили кровь своих жертв во время хеллизии, а небогляды вшивали в голову младенцам карги, чтобы те, когда вырастут, чуяли падение камня за день пути… И да, карги! – будь они прокляты! Невежественные эклиотики боготворили их, но каждый цнои знал: им карэг орʼвал! – никаких каргов! Они ослабляют нити сущих и могут попросту разорвать связь с предками. От осознания того, что за пределами Энфиса и далее на запад карги встречаются на каждом шагу, Ри трясло. Он взывал к сущим, чтобы те дали ему сил противостоять соблазнам неверующих.

Может быть, брат отца не такой уж и плохой человек? Может, стоит его дождаться? Он наверняка поможет. Все помогают друг другу в обителях цнои. «Помоги или корми червей», – любил повторять старейшина Энфиса, а Мельзинга, стоя у него за спиной, удовлетворенно кивала седой головой. Отец лишь потирал нос, он частенько говорил, что традиции цнои переосмысливаются разными обителями по разному, и иногда это приводит к трагедии.

«Где же ты, папа?» – Рийя сжался еще сильнее, желая превратиться в комочек,  чтобы ветер подхватил и разбил его о скалы Макарири. Рубец у глаза полыхал и жалил, Ри сдержался, чтобы не укусить себя у основания большого пальца руки, но постепенно боль утихла. Любая боль надоедает душе однородностью и серостью скорби. Так и боль Ри покричала-покричала и умолкла. Связь с отцом не утрачена. Умерло лишь тело. Эдда эрайли криф. Папа не оставит. Никогда не оставлял.

День угас. Вечер растаял. Ночь расстелила покрывало тьмы. Лесные постояльцы выползли, выпорхнули и какофонией звуков заполонили пространство, сделав его почти осязаемым. Пора.

Ри поднялся и, выглянув в щель, тихонько открыл дверь. До леса, через обитель, шагов двести по мощеной дороге, но Ри пойдет в обход: хоть дальше, но колеса не будут греметь о камни. Тело отца накрыл несколькими слоями шкур, под них же спрятал и лопату. Если кто-то встретится, у местных вопросы не возникнут. Вопросы  появятся, когда наутро крышу жилища умершего осветит солнце Нари, а вороны не поживятся долгожданной мертвечиной.

Путь через Энфис, судья, намерения дяди Когана, – все меркло перед страхом, связанным со словом «Ноксоло», поэтому он вывез тележку и покатил по намеченной дороге, подавив в себе зародыши трусости.

Если Ри встретит гостя обители, значит не выполнит обещания, данные отцу, предаст связи эдды, ведь обмануть странствующих судей не удавалось никому. Цнои не говорят о каргах, и Ри мог лишь догадываться, что подобное влияние досталось этим людям не просто с позволения владетеля Тэи из рода Гирей, но и при помощи таинственных свойств небесных камней. А как еще объяснить те жуткие истории, которыми втайне от взрослых детишки щекотали друг другу нервы? Популярнее слухов о всесильных судьях были разве что легенды о Забе Майе, великом охотнике-одиночке.

Судья, гостивший в Энфисе, прибыл по вызову эклиотиков, обвинивших жителей обители Дим ар Гель в убийстве одного из странствующих монахов. Они вполне могли так поступить. Обряды и постулаты цнои из Дим ар Гель превзошли по строгости устои остальных обителей Старых земель вместе взятых. Они просыпаются с обрядом, носят воду, воздавая почести предкам, садятся обедать, оставляя сущим не половину трапезы, как делают это все остальные цнои, а три части из четырех. Даже чтобы сходить по нужде, существует строгий обряд.

Эклиотики давно ждали провокации именно из Дим ар Гель, мечтая развязать себе руки в старой, уже поросшей корнями, вражде. Хоть цнои никогда не посягали на главенствующую роль эклиотиков в религиозном влиянии ни в цитадели правящей династии, Гавани Гирей, ни на границе с Дикими землями, но издавна свербели в священных задницах догматической занозой. Тени щупалец сущих и шепот мертвого языка не давали спокойно спать многим из знатных эклиотиков. Судья был послан для формального узаконивания причины, по которой приверженцы новой веры могли свободно искоренять веру старую.

Ри не знал о подробностях нашумевшего в округе убийства, но считал, что, скорее всего, дело в недоразумении, а именно, в недопонимании некоторых обрядов Дим ар Гель. Такого, например, как «Убей первого встречного чужака – он враг сущих, ибо чужак, в одиночку крадущийся…». Ри не помнил постулат в полном объеме, но был уверен, что именно в нем закралась искра, породившая пламя. Эклиотики послали монаха на верную смерть. Да и судье, если по уму, следовало бы обзавестись проводником из местных.

Но Ри все это нисколько не беспокоило. Тревога, следующая за парнем по пятам, заставляла напрягать зрение и слух стократно. Еще пара жилищ, и он нырнет в объятья леса. Еще несколько шагов. Где-то там, слева, за длинным коровником Тары Гнева с высокими рядами спрессованных навозных кирпичей, за домом Сомы лан Пишвы, на соломенной крыше которого гнил наполовину съеденный труп ее мужа, пустыми окнами следило за Ри жилище старейшины, а неспящий судья потягивался на пороге и морщился от вони. Вероятность того, что так оно и есть, и что он может услышать повозку Ри, царапало нервы и заставляло продвигаться к намеченной цели почти не дыша. И даже когда Рий Нон скрылся под покровом леса, беспокойство не оставляло его.

Одни птицы трещали, курлыкали, ухали, другие же терпеливо наблюдали с нижних, голых веток сосен за проникшим в ночное благоухание. Слепни, комары и прочие гнусы Думрока, любителя поотрывать бошки, чьим именем пугали зазнавшихся детишек, атаковали Ри со всех сторон. Он поправил руку отца, вывалившуюся из-под покрывала, и прибавил шаг. А потом и вовсе припустил бегом, словно его преследовали. Дорога до самой пещеры была укатанной, препятствий не предвиделось.

Проехав полпути, Ри остановился, щелкнул языком, как учил его отец, чтобы приглушить на время птиц,  прислушался – никого.

Страх перед встречей с судьей утих и растаял. Цнои панически боялись всего, что связано с каргами, и, конечно же, подобные опасения передались и Ри. Кабиан Халла не разделял суеверий, связанных с небесными камнями, но часто повторял, что бед от них больше, чем пользы, и что они с мамой выбрали это место неспроста, а чтобы уберечь дитя. И Рийя не понимал: почему он не может остаться в безопасности? Зачем ему покидать обитель и идти через все Старые земли в Ноксоло? Даже если и есть там родня матери, они не обязательно будут рады появлению нового родственника, а тут все свои: Мельзинга, Тара Гнев… да все. Пусть даже путь окажется безопасным, ведь хеллизия позади, и охотники за каргами разъезжаются по домам, но до полноправной Тишины еще несколько дней, а Ри никогда не отходил далеко от дома. Вылазки с отцом для проверки капканов не в счет, даже в пещеру он один бегал лишь раз, когда Кабиан захворал. И теперь у Ри тряслись поджилки – от страха перед предстоящей дорогой. Страх подгонял, но ноги не слушались.

Лесная укатанная колея постепенно превратилась в каменистую дорогу. Деревья и кустарники попадались реже. Тащить тележку становилось все тяжелее: путь пролегал по склону горы, вонзившей скальные пики в звездное небо.

Муту-Льяд своим полновесным круглым телом царила на небосводе и белым холодным светом вырисовывала резкие очертания пещеры. Ри задержался на небольшой площадке у входа, чтобы окинуть взглядом бескрайний черный лес, юбкой опоясывающий горы Макарири со стороны Старых земель.

Граница с Дикими землями. Никто достоверно не знал, что есть и чего нет по ту сторону: Макарири разделяли Тэю от Северного океана к Южному непроходимой стеной безжизненного камня и острых, как лезвие гвиртового меча, скал.

Ветер ласкал кожу Ри, успокаивая боль в грубом старом шраме, потянувшем веко вниз, из-за чего правый глаз выглядел полузакрытым. Глубоко вдохнув, пригнувшись, молодой человек шагнул в чрево пещеры и потянул за собой тележку.

Натертые ягодами можжевельника, чесноком и пахучими травами куски мяса Кабиан Халла снял несколько дней назад, потому что из скальной стены внутри пещеры пробился родник, а вяление не терпело влаги. Но и сейчас острый нюх Рийя улавливал нотки пряностей, хотя сырость и журчание воды теперь преобладали над прочими отличительными чертами именно этой пещеры. Ри знал еще о семи, но бывал лишь в трех, помимо этой. Пещера была небольшой – негде и во весь рост выпрямиться, – а от одной стены до другой могли запросто дотянуться пара человек, взявшись за руки.

Ри быстро нашел то место, о котором говорил отец: углубление, заполненное землей. Он осторожно снял тело с повозки, замер, прислушавшись к звукам сочащейся воды, и принялся копать яму. Но тут же наткнулся на что-то мягкое и мешающее лопате углубляться. Разгребя немного земли, он нащупал тканевый сверток. Ри вышел в ним наружу, под свет Муту-Льяд, развернул, и на ладонь выпал небольшой приплюснутый предмет. Мелькнула мысль о карге, и парень, взволнованно вздрогнув, выронил камень. Тот глухо ударился о землю и стал соскальзывать, но Ри вовремя остановил его, прижав ногой. Нужно рассмотреть хорошенько.

Камень легко умещался на ладони, был мутноватым, но все же прозрачным – сквозь него Льяд выглядела зловещим ухмыляющимся пятном, а звезды сверкали разноцветными точками. Не похож на карг. Хотя Ри ни разу в жизни не видел настоящего карга, но, по рассказам отца, внешне они ничем не отличались от обычных камней и проявляли цвет при определенном воздействии: пуру при незначительном нагреве приобретал фиолетовый оттенок, оранги в воде становился синими, гвирты же светились зеленым от сильного удара. Почему хлаза, которую использовали для изготовления украшений, падала лишь в океан Ди-Дор, объяснить не мог никто. Если и знал кто ответ на этот вопрос, то лишь ученые эклиотики.

Именно к ним отец отправился, будучи примерно того же возраста, что и Ри сейчас. Он мечтал постичь все тайны каргов. Но встретил Нон, и жизнь, а с ней и мечты, круто изменились.

Еще он поведал, что мелины при падении оставляют бледный неровный след, который видят лишь небогляды. А оранжевые карги ведут себя и вовсе непредсказуемо: могут рассыпаться в руках или закричать тысячей голосов одновременно в голове того, кто поднял шутеру. Красный же, самый величественный из каргов, падает лишь раз в эпоху и оповещает о ее скорой кончине. Единственным из известных красных обладал Владетель Тэи, правитель Новых и Старых земель, а также всего побережья Ди-Дора, старший представитель династии Гирей. Каждый знает: у кого в руках Йур Хаул, тот и Владетель Тэи.

Ри всегда увлекали истории отца о каргах – тот мог подолгу воодушевленно и со всей серьезностью  излагать самые невероятные сказки. Юношу забавлял тот факт, что за камнями закрепилось название из фразы мертвого языка второй эпохи, который почитают цнои: “карэг орвал” – небесные камни. Люди, ненавидящие карги, подарили им имя, прижившееся в народе.

Нет, этот прозрачный кусочек чего бы то ни было, уютно устроившийся в ладони, не подходил ни под одно из описаний, известных Ри, и определенно не принадлежал миру каргов, но почему-то юноша был уверен и в обратном: миру людей он тоже не мог принадлежать. Эта мысль будоражила и волновала кровь. Очевидно одно: Кабиан Халла оставил камень именно для сына, зная, что тот выполнит последнюю просьбу и нарушит топахи. Но он даже не намекнул о нем перед смертью. Почему же? Боялся?

Ри потряс камень, приложил его к уху, постучал о скалу, даже попробовал откусить. А потом, почувствовав себя глупым, положил подарок отца во внутренний карман рубахи и пообещал себе разобраться с этим позже. Сначала нужно закончить чужеземный обряд захоронения.

И все время, пока Ри закапывал тело, он не мог отделаться от охватившего его предположения, что отец выдумал историю о воссоединении души с любимой Нон только для того, чтобы тайно передать сыну этот прозрачный камушек. А ведь Ри с самого начала показалась нелепой его любовная затея, ведь душа каждого цнои обращается сущим после топахи и через невидимые нити помогает и подсказывает тем, с кем она была связана по крови при жизни. Папа не мог оставить его после смерти ради женщины, которую знал не так долго. Только не папа.

По пути обратно Ри лихорадочно вспоминал разговор с умирающим отцом. Его душу скручивало от озноба, когда он понимал, что большая часть подробностей предсмертных наставлений стерлась из головы. Даже лицо отца всплывало в памяти из более поздних дней. Предостережения насчет брата, требования обещаний: отправиться в Ноксоло и постараться отыскать родственников Нон, а также о захоронении… Но вот какие именно слова отец говорил о пещере, Ри никак не мог вспомнить, хоть и чувствовал, что они важны.

Уже скоро новое утро. Это тревожило. Но хоть болью не терзало.

Ри почуял запах дыма. Со стороны Энфиса. Ощущение беды не закралось предчувствием, а накрыло в одно мгновение, заполнив смятением и ожиданием катастрофы. Сердце бешенно застучало, а ноги понесли обратно к обители. К запаху присоединялся треск ломающегося дерева, крики людей, детский плач.

Выскочив из леса, Ри тут же прижался к задней стене коровника Тары Гнева. Успокоил дыхание и прислушался. Ему хотелось, чтобы сосны  тугим, глубоким скрипом да ночные жители привычными перекличками пели такие родные и нужные сейчас песни, но нет  – приглушенный топот, лошадиное фырканье и грубые окрики,  – все, что судьба смогла предложить из репертуара обрушившегося на Энфис несчастья.

Почти осязаемые нити сущих пронзили части тела Ри, сковав и заставив зажать рот рукой, чтобы не вскрикнуть от страданий навалившихся образов. Сирка, белокурая девчушка, вдвое младше Ри, успокаивала слепую мать, а та выла, не понимая, что происходит. Близнецы-малышки Тары жались друг к другу, спрятавшись в сундуке среди пропахшего пылью тряпья. Если напали охотники и найдут близнецов, то обязательно заберут, и, вшив под кожу карги, воспитают небоглядов.

Старуха-обрядчица Мельзинга стояла в толпе испуганных жителей Энфиса, выбежавших к пылающему в огне дому старейшины, и смотрела остекленевшим взглядом сквозь чужаков, сквозь несколько стен в сторону Ри. Он не мог всего этого видеть. Но видел. Эдда эрайли криф. И боль каждого цнои обители вышивала в стонущей душе юноши узоры беспомощности. Почему Мельзинга качает головой, предостерегая от действий? Кто напавшие? Эклиотики? Охотники? То, что его нащупала нить Мельзинги, Ри понял по ее неподатливой и требовательной сущности. Не успев удивиться тому, что и живые способны направлять свою эдду, он ощутил, как нить старухи хлестнула по глазам и показала врага.

Их было пятеро, но верхом только четверо: охотники на мускулистых, рослых илори с густыми, светлыми фризами. Лошади вальяжно гарцевали, под стать своим всадникам. Одно животное без наездника мирно жевало сочный куст у отхожей ямы.

В центре самый крупный  – с растрепанной бородой, в темном, округлом шлеме с узкой прорезью для глаз и рядом шипов на макушке купола. Кожаная бармица крепилась к шлему ремешками, а к ней  – наплечные пластины, ощерившиеся такими же шипами. Грудь закрыта массивным щитом с искусной гравировкой переплетающихся молний по краям, а в середине красовалось изображение диска Нари с лучами, выпирающими за края. Из-за пояса охотника торчал эфес меча с круглой дырой в вершине. Мужчина почесал под щитом,  –  Мельзинга заметила перстень с крупным каргом хлазы,  –  и спрыгнул с илори. Остальные продолжали верхом деловито двигаться, заставляя народ прижиматься друг к другу кучнее. Броня чужаков была заурядна для охотников: защитные гвиртовые  пластины, отличающиеся от обычных волнистыми следами вплавленных зеленых каргов, соединялись друг с другом кожаными ремнями. Ни у кого больше не было шлема. Скорее всего, спешившийся являлся предводителем отряда.

Он снял шлем, подвесив его к подпруге, широко шагнул навстречу ропщущим жителям. Те недовольно и обеспокоенно  загудели: отступать было некуда  – сзади полыхал дом старейшины, который совершенно растерянный сидел на лавке у соседнего сарая, а по бокам суетились конные. Маленькие, прищуренные глазки обратившегося к людям здоровяка были похожи на бездонные дыры, таящие первобытную угрозу. Он часто закатывал их, по-видимому совершенно не контролируя это действие, а темные мешки под глазами отвратительно подрагивали.

– Вам не стоит меня бояться! – громко заявил охотник. – Мое имя Коган Халла, и я пришел, чтобы забрать по праву принадлежащее мне. Всего лишь.

При этих словах сердце Ри учащенно забилось, юношу охватил жар волнения.

– Зачем ты поджег мой дом? – Старейшина поднял седую голову. Голос звучал потухше, с едва заметными нотками обиды. Сделанного не воротишь, но пожар был худшим из несчастий, поэтому хижины строились на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы возникший очаг огня не перекинулся на соседние постройки.

– Ради всего прекрасного, что создал Шенкарок – прости окаянного Акти Мизум. – Коган Халла развел руками, – на левой сверкнул перстень, а правая была в кожаной перчатке, – показал, что не имеет злых намерений, не обнажил оружие. – Этот болван вечно напивается да что-то поджигает. – Командир отряда сурово посмотрел в ту сторону, где в траву с лошади свалился соратник. – Он будет наказан непременно. Любым способом, который ты назовешь сам.

Старейшина лишь покачал головой, а Коган продолжал:

– Если бы вы принимали хлазу, я с радостью возместил бы ущерб, но могу предложить лишь помощь рук для восстановления стен и крыши твоего…

Охотника прервал вышедший из толпы тучный мужчина в темном камзоле с вышивкой белой нитью по вороту и рукавам. На лысой макушке небольшой головной убор, называемый пупоной, в виде низкой квадратной шапочки из овечьей шерсти. Такие носили лишь судьи. По-видимому, он, поняв, что нападавшие угрозы не представляют, решил взять переговоры на себя и без особой твердости, как бы заскучав, сообщил:

– От имени владетеля Тэи из рода Гирей, данной мне судейской властью заявляю о своем присутствии и неприкосновенности.

Коган сверкнул глазами, трое всадников напряглись, натянув поводья: илори тоже не понравился неуважительный тон говорившего.

Ри показалось, что Мельзинга слышит скрип зубов.

– Конечно. – Охотник слегка склонил голову, улыбнувшись. – Мы должны чтить глас и дело странствующих судей, иначе нас ждет беспробудная анархия, как во время хеллизии. Но вы же прибыли не по наши души, верно? Насколько я знаю, судьи не вмешиваются в совершаемые деяния, а лишь в совершенные и только по вызову отчаявшихся. Повторяю: я прибыл затем, чтобы забрать свое. Надеюсь, никто не против?

Последние слова прозвучали с вызовом.

Старуха-обрядчица тоже выступила вперед:

– Но у твоего брата ничего не было! Шкурки да мех. Можешь забрать и оставь нас в покое!

Судья потянул Мельзингу за рукав, предлагая успокоиться.

Коган погладил бороду, расправляя ее по щиту. Он не торопился с ответом.

– Последний раз, когда я видел Каба, – а было это давно, признаюсь, – рядом с братом цвела роза невиданной красоты. По имени Нон. Не думаю, что лепестки ее уж совсем увяли, я бы посмотрел.

– Нон умерла при родах! – выкрикнул кто-то осмелевший. – Убирайся!

Илори Когана фыркнула и суетливо затопталась. Самый коренастый из охотников резво спрыгнул и, выхватив из бокового крыла сбруи короткий лук, присел перед командиром на одно колено. Нижняя часть его лица была прикрыта черной повязкой, а лысый череп блестел от пота. Доспех в основном состоял из переплетающихся тонких ремешков. За спиной торчал колчан с оперенными стрелами.

– Ну-ну, Пото, тише. – Коган похлопал по ребристому боку илори, будто успокаивал животное, а не телохранителя. – Никто не думал мне угрожать. – Он повернулся к охотнику, который постоянно довольно улыбался: – Руда, ты ведь обыскал дом моего братца?

Тот кивнул и еще больше натянул самодовольную ухмылку предвкушения.

– А где же его сынишка? И тело Каба где? – Коган вопрошал строго, но будто безразлично: он просто соблюдал традиции.

В толпе зашушукали об отсутствии мертвеца, и только Мельзинга заметила, что охотника интересовало только отсутствие племянника.

– Пусть выйдет! – Коган требовательно повысил голос. – Я просто спрошу, не желает ли он отправиться со мной. Если нет, то настаивать не буду. – Отмерив порцию внимания каждому жителю Энфиса, он добавил: – Обещаю, хотя могу и потребовать! Лишняя пара рук в Тишину мне пригодится. Только и всего.

Старуха, а вместе с ней и Ри, заметили капли раздражения, которые стали накапливаться в потоке слов Когана.

– Отдайте мальчишку! – вдруг нервно завизжал один из чужаков, до того наблюдавший безучастно. Его борода была аккуратно подстрижена, а в мочках ушей сверкали кольца с зазубринами внутрь. Волосы завиты в многочисленные короткие косички. Защитные пластины более, чем у других, имели гвиртовые отливы и особенно ярко отражали бушевавший пожар.

– Лиссо! – резко огрызнулся Коган, косясь на старейшину. – Успокойся!

Лиссо лишь поморщился, но промолчал.

– Я хочу лишь поговорить с ним, – поспешил перебить растущее возмущение предводитель отряда, смягчив тон.

Ри почти успокоился и хотел уже выйти, где-то внутри даже затрепетали спасительные мотивы, потускнели данные отцу обещания, а груз самостоятельного принятия решений потихоньку облегчал вес, давивший на плечи, но нить Мельзинги решительно натянулась. Ри спустился в высокий бурьян лопухов.

– Рийя Нон!

Парень вздрогнул. Он знал его имя!

– Ты не должен бояться меня! Я знаю: ты где-то здесь. Выходи – поговорим, как мужчины. Как родня. Что бы Каб не рассказывал обо мне, я скорблю вместе с тобой. И я не враг тебе! Слышишь?

В громкой речи дяди, под толстым слоем поддельной доброжелательности, таилась  хладнокровная жесткость. Возможно, если бы не подожженный дом или свирепый вид его воинов, сын Кабиана поверил бы, но каждый раз, когда воля Ри сдавалась, сила эдды Мельзинги возвращала ученика на место, а глаза старухи вспыхивали недовольством, как при плохо подготовленном обряде обращения к сущим – каранги.

Через какое-то время потрескивания уже угасающего пожара и всеобщего молчания, Коган продолжил:

– Мы похожи с тобой, Рийя Нон. Я знаю, о чем ты думаешь. Потому что был таким же. Я покинул отчий дом, когда был вдвое младше тебя. Каждый день меня тянуло обратно. О тэ ранги ату китея, Ри! Каждый день я жалел о содеянном. Я жил у цнои, как и ты, Ри! И кто же, как не они, знают силу родственной связи? Присоединяйся ко мне! Захочешь в отряд – буду рад. Не захочешь – найду работу по душе. Твой дом не здесь!

Когда стало ясно, что охотник закончил, в толпе загудели. Старейшина прикрикнул, стараясь утихомирить людей.

– Ты ошибаешься, каргхар, – Мельзинга снова вышла из-за спины судьи, говорила уверенно, без тени страха, даже умиротворенно.

Коган искренне удивился:

– В чем же?

– Во всем.

– Вот как? – Вялый жест, и члены отряда стали приближаться к командиру.

– Его дом здесь. – Взгляд старухи затуманился, как бывало во время отрешенных наставлений. – А ты пришел не с добрыми намерениями. Ты прав лишь в одном: о тэ ранги ату китея – с неба виднее. А нити сущих повсюду, нужно лишь уметь их слышать.

Коган вдруг резко, в два широких шага, приблизился к Мельзинге. Борода на лице зашевелилась, показались зубы. Низкорослый телохранитель запрыгнул на лошадь, и конные заняли позиции, окружив людей.

– А ты, значит, слышишь? – Рука охотника потянулась к шее старухи, но отдернулась, и Коган закричал еще сильнее, обращаясь в сторону леса: – Смотри, Ри! Смотри и не говори потом, что я не предлагал тебе выбор! А я предлагаю! Марво динтаф идʼдинио!

Ри похолодел от страха. Оцепенение сковало тело, а глаза расширились от осознания неизбежного. Дядя воззвал к древнему закону цнои, рожденному, как и многие устои их обычаев, во второй эпохе и передающемуся на мертвом языке “жующих”. Он гласил, что в ситуациях, когда смерть – вопрос решенный, первым обязан умереть мужчина.

– Рийя Нон! – Терпение дяди иссякало. Он схватил Мельзингу за шкирку и подтянул к себе, чуть приподняв, так, что ноги старухи-обрядчицы касались земли только кончиками пальцев. Выкрикивая, он брызгал слюной и сильно морщился, глаза закатывались все чаще: – Если бы не цнойская дыра, в которой ты живешь, ты бы знал обо мне, потому что в Старых землях каждый знает: Коган Халла не умеет ждать, не способен прощать и не дослушивает оправданий до конца! Поэтому, Ри, никогда не оправдывайся, не проси прощения… – И последние слова он прокричал прямо в лицо старухи, бледнеющее от ужаса: – И никогда не заставляй меня ждать! Марво динтаф идʼдинио, Ри! Выходи! Или же беги и живи, угасая в позоре, пока я не найду тебя и не раздавлю дымящийся пепел подобия мужчины.

Коган отшвырнул старуху и медленно вытянул из ножен меч. Толпа ахнула. Оружие уныло загудело – этот тихий и в то же время жуткий замогильный звук проник в каждую живую клетку и породил предсмертный страх, подкосив ноги, заставив упасть на колени всех жителей Энфиса, вышедших к чужакам. Но сами они не дрогнули, и только илори засуетились, пританцовывая по вымощенной дороге. Коган стянул перчатку с правой руки, прижав ее к лошадиной бочине, тем самым обнажив  подвижный металлический прихват с блестящим шаром вместо конечности. Короткий эфес дырой легко наделся на этот шар, щелкнув и заскрежетав. Коган странно, глубоко задышал, будто меч воодушевлял и осчастливливал его.

– Беги, Ри, – прохрипел охотник, резко крутанул рукой с вставленным в протез мечом и искусным взмахом отсек голову стоящей на коленях Мельзинге. Тело свалилось в теплую траву.

Некоторые запричитали, старейшина обронил проклятия сущих, но все раболепно сползлись кучнее. Ри, схватившись за шею, зажмурился и прижался к глиняной стене коровника. Голова кружилась, тошнота кислым комком подступила к горлу.

– Беги, Рийя Нон! – требовательно воскликнул Коган.

И Ри рванул с места, бросившись в темный, колючий лес. Убийцы почуяли среди общего страха панику убегающей жертвы и хотели было пуститься вдогонку, но их предводитель, резко цыкнув, пресек преследование. Коган самодовольно прорычал себе под нос, но так, чтобы остальные услышали:

– О тэ ранги, Ри, я буду за спиной в каждом шевелении листа, в каждом взгляде пролетающей над твоей головой синицы, я буду следить за тобой… о тэ ранги.

Он вскинул меч и громогласно объявил:

– Хеллизия! Эль сэкта!

Соратники по оружию ответили дружным боевым выкриком: “Сэкта!” – эти слова настигли убегающего Ри через нити сущих напуганных жителей Энфиса плачем детей, проклятиями и диким ужасом. Потеряв на мгновение землю под ногами, он зацепил плечом ствол сосны и с шумом грохнулся в ложбину. Слезы хлынули из глаз парня – боль ревущей от стыда души и клокочущего от страха сердца. Он все еще чувствовал конвульсивный трепет Энфиса, нити волнами передавали испуг, смирение, обвинения, и каждый новый всплеск жег сильнее, заставляя вскочить и бежать как можно дальше. Образы охотников тускнели, догоняя серыми вспышками.

С тех пор, как Коган достал свой меч, люди не поднимались с колен. Те же, кто был слаб или стар, и вовсе лежали, скрючившись на земле. Они стонали. Некоторых выворачивало рвотой прямо на себя.

Тот, которого Коган назвал Лиссо, спешился и подпрыгнул с вытянутым языком и перекошенным лицом к трясущемуся судье. Схватил за подбородок и притянул к вытаращенным безумным глазам:

– Что ты сказал? Повтори!

– От имени владетеля Тэи… – губы судьи тряслись, он казался похудевшим. Если у старейшины и теплились надежды на защиту представителя власти, когда отряд Когана только въехал в спящую обитель, то сейчас не осталось ни малейшей.

– Ты только посмотри, Ког! – Лиссо почти вплотную приблизился к судье, колючая щека прижалась к гладкой щеке замершего мужчины, вонь перегара обжигала пересохшие губы. – Ты глянь! Не такой ли искал?

Коган недовольно фыркнул, но подошел на пару шагов, прищурился, рассматривая  глаза судьи.

– Пожалуй, – согласился он и достал из-за пояса кинжал с широким, коротким лезвием, затем неторопливо, размеренно отковырял им голубой карг хлазы из перстня, не снимая того с пальца, отшвырнул в сторону, как ненужную безделушку, и, устало вздохнув, приказал: – Достань, засмоли. И разбудите, наконец, Акти!

Лиссо захохотал, запрокинув голову, косички смешно и беспорядочно затряслись. А когда успокоился, одной рукой покрепче сжал подбородок жертвы, а другой достал кортик и воткнул острием снизу под кадык, да так, что судья подпрыгнул, а пупона слетела. Повалил кровоточащее тело на землю, прижал коленом голову и принялся выковыривать глазное яблоко, стараясь не повредить трофей и не отвлекаться на испуганные возгласы.

Руда Рудам нехотя отправился искать вывалившегося из седла Акти Мизума, Пото принялся отстреливать уползающих, плачущих и умоляющих о пощаде людей, резкими отточенными движениями посылая стрелы с зазубренными наконечниками точно в цель, а Коган скалился. Он разглядывал жмущихся друг к другу щенят, бывших когда-то миролюбивыми, ценящими традиции цнои, и чувствовал, как меч с вплавленным мелином через руку перекачивает в мышцы силу. И силу до того приятную, что и ласки двух прелестных молодух, яро старавшихся прошлой ночью, не шли ни в какое сравнение с удовольствием от мгновенья, когда мелиновое оружие предвкушает кровавый пир. Коган снова почувствовал, как уже привычная энергия наполняет теплом в паху, поднимая мужской орган в предоргазмическом возбуждении. Он любил это орудие, любил им убивать, и называл его “Жнец, высасывающий жилы”.

Ри вырвало. Его долго трясло, а опустошенный желудок сводило спазмами. Зеленая, кислая слизь сочилась из приоткрытого рта. Нити сущих обрывались одна за другой, и он погружался в склизкую канаву одиночества и тьмы.

***

Однажды Рийя уже сбегал из Энфиса. То было гвальд или чуть больше назад. Тишина соседствовала с Глупостью, цвели яблони, а Майя, нежная и невинная в своей дивной красоте, пленила подростка путами красных лент в косе по пояс, до головокружения пьянящими глазами цвета прозрачной хлазы, такой, что сливалась с ясным небом. Ри знал о каргах лишь по рассказам отца, но голубые глаза Майи всегда отождествлялись именно с цветом хлазы, камнем, падающим в океан Ди-Дор, камнем, из которого делали самые завораживающие драгоценные украшения, камнем, который манил в таинственные дали.

В тот день Ри, по обыкновению, беззаботно общался со старейшиной Энфиса, тогда им еще был Инэн Гаро.

– Отец рассказывал тебе о том, как и зачем мы живем?

Ри старательно ковырял в носу, закусив нижнюю губу, и старался не смотреть в сторону добродушно ухмыляющегося старика. Редкие седые волосы Инэн Гаро клочками хаоса шевелились на ветру, усеянное морщинами лицо щурилось на солнце, от чего к десяти гвальдам жизни можно было смело прибавить еще пару, да вот только никто не живет так долго. Они сидели рядышком на лавочке у скромного жилища старейшины, больше походившего на заброшенный, покосившийся сарай, сложенный из бревен с такими огромными щелями, что в них свободно пролезал кулак.

Так и не дождавшись ответа, Инэн продолжил нравоучение:

– Тебе бы следовало уже стряхнуть отцовское покрывало и начать думать о том, какое по размеру и из какой шерсти, овечьей или собачьей, пошить свое. Кабиан слишком тебя опекает. Говорил ему, а он все рукой машет. Но знай, Ри, первый гвальд цнои учится ходить, говорить и слушать; второй – правильно выполнять устои, переданные нам “жующими”; третий же…

Старейшина положил легкую руку на плечо мальчика и несильно сжал. На второй льяд Глупости, пятого дня серпа Льяд Ри исполнится три гвальда – совсем скоро. Выдержав нужную паузу, чтобы Ри обратил внимание на его слова, Инэн заговорил снова:

– Третий гвальд цнои переживают приобретенные знания и уже должны определиться, как им быть с полученным от родителей и предков опытом. А ты легок, как пух тополя. Пора бы уже сбросить семена и пустить корни. Ведь ты не глупый, Ри, сущие видят в тебе множество ценных ростков, но им не пробиться через хитин отца. Вырасти свой панцирь.

– А дальше? – беззаботно поинтересовался Рийя Нон.

– Что дальше?

– Как и зачем живут цнои дальше?

Старик от души рассмеялся. Сложив руки на коленях, он задумчиво наблюдал за непоседливым мальчишкой, пока не собрался ответить:

– Четвертый – гвальд самостоятельности. Самостоятельность – это…

– Знаю я, – перебил Ри, издалека завидя Майю.

Она спускалась по центральной улочке среди неказистых серых домишек в вязаном, в цветную полоску платье, длинных чулках и с котомкой за плечами. Ее мать красила нити шерсти, а отец добывал краску из растений и личинок насекомых, поэтому Майя всегда одевалась в пестрые, радужные наряды.

Инэн Гаро не обиделся, он сам когда-то был таким: своенравным, считающим свое мнение единственно верным. Ты либо слепнешь, костенеешь и высыхаешь, оставаясь центром, либо понимаешь, как много рядом вселенных, из которых можно пить. Глупо считать себя самым умным. Инэн верил, что Ри не глуп.

– Пятый и шестой гвальды цнои передает знания своим детям, учит их ходить, говорить и слушать, а потом – становится счастливым и умирает.

– Не по погоде оделась! – съязвил Ри, намекая на довольно-таки теплое утро, и вскочил навстречу Майе, а чтобы не огорчить старейшину, отметил, обращаясь к нему: – Остановились на шестом гвальде.

 Инэн Гаро ухмыльнулся и кивнул, разрешая отлучиться. Ри распознал в этом жесте сожаление, которое старейшина частенько проявлял, оставляя в душе подростка неприятный осадок непонимания: “Голова-то у тебя на месте, да вот только плеч нет”.

– Пойдешь со мной на родничок? – Майя ждала Ри, облокотившись на столб  навеса для сена у соседнего дома.

– Спрашиваешь! – Мальчишка зарделся и, не желая заострять внимание на вспыхнувшем смущении, снял с плеча подруги котомку, тоже вязаную, с узорной вышивкой. – Тяжелая.

– Это сюрприз.

Сам родник бил из скалы на недоступной высоте, и за долгие гвальды проторил себе русло среди камней, поросших мхом, а внизу, пробившись через витиеватые корни сосны, сбрасывал студеные струи небольшим водопадом прямо в лесное озеро. А уже из этого священного для местных цнои водоема неторопливо вытекал ручьем, который огибал обитель и утолял жажду и нужды жителей Энфиса. Ри прекрасно знал, что по утрам никто не посещал родник, как называли и само крошечное озеро, поэтому его сразу охватило предчувствие. Оно могло бы стать предвестником неприятностей, если бы не было таким приятным из-за созерцания открытой спины и загорелых плеч Майи.

Всю дорогу они смеялись, вспоминая веселые случаи при обряде ковари: как в ледяных водах родника синими лентами связывала Мельзинга обвенчанных – руку к руке, ногу к ноге, а губы у влюбленных тряслись и цветом походили на сами путы. А когда ленты накрепко повязывали суженных, те, спотыкаясь, выбирались на берег и обязаны были пробыть в таком положении до следующего утра, совершая привычные для семейных дела, будь то готовка еды или еще что. Сумеют – жизнь семейная заладится.

К роднику от обители вела хорошо утоптанная лесная тропа, время от времени исчезающая в низко свисающих ветвях ив, растущих вдоль ручья.

Ри любовался изгибом спины Майи, слушал ее озорной голосок, поддакивал и не заметил, как они быстро добрались до озера. Там, на берегу, утопающем в цветущем разнотравье, девушка, не оборачиваясь, скинула всю одежду и голышом, медленно покачивая бедрами, вошла в воду.

Ри вытаращился, ему стало и холодно, и жарко одновременно: мурашки пробежались по коже, кровь заиграла, странно вскружив голову.

Хоть озеро было небольшим, всего-то несколько шагов до скальной стены, но глубины порядочной, и Майя обернулась, только когда доплыла до брызг водопада. Прозрачная вода позволила бы увидеть многое, но, взволнованная, вспененная, она скрывала наготу девушки. Губы Майя плотно сжала от холода, а глаз не спускала с Ри. Хотела ли она, чтобы и он вошел вслед за нею? В водах священного ручья мужчина вместе с женщиной могли омываться, лишь пройдя обряд ковари. Рийя сделал неуверенный шаг.

– Стой! – крикнула Майя. – Отвернись и подай мне платье.

Ри поднял одежду, отвернулся и зажмурился для пущей надежности. На щеку село какое-то насекомое, парень попытался согнать его, скривив рот. В носу защекотало от горького запаха пижмы. Ри еле сдержался, подавив напрашивающийся чих. Послышался плеск воды, и ношу из рук забрали.

Еще пара мгновений с оранжевыми пятнами на темном фоне, и за руку потянули. Ри открыл глаза. Майя сидела на траве и отжимала волосы, разноцветные полоски платья кольцами охватывали мокрое тело молодой девушки. Ри положил котомку и примостился рядом.

– Замерзла?

– Угу. – Майя подтянула ноги, обхватила их и, положив голову на колени, скосила лукавый взгляд на Ри.

– А зачем же?..

– Чтобы освежиться. Ты же никому не скажешь, что я искупалась?

Цнои настороженно относятся к омыванию, считают, что вода ослабляет нити сущих, купания позволены лишь при совершении ритуалов. Рийя нахмурился.  Он вдруг подумал о том, что не предупредил отца об отлучке. И Майя смотрела так пристально, словно прощупывая насквозь. Девушка явно поняла, что перебарщивает с вниманием, перевела взгляд на таинственную гладь воды, в которой отражалась и мерцала солнечными бликами зелень, окружившая озеро.

– Как думаешь… – Майя хитро прищурилась. – Мое имя будет звучать рядом с твоим?

Сердце у Ри защемило и почти остановилось, ладони вспотели, он потер затылок, глубоко и медленно вздохнул, лихорадочно соображая, имеет ли Майя в виду “звучать вообще” в смысле “пройдем ли мы ковари” или “звучать просто”: красиво ли, звучно и что-то подобное. Его вдруг обуяло желание укусить себя за плечо, он ясно и отчетливо осознавал, что, если бы получилось, ему стало бы определенно легче, он ясно и отчетливо чувствовал это место – жаждущий укуса бугорок напряженной мышцы. Ри попытался неловко дотянуться – не получилось, и испугался, что Майя могла заметить глупую обреченность на его лице.

– Майя лан Рийя, – мечтательно пропела подруга, и Ри потихоньку выдохнул, нервно почесав переносицу.

– Вам-то, девкам, что, – буркнул Ри, лишь бы говорить о чем-то другом, – ну окунулась с избранником в холодющий родник, ну пошаталась денек связанной лентами и все – получи новое второе имя. А нам всю жизнь ходить с мамкиным.

– Так уж прямо и всю? Соверши подвиг во славу Старых земель или что там у вас, мужичков, положено? И получай “Несокрушимый”, “Неуязвимый”…

– Сравнила, – ухмыльнулся Ри.

– Конечно, для этого нужно покинуть Энфис… – Майя многозначительно расправила плечи и потянулась, не поворачиваясь к Ри. – И вроде бы несложно. Взять хотя бы Атаранги – недалеко, и карги там не под запретом… Устроиться учеником кузнеца, например… А мне бы подошла роль помощницы портнихи. Для начала.

– Ты это серьезно? – Ри улыбнулся, и улыбка застряла на оцепеневших губах.

Майя робко пожала плечом, полуобернулась и обрушила на бедного парня безграничную доверчивость и бездонную истому голубых глаз.

– Мы будем вместе, Ри: ты и я. У нас будут дети… Ты разве этого не хочешь?

Во рту пересохло, Ри выдавил: “Хочу”, а мысли о том, почему для этого нужно куда-то бежать, растворялись в искрящейся хлазе глаз Майи. “Как же нечестно” тонуло, “Папа не знает” захлебывалось в “У нас будут дети”, “Несокрушимый”…

Майя продолжала топить одно и вытягивать к поверхности другое:

– Я устала от постоянных упреков, Ри: все я не так делаю, не о том думаю. Ну сколько можно? Я боюсь дышать полной грудью, боюсь тебе признаться… В Атаранге нам будет хорошо. Ты очень талантливый и старательный, ты научишься ковать оружие, разящее наповал, а я буду вязать теплые платья – они у меня получаются лучше всего, и… ждать тебя. А на ночь ты будешь рассказывать нашим детям те истории о каргах, которые ты придумываешь. Они восхитительны, Ри – твои истории, они о свободе, о неведомой силе и невероятных способностях.

У Ри закружилась голова. Вроде бы ему не хватало воздуха, дышалось коротко и отрывисто, и в то же время от тяжелой толщи чистоты и прохлады, поглотившей внезапно озеро, земля поплыла, а он наклонился к Майе. Девушка прижала его руку своей ладонью к земле и нежно поцеловала в губы.

Ри вскочил, как ужаленный:

– А идем!

Если они не убегут немедленно, то больше никогда он не решится на подобное.

И они побежали. Через лес – по единственной тропе, ведущей к Атаранги, селению, вытянувшемуся вдоль дороги в Туманном ущелье. Полдня пешего пути. Майя предусмотрительно запаслась едой: рисовые лепешки, вяленая рыба, бурдюк с водой. В котомке также уместилась увесистая деревянная расческа, которую Ри вырезал сам и подарил Майе на празднование третьего гвальда. Ручку украшала резьба в виде двух переплетающихся полузмеек, символа уходящего детства.

Через лес они неслись галопом, будто их преследовало неотвратимое возмездие за нарушение правил, но позади не отставал только звонкий смех Майи, придававший этой затее легкости и восторга.

Они вырвались на поляну нескошенной травы, заросшую по пояс колючками, а потом снова нырнули в гущу леса. Отдохнуть присели в овраге, у горного ручья, шумно и весело несущего свои прохладные воды по многочисленным каменистым порогам. Беспокойство по поводу возможного преследования почти совсем улетучилось. В него не хотелось верить, как в легенды о Думроке, беспощадном и прожорливом хранителе болота, который бродит по влажным ложбинам с мешком, полным оторванных голов. Свобода от оков сущих казалась такой близкой и желанной.

Майя смотрела на своего спасителя и дышала чуть слышно, боясь спугнуть мгновенье, а Ри аккуратно очищал ее волосы от репьев.

– Ты забиралась когда-нибудь так далеко от дома?

– Я уже сбегала в последнюю Тишину. Но ободрала коленки и вернулась. – Девушка смущенно захихикала. – Да и скучно одной.

– И не побоялась?

– Глупый, это же не Гиз-Годолл! В наших лесах не водятся хищники, способные справиться с человеком.

Ри осторожно возразил:

– Отец однажды приносил шкуру волка.

– И как он ее раздобыл? – передразнив серьезность заявления парня, игриво поинтересовалась Майя. Ри даже показалось, что она сомневается в умении папы добывать шкуры зверей, и на короткий миг ему взгрустнулось. Майя не сглупила и, заметив отстраненность спутника, притихла, добавила: – Наверно, от стаи отбился. Я как-то подслушала заходившего к нам странствующего вестника. За ночлег и еду он дарит маме прочные нити и рассказывает шепотом новости. Так вот, волки Гиз-Годолла, наглотавшись каргов, обросли прочной шерстью, которую не пробить стрелой, а капканы разлетаются в труху, когда захлопываются на лапе такого чудовища. Они сплотились в отдельную стаю и выгнали всех оставшихся волков. Они… они выросли до размеров лошади!

– Что за глупость. – Ри отмахнулся. – Папа ни о чем таком не рассказывал, а он знает о каргах все.

– Все о каргах знают только эклиотики! – по-детски, почти обиженно, возмутилась Майя и тут же прикусила губу. Сменив тон на мечтательно наивный, она поспешила залепетать: – Зато я помню твою сказку о больной лисе, которую приютила одна девочка из богатых на берегу Ди-Дора. И как она случайно обронила оранговый браслет в миску с кашей, и лисичка стала бешеной, укусила девочку и сбежала.

– Да-да. – Ри понял, к чему клонила Майя. – А по дороге она напала на охотников, охранявших кузницу, где в это время обрабатывали перед плавкой мелин. Сожрала камень, стала огромной, с шерстью из стальных шипов и растерзала каргхаров, как тряпичных кукол. Но это мои выдумки, Майя, просто страшная история для детишек, любящих повизжать от подобных рассказов.

– Я знаю, – успокоила она рассерженного друга, поглаживая его по плечу. – Ведь лисы такие милые. Не то, что волки. Скажи, Ри, а я милая?

Парень нахмурился: Ри не понравилось, что из него выуживают комплименты, вызывая румянец на щеках.

– Милая, – буркнул он.

– Как лиса?

– Как лиса.

Майя радостно вскочила, увлекая за собой суженого, и закружила в диком, немом танце. Места у горного ручья было немного – тесновато для широкого раздолья, которого требовал танец, посвященный освобождению, но молодых это не смущало. Ри тонул в распахнутых с вызовом глазах Майи, а та блаженно улыбалась и светилась доступностью.

Они останавливались еще пару раз, прежде чем к вечеру добрались до Туманного ущелья, по пути так никого и не повстречав. Звонкое щебетание Майи, которое уже успело утомить Ри, с наступлением сумерек померкло и стихло.

Атеранги встречал гостей умеренной тишиной и мрачностью. Селение расположилось в широком ущелье и вытянулось вереницей разношерстных домов вдоль единственной дороги, ведущей в таинственную, затянутую синеватой дымкой, глубину. Позади каждого строения, огибая валуны и обломки скал, черными хвостами извивались вспаханные борозды огородов, а дальние края и вовсе были усеяны камнями. Сами дома из бревен, обмазанных смолой и глиной, отличались и формой, и количеством труб, и, вероятно, назначением: одни были соединены покосившимся забором по краю песчаной колеи дороги, а другие надстроены дополнительными комнатами вверх и вбок – подобные убогие излишества держались на шатких сваях и поскрипывали при малейшем ветерке.

Первой, дымящей на отшибе, они прошли кузницу. Оттуда доносились гулкие удары молота о наковальню и громкие, но неразборчивые ругательства. Обитель начиналась с нескольких навесов с сеном и хлевов, воняющих прелой смесью свежего навоза и парного молока. За одним из таких сараев они и спрятались, потому что идти по дороге мимо грохочущих пьяным смехом и ором заведений казалось идеей не самой безопасной.

Солнце уже скрылось за лесом на далеком холме, и сумерки смело растекались по окрестностям.

– Нет, а ты чего ждал? – завидя растерянность Ри, Майя трепала его за рукав, побуждая к действиям. – Тут полно забегаловок для охотников, сейчас они развлекаются и пропивают заработанные серебряные. Нам нужно найти старейшину.

– Так шумно, – пробормотал Ри, потирая висок: головная боль зарождалась у самого глаза, поврежденного в детстве.

Беглецы жались у горы нарубленных дров, соседствующей с кучей мусора.

Начал накрапывать мелкий холодный дождик. Из глубины селения раздались крики, звон схлеснувшихся клинков, смех и вопли. И Ри вдруг сковало оцепенение отчаянья. Он вспомнил, что отец всегда называл такой надоедливый дождь “мулезным”. А еще он понял, что не хочет быть здесь, что это не его место. Второй раз за день плечо засвербило, призывая укусить и успокоить зуд. “Да что же это такое, – забеспокоился Ри. – Если подобное будет повторяться, я когда-нибудь откушу себе руку”.

– Ну сделай что-нибудь, – ныла Майя.

Ри раздраженно скривился и выдернул рукав из цепкой хватки девушки.

И тут груда мусора ожила. Гнилые, в лохмотьях, листы квашенной капусты сползли, осыпалась  луковая шелуха и мокрые опилки, огрызки яблок скатились к ногам напуганных подростков.

– Хлебом пахнет, – прохрипело нечто, отделившееся от кучи. Поднялся силуэт человека в объедках вместо одежды. Склизкая жидкость медленно сочилась по телу, а вонь прелыми испарениями вскружила голову Ри до тошноты. Человек окончил фразу удивленным голосом: – Испечен сегодня утром?

От лица что-то отвалилось и запуталось в грязной бороде.

Майя спряталась за Ри, обхватив его сзади и прижавшись. Она тихо пищала, бормоча молитву сущим.

– Что вы двое тут делаете? – Человек лениво растягивал слова. Зрачки его тускло мерцали.

Рийя Нон устал от эмоций за день, и страх, взволновавший на миг сердце, тут же утих. В конце концов, никакой угрозы от этого вонючего, тощего клопа ниже его ростом он не чувствовал.

– А ты? – с ребяческим, безрассудным вызовом вопросил Ри.

– Я? – Казалось, человек был сбит с толку. Он опустил голову и немного развел руки в стороны. Скорбь и горечь сквозили в голосе: – Искупаю вину. И не осуждай, пока сам не окажешься на моем месте. Тут довольно-таки тепло. Иногда.

– Искупаешь вину? – Ри тронула его речь. Вина перед отцом за то, что он сбежал, терзала сильнее любой тревоги или опасения. – За что?

– За доверие. – Человек причмокнул и ухмыльнулся. – Посмотри на меня… Так выглядит доверившийся.

– Кто ты? – Ри сосредоточенно нахмурился, он поискал на ощупь отцепившуюся подругу – та уже перестала причитать и пристроилась рядом, но все же чуть позади.

С ответом человек не спешил, да и сам ответ тянулся робко и смущенно:

– Меня знают… под именем Забиан Майя.

Ри взрогнул. Холодок пробежал по коже, в горле запершило.

– Не может быть… – Парень еле расцепил ссохшиеся губы.

– Да. – Представившийся будто обрел более ясные очертания. – Каждый дикий пес, притаившийся в подворотне, меня знает. Герой былых времен.

– Не может быть, – повторил Ри шепотом и отступил. Какая-то часть его детской веры в самоотверженную доблесть, воспетую в легендах об охотнике-одиночке, получившем мелин неведомой силы, сейчас треснула и рассыпалась, причиняя душевную боль. Заб Майя – великий воин, изменивший представление о злом и кровожадном каргхаре, охотник с добрым, справедливым сердцем. Человек, зародивший искру тяги к знаниям о каргах, которую раздул впоследствии отец, превратив в неистовое пламя… И он – вот это ничтожество, греющееся в мусоре? Неужели среди бесчисленных жизненных путей есть и такие? Вот что напугало Ри и заставило в тот вечер, забыв о спутнице, рвануть прочь.

– А хлеба! – донеслось вслед. – Хлеба дайте!

Майя, конечно же, побежала за Ри. Покинув окраины Атаранги, они спрятались в ночном лесу, в глинистом овраге, за переплетающимися, толстыми корнями сосен.

Там и нашли их люди из Энфиса, в том числе и Кабиан Халла, отец Ри.

В наказание за проступок Майю отослали к тетке в соседнюю, более строгую обитель цнои. Больше Ри ее не видел. А его самого приставили в вечные ученики к Мельзинге, старухе-обрядчице. Ее побаивались все в Энфисе – не только детишки, но и цнои постарше, – уважали, были бесконечно благодарны, но побаивались. Потому что никто не хотел выполнять жуткую работу, но каждый понимал, что это самая важная должность в обителях, проповедующих святость родственных уз и верящих в их преобладающее значение для рождения, жизни и смерти… А также приема пищи, повязывания ленточек, укладывания спать и прочего, прочего, что предстояло изучить и познать Ри в наказание за детскую выходку.

Но несмотря ни на что, он был тогда счастлив и невероятно доволен, что вернулся.

***

 А теперь, совершив вынужденный побег из Энфиса в более зрелом возрасте, пробыв в беспамятном состоянии неизвестный отрезок времени, он очнулся с мыслью, ввергнувшей его в пучину безнадежия и горя, – осознанием того, что возвращаться больше некуда, да и не к кому.

Пробуждение давалось нелегко: ныла поясница, гудели ноги, штормило. Через какофонию скрежета и завывания, застрявшую в висках, пробивались другие, непонятные звуки треска и… шума волн? Ри с трудом разлепил глаза. Он полулежал, прислонившись к дереву на опушке леса. Укрытый шерстяным одеялом. Пахло лошадьми. Ри посмотрел в сторону бесконечного, до горизонта раскинувшегося луга –  несколько илори безмятежно паслись и отмахивались хвостами от слепней. Там, у самого края земли, растекалась нежным пурпуром заря. Но треск доносился со стороны леса. Так трещал костер. И возле него сидели, замерев, четверо.

Шевеление разбудило режущую боль в ноге. Ри застонал, чем привлек внимание греющихся у огня. Первым к нему повернулся молодой, чуть постарше самого Рийя, парень – кудлатый, с простым, загоревшим лицом, на котором выделялись почти желтые брови и по нескольку мелких сережек в обоих ушах, – и сразу заулыбался. Одет он был в какое-то рваное тряпье. Оно ну никак не могло быть его одеждой: до того смотрелось неуместно, неестественно с его чистыми и приветливыми глазами.

Тут же к Ри повернулись двое других мужчин: оба бородатые, но тот, что сидел справа и ближе, гораздо крупнее и борода у него была черная, с жестким лоснящимся волосом, а у другого – покороче и рыжая. Более коренастый брезгливо скривился и сразу же отвернулся, сверкнув лысиной. Четвертым человеком у костра была женщина, но ее лик все время ускользал от Ри, скрытый за возбужденно полыхающими языками пламени. Одеты все странно: в разорванные полоски грязного тряпья. Но приглядевшись, Ри понял, что это лишь прикрытие, а под ними чужаки облачены в кожаные, с вшитыми листами металлической брони жилеты. В траве, у ног каждого покоилось оружие: меч, топоры… Охотники. Самый крупный внимательно смотрел на Ри, будто потрошил взглядом. У молодого улыбку-то сняло, как по приказу, и тот занялся сгребанием углей в кучу, к костру.

Никто больше не шевелился и не произносил ни звука. Так продолжалось довольно-таки долгое время. Ри почти перестал дышать, он натянул покрывало до подбородка и спрятался бы совсем, если бы от этот чужаки исчезли, как кошмарный бред. “Только не это. – Парень начинал мелко дрожать всем телом. – Бежал от одних и попал к другим.” Томительное молчание, повисшее на поляне, обретало осязаемое величие. Громоздкое, тяжелое, пробирающее до костей – оно давило на плечи, превращая Ри в ненавистное самому себе ничтожество.

– Кто ты такой? – прогремел голос крупного. – И что ЭТО?

Он вытянул руку и показал прозрачный камень. У Ри внутри что-то ухнуло и опустилось низко-низко, уперевшись в желудок. Волнение выступило испариной на лбу.

Молодой подскочил с места и, замахав рукой, как будто отбивался от невидимых мух, присел возле Ри.

– Полегче, Кос! – попросил он мягко. – Не видишь, в себя никак не придет.

– Да мне плевать! – Голос, не терпящий ни малейших возражений – громкий и властный. – Мы его выгребли из грязи, ты его выходил и перевязал раны, так что у нас есть право знать.

Юноша лишь раздраженно отмахнулся:

– Ну подожди, он хоть оклемается.

“Сколько же времени я был в отключке? Всю ночь? А может и дольше? Вряд ли они знают, – превозмогая головную боль, лихорадочно соображал Ри. – Сейчас главное понять, опасны ли эти охотники”.

Рыжебородый недовольно закряхтел.

Доброжелательный поудобнее устроился возле Ри, похлопал его по плечу и, заглянув в глаза, вкрадчиво начал расспрашивать:

– Повезло тебе парень, что мы тебя нашли. Вряд ли ты валялся без сознания в той яме, весь в ссадинах и ушибах, по собственной воле. На ноге-то у тебя порез хороший я заделал, можешь даже не беспокоится, заживет до конца горба Льяд. И мы тебя не обидим. Если у тебя в голове нет злого умысла, то и у нас к тебе его никогда не будет.  Скажи нам хотя бы свое имя.

– И это что! – рявкнул охотник с черной, густой бородой и снова ткнул камнем, который папа оставил Ри.

Молодой вздохнул и покачал головой.

– Спасибо, – процедил Ри.

– Ну вот! – обрадовался спаситель. – Уже кое-что!

Он поискал взглядом поддержки у своих друзей, но один хмурился, другой ворчал, а третья и вовсе никак не реагировала.

– Рийя Нон. Мое имя.

– Прекрасно! – Единственный пока что собеседник лучезарно улыбался. – Позволь представлю тебе наш скромный отряд. – Он выпрямился и положил руку на грудь, объявлял красноречиво и деловито, с приподнятой головой: – Я Инзима! Люблю пошутить, покуролесить и красивые шмотки… На эти не смотри, мы только что с охоты. Исполняю роль лекаря и трезвомыслящего, когда остальные упиваются в хлам. – Указал на самого большого. – Наш предводитель и командир – Косаль Таг! У него всегда есть план, и он добивается намеченной цели во что бы то ни стало. Да, суровый мужик, но справедливей я не встречал. – Тот, о ком так страстно рассказывали, только отмахнулся. – Напротив него наш нюхач Матаара, он же ворчун и вечно недовольный скряга.

– Поговори мне! – Представленный погрозил кулаком и насупился.

– И наконец… – Инзима выдержал торжественную паузу. – Наш небогляд! Чистая хлаза среди дремучего невежества Старых земель! Лодисс Антэя!

Рийя чуть наклонился в сторону, чтобы попытаться рассмотреть ее. Тряпья поменьше, кожаный костюм без единой вставленной пластины, но со множеством ремешков затягивал стройное тело по самое горло. Светлые волосы зачесаны назад и собраны в тугой пучок, скрепленный несколькими длинными спицами, больше похожими на тонкие зазубренные лезвия, а не предмет женского обихода. Она была грациозна и строга. Изящный взлет бровей, румянец на щеках, потрескавшиеся губы, рубец на мочке уха, – Ри почудилось, что он стал ближе и мог увидеть все детали и каждую пору на ее коже, вдохнуть аромат корицы и редьки. Наверное, он даже приоткрыл рот. А когда небогляд резко взглянула на Ри, как хищная птица, он часто заморгал и смущенно опустил голову.

– Дочь самой известной смотрящей в небо Старых и Новых земель Тэи, нашедшей самый крупный мелин – Антеи Гаро! – продолжал разглагольствовать Инзима. – Молчаливая и неприступная, как скалы Макарири. Не подходи к ней близко без разрешения, если не хочешь быть умерщвленным никому неизвестным способом!

Увидеть бы выражение лица Лодисс Антеи после такого представления, – а скорее всего она просто слегка скривила губы, – но Ри не рискнул показаться невеждой.

Инзима стоял некоторое время, довольный собой, с вытянутыми в стороны руками, будто желал объять весь мир. Косаль Таг покряхтел в кулак, чтобы балагур отрезвел, и это подействовало. Тот присел возле костра, шустро орудуя палкой, выудил из углей черную штуковину с ладонь и ловко подкинул. Дымящаяся и вкусно пахнущая картошка упала к ногам Ри. Освободившись из-под покрывала, он поднял печеный корнеплод. Обжегся и, немного пожонглировав им, чтобы дать остыть, откусил. Инзима ухмыльнулся:

– Расскажешь, что с тобой произошло?

Ри не спешил с ответом и был благодарен, что никто из охотников больше его не торопил. Даже Матаара, который не скрывал своего раздражения и недовольства, молчал с кислой миной на лице.

– Я бежал… от дяди, – все еще сомневаясь в безобидных намерениях людей, что спасли его и пригрели, Ри, бормоча и запинаясь, тщательно подбирал слова: – Папа умер, а дядя пришел, чтобы забрать… имущество. И меня.

– Так из какого ты селения? – строго и совершенно спокойно спросил Косаль Таг. В каждом его слове чувствовалась сила и абсолютное владение положением. Он говорил: “Откуда ты?”, но слышалось: “Тебе лучше рассказать нам всю правду”.

– Энфис.

От Ри не ускользнуло легкое удивление, коснувшееся лица Коса.

– Цнои?

– Ну да, – подтвердил Ри.

– Так вот почему от него так воняет, – скривившись, вставил свое брезгливое мнение Матаара.

Какое-то время Кос больше ничего не спрашивал. Инзима и Матаара нервно переглядывались.

– Этот камень… – начал было командир отряда, но Ри его прервал:

– Это просто предсмертный подарок отца! Это не карг – честно! У нас они запрещены!

– Откуда ты знаешь, – жестко пресек взволнованные излияния Матаара, – если ни разу не видел каргов?

– Папа рассказывал о них. Он не всегда жил у цнои. Дедушка был кузнецом, а отец ему помогал.

Ри остановился. Что-то его понесло. Зачем он рассказывает о том, о чем и не спрашивали? Лучше поесть картошку и занять рот.

Кос сощурился. Достав камень и покрутив им так и сяк, он продолжил допрос:

– Допустим, я поверю, что это просто безделушка, по какой-то причине важная лишь твоему отцу… Но почему ты не захотел уйти с дядей?

“Ага, – подумалось Ри, – так ты и поверил мне на слово. Наверно, что только не делали с моим камнем, чтобы убедиться, что он не карг, пока я в отключке-то был. Нужно быть настороже и не трепать лишнего. Но и обманывать не стоит. Какие-то они все же странные: один слишком благосклонен, другой слишком подозрителен. Будь осторожен, Ри”.

 А вслух твердо заявил:

– Я должен выполнить предсмертную волю отца. Жить с дядей не входило в мои планы.

– Планы, говоришь, – хмыкнул Кос и будто расслабился, даже смягчился. – Планы – это хорошо. Видишь ли, Охота окончена. Впереди нас ждет Тишина и дом. Мы планируем разъехаться без приключений и проблем. Понимаешь?

Ри кивнул. Он понимал.

– Так кто твой дядя? – голос Матаары прозвучал вкрадчиво и хитро.

Сухая картошка комом встала в горле Ри. Пока он делал вид, что с трудом глотает застрявшую еду и не может сразу ответить, мысли лихорадочно крутились в голове: “Наверняка, они знают дядю. И наверняка бросят меня, если я скажу правду. Но если совру, и дядя найдет меня у них… Всякое может случится. Пока ничего плохого эти охотники мне не сделали. Не стоит их подставлять”.

И Ри сознался:

– Коган Халла.

– Брось мальчишку! – выкрикнул Матаара, сплюнул и как-то по-новому,  презрительно пригвоздил взглядом Ри.

– Цыц! – рявкнул Кос.

Инзима вскочил, попытался возразить:

– Но мы же не можем…

– И ты молчи! – предводитель отряда выпрямился и рассудительно сложил руки на груди. – Знаю я каждого из вас, как облупленных. Знаю, что хотите сказать. Потому молчите, пока вас не спросят!

Нюхач звонко хлопнул себя по щеке, посмотрел на ладонь, зло скривившись, тряхнул ей и отвернулся. “Ага, – мысленно среагировал Ри, – и комара тебе тоже я подослал”. Парень тяжело вздохнул. Картошка уже не лезла в горло, аппетит пропал.

– Я никогда не встречался с твоим дядей, – Косаль Таг говорил четко и  бесстрастно, – но наслышан о нем. Обворовывает охотников, устраивая засады у кузниц. Убивает любого, кто ему помешает. Любого, кто не может дать должный отпор. Коган Халла – охотник без чести и достоинства, и если у тебя о дяде иное мнение, то мне жаль тебя.

– Да я сам-то до сих пор его ни разу не видел! – почти возмущенно воскликнул Ри, но тут же осекся.

– А оружие его видел? – проявил интерес Матаара. На этот раз Кос не стал осаждать товарища.

– Меч, – еле выговорил Ри, не желая погружаться в ту ночь. – Длинный, с мой рост. Он вставлял его во что-то вроде гнезда в протезе. Правой руки у него нет. И крутил им, будто тот невесомый.

Инзима ахнул и удивленно уставился на Ри:

– Ты был от него так близко и сбежал?

– Я не был близко. Он меня даже не видел… Надеюсь.

– Тогда объясни, где прятался? – Кос недоверчиво нахмурился. – Как смог сбежать?

– Это трудно объяснить… – Ри вспомнил, как его самого ошеломила связь с Мельзингой через нити сущих. – Если вы не цнои, то не поймете.

– За идиотов нас держит! – ехидно бросил Матаара. – Уйти от мелинового оружия с такой вальзивой, как у Когана? Этому простаку не по зубам!

– Да нет же! – У Ри сжались кулаки и затряслась губа. Рубец у глаза застонал и налился острой тяжестью. – Это сущие! Они помогли мне увидеть издалека!

– Ну-ну, – усмехнулся нюхач. – Знаем мы, какие вы, цнои, дикари: воняете, как обделавшиеся овцы, вываливаете на крышу трупы, чтоб воняло еще сильнее… – Матаара с отвращением сплюнул. – Носитесь со своими сущими…

– Ничего вы не знаете, – с обидой и злостью процедил сквозь зубы Ри.

– Хватит!

Косаль Таг поднялся. Охотник оказался выше, чем предполагал Ри, намного выше – он навис широченной горой, невозмутимой и непоколебимой, грозной мощью над тощим и остолбеневшим беглецом, заслонив добрую часть рассвета.

– Что за вальзива? –  прогремел Кос. –  По слухам же у него только половина мелина?

– Да, –  Матаара виновато пожал плечами. –  Говорят, когда он завладел мелином, половина камня рассыпалась в прах. На даже такой вальзиве противостоять почти невозможно, потому что она лишает воли. Опять же… если верить слухам.

Несомненно, Косаль Таг был грозным, опытным каргхаром, но сейчас растерянность коснулась его лица. Он переводил взор от одного своего соратника к другому, и Ри, нужно признать, совсем не понимал возникших колебаний. Любой охотник, каким представлял себе Ри этих смелых, но алчных и кровожадных искателей осколков тела Шенкарока, немедленно избавился бы от недоросля, представляющего хоть малейший риск для безопасного возвращения домой, и в лучшем случае, сохранил бы ему жизнь. Но в душе Косаль Тага происходила борьба. И только верные друзья с пониманием сохраняли молчание и ожидали командирского решения. Но не все имели дюжее терпение.

– А давайте бросим камушки выбора! – вдруг с воодушевлением предложил Инзима.

– Кому что, а тебе лишь бы цирк устроить, – устало отмахнулся Кос и снова присел. – Послушал бы сестру, говорила она тебе: иди в странствующие артисты, те и зарабатывают получше и живут спокойней. – Он несколько раз важно погладил бороду и добавил нетерпеливо: – Давай уже, раздавай свою гальку.

Инзима ожил, вскочил, как ужаленный, суетливо достал из подвешенного на поясе мешочка камушки и раздал каждому, кроме Ри, конечно же, по два: черному и белому. Свой белый он положил у ног Ри со словами:

– Белый – за тебя. За то, чтобы помочь тебе.

Матаара без раздумий кинул черный, попав в первый камень и оттолкнув его чуть в сторону.

– Черный – за то, чтобы предоставить тебя самому себе, – пояснил лекарь и по совместительству шут отряда, и оба высказавших свои заключения уставились на командира.

“И почему они вообще решили, что мне нужна помощь? – думал Ри, с интересом разглядывая Коса. – И странно – небогляд же еще не бросила камень, а они ждут вердикта от этого великана. Может она не имеет право голоса? Или же ее голос решающий.”

Косаль Таг покатал пальцем на огромной ладони крохотную гальку, потом подхватил черный камушек и бросил в сторону Ри. Поджав губы, он тут же стал тереть виски, словно обдумывал что-то важное. Расстроенный Инзима и ухмыляющийся Матаара повернулись к Лодисс Антее. Ее облик размывал сизый дымок и искаженный от жара костра воздух.

Одинокая искра, вырвавшаяся из прогоревшего и разломившегося полена, закружилась и тихо легла на голую стопу Ри. Он дернул ногой, потер обожженное место и накрылся одеялом.

Диск Нари  над горизонтом подмигнул красным хребтом и потух, поглощенный кудрявой, густой тучей, заслонившей полнеба.

Тишина, облаченная в стрекотание ночных насекомых, погружала в промозглое утро.

Лодисс наклонилась, подобрала что-то и швырнула через огонь к Ри. Пара сапог гулко  плюхнулась на землю. За ними последовал камушек выбора, и у ног молодого человека, ожидающего окончательного решения, оказались два черных и два белых ответа.

Озноб мурашками погладил спину Ри. Глаза защипало от навернувшихся слез. Приятные смятение и трепет переполнили душу. Он не знал наверняка, но будь то чутье или напряжение нитей предков, оно подсказывало, что его не оставят сегодня в беде, что двое против двух – не всегда ничья.

– Ты уверена? – Все были удивлены, а командир больше других. Но недовольства, в коем почти беззвучно задыхался Матаара, не выказывал.

Ри не решился утолить свое любопытство прямо сейчас, да и охотники не утруждались объяснить, он спросит позже о том, почему галька небогляда перевесила любую другую. Завидя, что охотники начали подниматься, он достал из сапог подсохшие портянки, намотал их на ноги и торопливо натянул обувку.

– Возьмешь Паутинку. – Кос кивнул Ри на илори коричневой с белыми пятнами масти, пасущуюся на опушке. – И вот! – Он подкинул прозрачный камень, который Ри ловко поймал и тут же спрятал в карман. – Возвращаю. –  Они не грабители, не бесчинствующие мародеры.

Косаль Таг подошел к своему илори, черному, с белыми, ухоженными фризами, похлопал по могучей шее и прижался лбом к голове коня. Животное тихо и протяжно фыркало, будто общалось с хозяином на каком-то одном им известном языке. Не всякий из илори, самых мощных и выносливых ездовых, выдержал бы такого охотника, как Кос, но этот… этот мог.  Охотник погладил загривок, прошептал что-то на ухо, от чего животное довольно закивало. Огромные, спокойные глаза его излучали ум и силу. Кос легко запрыгнул в седло. Рийя, приоткрыв рот, завороженно следил за ними и смутился, будто подглядел за воркующими влюбленными.

Ри подошел к Паутинке.

– Мы едем в Атаранги, – объявил Кос, – напиться и набить брюхо. Отметить завершение Охоты. Потом до Зирона, а там расходимся.

Ри уловил интерес и внимание к собственной персоне только от Инзимы.

– Мне нужно в Ноксоло, – робко поделился он. – Но я не знаю, где это. Буду благодарен, если подскажите, как туда добраться.

– Ноксоло? – переспросил Инзима. – Граница с Новыми землями, на западе отсюда. Дней семь пути пешим. Зачем тебе туда?

– Хочу поступить на службу к ученым эклиотикам. Изучать карги. – Про поиски родственников матери Ри решил умолчать. Он запрыгнул на Паутинку. Ездить верхом умел с детства, поэтому держался в седле уверенно.

– Ученые? – Инзима хохотнул. – В Ноксоло нет ученых! Давно перебрались в столицу, в Гавань Гирей, служат  теперь при дворе. А в Ноксоло только цепные.

– Мы можем проводить тебя до Зирона, оттуда рукой подать до Ноксоло. – Кос прервал Ри, когда тот собирался узнать о цепных эклиотиках, пришпорил коня и поскакал за отбывшей первой Лодисс Антеей.

Матаара затягивал подпруги, закреплял топоры, и Ри, чтобы не волочиться в хвосте с нюхачом, который морщился, словно тому навозом под носом намазали, поспешил за Инзимой, единственным, кто охотно отвечал на вопросы.

– А что за обитель – Зирон?

– Не обитель. – Инзима улыбался уже устало: от объяснения очевидных вещей ему становилось скучно. – Зирон – перекресток дорог. Знаковое место для охотников. Много гвальд назад там произошла первая хеллизия. – С каждым словом азарт рассказчика просыпался и добавлял истории искр задора. – Семьдесят восемь смельчаков, больше десятка отрядов, сошлись на месте падения самого крупного на тот момент мелина, чтобы выяснить, кто же из них заслуживает вальзивы Отщепенца. Так назвали потом этот мелин. – пояснил Инзима, не дожидаясь уточнения Ри, и продолжил: – В той кровавой резне погибли все до одного. Представляешь? Семьдесят восемь обезображенных трупов. Вот только трупы обнаружили не человеческие, а зверья всякого. Мелина и след простыл. Видно какой-то отщепенец спрятался, выждал окончания битвы, убил победителя  и забрал камень.

– Почему?..

– Почему трупы зверья?

– Да.

Инзима ответил не сразу. Они скакали вдоль леса, по длинному пути к Атаранги, огибая овраги, не спеша. Ри подумал, что Инзима, скорее всего, замешкался, потому что никак не определится: то ли завидовать новому знакомому, в целом не ведающему о многом интересном в новом для него мире, то ли сочувствовать, ведь мир этот по большей части жесток и несправедлив.

– Там, где падают мелины… пока их не забрали, творится всякая несусветная хрень. Что угодно. Но не то, к чему ты готов.

– А ты охотился на мелин? – при этом вопросе у Ри кровь заиграла в жилах, настолько будоражило воображение всего лишь озвучивание вслух запретных слов, да еще самых опасных и романтизированных в шепотливых историях детства.

– Мы в таком составе вторую Охоту, – пока из трофеев только гвирты, но попадались крупные экземпляры. А для меня так поход вообще впервые. Сестра не отпускала. Но я настырный. Она сдалась. Под ответственность Коса. Он ее муж, если что. – Инзима широко улыбнулся и пожал плечами, будто извинялся. – Но Кос бывал на охоте на мелин. С другим отрядом. Там он не был командиром.

– А почему?.. – Ри заметил каплю раздражения на лице молодого лекаря. Погладил гриву лошади, прежде чем закончить вопрос:  – Почему Паутинка?

Инзима ухмыльнулся, вспомнив о чем-то.

– Когда мы ее нашли… – Растерянность на лице Ри заставила Инзиму пояснить: – Такое случается. Охотники-одиночки не выживают. Их скакуны сбегают. И бродят. Так вот. Смотрим – идет. Одна. Без всадника. А жопа вся в репьях и паутине. – И засмеялся громко, отрывисто, высоко задрав голову. – У Мата илори зовут Полоска. За светлую полоску на ребрах. У Ло – Узелок. Хвост у нее короткий, узелком. – Ри пригляделся – небогляд скакала впереди, но развевающиеся волосы и прямую, в строгой выправке, спину было хорошо видно. И хвостик лошади. – Мою зовут Трещинка. Не спрашивай почему. Раньше на ней ездил Мат. Я пытался узнать секрет клички. А он машет руками и орет. Как бешенный.

Ри обернулся. Матаара скакал замыкающим. От неожиданного внимания со стороны незваного гостя нюхач встрепенулся и натянул на лицо недовольную мину.

– У Коса как зовут, никто не знает, – закончил Инзима рассказ о кличках илори охотников отряда. – Это их личное дело. Коса и Деловуши. Я ее так про себя назвал. Только смотри не проболтайся. Не поздоровится.

Тут Инзима смолк, потому что Косаль Таг чуть подотстал от Лодисс, чтобы поравняться с Ри.

– О чем это вы тут? – грозно пробасил, сверкнув глазами, командир.

– Да так. – Инзима зевнул. – О бабах. О пиве…

Кос принюхался и скривился:

– Как ты?..

– Терпимо. – Отмахнулся.

– На счет этого у меня есть хороший план.

– Обожаю, когда ты так говоришь.

Они рассмеялись, и Кос, ударив шпорами по бокам Деловуши, поскакал догонять небогляда.

Ри предположил, что таким образом они обсудили вонь, которой сам он, понятное дело, не чуял – вонь цнои. Устойчивый запах навоза, глины и одному Шенкароку ведомо чего еще. Это немного обидело Ри. И очень сильно опечалило. Потому что напомнило об Энфисе, смерти старухи Мельзинги, рвущихся нитях и неизвестной судьбе жителей обители. Мысли тяжким грузом сдавливали грудь. Он притих и больше уже не досаждал своим спасителям глупыми расспросами об обычных для них вещах, которые страшили, тревожили и затягивали Ри в мрачное уныние.

Мир вокруг преображался. Нари освободился от оков туч и поспешил озарить и согреть землю благодатным теплом. Более сочными и яркими красками наполнились цветущие луга. Впереди, на горизонте заснеженные шапки Макарири сверкали режущим глаза светом. А за лесной толщей величаво возвышались родные скалы. Там, в пещере, покоилось тело отца Ри – Кабиана Халлы, а дикие псы, возможно, уже рыли мягкую землю могилы, чтобы вытащить, растерзать и растащить труп по норам.

Путь до Атаранги Ри провел в тягостных раздумьях, прижавшись к Паутинке и изредка поглядывая на спины путников. А сзади доносилось недовольное фырканье. Возможно, так свой капризный норов выказывала Полоска. Но не обязательно она.

Рийя Нон. Шаг 2. Начало пути

От отца Рийя Нон знал о том, почему название их места назначения созвучно имени бога Отэранги, бога небесного полотна, но, когда Инзима,  наверняка уверенный, что грязный и вонючий цнои ни о чем подобном и в жизни не слыхивал, задал вопрос, он, конечно же, решил выслушать и его версию.

По легенде здесь упали первые куски плоти Шенкарока, заточенного в небесной тюрьме и страстно мечтающего возродиться на своей вотчине, плодородной земле. Но вот почему именно здесь?

То было тысячу с лишним гвальд назад. Тогда эпоха, которую потом назовут первой и о которой сейчас известно лишь из легенд, только-только зарождалась. Люди полагались на волю двух самых сильных богов: Отэранги – властелина небес, и его брата Шенкарока – земного хозяина. Отэранги недолюбливали, потому что он частенько насылал ураганы, стегал молниями и недовольно грохотал на задворках небес.

Шенкарок же, будучи богом плодородия и земли, всегда радел о судьбе людей и считал своим долгом помочь им в возделывании новых пастбищ и сборе богатого урожая, переживал за них, как за своих собственных детей. Он прекрасно знал: снова и снова наступало время, когда брат Отэранги, будучи в скверном настроении от меньшего почитания его людьми, начинал закидывать несчастных камнями из небесного сада Гульгарда.

“Сжалься, – просил Шенкарок. – Камни столь огромны! Они убивают ни в чем не повинных”.

Хитрый и расчетливый Отэранги задумался. “Хорошо, – сказал он, – если ты будешь отвечать за проступки человеческого отребья, то я перестану их мучать. Я буду мучить тебя! Когда прегрешений наберется столько, сколько ты можешь выдержать укусов моих паучьих псов, я буду спускать их на тебя, а потом, когда твои раны заживут, истязания начнутся вновь”.

Шенкарок задумался. Он боялся за людей: “Но как же куски моего тела? Они могут попасть на землю!”

“Всего лишь маленькие кусочки, – отмахнулся Отэранги. – Обещаю: сами по себе они не навредят людишкам. Да и, скорее всего, пролетят мимо”.

Шенкарок согласился и добровольно поднялся в небесную тюрьму, где был немедленно схвачен и закован в цепи, а сосуд, созданный из божественного терпения плененного, начал заполнятся человеческими грехами.

Отэранги же, зная, что куски, привлеченные божественной сущностью, будут падать туда, куда упадет первый, откусил от себя побольше и презрительно сплюнул в глубины Тэи. Плоть упала, расколов гору, и на том месте построили поселение и назвали его Атаранги, из неуважения к богу исковеркав его имя.

– Вот так и появился Атаранги, – заключил Инзима. – Место, где любят отдыхать охотники Старых земель. Место, где похоть смешивается с кровью, и каргхары упиваются этой окрошкой досыта.

Матаара, поравнявшись с ними к концу речи, захохотал и одобрительно похлопал Инзиму по плечу, чем явно того смутил.

Всадники приблизились к обители еще при свете катящегося к закату Нари.

С тех пор, как Ри был здесь  единственный раз, многое изменилось. Несколько крайних домов засыпало острыми обломками отколовшейся скалы. Руины никто не разбирал. Позади остальных выросли грандиозные сооружения из частокола, связанного цепями, призванные отводить селевые потоки и задерживать мелкие камнепады. Вдоль мощеной дороги вырыты канавы. Сваи пристроек укреплены отслужившими свои сроки металлическими изделиями: тарелками, частями доспехов. Улица стала у́же, некоторые дома выпирали и их приходилось объезжать. Праздношатающихся было мало, зато из каждого заведения доносился шум и гам, которые у Ри вызывали тошнотворное отторжение.

Он вдруг понял, что постоянно  и сильно сутулится. Хотя в Энфисе никто в подобном его не упрекал. Отец сызмальства следил за осанкой сына, твердил, что прямая спина и расправленные плечи говорят о твердом месте под солнцем. Ри сутулился, потому что не чувствовал почвы под ногами, боялся вздохнуть полной грудью, опасался оглядеться вокруг.

И сейчас мешки с песком вины, которую он испытывал перед жителями Энфиса, придавливали и не позволяли выпрямиться.

У каждого домишки из трубы валил дым. Дымное разнообразие поражало: от густого до тоненьких струек, от пепельно-серого до рыжего. В воздухе с путниками заигрывали запахи жареного мяса.

И только Ри начал с любопытством озираться, как отряд прибыл к «тесварице», так назвал Инзима эту забегаловку с щитом и черепом быка на двери.

– Наше любимое место – “Бочка”, – добавил он и, спешившись, отбежал к командиру. Они о чем-то недолго пошептались. Косаль Таг сдержанно улыбался, разглаживая бороду, а его родственник хихикал и кивал, соглашаясь с наставником.

Ри спрыгнул с Паутинки, а Матаара, подцепив лошадь за поводья, куда-то ее увел.

Подошел Инзима, похлопал Ри по плечу и серьезным голосом заявил:

– Прежде, чем мы набьем наши животинки да так, что не влезет больше ни кусочка, тебя ждет сюрприз, приятель. Идем с нами. Ни о чем не волнуйся.

Они пошли за Косаль Тагом, и Ри, перехватив сочувственный взгляд Лодисс Антеи, разволновался не на шутку. Он не любил сюрпризы. Ничего хорошего от сюрпризов не бывает – одни неприятности.

Они шли задними дворами,  перешагивая то храпящего в одних портках мужчину, а то и парочку любовников, заснувших в траве. Обходили огромные валуны с вытесанными нишами, служившие явно каким-то хозяйственным целям. Один раз Ри споткнулся, попав ногой в сточную канаву. Инзима поймал незадачливого спутника, придержав того за рукав:

– Почти пришли.

Низкая дверь. Бревенчатая изба без окон, но с узкими прорезями под крышей, из которых  клубился пар. Из единственной трубы валил и растворялся в сумерках белый дым. Во дворе под навесом покоились аккуратно сложенные ряды дров. Недалеко стояло большое корыто с водой.

Кос вошел, согнувшись пополам и выпустив наружу клубы пара. За ним, расстегивая ремешки на куртке, запрыгнул Инзима. И Ри, чуть помешкав на пороге, нырнул во влажный, теплый воздух длинной комнаты.

Глаза потихоньку привыкли к полутьме. Вдоль стены – лавка, заваленная с краю воняющей по́том одеждой. Возле этой кучи сидел худощавый голый мужик, который зыркал на вошедших исподлобья.

Кос сразу же начал раздеваться. Ри растерянно замер у двери и, не понимая, что происходит, попятился назад.

Еще одна дверь вела в комнату вглубь избы, и из нее вывалился здоровый мужлан, тоже голый, да к тому же мокрый, источающий жар, будто его ошпарили. Он проорал что-то невнятное и, чуть не сбив с ног Ри, выбежал на улицу, откуда загрохотало, плюхнуло и заохало.

Инзима подтянул опешившего парня к себе и усадил рядом.

– Это банька, – объяснил он.

– Это бурлящие кипятком жернова Думрока, – не согласился Ри, чувствуя, как тяжело ему дышится.

– Нет, – хохотнул Инзима, – это банька, и она по тебе ой как соскучилась.

Он почти разделся и сложил одежду на лавку. Кос же, уже голый, нашел в дальнем углу какой-то букет из веток, задержался у двери и, смерив Ри оценивающим взглядом, сказал, прежде чем скрыться во тьме жара и пара:

– Не продержится и пары ударов. Налью тебе столько пива, сколько сможешь выпить, если он протянет хоть три и не сбежит.

– А если десяток выдержит, позволишь сыграть в карглек и ставка с тебя.

Кос хмыкнул и кивнул в знак согласия. Потом просто растворился в темноте комнаты, дышащей невидимым огнем .

– Это парная, – пояснил Инзима. – Раздевайся.

– Меня там будут бить? – неуверенно спросил Ри. Он понял только, что бородатый не верит в его выносливость. Но упрямство, которого у Ри было с лихвой, иногда удавалось выдавать и за стойкость. Особенно, когда приходилось спорить с Мельзингой по поводу выполнения  ритуалов, требующих длительного пребывания на морозе.

– Парить будут, – поправил Инзима. – Но с непривычки может и затошнить. Если что, выбегай, но… Ой, ладно, ты хотя бы на нижней полке посиди. Толк будет. Раздевайся. Я жду.

Ри разделся. Спрятал камень в мешочек, а мешочек в сапог и, заткнув его портянкой, задвинул под лавку. А потом, несколько раз глубоко вздохнув, нырнул за Инзимой в парную.

Лицо обожгло горячим, сухим воздухом, а с первым вздохом – и легкие. Ри обхватил себя руками, почувствовал холодную кожу. Глаза понемногу привыкли к темноте, тем более в дальнем углу тлели раскаленные докрасна камни – какое никакое, но освещение. На длинных лавках, выстроенных в ряды, сидели, опустив головы, обнаженные мужчины. Двое стегали себя букетами из веток дуба на верхних полках, куда забрался и Косаль Таг.

С первичным жаром, ошпарившим ноздри, Ри уже свыкся. Он присел на корточки, успокоил дыхание, собрался с мыслями.

Ощущение близкого огня вызвало воспоминание недавнего пожарища в Энфисе. Боль односельчан угнетенным эхом заныла в глубинах души. Ри поднялся и выпрямился. Он не должен уклонятся от жара. Тогда он прятался из-за предостерегающих от необдуманных действий нитей Мельзинги. Сейчас нет угрозы расправы, но Ри был уверен: эта комната, переполненная удушающим паром, послана ему, чтобы испытать: а смог бы он выйти к дяде, если бы не старуха?

– Здесь всегда так прохладно? – голос Ри слегка дрогнул, но слова он произнес как можно тверже, просто сомневался в уместности фразы и необходимости излишней наглости.

Изнуренные головы поднялись, а Кос с верхней полки, прокашлявшись, позвал:

– А ну-ка поднимайся сюда! Инзи, поддай-ка парку нам!

Инзима набрал в ковш воды и выплеснул ее на раскаленные камни, и, только Ри примостился рядом с командиром, как его накрыла волна обжигающего пара. Он даже зажмурился и не обращал внимания на обжигающую поверхность лавки.

– Ложись, – приказал Кос, и Ри, не проронив ни звука, растянулся на лавке вниз головой. – Потрачу на тебя свой веник – ладно уж.

Косаль Таг погладил спину Ри влажными, жесткими ветками, потом прошелся, слегка потряхивая, а затем начал бить. Несильно, но и не заботясь особо о состоянии парня.

– Тебе все еще холодно?! – крикнул охотник.

Ри ответил не сразу. Он вздрагивал каждый раз, когда веник прикладывался к его коже, оставляя жгучий след. После каждого удара он был готов вскочить и выбежать, но за паузу, длившуюся мгновение, он успевал перебороть этот позыв слабака и заставить себя лежать и впитывать боль, как необходимое лекарство, без которого душа сгниет и почернеет. Он жаждал страдания.

Кос приостановился, взглянув на паренька:

– Хватит?

Ри повернул голову, расцепил зубы и произнес, глазами отыскав в темноте лекаря:

– Инзи… поддай нам… парку.

Кос, довольный, улыбнулся. Раздалось шипение. Кто-то выбежал. А веник в сильных руках каргхара стал часто и жестко хлестать по всему телу бросившего вызов хилого, тощего Рийя Нон.

– Сейчас ты у меня согреешься, – приговаривал Кос, снова и снова замахиваясь веником по ногам, спине и ягодицам парня. – Подкинь еще! Как-то быстро отпускает.

Снова хлопнула дверь. Любителей парной становилось все меньше.

– Ри, – позвал Инзи, – ты как там? Уже достаточно. Слезай.

Из глубины легких Ри вырвался кашель, из носа на доску потекли сопли.

– Мы еще только начали, – отмахнулся Кос. – Вон видишь – вся дурь полезла.

Но Инзи будто не слышал и обращался к Ри:

– Дурак, кому и что ты хочешь доказать?

Но ответа не дождался, а после очередного требования Коса “поддать”, он плеснул воды на камни и поспешил из парной.

– Ого! – а это сразу после вышедшего Инзи в парную ввалился коренастый и широкоплечий Матаара. Он прислонился к полозьям полок и с непривычки от нагнетенного жара отшатнулся, прикрыв рот и нос рукой. – Он живой?

Ри отозвался взмахом руки и понял, как же тяжело ему дался этот жест: тело налилось ленью и усталостью. В глазах потемнело. Ужасно хотелось пить.

– А чего тогда ты его гладишь, как девчонку? – заржал нюхач. – Помнишь ту баньку, когда мы познакомились?

– А то как же!

– Повторим?

– А давай!

Кос вытер пот со лба и замахнулся.

Ри плохо помнил, что было потом.

Сидя в шумной закусочной за одним столом с Косом и Инзимой, он виновато рассматривал поцарапанную, деревянную поверхность и покорно ждал, когда принесут еду и выпивку. Неудобства добавляла и одежда: видно ее постирали, но до конца та еще не высохла и мокрой липла к коже. Ри плохо помнил, что было.

Он точно зацепился головой за косяк двери, когда двое голых мужиков выволакивали его под мышки из парной, – этот факт ярко подтверждали рассеченный посередине лоб, шишка и ноющая боль. На него выплеснули пару ведер холодной воды на улице. Тогда-то его и замутило, желудок задрожал и выдал все тайны плохо пережеванной картошки. А потом как-то воспоминания спотыкались, захлебывались в стыде и съедали друг друга: кто и как его одевал, довел до тесварицы, усадил за стол.

В зале царил хаос: с короной из едкой смеси запахов пота, табака, коптящих свечей и жареного мяса, скипетром, цокающими пивными кружкам в сопровождении дружного ора, на троне из десятка столов, за каждым из которых выпивала веселая компания.

В “Бочке” мариновались исключительно каргхары. Многие уже скинули тяжелую гвиртовую защиту, играли мышцами и перекидывались острыми словечками. В монотонный гул увлеченного обсуждения охоты и дел мирских частенько вклинивались стук пустой кружки о столешницу и громкий хохот.

А со стен на бывших еще вчера заклятых соперников угрюмо взирали головы кабанов, лис и волков.

И чем больше Ри задумывался об этом удивительном шумном месте, тем глубже оно поглощало паренька, привыкшего совершенно к другой жизни. Так много в одном месте людей, которых  его с детства приучали остерегаться. Незримая, внушенная цнои опасность, исходящая от них, дразнила и щекотала нервы. Он присматривался и не видел горящих жаждой насилия глаз, оружия, приготовленного сеять смерть. Ри не увидел и беспощадных убийц в этих весельчаках, играющих с азартом в карглек, забирающихся на плечи друг другу, чтобы зажечь или заменить потухшие свечи. Хотя понимал, что совсем недавно, в разгар хеллизии, встреться они в засаде на мелин, для них существовала бы лишь цель и препятствие, которое во что бы то ни стало необходимо устранить. Но сейчас они друзья с душами нараспашку, готовые поделиться пивом и сочным куском мяса, не таящие обиды за проигрыш. Это удивляло Ри и вызывало волнение, как перед долгожданным торжеством. И он смущался подобного чувства, потому что любой цнои на его месте запаниковал бы.

– Расслабься уже! – Кос по-дружески толкнул его в плечо. Он был одет в белую холщовую рубаху с широким расшитым мелкими узорами воротом. – Ты заслужил столько пива, сколько в тебя влезет. И не кружкой меньше!

– А… – спохватился Инзима.

– Да помню я, – отмахнулся командир.

Лекарь старался не смотреть на Ри. То ли из-за неловкости по поводу того, что сбежал из парной, то ли из-за чего еще, – Ри не понимал. Инзи сидел за столом в расстегнутом наполовину, начищенном до блеска и хруста кожанном коротком плаще с множеством ремешков и кармашков. Под ним красовалась белоснежная сорочка с кружевным запахом.

Полная неуклюжая женщина с бородавкой на подбородке, протиснувшись между сидящими вальяжно клиентами, принесла на подносе печеное мясо и три больших глиняных кружки с пенящимся напитком, небрежно поставила на стол и развернулась, чтобы удалиться.

Мясо источало необычайный аромат с примесью запахов специй. Желудок Ри заурчал в предвкушении трапезы.

Инзима схватил свой бокал и в два глотка жадно осушил его, самодовольно ухмыльнулся, вытерев рукавом пенку под носом, и звонко стукнул по столу два раза. Женщина лениво обернулась и медленно приподняла бровь, но, не сказав ни слова, забрала пустой бокал. Она еще успела томно подмигнуть Ри, прежде чем уйти за новой порцией пива.

– Ты, – Кос указал пальцем на Инзи, – скорострел. А ты, – палец теперь смотрел на пригубившего напиток Ри,– бабник.

Паренек даже кашлянул, разбрызгав пену. Потом прокряхтелся и вытер нос.

Наверное, обоим хотелось высказаться по поводу навешанных ярлыков, но они сдержались и просто наблюдали, как Косаль Таг размеренно, со вкусом пил свое пиво.

– А где остальные? – Ри после нескольких глотков немного оттаял и размяк.

– Мат пошел насчет ночлега договариваться. И новости поспрашивать. – Инзима, тоже чуть захмелев, вернулся к прежней роли и шутливой интонации. – А Ло ест на кухне. Она “не переносит запах мочи”. – Инзи прыснул со смеху, передразнив небогляда.

– Она говорит вообще? – удивился Ри.

– Она говорит, – серьезно и грубо  ответил Кос. – Когда есть, что сказать. А вот я бы послушал о твоих побрякушках.

Ри понял не сразу, о чем его спрашивают, но, когда догадался, как ошпаренный принялся обыскивать внутренние карманы.

– Да все на месте, – успокоил Кос. Ри и правда нащупал заветный мешочек и успокоился. – Мы не воры, да и к чему нам хлам…

– Это от моего отца. Для укрепления эдды.

Кос задумчиво хмыкнул и почесал шею под бородой:

– Вот не пойму я ваших глупых заморочек. У вас что же, на каждое событие есть свой ритуал? Вы даже поссать без ритуала не ходите?

– Ну… Это… – Ри замялся, теряясь с ответом. Скорее всего, вопрос был задан ради хохмы. “Цнойский дикарь”, конечно же, понимал необходимость в соблюдении обрядов и знал каждый из них до мельчайших подробностей, но он не был уверен, что в соседних обителях, например, в Дим ар Гель, таких “глупых” церемоний нет.

– Зачем вы своих мертвых привязываете на крыше?! – не унимался охотник. – Получаете удовольствие от того, как птицы расклевывают труп близкого человека? Что за мерзость? Да вы больные на всю голову!

– А вы зачем своих закапываете в землю? – с обидой, задетый оскорблениями, но без злобы процедил Ри. – Не хотите смотреть, как их поедают черви?

Инзима попытался разрядить напряженный спор:

– А вот говорят в Диких землях по-другому. Мертвецов там сжигают.

Ри принялся жевать отрезанный ему кусок мяса, а Кос допил пиво и стукнул бокалом дважды.

За соседним столиком кто-то грохнулся со стула, чем вызвал взрыв глумливого смеха, да такого разноперого – с трудом верилось, что тонкий поросячий визг может издавать бравый, мускулистый добытчик каргов.

Ри не хотелось продолжать словесную перепалку с охотником, спасшим его. Когда с детства видишь, как отрезанные части тела умерших передают родственникам, а те плачут, и не боль от потери – причина слез, а радость за обретение нитей сущих, то понимаешь, как это важно. А оторванность от всего остального мира не дает поводов сомневаться в том, что только так и нужно. Потом, когда Ри исполнилось пара гвальд, папа стал украдкой рассказывать ему о мире за пределами цнойских обителей. Но ребенком истории о небесных камнях, храбрых охотниках, бескрайнем океане и прелестных ныряльщицах из касты гоэм воспринимались им как сказки. Отец тогда поведал и о недоступных Диких землях.

– А откуда ты знаешь о Диких землях? – удивился Ри. – Туда же невозможно добраться через Макарири.

Глаза Инзимы загорелись страстью рассказчика, и чем ярче разгорался этот огонь, тем короче и резче становились фразы:

– Когда-то так и было. Место прохода хранится в строжайшем секрете. Туда отправляют лучших. Лучших из личной охраны Владетеля Гирей. Сведения скудны. Но мы знаем предостаточно.

– Заливать-то хорош! – разозлился Кос и снова дважды стукнул пустым бокалом, требуя обновить выпивку. – Соловей. Ничего мы о Диких землях не знаем, кроме того, что там живут дикари.

– Но эклиотики знают! – живо возразил Инзи.

– Эклиотики – мразь, они не гнушаются ничем в поисках своей истины! Ну-ка напомни, – теперь Кос обращался к Ри, – кто тебе рассказал об ученых эклиотиках, к которым ты так мечтаешь попасть?

– Отец, – осторожно выговорил Ри, соображая говорил ли вообще об этом.

Кос прищурился и продолжил, но уже тихо и вкрадчиво:

– А он тебе объяснил, что это за слово такое вообще “эклиотика”?

– Нет. И что это за слово?

Инзима тяжело вздохнул и прикрыл ладонью глаза, а предводитель отряда ухмыльнулся.

– Земное воплощение Шенкарока. Они хотят помочь ему сбежать из тюрьмы Отэранги. Цепные ищут избранных с отметинами, похищают их для ученых, а те… те изучают. Способы разные пробуют. Вернуть Шенкарока. Зверство в их опытах не знает предела. Люди бояться хеллизии. Но мы не тронем, если не будешь мешаться под ногами! Бояться нужно эклиотиков. – Кос перешел на заговорщицкий тон, наклонился над столом, ближе к Ри. – Они – зло во плоти. Странствующие пудрят людям мозги. Цепные рыщут в поисках избранных. Ученые…

Его предостережение прервала женщина с полными кружками пива, и к тому времени, когда он медленно, причмокивая, допил хмельной напиток до дна, начатая мысль потерялась в пьянеющих глазах.

– Сегодня крепковато, – посетовал Кос. – Явно добавляют чего-то. Надеюсь не пуру. Или оранги. Или пуру, смешанную с оранги. Каржьи ублюдки!

Он громко икнул и уставился на дымящееся мясо.

Ри хотел было напомнить ему о разговоре, но Инзима дернул за рукав и прижал палец к губам.

Наконец-то они принялись за еду. Набросились на жаркое, будто его только что принесли, хотя то успело уже подостыть. “Наверно, пивом в “Бочке” принято напиваться до основного блюда", – думал Ри, помалкивая и украдкой разглядывая посетителей тесварицы. Еще он размышлял над тем, как бы ему половчее припрятать часть еды, чтобы потом поделиться с сущими.

За соседним столиком сидели четверо, раздетых до пояса. Те, что покрупнее, бодались кучерявыми бошками, а те, что поскромнее телосложением, подбадривали друзей веселым улюлюканьем. Обладатель более пышной бороды явно выигрывал. Он уже залез коленками на стол и изо всех сил, обливаясь потом, дожимал соперника.

С другой стороны уже набившие свои животы начали сдвигать несколько тяжелых столов друг к другу, затевая какое-то представление или игру. Идея всем казалась настолько заманчивой, что каждое скрежетание массивных деревянных ножек по полу сопровождалось дружным счетом. Один запрыгнул на стол. Его одежда была заляпана блевотиной, а в рыжей бороде торчали кусочки костей рыбы.

– Карглек! – заорал он. – Эль сэкта!

– Сэкта! – отозвалась толпа.

Внезапно все стихли и, под мерный гул обсуждения в полголоса, принялись рассаживаться за образовавшимся игровым полем. Инзи изредка с завистью поглядывал в их сторону, а оттуда время от времени раздавался громкий хоровой счет до пяти.

Они с Косом допивали уже третью или четвертую кружку, и пару раз успели сходить в сортир, когда Ри наконец-то закончил с первой, закатил глаза и почувствовал, как из-под ног уходит земля.

– Давай, – потребовал оторвавшийся от трапезы Кос.

– Чего? – не понял Ри.

И даже Инзи расплылся в загадочной улыбке и тихо пристукнул по столу кружкой:

– Ну же!

Они ждали, когда неотесанный цнойский простачок запросит обновить выпивку.

Ри, смутившись, обхватил двумя руками глиняный сосуд и неуклюже пару раз цокнул им по столу.

– Э-э-э, – разочарованно протянул Кос. – Даже бабы свои причиндалы резвее полощут.

Ри стиснул зубы и стукнул сильнее.

– А вот так моя жена сливки взбивает, когда нужно не слишком густо.

Ри вскочил, его трясло от негодования и злости. Верхняя губа дергалась в такт пульсирующей боли у глаза. Он размахнулся и вдарил кружкой так, что та разлетелась на осколки, а на столешнице отслоилась щепа. В трясущемся сжатом кулаке осталась ручка с куском мокрой стенки.

Кос от удивления разинул рот, а Инзима поспешил успокоить Ри, усаживая его на место и поглаживая по спине. Звон разбитой посуды привлек внимание нескольких посетителей, но те быстро потеряли интерес.

Прибежавшая женщина с бородавкой одарила Ри полным презрения взглядом и уже набрала полную грудь воздуха, но Кос быстро задобрил ее монетой и попросил заткнуться, прежде, чем та успела что либо выдать, и принести еще три пива.

– А ты не так-то прост, – похвалил Кос. – И в парной не сбежал. И тут не сдержался. Никак я тебя не раскушу: вроде труха трухой, а вроде и есть прожилина.

– Сколько я вам должен за кружку? – насупившись пробубнил Ри.

– А у тебя есть деньги?

Инзима снова выручил, вмешавшись с очередным слухом для узкой компании:

– Говорят, что скоро карги заменят монеты из меди, серебра и золота.

– Ты дурак! – взревел командир. – Учудил: монеты на камни менять! Да никто в здравом уме на то не пойдет! Никто не знает: ни откуда они взялись, ни почему начали падать и когда это закончится. Это же просто камни. – Он в недоумении пожал плечами. – Камни! Но оказалось посуда из фиолетовых делает еду… Вкуснее? Полезнее? Как? – Кос выглядел взаправду растерянным. – Кто проверял? А амулеты из синих оберегают от сглаза, порошок спасает от хвори… И люди верят! Соглашусь, что обработанная хлаза сверкает на солнце, но тут ничего удивительного – полно камней блестят не хуже. И все, конечно, помешались на боевых каргах: гвиртах и мелинах. Мы носимся за ними, проливаем кровь. И ради чего? – Кос как-то постарел лицом, устало вздохнул. Он больше походил на пожилого бородача, принявшего свое бессмысленное существование, чем на охотника, жаждущего славы. – Каргам незачем становиться деньгами. Они уже управляют нашими жизнями. Это мы – их разменная монета. – Он громко икнул. – Ну-ка напомни, почему я тебя еще  не вышвырнул из отряда?

– Потому что  я умею залечивать любые раны? – неуверенно предположил Инзима, боясь смотреть в глаза патрону. – Могу пробраться в любые дыры? Потому что я красавчик и уговорю любого и любую на что угодно? – Видя каменное лицо Коса он сделал последнюю попытку: – Потому что со мной весело?

– Да потому что ты брат моей жены! – заорал охотник. – А с тобой нужно нянчиться, как с каржьим сосунком! И еще один прихлебала мне в отряде не нужен! – Перевел взгляд на Ри, но тут же отвернулся.

– Да я и не… – жалобно залепетал Инзима, но Рийя понял, что Кос имел в виду вовсе не родственника.

Хмурый каргхар внезапно успокоился и принялся в свойственной ему манере, не торопясь, тянуть пиво, а допив, снова уставился на Ри.

– Обещал довести до Зирона – доведу, а дальше ты сам по себе…

– А вот с этим могут возникнуть проблемы, – прервал последнюю фразу командира подошедший Матаара.

– Говори уже! – потребовал Кос.

– Я тут разведал… Энфис сожжен дотла. Вестник утверждает, что нет следов ни живых, ни мертвых.

Внутри Рийя похолодело. Его пробрала дрожь, даже застучали зубы. Накрыла отступившая ненадолго боль от чувства вины, страха и безнадежья. Нутро превратилось в серую безжизненную тряпку, переполненную лишь ненавистью к своей трусости.

Матаара продолжал, голос его смягчился:

– Коган разослал разведчиков в поисках сбежавшего племянничка. Награда за твою голову – три гвирта. За живого – десять. Кому не нужны карги, отдаст золотыми. Такие, как твой дядя, убивают и за меньшее, да и в этой забегаловке найдутся несколько бравых ребят, готовых подзаработать по пути домой. Тебя тут не знают?

Ри отрицательно мотнул головой. Плечо свело колючим зудом, он яростно почесал, но не помогло.

Кос гладил бороду, прикрыв глаза. Матаара не проявлял к Ри обычного презрения.

– Утром решим, что с тобой делать, – наконец выдал командир твердым, не терпящим возражений голосом. – Хорошему плану требуется Нари на востоке и трезвая голова. А пока ешь, пей и отдыхай.

После командирского распоряжения даже Инзима изменился по отношению к Ри: он резко переключил внимание и был теперь поглощен игрой в карглек. Мат, как только принесли его порцию мяса и пива, сразу же накинулся на еду. Ел страстно, как дикий зверь. А сам Кос то потягивал пенный напиток, то дремал, тихо покачиваясь. Судьба Ри была решена уже сейчас, до того, как Нари проснется, а голова охотника протрезвеет.

Парень совсем упал духом. Отщепенец, променявший жизни односельчан на собственную безопасность и благополучие. “Я заслужил подобное обращение, – мысли жгли и терзали. – Нужно уйти до рассвета. Сдаться дяде. Больше никто из-за меня не пострадает”.

От сдвинутых столов раздался гул взволнованного обсуждения. Инзима подвинулся на стуле поближе к кучке игроков, втерся между ними, и вскоре вернулся с распахнутыми от восторга глазами и, чуть ли не заикаясь, принялся объяснять:

– Играют на амункул! Кос, ты обещал! Он же продержался. В парной. Дай на ставку.

Косаль Таг лениво пошевелил бородой, разминая челюсть.

– Думаешь, они дадут тебе выиграть аманкул?

Мат ухмыльнулся в поддержку высказанного сомнения.

– Я попытаюсь! Ты обещал!

Кос молча достал монеты и протянул лекарю. Напоминание об обещании было для него неприятным.

Когда Инзи убежал, Матаара легонько толкнул ссутулившегося Ри локтем в бок:

– Ты знаешь, что такое аманкул?

Ри промолчал. Неужели он хоть чем-то высказал заинтересованность происходящим вокруг? Больше всего ему хотелось сейчас уединиться, чтобы… Он не знал для чего. Поистязать себя битьем головой о стену? Поплакать? Он вдруг ясно ощутил тяжесть мешочка во внутреннем кармане. Поговорить с отцом…

– Аманкул… – начал было Мат.

Со стороны играющих раздался возглас возмущения:

– Ты кто такой вообще?!

Кос тяжело вздохнул и поднялся, собираясь разобраться в ситуации и помочь родственнику. Через некоторое время тот же голос громко произнес:

– Косаль Таг! Вот тебя мы знаем и уважаем. Ты можешь сделать ставку.

– Так вот, – продолжил Матаара, допив пиво. Медленно растягивая слова, он принялся объяснять: – Аманкул – это гвиртовая защита, сделанная по старой технологии. Но не простая. Нет. – Он покачал пальцем из стороны в сторону, потом долго смотрел на кончик ногтя, смачно лизнул весь палец и продолжил: – Раньше в пластинах делали дырки по краям. – Потыкал пальцем воздух. – И сшивали их между собой. Но это делало защиту уязвимой. Края откалывались во время боя и пластины разъезжались. Понимаешь? Сейчас-то их вшивают в любую одежду, в подкладки. А тогда – только так.

“С чего это он такой разговорчивый? – думалось Ри. – Охмелел или просто мысленно уже расстался с неугодным грузом, и потому я его теперь не раздражаю?”

– Но эта защита не простая. Я уже говорил? Она сделана великим мастером Аман Кулуном и способна выдержать даже удар мелинового меча. – При упоминании имени деда у Ри защемило в сердце. Еще острее захотелось обратиться через нити сущих к папе. А Мат все не унимался: – Никакая другая гвиртовая защита не спасет от мелина. Только аманкул! Таких доспехов мало осталось. А подделок полно. Самый сильный аманкул у Виллара Сокрушителя. Зуб даю, что эти играют на подделку. Ты, кстати, играл когда-нибудь в карглек? Да откуда тебе! Зуб даю… это уже два что ли? Ну ладно. – Нюхач хитро оскалился, обнажив кривые, желтые резцы с застрявшими между ними остатками пищи. – Ну так играл?

Ри пожал плечами. В детстве они тайком с ребятами кидали камешки, подражая игре каргхаров, но отвечать на пьяные выпады Мата совершенно не было желания.

Играющие за столами в очередной раз принялись отсчитывать до пяти, а нюхач – рассказывать о правилах:

– Двадцать пять одинаковых размером камней. Среди них один гвирт. Это карг хозяина "Бочки". Думаешь, он будет в минусе из-за потерянного гвирта? Да ни за что! Он забирает все серебро со стола, а это по пять монет входной ставки с каждого и по одной за каждый бросок.

Камни перемешиваются в корзине и хозяин вываливает их на стол под маской. Обычно это крышка самой корзины. Чтобы гвирт остыл и перестал светиться. На это нужно пять мгновений. Слышал – считают?

Поле обычно круглое. Встают, значит, вокруг и жребием определяют того, кто будет бросать первым. И первый бросок делается личным гвиртом! – Мат сообщил об этом, как о великом открытии. – Если угадал и выбил гвирт хозяина с первого броска – забираешь оба себе и все, игра окончена. Промахнулся – забудь о карге до своего следующего хода, он остается на поле.

Хозяин снова перемешивает. Под маску. И считают.

Словно услышав просьбу рассказчика, играющие начали отсчет, а Матаара к ним присоединился, шепотом повторяя:

– Один. Два. Три. Четыре. Пять… – Движением рук он повторил снятие маски и был похож в этот момент на странствующего артиста, показывающего фокусы. – Готовится к броску следующий. Он отходит на шаг от стола. Сомневается. Жалеет. – Гримасы сменялись на лице Матаары. – Паникует. Ему стыдно. Азарт возвращается. Блеск в глазах. Бросок! – Мат кинул воображаемый камень. – Тьфу! Сука! Где же ты?!  – Он долго смотрел куда-то вдаль, потом вытер глаза и закончил: – Инзи рассказал бы лучше. А теперь он продует единственный гвирт, который заработал за сезон. Новичкам больше и не положено. И кучу монет. За каждый бросок любым камнем со стола на лапу хозяина ложится монета. Инзи охоч до старых вещиц, но аманкул, если он настоящий, ему не позволят выиграть. Хотя авторитет Коса может и не даст его обмануть.

– Аман Кулун был моим дедом, – вдруг поделился Ри. Так, запросто, будто это лишь обыденность, а не повод гордиться. – Я его не знал. Папа рассказывал, что дед был хорошим кузнецом. И все.

– Да ты… – еле выговорил Мат, застывший от удивления. Наверно, он хотел обвинить Ри во вранье, или уточнить, не шутит ли тот, но, видя отсутствующий взгляд паренька, закончил ошеломленно:  – полон сюрпризов. – Нюхач закрыл рот, подергал головой, будто вываливая из ушей всякий хлам, пару раз громко хохотнул. – Хороший кузнец, говоришь? Да он легендарный! Лучший! Да меня на смех поднимут, если я скажу, что сидел за одним столом с внуком Аман Кула. – Матаара вдруг изменился в лице, поник и тихо произнес: – И ты никому больше не говори. Особенно Инзиме.

– Почему?

– Он болтун. А подобная новость привлечет всеобщее внимание.  А оно тебе нужно?

– Нет, – согласился Ри.

– То-то же. Поверь, мне жаль тебя. – Матаара погрустнел, он просто сидел и разминал пальцы, хрустел костяшками. – Немного. Я родителей вообще не знал. Меня подобрали чужие люди и избавились, как только смогли. Выучил ремесло нюхачей, тем и промышлял с детства. И за свою жизнь я понял одно: большинство людей подводят тех, кто им доверился. Но отряд – моя семья. Я живу от Охоты к Охоте в ожидании встречи с Косом и Ло. И я не собираюсь терять семью в Тишину. Из-за тебя. Понимаешь?

Ри кивнул и опустил взгляд.

– Тебе лучше уйти до рассвета. Пока все будут спать. Мир вокруг жесток, но в тебе что-то есть. Определенно. То, как ты рьяно рвался за своими цнойскими побрякушками и вопил о святости предков, меня впечатлило. Правда. Я против тебя только потому, что ты – угроза для безопасности моей семьи. Вот и все.

“Вот и все”, – вторил мысленно Рийя Нон.

От игровых столов донеслось несколько резких возмущений, а потом все дружно захохотали.

А головы кабанов, лис и волков, висящих на стенах, отрешенно наблюдали за пиршеством человеческих пороков, и обязательно бы вспомнили о лесе, мягком мхе и росе поутру. Если бы могли.

Ри, не дождавшись возвращения игроков, попросил Мата проводить его до ночлега.

Пыльная, воняющая коптящим жиром и чем-то кислым комната в обветшалом домишке встретила ночного постояльца горящей свечой на деревянном столе, широкой лавкой и накренившимся шкафом с открытой дверкой. Через стену были слышны приглушенные стоны.

Ри тут же представил, что по соседству держат в заложниках красивую смуглую девушку, заткнули ей рот грязной тряпкой и пытают. Но пытки нравятся красотке, она тихо и ритмично мычит. Он приблизился к стене. Стоны иногда прерывались на таинственный шепот, который было совсем не разобрать.

Ри окончательно отогнал непристойные мысли и попытался закрыть дверцу шкафа, но та со скрипом снова отворилась.

За окном мелькнула тень. Парень подошел к небольшому прямоугольному проему с пересекающимися тонкими рейками и кусочками слюды в клетках между ними. Ничего не разглядеть. Он поднял с пола замызганное полотенце и повесил его на вбитые в стену над проемом гвозди, закрыв тем самым окошко. Стало спокойнее, но ненамного.

Свеча нещадно чадила и воняла. Ри присел на лавку и принялся рассматривать закопченный потолок, испещренный странными извивающимися линиями.

Чужеродность окружения давила, сужала стены, поглощала свербящей тревогой.

 Ри всерьез забеспокоился о подкрадывающемся страхе. Лихорадочно нащупал заветный мешочек, достал его и прижал к сердцу. Страх отступил.

Скрипнула половица. На задворках вспыхнувшей паники разум подсказывал: скорее всего это соседи и общие на обе комнаты половые доски, но стоны вдруг прекратились и повисла кромешная тишина.

Ри бросился к выходу и накинул в кольцо крючок, заперев дверь изнутри.

"Прекрати! – успокаивал он себя, тяжело дыша. – Вернись за стол. И вспомни, кто ты есть!"

Дыхание понемногу выровнялось, и Ри подошел к лавке. Под ней, за паутиной, лежало свернутое шерстяное одеяло.

Он выложил на стол камень отца, а крючья эдды оставил в мешочке. Крепко сжав их в кулаке, Ри зажмурился.

Отец часто повторял, что они с мамой выбрали цнойскую обитель в качестве пристанища не только для того, чтобы оградить ребенка от пагубного влияния каргов, но и потому, что вера в связь с предками помогает в жизни. “Сущие следят за нами, – приговаривал Кабиан Халла. – Я и сам поначалу не воспринимал эту веру всерьез, но теперь знаю: эдда действительно существует и дарует невероятную силу тем, кто принял сущих глубоко в душу и посвятил им всего себя. Ведь любая вера дает силу. Силу верящего. Да, эта связь порой кажется глупой и похожа на безрассудное упрямство, но ты, сынок, помни: дома она приносит покой, а на чужбине укрепляет в решимости. Как веришь мне, так верь и эдде”.

Ри открыл глаза. Свеча догорала, ее пламя играло на всех гранях прозрачного камня, создавая причудливую, волшебную иллюзию значимости. Ри взял камень и посмотрел сквозь него на огонь – с десяток копий свечи представили ему завораживающий, удивительный мир. Одна из граней была более других, и Ри подумал, что небольшая часть камня откололась и сторона оттого кажется скошенной.

"Где же ты, папа? – мысленно позвал он. – Ты покинул меня слишком рано. Я не готов. Мне сейчас так нужна твоя помощь… Все хотят, чтобы я ушел. Даже я сам хочу вернуться к дяде, чтобы остановить гонения и убийства невинных. Но прекратятся ли они? Искуплю ли я вину перед погибшими в Энфисе, сдавшись? Не будет ли их смерть напрасной? Но что же мне сделать? Слышишь ли ты меня, раз топахи не был завершен? Образуется ли эдда? Или достаточно верить? Об этом ты говорил? Как же я узнаю? Так много вопросов… Папа…"

Ри отложил камень и крепче сжал мешочек, сосредоточившись на душевной боли. Именно боль и терзания из-за чувства вины связывали его в этот миг с эддой. И ничего более. Он не знал, как возникает связь, как ею управлять или воззвать к ней. Мельзинга не успела научить. Но она показала ее в действии, и Ри верил, что глубоко внутри пережитое в Энфисе отпечаталось и должно как-то проявить себя.

Он оглядел плохо освещенную комнату в поиске знака или намека на правильный путь. "Если не знаешь, где искать – поищи для начала рядом", – говаривал бывший старейшина, с которым Ри любил поболтать, но разговоры с которым его частенько и раздражали.

Полотенце на окне слегка трепыхалось. Покосившийся из-за сломанной ножки шкаф… Стоп! Дверца же была открыта! Или нет? Ри помнил, как пытался ее закрыть, но вот получилось ли… Сейчас она была закрыта. Дыхание парня участилось.

И тут раздался настойчивый стук в дверь. Ри вздрогнул. Быстро убрал камень в мешочек, а тот во внутренний карман рубахи. По пути к выходу проверил шкаф, дернув дверцу. Вроде плотно держится.

– Кто там?

– Это Кос. Разговор есть.

Ри открыл и впустил охотника.

Огромный Косаль Таг не умещался в полный рост и, склонив голову, покачивался на прогибающихся под его весом половых досках. Те трещали, словно вопили о пощаде.

Хоть прошло и немного времени, но выглядел он вполне протрезвевшим. Сместив ногу в сторону, каргхар нашел положение поустойчивее, и скрип прекратился. Кос уже переоделся. Вместо белой, просторной рубахи, в которую он облачился после бани, на нем был зеленый жилет  с большими пуговицами, широкий ремень и парусиновые шаровары. Сапоги, начищенные до блеска, мутно отсвечивали.

– Я хочу объяснить… – помявшись и  стараясь громко не басить, неуклюже начал охотник, но Ри, заметив теплоту и ум в глазах бородача, решил облегчить тому неловкую речь.

– Я уйду до рассвета.

– Но… – Кос недовольно нахмурился. – Мы еще не решили.

– Я решил.

Охотник тяжело вздохнул. Ри смущало желание командира оправдаться, ведь каргхары по рассказам отца и старейшины были все поголовно мерзавцами, и бросить в беде человека, нуждающегося в помощи, – обычное дело для типичного охотника, а уж угрызения совести им вообще чужды.

– Ты должно быть думаешь, что я испугался?..

– Нет! – поспешил с ответом Ри.

– Но я и правда боюсь! – Кос смотрел на догорающую свечу. Голос его был тверд, будто он говорил о своей силе, а не слабости: – И мне не стыдно в этом признаться. Страх – не признак трусости. Но я боюсь не твоего дядю. С ним и вальзивой его меча справиться не трудно, если он, конечно, не подкрадется со спины… Нужно всего лишь опередить. Сила Когана Халлы, как и любого лидера, в его отряде. Без них он никто. И один из его ближайшего окружения особенно опасен.

– Опаснее дяди? – Ри стало любопытно и жутко одновременно.

– О да! Немой телохранитель Когана. Вот от него-то у меня холодок по спине. Таких, как он, – что людей, что зверей, – называют гаденышами. – Кос что-то пережевал и сглотнул. – Хотя некоторые их жалеют. Жертвы экспериментов эклиотиков. Я видел, как он с закрытыми глазами попал с первого же выстрела в метавшуюся по полю лису, а до той было шагов двести. Неосуществимо, если бы стрелял обычный человек, но когда целится гаденыш, ожидать можно чего угодно. И ведь непонятно, чем и из чего стреляет… К нему не подобраться. И лучше держаться подальше. Обходить стороной. Поверь, это не трусость. Обычное проявление трезвого расчета.

Ри молчал. Он все еще не свыкся с тем, что мифические охотники, о которых слышал лишь по рассказам и легендам, эти далекие и неведомые мужчины, посвятившие часть своей жизни поискам каргов и получившие от небесных камней невероятные силы, вот так запросто сидят, жуют, смеются и огорчаются совсем рядом. Как обычные люди. Поэтому испытывал благоговейное волнение.

И, будто прочитав мысли Ри, Кос усмехнулся и продолжил:

– Многие считают, что раз мы выбрали этот путь, то должны быть готовы в любой момент умереть. Нет. Уверяю тебя: охотники жаждут жизни поболее прочих. Потому и стараются напасть первыми, даже если нет явной угрозы.

Вдруг дверь распахнулась. На пороге стояла Лодисс Антея все в том же кожаном с ремешками костюме, плотно облегающем стройное тело. Она, прищурившись, молча рассматривала обоих.

– А ты чего тут? – пробасил бородач.

– Ничего, – ответила Ло и вошла, прикрыв за собой дверь, а Ри впервые услышал голос небогляда: грубоватый, с легкой хрипотцой. Другой и не подошел бы строгой выразительности ее лица.

– Приглянулся что ль? – ухмыльнулся Кос.

– Не смеши меня, – скривилась Лодисс как от кислого, бросив мимолетный взгляд на Ри. – Щупловатый.

– Что есть, то есть. – Косаль Таг хохотнул, заправил большие пальцы в штаны и встал, широко расставив ноги, чуть покачиваясь. После затянувшейся паузы он покряхтел и продолжил, обращаясь в темный угол комнаты: – План изменился, Ло: наш гость решил, что дальше поедет один. Лошадью я его обеспечу…

– Бросаешь его? – вдруг громко, с вызовом наступила небогляд.

– Лоди, ты не понимаешь… Он же сам!

– Все я понимаю. – Ло приблизилась к командиру почти вплотную и уткнула указательный палец в широкую грудь. – Пригрел котенка, а когда увидел, что у того блохи, решил выбросить?

– Что ты такое несешь? – растерялся Кос.

А Ри просто стоял и хлопал глазами без понимания внезапно возникшего  столкновения.

– Как думаешь, почему я согласилась пойти к тебе? – Ло наседала, тыкая пальцем. – У меня ведь был богатый выбор, а некоторые предлагали долю побогаче твоей. Но я с вами. Потому что у тебя есть РЕПУТАЦИЯ. А что от нее останется, если ты будешь кидаться людьми, попавшими в беду?

– Беда беде рознь, – сухо отрезал Кос. – Ты же знаешь, Ло, команда для меня на первом месте. Да и кому это сдалось?

– Мне! – глаза Лодисс были распахнуты и взывали к самой душе охотника. –  Этого мало?

Она отвернулась. Кос не отвечал.

А Рийя Нон начинал раздражаться. Он никогда не был свидетелем ссор. За неимением полноценной семьи и семейных распрей он не наблюдал. В Энфисе же конфликты если и возникали, то из-за непослушания, да и то быстро угасали в смиренном исполнении наказания. Цнои сосуществовали мирно, в поклонении родственным связям. А в небольшой общине все были друг другу какие никакие, а родственники.

– Если ты не доставишь мальчика до Зирона, то это сделаю я, но можешь забыть о моих услугах, – твердо заявила небогляд.

– Лоди! – взревел Кос. Дышал он  так шумно и глубоко, что Рийя, будучи локтях в пяти от него, учуял чесночный запах от соуса к недавнему ужину. – Зачем ты это делаешь?!

– Иногда, – процедила Ло сквозь сжатые от злости зубы, – мы делаем то, что должны, и не спрашиваем, зачем…

– Перестаньте! – вдруг закричал Рийя. Он с детства ненавидел чеснок и ссоры. – Перестаньте решать мою судьбу!

– Поверь мне, – Лодисс внезапно смягчилась, ласковой кошкой обернулась к Ри и положила руку ему на плечо. Он вздрогнул – женщина сжала пальцы так, что ткань плаща захрустела. – У тебя еще будет возможность решить свою судьбу.

Затем она развернулась к охотнику и спросила, да вот только в настойчивом голосе не было ни одной вопросительной нотки:

– Ты меня услышал, Кос.

– Я услышал тебя, – отозвался тихо Косаль Таг, тяжело вздохнув. – Собирайся, Рийя Нон. Отправляемся немедленно.

Важно, чтобы последнее слово оставалось за командиром.

Ри посмотрел на свои руки, испещренные мелкими ссадинами, будто те могли подсказать о неведомом предназначении, о внутренней силе или бесхребетности, но они молчали. Облупленные мозоли – следы бесконечных трудовых будней в Энфисе – не проронили ни слова.

Верующие в связь сущих не терпели безделья. С малых лет в головы детей вдалбливали, что прозябание ослабляет нити сущих, что кропотливое дело закаляет связи с предками. Ведь они занимались тем же. А сейчас руки Рийя дрожали.

– Отправляемся немедленно! – уже более уверенно и твердо повторил Кос.

***

Добрых полночи всадники скакали галопом, оставив ущелье далеко позади. Бесконечные поля, луга, поймы рек – пейзажи наполняли холмистую местность в кромешной тьме. Оранжевый диск Льяд лишь на краткие мгновенья показывался из-за черных, тяжелых туч, наступающих с юга.

Трехглазый Юйра, безжалостный наместник Отэранги собирал на горизонте армию молнеразящих и громоустрашающих приспешников, чтобы обрушиться на непокорных людей всеми силами небес.

Ри не искал общения и ехал, никому не досаждая. Он вспоминал о своем первом посещении Атаранги и размышлял о том, почему поселение отстроили в таком опасном месте.

Спускаясь по пологому склону оврага, илори перешли на рысь, и тогда с ним поравнялся Инзима. Тому, видать, стало нестерпимо скучно.

– Как успехи в карглек? – поинтересовался Ри.

– Лучше не спрашивай. – Инзи махнул рукой. – Чуть без штанов не остался. И ведь живой пример перед глазами маячит, а я все туда же.

Завидя непонимание Ри, Инзима поспешил с объяснениями:

– Когда Кос впервые встретил Мата… Пять… Да, пять гвальд назад… Тот продул все, что имел, в карглек. Все. Дом. Топор. Сбрую. Даже то, что ему никогда не принадлежало, и то проиграл. Они познакомились в бане. Пьяный Мат попросил Коса захлестать его до смерти, мол, только такой кончины он и заслуживает. Но Кос пожалел. Оплатил долг и дал ему второй шанс. С тех пор он живет у нас. Помогает по хозяйству. Свиньи там, пара коров, цепки… так я гусей называю, они вечно ко мне цепляются.

Инзи расплылся в блаженной улыбке, вспоминая, наверно, о родном доме, и в сердце у Ри заскребла тоска.

– Кос тогда был немногим старше меня. Но опыт охоты имелся. Предложил Матааре поохотиться за каргами вместе. Мат был неплохим нюхачем, но с наймом не везло. Из-за пристрастия к азартным играм. Кос поверил в него. Два сезона они отпахали с наемными небоглядами. Меняли их, как солому у хряков. И в конце второго переманили Лодисс Антею. Дела пошли в гору. – Инзима заканчивал историю команды, нахохлившись от самодовольства: – Кос взял мою старшую сестру в жены. Так я начал путаться у него под ногами. А в этом сезоне наконец-то меня приняли.

Выбравшись из оврага, всадники поскакали навстречу заре. Пурпурно-розовое пятно растекалось по кромке горизонта, напевая о необъятной шири и завораживающей красоте земли Тэи.

“Будет жарко”, – подумал Ри, но сейчас он зяб.

– Привал у Бездонного озера! – крикнул нагнавший его Инзима.

Они свернули к ельнику и под дружную перекличку воодушевленного ржания илори, каким-то образом почуявших приближающуюся остановку, проникли в холодный сумрак хвойного леса. Дымка тумана затянула полог. Нижние ветви елей и сосен отсохли и торчали шипастыми корягами. Из земли, усеянной гнилыми иглами и крупными шишками, росли на тонких стеблях шарообразные зеленые цветки, похожие на каштаны. Они покачивались, сталкивались друг с другом, сплетая еле слышимый ковер шелеста.

К озеру вела хорошо утоптанная тропа.

Инзима подотстал, приблизившись к замыкающему Ри и пояснил:

– Ло не успела помыться в Атаранги. Да и лошадям нужен отдых.

Ри еле заметно кивнул. Его не покидало ощущение, что лекарь хочет спросить о чем-то, но не решается. Долго ждать не пришлось.

– Если честно… – Инзима покусал губу, почесал бровь. – Если честно, я думал, что Кос тебя оставит. Нет, он, конечно, воин справедливый. И всегда готов…

– Это Ло, – оборвал Рийя неловкую речь. – Она вступилась за меня.

– Ого!

– Тихо ты! – прорычал нюхач, скачущий впереди, и удостоил Ри полного презрения взгляда.

– Видать, запала на тебя, – Инзи перешел на полушепот. – И в тот раз белый камушек бросила. Никто от нее не ожидал. И вот теперь… Наверное, разглядела в тебе что-то.

Ри задело это предположение Инзи. Обуза для отряда он и больше никто! А плетется с ними только потому, что иначе пропадет, ведь он еще не научился, не привык быть один. Вокруг каждый кустик, каждая травинка, касающаяся его, норовит проверить на прочность. А прочности-то и не было никогда! Да откуда ей взяться? Скорлупа, в которой он пребывал в Энфисе под опекой отца, не просто треснула, ее снесло ураганом. Папа долго просил прощения перед смертью за то, что не успел…

А свыкнуться со своим положением ой как тяжело. Даже невозможно. Оттого и мучения в душе.

Теперь перепутье Зирон его страшило сильнее Ноксоло: кладбище охотников, потерявших человеческий облик и перегрызших друг другу глотки. Что ждет за ним, одиночество путника, в котором отчаянье поглощается отчаянием еще большим? Пока он не один, можно хотя бы не думать о выборе дороги и не беспокоиться о препятствиях… Хотя он сам – причина ненужных для Коса и его соратников препятствий. Что в нем еще возможно разглядеть?

– Во мне нет ничего, – высказал Ри грубо, с обидой.

Инзима только отмахнулся, будто и не заметил злобы, и с легкостью продолжил:

– В каждом человеке есть три опоры. Они не дают ему перестать быть человеком. Вот что для тебя важно?

Ри угрюмо молчал. Но Инзи уже перевоплотился в артиста. Он размахивал руками, уверенно и с азартом доказывал очевидное, радуясь, будто описывает красоты мира слепцу, умоляющему об этом:

– Нет, ну ты подумай! Одно я точно знаю – семья. Угадал? Ты потерял отца. Дядя оказался… ну такой… Не лучший родственничек. А ты упрямо рвешься в Ноксоло. К ученым! Но их там нет! Уверен, ты идешь в Ноксоло не за знаниями. Это байка для чужих ушей. Там живет кто-то из родни, верно? Ты хочешь снова обрести семью! Угадал?

Ри еле сдержался, чтобы не окликнуть Матаару: пусть успокоит клоуна.

– Но их должно быть три! Опоры, – напомнил Инзи, весело подмигнув. – Иначе расклеишься. Засохнешь. Сломаешься. Семья – это сильная опора. Иногда можно протянуть на ней одной. Но недолго. Если у тебя нет принципов… Того, что ты не готов отдать и за сотню золотых… Ты расклеишься…

– Засохнешь и сломаешься, – язвительно передразнил Ри. – А у охотников одна из опор – мелиновый карг? Или вопли хеллизии?

– Карги? – Инзима усмехнулся. – Нет. Камни не спасут, если сам дурак.

– А тогда зачем? – задал Ри вопрос, мучивший его уже давно.

– Что “зачем”?

– Зачем убивать друг друга за карги? Вот обрядился ты гвиртами и мелин вогнал в меч, победил всех… Что дальше? Для чего?

Инзи выглядел растерянным и, возможно, немного испуганным.

– Зачем? Тебе не понять. – Он стих, остыл и, словно оправдываясь, виновато прикрыл  рот рукой, добавил: – Это все равно, что спросить Матаару: зачем он проиграл больную мать ученым-эклиотикам. – Руку убрал, но продолжил говорить негромко, чтобы слышал только Ри: – Ну, во-первых, это приносит доход. И в Охоту это самый лучший, хоть и самый опасный способ заработать. Странствующие торговцы дают по двадцать пять серебряных за крупный гвирт. Четыре гвирта – уже золотой. Карги не везде и не все принимают в качестве оплаты. Их боятся.

– А во-вторых?

– Как-нибудь я тебе расскажу. Мы приехали. Бездонное озеро!

Они выехали на заросший высокой, сочной травой берег лесного озера. С черной, без малейшей ряби  глади поднималось легкое испарение. Тут росли березы. Тонкими стволами они склонялись к воде и заигрывали кончиками веток с мелкой рыбешкой. Небольшой водоем таил в себе непроглядную тьму глубины.

На берегу лежало бревно и углями чернели следы старого кострища.

Всадники спешились. Матаара сразу занялся лошадьми. Кос, уперев руки в бока, стоял и глубоко вдыхал влажный воздух. Инзима достал из наспинных ножен два изогнутых кинжала с широкими лезвиями и белыми рукоятями, ловко ими покрутил, и принялся рубить высокую траву, чтобы расчистить место для стоянки. Рийя же решил, что самым полезным занятием для него будет сбор хвороста.

Краем глаза он заметил, как Лодисс Антея подошла к воде и начала расстегивать многочисленные ремешки на своем кожаном жилете. И чем дальше Ло освобождалась от одежды, тем медленнее Ри наклонялся в поисках сухих веток. В конце концов он спрятался за кустом и, затаив дыхание, потирая онемевшие пальцы, наблюдал, как женщина без стеснения обнажилась, сложила одежду в стопку и вошла в черную, как смола, воду.

Стыд вместе с нахлынувшим на лицо жаром принес воспоминание о давнем купании Майи, когда они еще неоперившимися юнцами сбежали из обители в поиске лучшей и свободной от оков сущих жизни. Тогда он, как и Майя, мечтал избавиться от цепей. Сейчас же отдал бы многое, чтобы снова полежать на стоге сена возле сарая Тары Гнев, послушать нравоучения старика Инэн Гаро или помочь Мельзинге… Никого больше нет.

– Голых баб никогда не видел? –  Инзима присел рядом.

Ри вздрогнул и быстро отвернулся.

– Ты ей нравишься. Явно же. Она хоть и старше, но еще ого-го. Небогляды не живут долго, а у Лодисс Антеи нет детей. Я считаю: она задумалась об уходе на заслуженный покой и потомстве, а ты красавчик…

– Ни слова больше! – зашипел Ри. Он не знал, куда спрятать лицо, чтобы этот болтун не заметил его замешательство.

– Давно хотел тут побывать. – Инзи молниеносно сменил тему, как блинчик перевернул.

Послышался плеск воды. Наверное, Лодисс, голая и прекрасная, позволила Бездонному озеру принять себя, объять плотностью мраком.

– Интересное место. Говорят, утопленники обретают здесь вторую жизнь.

– Что это значит? Они оживают?

– Нет-нет. Уже проверяли – не оживают. Возможно, это неточный перевод с языка жующих, раньше озеро называлось “Глубина, дающая вторую жизнь”… Или второй шанс. Кто как говорит. Но все равно: есть в этом месте что-то такое… манящее.

В Атаранги я, кстати, тоже первый раз был. И вообще на краю Старых земель. Банька неплохая. Мне после твоего захода все-таки удалось попариться.

Ри, под видом поиска хвороста, мимолетно зыркнул на озеро и тут же перехватил пристальный взгляд плывущей Лодисс. Парень резко отвернулся. Дыхание сбилось. Инзи заметил волнение, но Ри опередил его  вопросом:

– А что вы делали так далеко от Атаранги? Когда меня нашли.

– Это Ло… – начал Инзи и сам замешкался в сомнениях, –  хм… Странно, конечно… Вот ты спросил, и это стало странным… Мы шли к Атаранги, когда ее скрючило… Никто не ожидал. Только не со стороны границы с Дикими землями. Потом она сказала, что позыв был ложным, и с самого начала не могла определить, от какого карга. Она… выглядела сбитой с толку. Но мы все равно решили проверить. И нашли тебя.

– Я мало что понял, – признался Ри. – Скрючило?..

– Ага. Это…

Раздался громкий всплеск. Выходящая из воды Ло окатила брызгами Коса, сидящего на берегу.

– Отстань, – буркнул тот с обидой.

А Ри оторопел. Инзима что-то объяснял, но голос его ускользнул и стих – не разобрать ни слова. Все естество Ри заняло жадное, и оттого глупое и нелепое, лицезрение тела Ло и изящно вписанных в округлые изгибы линий рисунка. Узор тонкими, четкими штрихами покрывал большую часть живота, груди и ног небогляда спереди. Ло, перешагивая через колючки на кончиках пальцев, прошла к одежде, достала длинный белый шарф и стала осторожно прикладывать его к разным участкам тела, пропитывая влагой. Нанесенные неизвестным для Ри способом рисунки гор, дорог и поселений не смазывались.

Сердце паренька было отравлено гордой и взрослой наготой Ло. Плоды, полноценно созревшие, манящие скрытым в них вкусовым наслаждением. Рисунки тянули, очаровывали: переплетения путей, нитями тянущиеся к самым интимным местам.

Ри слышал о влиянии странствующих судей, способных усыпить бдительность человека силой голоса. Наверное, что-то похожее испытывал и допрашиваемый: плыл, терялся и переставал осознавать течение самого времени.

Когда Ло посмотрела на Ри, у того свело ногу.

– Инзи! – заревел Кос. – Где огонь?

Лодисс поспешно укуталась в покрывало и села на берегу.

Инзима цыкнул на Ри и кинул в него веткой:

– Эй! Где дрова?

Вскоре заполыхал костерок. И стало теплее. Гораздо теплее. С той ночи пожарища в Энфисе, когда Ри, несмотря на духоту, бросало в дрожь, ему впервые стало тепло. И захотелось выпрямиться, расправить плечи.

Несмотря на то, что каждый член отряда занимался чем-то своим, и в предрассветном прозрачном воздухе витала некая напряженность, они воспринимались как единое целое, как семья. Ведь в любой, даже самой дружной семье, бывают размолвки. Это нормально. После побега с Майей, отец пару дней не разговаривал с Ри, и Мельзинга, к которой его отправили в наказание, была единственной собеседницей. Придирки и звонкое хлопанье по неуклюжим рукам – как же давно это было…

Кос прилег у кострища. Из скомканного шерстяного одеяла, под которым, укрывшись с головой, на корточках сидела Ло, торчали протянутые к огню руки. Матаара, после того, как напоил и расчесал илори, принялся перебирать свои топорики. Это были уменьшенные копии колуна дровосека. Инзима же присел поодаль и затачивал длинные, изогнутые кинжалы. Заметив интерес Ри к своему оружию, он гордо представил:

– Кукри. Пустые. Для души. У меня есть такие же гвиртовые. Кос подарил. Их затачивать не надо. А мне нравится. Поэтому оставил себе и пустые. Если заботишься о ножах в Тишину, ножи позаботятся о тебе в Охоту.

Ри присел рядом, любуясь искусной резьбой на белой рукоятке. Убедившись, что их не услышат, он попросил Инзи:

– Расскажи о Лодисс.

– О Ло? Да что я о ней могу рассказать? Начало истории небоглядов одинаковы. Близнецов выкупают. Или крадут. Прямо из дома. Еще в младенчестве. Родить близнецов – накликать беду на свою семью. Иногда родителям удается спрятать детей. Но рано или поздно предназначение находит их.

– Как? – Ри неосознанно вздрогнул всем телом, представив ужас родителей, потерявших крохотных малышей.

– Кто ж знает. Небогляды, как и ныряльщицы, берегут свои тайны. Старательно. Передают от молодых – старым. От опытных – новичкам. Вот как ныряльщицы гоэм так надолго задерживают дыхание? Никто не знает. Как небогляды узнают место падения каргов? Непонятно. Карты помогают. Но как?

– Но кто-то же пытался узнать?

– Зачем? Если ты сам не кузнец – не спрашивай кузнеца о его кузне. Даже у странствующих судей в кодексе прописано: небоглядов и ныряльщиц об их ремесле расспрашивать не моги!

Ри был немного расстроен, что о небогляде, которая уже как минимум дважды решила исход его судьбы, не удалось узнать почти ничего. Инзима, будто почуяв разочарование Ри, добавил:

– А наша Ло – лучшая в Старых землях. Даже не представляю, чего стоило Косу раздобыть ее. Рассказывает он без подробностей. А ведь в подробностях весь смак истории. Даже…

И тут раздался хриплый ор командира:

– Гаси огонь! Живо!

Инзи бросился с бурдюком к воде.

Возле костра корчилась, укутанная в одеяло, небогляд. Ее, лежащую и брыкающуюся, будто ногами избивали  невидимые враги.

Ри растерянно таращился лишь мгновенье, потом ринулся к Ло.

– Не трожь ее! – заорал Кос, и парень шарахнулся назад.

Прибежали Инзима с Матаарой и потушили костер, залив его из кожаных бурдюков.

В звук шипения от углей вплелся скрежет костей и нечеловеческий, приглушенный стон, исходящий от затихшего покрывала. Ри от затылка к макушке погладила заиневшая  рука мертвеца.

Теперь было слышно лишь тяжелое и частое дыхание Ло.

– Мелин, – чуть слышно произнесла она, отдышавшись.

Это слово в сердце каждого охотника усилилось стократно, заставив ожить и трепыхаться уже приготовившийся к покою комок мышц под ребрами.

Кос еле разлепил высохшие губы:

– Где?

У Инзи даже глаза прослезились. А Мат, как стоял с выпотрошенным бурдюком, так и присел в высокую траву.

– Гиз-Годолл.

– Сучий потрох! – выругался Кос и смачно сплюнул. – Шенкарок видно издевается. Каржий ублюдок! Ненавижу! – адресовал он последний возглас небесам. Потом успокоился, отряхнулся от репьев и скомандовал: – Собираемся немедля!

– В лес Гиз-Годолл? – ошарашенно переспросил Инзима. – А как же?…

– Что? – рявкнул Кос, зло сверкнув глазами. Он уже запрягал илори. – Волки размером с лошадь? Каким еще сказкам ты веришь? Разве я похож на трусливого мальчонку, которого на пути к мелину  остановят глупости?

Инзима закусил губу и молча вложил кукри в ножны.

– Далековато, – выразил здравое сомнение Матаара.

– Придется сделать крюк. – На верного друга Кос не кричал. – Но к закату должны добраться. Если не пожалеем бедняг. – Он ласково погладил по мощной шее Деловушу, и та отозвалась гортанным коротким фырчанием. – Там ночь переждем и за дело.

– Главное, чтобы за день нас не опередили, – согласился Мат, снаряжая Полоску. – А ночью в лес никто не сунется. Только вот придется расстаться кое с кем здесь…

Командир прищурился, глядя то на Ри, то на одевающуюся торопливо Лодисс.

– Только тормозить нас будет, – напирал Мат. – А если место почуют другие… Он же первым…

– Сама с ним нянчишься, – жестко бросил Кос, обращаясь к Ло.

Небогляд коротко кивнула, проверяя затянутые ремешки, заколола последние остроконечные спицы в пучок волос и свистом подозвала Узелка. Невозмутимая и решительная, она не удостоила Ри и взгляда. И только Инзи успокаивающе похлопал его по плечу, всколыхнув и без того тревожное волнение.

– В дорогу! – прикрикнул Кос, самодовольно ухмыляясь.

Тропа Пото

Каждый в Старых землях знает, что Отэранги зол на людей и что рано или поздно Туманное ущелье завалит, и валуны погребут под собой всех, кто осмелится ночевать, почивать или просто отдыхать в одном из многочисленных постоялых дворов Атаранги, насаженных на узкую дорогу, как сушеные грибы на нить. Но кого это знание хоть раз останавливало? Местные смеются: "Умереть можно и от вывиха ноги. Даже искупавшись в реке, где самое глубокое место по колено, у тебя больше шансов утонуть". Такой легкомысленный подход успокаивал многих, но бывалые-то знали, утонуть в мелкой речке – шансы весьма не малы.

Обычно в Атаранги шумно во время завершения Охоты и начала Тишины – сезон пьяного кутежа, карглека и любовных утех с местными распутными девицами. Но когда селение посещают опасные путешественники, вот как сейчас, то привычный гомон, трескотня и базарная суматоха утихают и прячутся по закуткам. Охотники, задержавшиеся тут, стараются зазря не высовываться. Они же имеют право отдохнуть после ночи безудержного веселья! И пусть, объединившись, они и способны дать отпор даже каргхару с мелином в смертоносном клинке, но у охотников не было и быть не могло такой привычки: объединяться. Разрозненные отряды бились за небесные камни, никогда не договариваясь с коллегами по каржьему цеху. В Охоту они все были друг другу враги. И худший враг в Старых землях – это Коган Халла со Жнецом и отрядом отъявленных головорезов.

Они неторопливо въехали в Атаранги еще днем. Грязный вол тянул повозку с клеткой, в которой на соломе сидели двое чумазых, продрогших ребенка. Колеса шатались, вол еле держался на ногах.

Сторожить добычу остался весельчак Лиссо. Руда Рудам был отправлен разузнать новости и расспросить о мальчишке, сбежавшем от дяди. Нюхачу отряда Акти Мизуму Коган поручил договориться насчет илори, еды и бани. Но Руда знал, что тот, как всегда напьется и заснет там же, где наблюет, поэтому не спешил уходить, выслушав и приказы следопыту. А первым делом разыскал патрону домишко поудобнее и решил вопрос с женщинами, поэтому, когда Коган и Пото вошли в указанный двор, там ждали три пышногрудые красотки в нарочито пестрых нарядах с длинными, до земли, подолами, расшитыми самым безвкусным образом. Выбирать Коган не стал:

– Кто постарается лучше, ту одарю самой крупной хлазой в ее жизни.

Девахи растерялись, но, после мимолетного замешательства и прищуренного взгляда охотника, пронизывающего до дрожи, поспешили внутрь дома.

Охотник с мелиновым мечом в Атаранги… Давненько таких гостей не заезживало в Туманное ущелье, в самую срань Старых земель, всего-то в дне пути от границы с  Дикими землями. Каргхары, заполучившие мелин, старались переехать поближе к Гавани Гирей, чтобы первыми услышать о новом наборе в личную охрану владетеля Тэи и прибыть на турнир без опоздания. Поэтому хеллизия в Старых землях больше походила на обычную резню, в Новых же землях борьба за мелин не была похожа ни на что. Зачастую побеждал не тот отряд, в котором больше охотников снаряжены мелинами, а тот, у кого вальзива оказывалась более приспособленной к сопротивлению силе соперника. Что бы ни рассказывали о фейерверках волшебства, глубинных превращениях и каннибализме, творящихся при самой настоящей охоте на мелин, все эти байки стоит смять и выбросить в нужник. Ни один из охотников не поведает правды постороннему.

Коган Халла никогда никому не рассказывал о том, как заполучил свой камень мечты. Даже верным соратникам. Хотя бы потому, что не верил в верность, считая ее сучкой, падкой на доброе отношение и готовой сменить лик за звонкую монету или даже пустое обещание.

Гвиртовым шаром, который был у Когана вместо правой кисти, он нежно касался кольца в эфесе Жнеца. Меч лежал на столе в деревянных ножнах, покрытых свиной кожей. Левой же рукой Коган жестко сжимал ягодицу одной из девок, самой пышнотелой, стоящей к нему спиной с задранным подолом и спущенным бельем. Он грубо входил в разгоряченное лоно женщины, тяжело дыша, резко и вальяжно, то ускорялся, то чванливо углублялся, замерев и стараясь достать дна удовольствия. Коган знал: если бы не прикосновения Жнеца, он бы завершил уже на первой бабе.

– Будешь?

Пото, сидя за дальним углом, поглаживал доски столешницы и пытался хоть что-то разглядеть за окошком, затянутым слюдой. Услышав обращение, он отрицательно мотнул головой и снова отвернулся. Спрятав под льняную рубашку  веревочку, что висела на шее, он сложил руки на коленях и стал быстро перебирать пальцами многочисленные ремни, которыми он стягивал гвиртовые пластины перед охотой.

Девушка, упираясь о спинку кровати, украдкой любовалась Жнецом.

Постучавшись, вошел Руда Рудам. Он еще не успел снять защиту и обливался потом. Густые рыжеватые усы сплетались с бакенбардами и свисали грязными паклями.

– Разузнал? – гаркнул Коган так, что баба вздрогнула.

– А то, – похвалился Руда.

– Пшла! – Бородатый каргхар с поросячьими глазками и липкой кожей хлопнул звонко по ягодицам девки и оттолкнул ее  от себя.

– Как там Акти? – спросил он, пока блудница торопливо натягивала пышное белье.

– Как обычно. Налакался и спит.

– Последний сезон его терплю. – Коган взял полотенце, вытер пот со лба и под расстегнутой рубахой. – Подыщем нового нюхача. Держи в уме.

Когда девка убралась, Руда доложил:

– Недоносок был тут. Собрался в Ноксоло. Его подобрал Косаль Таг.

У Когана задергался один глаз. Он не пересекался с Косом, но был наслышан о его честных принципах. Такие люди, по мнению Когана, не должны захламлять своей тягой к справедливости прямой и ясный путь крови любого каргхара. Он не уделил внимания последним словам, а только ухмыльнулся:

– Какая удача! Не ты ли мне давеча доносил, что в Ноксоло набирают ветхалей и обещают хорошую плату?

– Я.

– Который раз они пытаются ветхи собирать со староземельцев? Третий? Пятый? Но дело-то ведь нужное? Без податей и налогов никакого уважения к власти не будет. Нам же нужна работенка на тридцать пять льяд Тишины?

– А то!

– Еще и сорванец туда же путь держит. И тут не обошлось без Немервы! Эта богиня все-все знает о судьбах людей, и нам нет-нет да подкинет золотую монету в кошель заштопанного будущего. А?!

– Так значит, мы не будем его преследовать?

– Найди сначала, кому сбагрить близнецов, да подороже!

Руда развернулся и собрался уже выходить, когда в спину прилетели новые распоряжения:

– Раздобудь веники получше, да баб помоложе и порезвей! И жрачки!

Когда Руда ушел, Коган тяжело вздохнул и присел на край жесткой кровати, представляющей из себя мoреные дубовые доски, ладно приколоченные к спинкам и коротким ножкам.

– Думаешь, я слишком многого требую от нашего небогляда?

Он не ждал от молчаливого телохранителя ответа.

– Но больше и спросить не с кого! Акти Мизум алкаш. Следопыт из него, возможно, лучший в Старых землях, но опять же: нюх работает только, когда он пьян. Больше от него никакого толка. Лиссо еще молод, в бою его задор брызжет из всех щелей и разит не хуже молний Юйры, но в делах бескровных он еще зелен. Руда справляется. Не забыть бы его похвалить.

Коган неуклюже снял рубаху, скомкал ее и отшвырнул к шкафу.

– Останешься сегодня на ночь со мной. – Он прикрыл глаза и размял плечи, видимо размышляя над тем, не лучше ли этот приказ прозвучал бы в виде просьбы. – Что-то мне спится плохо. Кошмары.

Коган Халла прилег, меч положил рядом, вдохнул аромат вязаной подушки, наполненной травами, потом уставился на шар, заменяющий кисть с того самого времени, как он покинул цнои, выходивших мальчишку.

– Думаешь, я становлюсь мягче? – Коган запустил шар в бороду и стал поглаживать им у основания горла. – Зря я подался к вонючим. Эти нити, которыми они мозги мне с детства промыли, не выкорчевываются до сих пор. Мешают. Вот чувствую, как цепляются. Заставляют сомневаться. А спать так вообще невозможно. Думаешь, я  размяк?

Пото молчал. Перебирал оставшиеся узелки на веревочке и смотрел в окно. Его неправильный, вдавленный над ухом череп был гладко выбрит по бокам, сверху оставалась лишь полоса короткой щетины, заканчивающаяся на затылке в виде острия. Лицо некрасивое, испещрено ямками бывших язв и чирьев. Кончик носа срезан, затянут розовой тонкой кожей. Коренастый Пото не доставал ступнями пола и зацепился носками за ножки высокого стула.

Он складывал ремни на стол, разглаживая каждый: пряжка к пряжке, лента к ленте. Коган долго наблюдал за Пото, пока не выдержал:

– Сколько клятв ты дал Учителю? Десяток? – Он повернулся так, чтобы лучше видеть своего телохранителя. – Наверно не меньше сотни. Совру, если скажу, что ваш брат меня не страшит. А эти бесчисленные клятвы – так вообще глупость. Как они там называются? Вайши? Многие и безмолвных так называют. Но ведь они не далеки от истины? В клятвах ваша суть.

Пото не хотелось реагировать на слова человека, который не разбирается в делах, от него далеких. По-настоящему Безмолвными становятся только те, кто обречен на служение, кому приказано оберегать жизнь определенного клиента. Но иногда, как в случае с Пото, к тому обязывает не приказ, а случай.

Коган поворочался, укладываясь поудобнее.

– Да кто в здравом уме согласится связать свою жизнь столькими обязательствами? Это все карг в твоей башке! Ты знал, что таких, как ты, еще и гаденышами называют? Вас же мало живых. И как тебя угораздило еще и в секту безмолвных попасть? Мало от эклиотиков натерпелся, еще и с вайши связался… – Охотник глубоко вздохнул, расслабившись. – Эх, Пото, ты единственный, с кем мне хочется поболтать за кружечкой приличного пива. Может от того, что ты немой?

Коган прогромыхал отрывистым, захлебывающимся хохотом.

Пото огрызнулся, показав здоровые ровные зубы.

– Ладно-ладно, не немой, а с клятвой молчания. А что будет, если ты скажешь хоть слово?

Пото потряс веревкой с узелками.

– Развяжется узелок? Просто возьмет и сам по себе развяжется? Сколько там тебе осталось? Два? Это же гвальды?

Пото угрюмо кивнул.

– Если ты скажешь хоть слово, то твоя жизнь сократиться на целый гвальд? – насмешливо уточнил Коган.

Сдержанный кивок вместо ответа.

– Сурово. А что будет, когда развяжется последний? Умрешь?

Пото пожал плечами, не отвлекаясь от раскладывания ремней.

– Не знаешь? Или что? Снова вайши? Ну можно же как-то научиться жестами общаться?

Безмолвный решительно замотал головой.

– Что? Нельзя? Клятву не обмануть? Или себя?

Коган устало ухмыльнулся. Он поднялся и присел на край кровати. Подтянул за ножны оружие и уложил меч на колени. В этот миг, когда охотник любовно гладил кожу ножен, проникая и лаская взглядом холодную мелиновую сталь Жнеца, на лице его выступала тяжесть прожитых гвальд, а в единственную руку проникала дрожь  – следы безжалостных хеллизий.

– Мое преимущество, Пото, – чуть слышно выговорил он, – обращается в мое проклятие. Смотри.

Коган нагнулся к полу и резко задрал штанину на одной, а потом и на другой ноге. Кожа в районе икр была цветом грозового неба, и от этой тучи во все стороны растекались синие вены, ускользая в ботинки.

Пото нахмурился, разглядывая набухшие и пульсирующие русла чужеродной болезни.

– Когда Жнец рядом, боли почти нет, и синева не расходится. Но стоит отойти на пару шагов, как ноги отнимаются, их словно выжимают, выкручивают, а кости хрустят и норовят мясо выдрать кусками. – Коган объяснял рассеянно, похлопывая по ножнам и вложив шар в гнездо рукояти. Видно было, что его волновало то, как отреагирует верный убийца, поэтому слова подбирал осторожно, продумывая наперед. –  Это началось недавно. Верно, вальзива работает не так, как мы думаем.

Впереди Тишина. За ней Глупость. Каргхары прячут оружие и занимаются мирными делами, превращаются в обычных людей, отцов, мужей, братьев… А я не могу. Мне это всегда претило, а уж теперь… Теперь ты знаешь, зачем мне нужна работа сборщика налогов в Ноксоло. Я не  расстанусь со Жнецом. Не могу. И ты проследишь, чтобы так оно и было, когда я сплю: чтобы ни одна сука ко мне не приблизилась и на двадцать шагов.

Коган снова улегся, положив меч рядом. Он некоторое время смотрел в потолок, будто считал количество сучков в досках, но ерзать не переставал.

– Знаешь, а ведь я сомневался, принимать ли твою службу. Когда спас тебе жизнь и узнал, что теперь ты обязан оберегать мою, меня предостерегали. Говорили: безмолвные – пленники мистических учений, связанные клятвами и обладающие поистине нечеловеческими способностями. А из-за осколков шутеры, вживленных еще во младенчестве, ожидать от вас безусловной верности никто не решался.

Эклиотики заполучили шутеру, оранжевый карг, влияющий на разум, раскололи его на сотню частей, выкупили или выкрали сотню младенцев и каждому вскрыли черепушку, вставили в мозг часть камня и зашили. Рассказывают, что выжили одиннадцать. Но к дальнейшим экспериментам фанатики потеряли интерес – Шенкарок не возрождался в детях, и тогда они отдали их мастеру вайши, в секту наемных убийц, чтобы те, когда понадобится, выполняли для них заказы. Такова твоя история, Пото, которую знают все, но большая ее часть скрыта от людского любопытства. Вас нанимают за огромные деньги изнеженные толстосумы, наместники Владетеля. Это даже модно: не марать руки самому, не обращаться к невеждам-охотникам, а нанять профессионального убийцу. Но даже их смущает одна из клятв: если жертва не умирает сразу, то вы обязаны выполнить последнюю просьбу прежде, чем добить, кроме просьбы убить заказчика. Это правда?

Пото коротко кивнул.

– Это случалось с тобой?

Пото обиженно фыркнул.

– И все же странные вы… Клятвы, узелки, то, как убиваете… Как вы это делаете?

Безмолвный сложил руки на стол.

– Поэтому и я сомневался. Но теперь не жалею. Слишком много крови на руках. Слишком много врагов жаждут моей смерти.  И только ты стоишь между нами.

Когда со мной началось вот это, – он кивнул на ноги, – я начал чувствовать груз и усталость. Сущие стягивают нити вокруг моей шеи. Снятся кошмары. Закрадываются чумные мысли.

Что я сделаю с Рийя Нон, когда поймаю? Ведь он мой последний живой родственник. Зачем мне убивать его? Та шлюшка Немервы, провидица с побережья не могла же обмануть? Может просто забрать пийр и отпустить?  Пару льяд назад я бы прирезал каждого, кто бы осмелился предположить, что у меня возникнут подобные мысли. А что сейчас?

Это все он. – Коган повернулся на бок, к стене. Он жалобно бормотал, слова вываливались как недожеванные куски хлеба: – Проклятый мелин. Какая разница, как я его добыл? Все эти суеверия охотников, что добытый нечестно мелин раскалывается пополам и одна из половин рассыпается в прах. Ничего такого ведь не произошло…

Он почесал ногой ногу, прошипел что-то непонятное, зевнул:

– Ладно, я спать.

И захрапел.

Пото как раз закончил с ремнями – они выстроились ровными полосами, устлав поверхность стола. С оставшейся с краю незанятой части безмолвный взял что-то, но в руке, полусжатой в кулак, было пусто, большой палец чуть не доставал указательного. Он дернул рукой, резко выбросив ее вперед. Раздался глухой звук воткнутого в древесину металла, и тонкий кинжал, слегка светящийся зеленым, задрожал в стене напротив.

Пото подошел, вытащил нож, и тот снова исчез в его руках. Убийца уже давно выяснил, что гвиртовые предметы, например защитные пластины,  обретали невидимость на теле безмолвного. Он объяснял это явление взаимодействием с осколком шутеры в его голове. А как иначе?

Обучившись искусству забирать жизни, приняв тридцать три обета, первый из которых обет молчания, Пото привык полагаться лишь на себя.

Иногда, оставаясь в одиночестве, что было крайне редко последнее время, он пытался выжать из себя хотя бы слово, но получалось лишь мычание, и начинало сильно колоть где-то глубоко внутри, между выбритых висков. В отличие от десяти других братьев и сестер, он и на самом деле не мог выговорить ни слова. То ли оттого, что и не очень-то хотелось, то ли по какой другой причине.. Первая клятва ему давалась легче остальных. Впрочем, как и большинство.

Но, когда Коган метался в холодном поту, бредя во сне, а Пото приближался и брал командира за руку, гладил по волосам, то ловил себя на мысли, что ему хотелось бы заботиться о ком-то. Быть кому-то преданным не по призванию, а по личному предпочтению. Это шло вразрез с клятвам, нарушало обеты вайши.

И Коган не был тем человеком, к которому тянулась душа убийцы. Коган был слаб и жалок изначально. И только беспричинными убийствами и насилием он удерживал призрачный образ жестокого и уверенного лидера.

Но мы не выбираем свои роли. Это делают за нас приспешники Немервы. Так учил мастер вайши, так оно и свершалось.

Коган вздрогнул всем телом, мучительно застонал и успокоился, только когда Пото сжал его плечо. Что за призраки накидывали на беспощадного охотника тонкие нити сущих, да так, что тот извивался от боли?

Может быть, не обошлось без той пророчицы с побережья Ди-Дора, выдавшей после пыток местоположение пийра чужеземки, оказавшейся матерью Ри? Коган тогда поворчал, мол, тесновато на Тэи, и посетовал на то, что придется все же свидеться ему с братцем. Он сохранил ей жизнь, как и обещал, но на прощание выколол глаза и отрезал язык. Видимо, тоже подозревал, что старуха что-то скрыла. Но Пото знал это наверняка.

Рийя Нон. Шаг 3. Гиз-Годолл

Россыпи искр в небе – это давние попытки Шенкарока посеять жизнь и в других мирах, не только на Тэи. Семена видны лишь в темное время, потому что теперь они дети Льяд, ночной наместницы Отэранги, – бесчисленное множество мертворожденных детей.

При совершении ковари, обряда венчания, влюбленным рассказывают, что на небесном поле, возможно, остались и живые. И от искреннего старания пары ради друг друга и во имя сущих во многом зависит вероятность подобного чуда.

Люди влияют на то, возникнет ли жизнь в других мирах, отличных от Тэи! В это верят лишь  полоумные влюбленные да лишенные ума совсем. Те, что собирают карги в Глупость.

Майя верила. И если она иногда и казалась  дурочкой, то весьма привлекательной. Она верила всем сказкам странствующих вестников и торговцев, которые изредка заглядывали в Энфис. Особенно одному из них – тому, что обменивал у ее мамы нити из Новых земель на сытый ужин и ночлег.

Именно Майя впервые поведала Ри о Гиз-Годолле.

История из последних, чей след еще не остыл.

Одно время повелось у странствующих артистов гастролировать с покалеченными животными. Это были дикие и весьма опасные твари, наводящие ужас на и без того запуганных в Охоту людей: острозубые волки, мечтающие перегрызть глотку любому зазевавшемуся путнику; лисы, умеющие ждать часами подходящего момента для нападения на жертву; жестокие кабаны, не останавливающиеся ни перед чем на пути к обреченному, – и все они были специально изуродованы и посажены на тяжеленные цепи, чтобы люди, приходящие поглазеть на представления, могли чувствовать свое превосходство, смеясь и тыкая пальцем в сторону зверей. Тут маленькие, трусливые людишки превращались на время в уверенных в себе людей, обретали “человечность”.

Частенько странствующие артисты обращались к городским лекарям, чтобы те ампутировали те или иные конечности и заменили их на металлические протезы. Такие цирки собирали толпу.

Животные, придя в себя после мучительных операций, неуклюже передвигались, бряцая новыми частями тела. Медвежонок старательно вылизывал место соединения безобразного когтистого протеза с лапой. Лисица боялась показаться из своей конуры, а когда ее выгоняли, то забивалась в угол. Остроконечные металлические уши из спиц и пластин больше никогда не прижмутся от страха или злости, а пушистый хвост превратился в ржавый хлыст. У дикого пса, некогда наводившего ужас на людей и одним только рыком способного обратить хваленый задор смельчаков в бабский визг, был жалкий вид брошенной, исхудавший собаки. Даже несмотря на высовывающиеся из пасти искусственные клыки устрашающего вида.

В глубинках люди охотно отдавали медяки, чтобы просто поглазеть и поржать над бедными животными. В городах же странствующие артисты закатывали настоящие представления, а за дополнительную плату в пять серебряных любой желающий мог пощекотать себе нервы: войти в клетку к зверю и выпустить немного затаенного страха в виде жестокости. Попинать. Поиздеваться. За договорную плату можно было даже убить гаденыша.

Но дикий, пусть даже слабый и запуганный зверь, не такой терпеливый, как прирученный. Однажды пьяный охотник, пообещав гвирт владельцу цирка уродов, вошел в обустроенный на месте представления вольер с одной целью: забрать жизнь у черной волчицы, в пустующей глазнице которой, на сложном креплении из коротких спиц держался никчемный осколок мутно поблескивающей хлазы.

Волчица была облезлой, полудохлой, еле держалась на ногах, но, когда заметила, что охотник самонадеянно оставил вход не запертым, вкус бывалой свободы вернул толику сил, вдохнул надежду. С горечью злобы.

В полном отчаянии, не дожидаясь, когда каргхар достанет меч из ножен, она бросилась на него и вгрызлась в горло.

Зрители завопили и стали в панике разбегаться, а сами артисты не знали, что предпринять. Охотника уже не спасти, а войти и прибить обезумевшего зверя никто не осмелился. Они спрятались и просто смотрели, как волчица расправилась с легкой одеждой и уже отрывала куски мяса от обмягшего, кровоточащего человека. Она разбрасывала их по вольеру, делясь с начинающими выползать из своих клеток изуродованными животными, какие-то сглатывала без разбора.

А потом они все сбежали.

Считается, что именно тогда она впервые проглотила гвирт, который убитый охотник держал при себе.

На зверей устроили облаву, но те ушли в глубь Диких земель и обрели свой дом в лесу, который впоследствии назвали Лесом стальных волков или Гиз-Годолл. И вот почему.

Волчица, вкусившая с плотью врага силу карга, быстро восстановилась, обрела прочную, как сталь, шкуру и мощь десятерых волков.

Дальнейшие ее похождения настолько обросли легендами и слухами, что в некоторые поверить не просто трудно, но и невозможно.

Ее называли Неуловимой. Беспощадной. Бессмертной. Сучкой Думрока. Или же вообще предпочитали не называть вслух.

Она в одиночку справлялась с отрядом вооруженных каргхаров, проглатывая все их снаряжение и оружие, а тела оставляла на растерзание стае. Она питалась только каргами. Проглотила как минимум шесть мелинов. Выросла до размеров лошади и с легкостью перепрыгивала деревья. Когда она выла на луну, в округе умирали дети, а взрослые сходили с ума. По силе и свирепости она не уступала паучьим псам Отэранги.

Кто ж поймет, что из того вымысел, а в чем есть доля правды. Многие истории разнятся, но большинство сходятся в том, что в Гиз-Годолле обитают кровожадные, лютые звери, и соваться туда без особой нужды не стоит. А ночью – не стоит и по особой.

К вечеру, когда верхушки деревьев окрасились углями догорающего Нари, отряд охотников под предводительством Косаль Тага, занятого тяжкими раздумьями, приблизился к Гиз-Годоллу и разбил лагерь недалеко от леса. Но и не настолько близко, чтобы чувствовать его ледяное, смрадное дыхание.

Для ночлега выбрали развалины сгоревшего и давно покинутого людьми селения.

От некоторых домов остался лишь каменный фундамент. Кое-где были полуразрушенные стены – накренившиеся и обугленные, они застыли, словно их остановили в падении. Какие-то держались на подгоревших сваях, другие просто зависли, ожидая удобного момента, чтобы схлопнуться и придавить собой путника-растяпу.

Собрать остатки головешек для розжига не составило труда. Кос с Инзимой и Матаарой отправились на разведку, оставив проблему с костром и ужином на Лодисс и Ри.

Ло, осмотрев короткий лук и колчан со стрелами, достала пару камней из котомки и небрежно бросила их под ноги Ри, перед сваленнной кучей поленьев.

– Я за едой. Разведешь костер?

– Как? – Ри был сильно растерян и обескуражен, но уж лучше сразу расписаться в своем профанстве, чем потом из-за этого будут страдать другие. – Этими камнями?

– Это карги, идиот! – Ло начала было раздражаться, но видно поняла, что толку от этого не будет и решила успокоитьься. – Гвирт и пуру. Стучишь ими друг о друга и высекаешь искру. Ты серьезно никогда не видел карги? Вообще никакие?

– Я же из цнои, – пожал плечами Ри, будто извиняясь. – Мне лучше не подходить к ним близко.

– Что ты там бормочешь?! – Лодисс быстро теряла терпение. Она отложила лук и стрелы, в два широких шага подошла к Ри и крепко схватила за плечи. Ему показалось, что  небогляд считает его виноватым чуть ли не во всех злоключениях, выпавших на ее долю, столько обиды и какой-то наигранной ненависти сквозило в словах, будто она хотела ненавидеть его, но не могла. Будто ее заставили приглядывать за ним. – Научись говорить четко и внятно! Зачем ты вообще выбрался из своей цнойской дыры?! – Ло почти кричала, но не громко, вся назидательная сила голоса была устремлена к Ри: – Принял бы смерть от рук дяди или отправился бы в его гарем! Что ты здесь делаешь?! И не надо мне байки травить про учения эклиотиков! Научился бы сначала различать карги, прежде чем впаривать эту чушь!

– Это гвирт, – сказал Ри как можно тверже, указав на тот камень, что немного засветился зеленым при падении. У самого тряслось внутри и от внезапного напора Ло и от близости небесных камней, но его выдавала лишь небольшая дрожь в руке.

– Ну так возьми его! – потребовала небогляд и, не дав опомниться Ри, схватила карг и силой вложила в трясущуюся ладонь парня.

Он вскрикнул, словно обжегся, и выронил камень.  А сердце вспыхнуло и сжалось от мороза. В глазах защипали слезы бессилия и никчемности. Он оглядел кожу, ощупал ее, но никаких следов не обнаружил. Тут же его охватит стыд, будто он совершил великое предательство.

Но Ло не отступала. Она снова схватила гвирт и снова запихала его в руку Ри, хотя тот и сжимал пальцы, как мог. Небогляд накрыла его руку своей, чтобы он вновь не выронил камень, и ждала.

Сначала Ри закричал. Не от боли или страданий. Это был крик вины. Его обуяло ужасное, глубокое чувство вины за все те смерти, что приключились из-за его трусости, за тот страх, что испытывал он все это время. Стыд. Страх. Вина…

Ло держала его крепко, не позволяя вырваться. Недолго. И за этот крик ему тоже стало стыдно. Он стих и прислушался к себе.

"Заткнись! Заткнись! Заткнись! – злость лилась сквозь сжатые зубы прямо в душу. – Я должен быть твердым, как скалы Макарири. Как учил папа. – Ри постарался вспомнить, какими на ощупь были своды пещеры, но нащупал второй рукой узелки в мешочке, и стало вдруг спокойнее. – Вот. Значит узы не пропали. Они со мной. Они помогут, как помогали до сих пор".

– Ты хоть знаешь, как тебе повезло с нами? – Ло ослабила хватку. – Или ты думал добрести до самого Ноксоло, не повстречав по пути ни одного вшивого ублюдка с каргами за пазухой? Да тебя бы уже в Атаранги раздели и разули, а кишки бы намотали вокруг шеи.

– За что? – сухо сглотнув, спросил Ри.

– За что?! Причина тебе нужна? Да потому что некоторые садюги ничего другого и делать не умеют, – жестко ответила Ло.

– Но не все же?

– А ты у нас из тех, кто верит в лучшие побуждения?

– Я из тех, кто верит в связь с предками, и пока мне это помогало.

– Ну-ну, – небогляд похлопала Ри по плечу и отпустила, убедившись, что тот успокоился. – Я бы зашвырнула тебя вон в тот лесок и посмотрела, как предки помогут тебе в ночном Гиз-Годолле, да боюсь, твое бренное тело даже шмякнуться об землю целиком не успеет. Давай! Разжигай.

Ри покрутил в руке гвирт. Тяжелый. Тяжелее обычного камня такого же размера. Не жжет и не колет. Рука вроде тоже пока что не отсохла и язвами не покрылась. Значит, предостережения цнойских старожилов лишь россказни да сказки, чтобы удержать молодежь от побега из паутины сущих. Но Ри ни капли не жалел, что его затея с Майей не удалась. У нитей есть одно несомненное преимущество – они не вредят. А вот от каргов добра не жди.

Ри подобрал второй камень, приблизился к сложенным дровам, прицелился в приготовленные обломки коры и пучки соломы и сильно ударил им о гвирт. В темноте казалось, что искры высыпались из рук Ри.

Он подбросил тонких прутьев в разгорающееся пламя и вернул камни.

– У вас у каждого есть гвирт для добычи огня?

– Значение гвиртов сильно преувеличено. – Ло убрала камни в котомку. – Зеленых каргов достаточное количество, но все равно из-за них грызутся и пускают кровь. Он словно разменная монета для жизней охотников. Ты не поймешь. Если за мелин любой готов сложить голову, то гвирты, я считаю, и определяют сколько в каргхаре человека, а сколько зверя, получающего удовольствие от перегрызания глотки врага.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.