Татьяна Алюшина
Все лики любви

Что она здесь делает?! Это безумие какое-то!

Ей казалось, что все вокруг нереально, взято из навязчивой дешевой фантастики, словно она провалилась в пространстве и времени, и нет хода назад. Словно она вынуждена проживать чью-то чужую жизнь в другом, далеком времени!

Ей сделалось вдруг по-настоящему страшно! Очень!

Она навалилась грудью на край окопа и смотрела, как бегут по полю, удаляясь и становясь все меньше и меньше, фигурки в зеленой разномастного оттенка форме – у кого-то темно-зеленая, новенькая до хруста, а на ком-то словно старая, цвета выцветшей горчицы – и некоторые из этих фигурок падают на землю и уже не поднимаются. Смотрела и вжималась телом и левой щекой в бруствер окопа при каждом взрыве, прикрывая голову ладонью поверх форменной пилотки со звездочкой и наливаясь внутри каким-то тяжелым страхом, которого никогда не испытывала.

Мама дорогая! Зачем, для чего она здесь?!

До нее доносились удаляющиеся крики «Ура-а-а!», заглушаемые безостановочными взрывами, и на какое-то мгновение ощущение провала во времени усилилось, и показалось, что она и на самом деле на той войне, и нет никакого выхода из нее, и все смертельно реально. Пришлось даже головой сильно потрясти, чтобы немедленно выскочить из этого ужасающего ощущения и напомнить себе, что все это понарошку. Ну, не совсем понарошку…

Ее бы сейчас сфотографировать в этой красочной позе с согнутыми коленками, отклячившую пятую точку и вжимающуюся грудью и щекой в окопную насыпь. Сфотографировать и поместить на предупреждающий плакат: «Люди, будьте бдительны – вот к чему приводит чрезмерное чувство благодарности!»

А куда деваться, ну не смогла она отказать Виктору Аркадьевичу!

И как откажешь, если он ее благодетель, учитель и наставник?

Он – гениальный хирург и ее непосредственный начальник, а она ему на самом деле ну очень многим обязана. Ну что делать, есть у него некий пунктик, увлечение всей жизни: с детства изучает Виктор Аркадьевич Васильев историю Великой Отечественной войны, известные и малоизвестные бои и сражения, людей того времени, оружие, события. И посвящает этому все свое свободное время, которого, надо отметить, у него совсем немного. На раскопки с поисковыми группами, правда, бог миловал, не ходил, это уж перебор для столь занятого человека, но вот в исторических реконструкциях сражений несколько раз участие принимал с большим душевным воодушевлением.

В этом году перед Днем Победы, в первых числах мая, намечалась самая масштабная реконструкция одного из сражений Великой Отечественной войны из всех, какие только проводились до сих пор! Не меньше пятисот участников, полная, выверенная историческая достоверность во всем: в вооружении, обмундировании, атрибутах, деталях и вещах того времени. Некоторые будут выступать в ролях реальных людей, тех, кто на самом деле принимал в этом сражении участие.

Специально проводилась огромная поисковая и подготовительная работа по изучению всех деталей того далекого сражения. Сделали сайт в Интернете, куда могли присылать воспоминания ветераны, и рекламу серьезную давали. Мероприятие финансировали и собирались снимать сразу несколько телевизионных каналов, и еще какие-то документалисты, немецкие в том числе, а также киношники – для художественного фильма про войну. Ну и другие спонсоры имелись. Словом, народу участвовало и работало над воплощением замысла несколько тысяч, настолько он разросся по мере подготовки и стал грандиозным.

Вера бы с удовольствием послушала об этом из уст Васильева – вот честное слово! – он умел красочно и хорошо говорить и так увлекался собственным рассказом, посверкивая глазами и жестикулируя, углублялся в интересные детали, что неизменно завораживал всех слушавших. Она бы и по телику посмотрела, что там наснимут, и видео в Инете в поддержку повествованию посмотрела – с большим чувством на теплом диванчике дома. Да только у провидения имелись свои расклады на этот счет.

Случилось так, что любимая жена и соратница Виктора Аркадьевича Елена Максимовна, которая мудро поддерживала и разделяла все увлечения мужа и ездила с ним на каждую реконструкцию, за несколько дней до мероприятия сломала ногу, ну буквально на ровном месте неудачно наступив на камень, и, понятное дело, принимать участие в этой постановке уже не могла.

Васильев ринулся искать ей замену, уговаривая женщин-коллег. Больничные дамы от перспективы изображать санинструктора ВОВ, ползать на брюхе по полю сражения, перевязывать «раненых» и исторически достоверно тягать их в окопы, не то что отказались, а категорически отказались, чуть ли не со справками доказывая, что не имеют такой физической возможности, и прятались от разъяренного Виктора Аркадьевича по углам.

Но у нас же есть Вера!

Она Васильеву отказать не могла, даже если б он предложил ей слетать на Луну или, скажем, на Марс какой, в качестве научного эксперимента, а вот спрятаться не успела – не шустра оказалась в этот раз. Была застукана и нежно уговорена:

– Верочка, я тебе три выходных дам! – начал со «взятки» Васильев. – Полтора дня на сражение, утром туда, на следующий день днем обратно, и еще полтора дня свободных. Выручай, Верунчик! – закончил он просьбой.

Без вариантов. Совсем ранним утром следующего дня, просто неприлично ранним: в пять утра, она досыпала на плече у Васильева, сидя в автобусе, увозившем их куда-то километров за двести от Москвы, и на каждой дорожной колдобине, сквозь дрему, вяло поругивала себя за нерасторопность в «прятках».

И вот теперь, на месте, прижимаясь к стенке настоящего окопа, трясется от совершенно непостижимого и непонятно откуда взявшегося страха.

Все это может показаться смешным и нелепым, но, черт побери, как же правдоподобно! Вот честное слово – до жути!

Та война, те эмоции, чувства, сила внутреннего напряжения так не соединялись с изнеженным, размякшим и разбалованным современным человеком, что не получалось даже представить его в тех обстоятельствах, в тех событиях, в ситуации тех жизненных выборов!

Вера думала, что ей, человеку нынешнего времени, не удается постичь разумом, как могли солдаты заставить себя подняться из окопов и шагнуть навстречу смерти! Такой очевидной и неизбежной, смрадно ухмыляющейся в лицо!

Как они себя пересиливали?! Сделать этот шаг значило сломать в себе самое главное человеческое чувство самосохранения! Здесь, в окопе, еще была жизнь и какое-то укрытие, пусть хлипкое и условное, но все же укрытие, а там, впереди – только смерть! Явная беспросветная – смерть! И они знали это, чувствовали всеми обострившимися инстинктами – и шагали вперед!

Как, каким усилием воли они выкидывали свои тела из окопов навстречу пулям и разрывам снарядов! Непостижимо! Этот каждодневный героизм поражал! Наверное, они были другими: сильней, что ли, чище, глубже…

И ладно, где-то можно допустить и понять этот подвиг, пусть и не до конца, а скорее чисто теоретически, понять мужчин, защищавших свою землю, семьи, дома, но девчонки-медсестрички?! Они-то как?!

Под пули и дождь осколков!

Вот, например, Вера сидит в окопе, вырытом в полный профиль, как называют это военные. Она точно знает, что все, что сейчас с ней происходит, не взаправду – и пули не свистят «у виска», потому что холостые патроны у всех, и снаряды не рвутся смертоносным железом, потому что все взрывы киношные, бутафорские, и у каждого участника есть карта, где отмечены места закладки снарядов и проходы между ними, и самолеты не бомбят, хоть и летают низенько и бросают какие-то болванки, которые жутко воют, и танки утробно бабахают холостыми… Знает, но ее все равно трясет от страха, холодным комом застрявшего где-то в животе, потому что эта реконструкция, чтоб ей пусто было, оказалась невероятно правдоподобна!

А самое поганое, что вот сейчас ей придется вылезать из окопа и бежать по полю, согнувшись в три погибели, в поисках «раненых». По плану, когда волна наступавших солдат ушла вперед на определенное расстояние, санинструкторы приступали к своей работе, все действия выверены детально по времени.

– Медсестрички, на исходную! – раздалось в наушнике так неожиданно, что она аж вздрогнула.

Ах да, от переживаний и слишком сильных эмоций, так странно непредсказуемо накрывших с головой, она забыла про рацию. Их раздали тем, кому были отведены роли командиров, и медсестрам. Медсестрам для того, чтобы сообщали, если понадобится настоящая помощь – мало ли, кому плохо стало, или травмируется кто. Действие-то и на самом деле получилось грандиозным – им руководили режиссеры-постановщики, их многочисленные помощники, всяческие технические службы и большое количество военных консультантов.

Баталия, одним словом. И танки были, много, она не считала сколько, и самолеты, и все времен войны – абсолютная историческая достоверность.

Если честно – впечатляло!

Ее вон даже проняло до страха и почти реального ощущения провала во времени. Надо же! Никогда такого с ней не было! И чтобы прямо вот так, страшно!

Вера посмотрела на рацию в руке, порадовавшись, как родному, этому совершенно современному девайсу, вид которого немного отрезвил и успокоил разгулявшуюся не в меру фантазию.

– Девочки, пошли! – раздался громкий приказ из рации.

– Мама дорогая! – пожаловалась в пространство Вера и полезла из окопа.

Вот, как на духу! – она бы лучше храбро посидела в тылу!

Весьма неэстетично полезла, как-то враскорячку, несколько раз сползая коленками с высокой для нее насыпи, елозя по влажной, холодной земле кирзовыми сапожищами. Кстати, для этих целей, то есть для быстрого выскакивания из окопчика по команде «в атаку!», имелась небольшая приступка чуть дальше, метрах в трех от того места, где ковырялась неуклюжей гусеницей Вера, пытаясь вылезти. Но в своих переживаниях она совершенно об этом забыла, хотя «командиры» и предупреждали всех о «ступенечке», а Вера наблюдала, как выскакивают солдаты. А вот сейчас забыла. Но вылезла. Ругнулась про себя не матерно, а так, в легкую, поправила на боку тяжеленную брезентовую сумку с красным крестом в белом круге и, согнувшись в три погибели, на полусогнутых побежала под условным «градом пуль» к лежавшим впереди «телам».

Минут через десять таких перебежек и перелазов по земле от «раненого к убитому» Вере уже вовсю и всерьез хотелось материть нерадивых придурковатых режиссеров, снимавших кинематографические «шедевры» про войну, в которых медсестрички бегают по полю боя в узких юбчонках чуть ниже колен, в светленьких чулочках и в ладненько сидящих хромовых сапожках. Ах да, не забыть про расстегнутую до ложбинки меж девичьих грудей гимнастерку! Почему-то именно эти неизвестные «творцы» вызвали в данный момент поток ее праведного возмущения, и очень хотелось навалять хотя бы одному из них! Желательно по морде! А за «талант»!

Вера хоть и согласилась на навязанное в последний момент патриотическое мероприятие, но просто так, на дурнину, не разобравшись в материале, ни за что бы не поехала!

Будучи человеком обстоятельным и дотошным, она к любому делу, за которое бралась, подходила серьезно и вдумчиво, стараясь собрать о нем как можно больше информации. Поэтому и просидела весь вечер и полночи в Интернете, так, что еле глаза разлепила к пяти-то утра, но довольно много смогла почерпнуть и о самом мероприятии, о серьезной подготовке к нему, ну и о будущей роли санинструктора, конечно. Прочитала в мемуарах воспоминания ветеранов о тех девочках, и воспоминания самих «девочек», спасавших жизни бойцам.

Вы знаете, что большая часть из молоденьких санитарок, из тех, кто остался в живых, не могли иметь детей, надорвались, таская непосильно тяжелые тела раненых?.. Кстати, наша великая актриса Быстрицкая тоже одна из тех полевых медсестричек.

Так вот, какие юбчонки?! Бред!

Ползать по перепаханному взрывами полю, усеянному осколками от снарядов, гильзами, землей вперемешку с кровью и частями тел, в юбке и чулочках?!

Им выдавали такую же форму, как и мужчинам – гимнастерка, галифе и нижнее белье – рубашка и кальсоны. И сапоги на несколько размеров больше, не было маленьких размеров, особенно в начале войны. Женская форма с юбками появилась ближе к середине войны, и обмундировывались ими в основном штабные и госпитальные женщины, тем же, кто непосредственно участвовал в боевых действиях, такая форма выдавалась только в качестве парадной. А так – подгоняй под себя, как сможешь, и носи. Они лифчики из кальсон сами шили, не предусмотрены были эти атрибуты женского туалета.

Это в теплое время года, а осенью-весной – ватники и ватные форменные штаны! Вот и вся эстетика! Для ползания на брюхе самое то, это Вера сразу поняла! Им-то как раз ватный вариант формы и выдали – исподнее с завязками, гимнастерка и галифе горчичного цвета, а сверху такого же цвета ватник, и все это застегивается широким армейским ремнем, ну и пилотка на голову, а как без нее. Весна нынче выдалась холодная, затяжная. В первые дни мая, хоть и припекает иногда солнышко, земля влажная, холодящая, и ветерок поддувает совсем не весенний, словно кусает, так что экипировка самая подходящая.

Сумка оказалась очень тяжелой – перевязочного материала с большим избытком, обеззараживающие в виде перекиси и йода, самый простейший сшивной инструмент тоже имелся, но скорее в виде обязательного атрибута, и кое-какие препараты первой помощи на всякий случай. Из серьезных обезболивающих тогда пользовались старыми стеклянными шприцами, наполненными морфием, с уже надетой иголкой, помещенными в специальные небольшие длинненькие железные стерильные контейнеры, санинструкторы носили их во внутреннем кармане ватника. Вере с другими девочками, также исполнявшими роль медсестричек, организаторы показали эти контейнеры, когда проводили инструктаж, правда, в виде экспоната, давать ценную вещь в руки не стали, да и надобности не было. Их применяли только в случае совсем тяжелых ранений, каковые в их постановке не предполагались. Тьфу-тьфу-тьфу три раза!

Зато им раздали свистки! Вера с удивлением узнала, что санинструкторы подавали звуковой сигнал «Медсестра на поле», чтобы раненые ее к себе подзывали. Оказалось, это гораздо эффективнее, чем кричать – во-первых, звук свистка лучше и дальше слышен, а во-вторых, раненые часто голос сестрички принимали за галлюцинацию или голос любимой. Вот так!

Изображавшим погибших и раненых солдат мужикам было скучно валяться посреди поля боевого, и они тихо переговаривались между собой, травили анекдоты, кто-то, пряча в кулаке сигарету, курил, хоть организаторы запрещали это. Понятное дело, что появление санинструктора в лице Веры принесло страждущим разнообразие во времяпровождении и стало прекрасным развлечением.

– Сестричка, – наигранно стонал первый, к которому она подползла. – У меня ранение ниже живота! Ой, болит, болит! Сестричка, посмотри, что там, помоги!

– Сейчас, милый, потерпи, – нежно «успокаивала» она, и даже по голове сердобольно погладила бойца, «подбитого врагами», и пообещала: – Сейчас жгутик наложу, и все пройдет. Навсегда пройдет и больше тревожить не будет.

– Га-га-га! – заржали мужики вокруг.

– Что у вас? – спросила она шутника.

Устроители четко распределили все роли в общем сценарии, и каждому «поверженному» в атаке выдали листок, в котором было написано, когда и где падать, кто убит, а если ранен, то куда и насколько тяжело. В зависимости от этого Вера и остальные сестрички должны были оказывать «помощь».

– Убит я, сестричка, – вздохнул мужик, вернее парень лет тридцати, веселый такой, подмигнул и добавил еще более горестно: – А жаль! Такая красотка меня бы сейчас перевязывала.

– Я ранен! Сильно ранен! – радостно прокричал кто-то справа. – Меня перевяжи, сестричка!

– Жгутик не надо? – не удержалась Вера от подначки «убитого».

– Спасибо, сестричка, обойдусь, – рассмеялся парень.

А Вера, скрючившись, пригнувшись, как учили, побежала к радостно объявившему себя раненым солдату. Под бодрые комментарии, шутки и похохатывание «близлежащих» бойцов она перевязала трех не смертельно «раненных», поразившись, что остальные десять «убиты». Это что, в каждом бою были такие потери? На трех живых десять мертвых? Ужас какой-то беспросветный!

Надо сказать, что медсестры в войну не таскали с поля всех подряд, имелись четкие предписания и инструкции по этому поводу – если просто объяснять, примитивно, то: когда боец ранен не тяжело, но не может двигаться, такого перевязывали и оставляли ждать санитаров, если смертельно, тоже перевязывали и оставляли на месте, а если тяжело, но был шанс на выживание, вот таких девочки и выносили.

Мужики балагурили, а что им еще делать, а она бегала между ними, ползала, что тоже требовалось все по тому же сценарию, переворачивала их совсем не худенькие тела и перевязывала, отшучиваясь между делом, а порой и жестко обрывая, когда шутки становились скользкими.

Остановилась, осмотрелась, куда дальше двигаться, сверилась с выданной ей индивидуальной картой. Перед Верой оказалась небольшая возвышенность, не холм, не насыпь, ну что-то вроде бугра какого метра в два высотой, но довольно широкого. Надо было его обойти, вернее, обежать в согнутом положении метров десять, не меньше. За ним виделись «тела», но довольно далеко, а здесь, с этой стороны холма, она уже всех осмотрела.

Вера махнула провожавшим ее репликами и шутками мужикам, и быстро, уже практически сноровисто, подучилась, видать, побежала за холм.

Она уже порядком устала, и ее немного мутило от сильного запаха земли и пороха пиротехники. В этом месте, где находился отведенный ей по распределению ролей участок, почему-то много взрывали, перепахав большую часть дикого поля.

У Веры имелась устойчивая малоприятная ассоциация – ей казалось, что свежая земля, вырванная отвалом из поля, чуть влажная, еще теплая, парящая, пахнет кровью. Это ощущение закрепилось в мозгу в раннем детстве. Мама рассказывала, что, когда они гостили в деревне у родственников Вериного отца где-то в Краснодарском крае, однажды пошли смотреть, как пашут поле, а отец через пашню отправился поздороваться с трактористом, которого знал, наступил на что-то острое в земле и сильно порезал ногу. Мама говорила, когда они подбежали к нему, маленькая Верочка застыла, словно остолбенела, и так стояла и смотрела, как на черный, жирный чернозем текла алая кровь, и что девочка так испугалась, что потом целые сутки ни с кем не разговаривала.

Вера ничего этого не помнит. Только каждый раз поражается – удивительно работает человеческий мозг – с кровью она сталкивается каждый день и никаких отрицательных или пугающих эмоций ни ее вид, ни запах у Веры не вызывают, а вот свежевспаханная земля – наоборот.

Мы все состоим из таких вот ассоциаций, закрепившихся в нашем мозгу сильными эмоциями и переживаниями, как правило, в детстве, и формирующих нас. Это из области той индивидуальной, потаенной скрытой ткани личности, по большей части не осознаваемой самим человеком.

«Господи, о чем я думаю?» – поймала себя на этих отвлеченных размышлениях Вера, заворачивая за уступ холма. День сегодня уж очень странный, вот и перепутались слишком реальные картинки прошлого, прямо гипнотически затягивавшего в себя, вот и пугает земля эта, перепаханная взрывами!

Мужика, одиноко лежавшего под склоном холма-бугра, она заметила не сразу – обзор перекрывали небольшие кустики в ярко-зеленых малюсеньких листиках, и его новенькая темная форма служила прекрасным фоном для этих изумрудных росточков.

Почему-то он оказался тут в одиночестве – с того склона холма, откуда она прибежала, «бойцы» остались метрах в пятидесяти, а то и больше, и их и не видно было за холмом. С этой стороны, откуда открывалась панорама всего поля, уходящего вниз под небольшим уклоном, «поверженные» солдаты находились далеко впереди. Странно. Скорее всего, солдат от «пуль» как раз этот холм прикрывал, и атакующие двигались под его прикрытием, а этот «командир», судя по его форме, наверное, прямиком через бугор направился. Черт знает, она не стратег, чтобы разбираться, кто как и зачем тут бегал, значит, так задумано было.

Она его услышала! Услышала кашель и сип странный!

И в один момент Веру резко переключило – от всех мыслей про ужасы той войны, про искреннее сочувствие тем далеким медсестричкам, про идиотов режиссеров, снимавших дешевые фильмешки, про свой удививший ее необычайно страх попадания в прошлое, про запах земли и отвлеченные рассуждения по психологии и про то, что ноги-руки от беганий и ползаний уже изрядно побаливают – все! Резко выключило!

Все! В секунду, как щелкнул кто-то выключателем, – на полную собранность, четкость мыслей и профессионализм. В ту секунду, когда она услышала, как кашляет и сипит этот мужчина!

Он лежал на боку, с закрытыми глазами, подкашливал и все пытался вдохнуть поглубже, что только вызывало новый приступ кашля и сипения.

– Не надо! – строго сказала Вера и опустилась перед ним на колени, перебросив сумку со спины к себе на бедра. – Осторожно, не пытайтесь вдыхать полной грудью. Давайте-ка мы вас перевернем и посмотрим, что у вас тут случилось, – перешла она на нежненький уговаривающий тон.

Молодой мужчина, ну близко к тридцати где-то, сейчас трудно было определить его возраст по лицу, исказившемуся от боли и какого-то мальчишеского недоумения, открыл глаза и посмотрел на Веру вполне осмысленно, попробовал улыбнуться и что-то сказать, но зашелся мелким таким хеканьем и попытался сплюнуть.

– Сейчас! – Вера выхватила из сумки кусок ваты, поднесла к его рту.

Кровь! Вашу маму!!

Услышав его, еще не видя, она подумала, что, может быть, ушиб грудной клетки сильный, или сердечный приступ – такое бывает. Инфаркты, предынфаркты часто дают симптоматику и клиническую картину совсем иного заболевания – отравления, например, или кашель, да много чего! Но увидев кровь на куске ваты…

– Сейчас мы осторожненько перевернемся на спину, – тоном уговаривающей ребенка мамы принялась пояснять она, – и не пытайтесь разговаривать, вот посмотрим, что с вами случилось…

Он был одет в офицерскую гимнастерку, перевязанную ремнем и портупеей, Вера сноровисто перевернула мужчину на спину… и замерла на мгновение, отказываясь верить тому, что увидела!

На левой стороне груди на гимнастерке выпячивалась своей невозможной реальностью небольшая дырочка, вокруг которой натекло немного крови, казавшейся на темно-зеленом полотне почти черной.

– Тихо! – на автомате остановила она парня, предпринявшего попытку что-то сказать, и повторила: – Тихо, не надо разговаривать. Дышите медленно, коротко, по чуть-чуть.

Доигрались в войнушки! Вера быстро достала из сумки большие ножницы, расстегнула его ремень, разрезала гимнастерку, распахнула ее и несколько секунд все-таки рассматривала небольшую дырочку у него на груди – пулевое ранение.

Пулевое, вашу мать, ранение! Левого, черт побери, легкого, на три пальца ниже сердца! Доигрались! Дореконструировались!

Она осторожно перевернула раненого на бок.

– Потерпи, милый, надо посмотреть, – перейдя на профессиональный, почти гипнотизирующий спокойствием и обещанием, что все будет хорошо, тон, попросила она.

Выходного отверстия на спине нет. Так! Кровохарканье – значит, легкое точно повреждено. И дышит он часто и поверхностно. Парень снова начинает кашлять, и она отчетливо видела, как в дырочку подсасывает воздух, с мерзким таким присвистом.

Б… берлинский театр! У мужика открытый пневмоторакс! Трындец!

А ему стремительно становилось хуже – кровавая пена пузырилась в уголках губ, и он снова принялся подкашливать.

– Держись! – попросила она его, торопливо соображая, что делать.

Что делать?! Парню операция нужна была еще полчаса назад! Ну, операцию она ему обеспечит, главное вытащить его отсюда и желательно живым, а для этого…

Она быстро принялась шарить в недрах санитарной сумки. Вот как раз для такого случая ни черта в этой сумке и не было предусмотрено, но Вера кое-что на ходу сообразила!

Первым делом требуется остановить приток воздуха в легкое, потому что он поступает в грудную клетку не оттуда, откуда ему положено, легкое сдавливается и теряет объем. Из-за этого сдвигается в сторону средостение, и сердце повисает на сосудах, зажимая и ущемляя еще работающее здоровое легкое.

Короче, если срочно не остановить приток воздуха, то кранты! Кранты, предположим, этому парню и так реально маячат уже в любой момент, потому как он слишком долго находится без помощи, хорошо хоть лежал на поврежденном боку! Как он вообще сообразил на него повернуться, ведь это же больно, на минуточку! Но если б лег на другой бок…

Все это она думала быстро, без лирических отступлений, вспоминая все про ранения легких, что знала, пока доставала из сумки йод, скляночку со спиртом, бинты и самое главное – небольшой полиэтиленовый пакетик с орешками! Вера сунула его на всякий случай, решив, что может и проголодаться, пока эта живая инсталляция закончится, а орешки всякие Верочка очень любила.

Она делала все споро, без лишней суеты и без единого лишнего движения. Вера давно уже привыкла мгновенно включаться в рабочие ситуации разного уровня сложности, и главное, всегда экстренные, это была ее обыденная каждодневная работа, ну и ее высокий уровень профессионализма и еще кое-что, как говорит Виктор Аркадьевич, – от Бога.

Она высыпала орехи в сумку, разорвала пакетик с одного бока, протерла его спиртом, положила на живот раненому, обмазала не жалеючи, щедро йодом кожу вокруг дырочки, вскрыла стерильный пакет с бинтом, отрезала кусок, накрыла рану, поверх бинта плотно прикрыла пакетиком, который почти герметично лег, прилипая к мокрой от йода коже, прижала подушкой из ваты и принялась делать плотную круговую повязку, попутно успокаивая парня, обещая практически немедленное выздоровление, ну, и разумеется, полный порядок в ближайшем будущем.

Парень снова закашлял, но теперь уже без свиста. Отлично!

А вот теперь пункт следующий – транспортировка!

Его срочно надо в операционную, но для этого не мешало бы выбраться из этих полей-боев-реконструкций. А так, для встряски психологической, она не очень хорошо представляла себе, где находится, и как далеко до окопов.

Вера встала во весь рост, не до игр уже и сценариев, и осмотрелась. Оказалось, ряд окопов находится гораздо ближе, чем ей представлялось. Пока она круги вприсядку наматывала и ползком между лежавшими бойцами передвигалась, то сместилась правее, а потом вроде как назад двигалась, обегая этот холм.

Ей нужна помощь, ясно поняла Вера, впрочем, так же ясно, как и то, что докричаться до лежавших мужиков без вариантов. Хоть взрывы и стрельба атакующих сместились далеко вперед, самолеты все летали и бросали дрянь свистящую какую-то, и вполне реальный грохот боя заглушал все вокруг. Бегать, звать на помощь и объяснять ситуацию – нет времени! У этого парня вообще нет времени! То есть совсем!

Нет, вы представляете, а ведь ей придется его тащить! Опупеть!

Верочка Брацкая имела одну уникальную способность – в любой, даже самой экстренной и непредсказуемой рабочей ситуации она словно мобилизовалась внутренне. Она и сама не понимала, как это происходит, но точно не по ее волевым приказам и усилиям, в ней словно что-то включалось, и она становилась предельно собранной, соображала очень быстро и четко, а в мозгу сразу же начинали всплывать нужные данные. Никакой паники, никакой суетливости – быстрый четкий анализ ситуации и план действия. Виктор Аркадьевич называл это даром божьим, талантом и уверял, что это очень редкое явление. Поэтому и ценил Верочку больше других, и помогал, как мог. Впрочем, не об этом сейчас.

А сейчас, быстро соображая, что делать, она достала рацию, провертела в ней настройку, как показывали при инструктаже, переходя на волну начальника госпиталя, роль которого, разумеется, исполнял Виктор Аркадьевич.

– Госпиталь, ответьте! – как учили, вызывала она.

Тишина и шипение вместо ответа.

– Госпиталь, ответьте «сестре семь»! – потребовала она, обозначив в этот раз позывной, присвоенный ей.

Тишина. Парень кашляет.

– Госпиталь! – возмутилась Вера Степановна. – Вы что там, эвакуировались?!

– Здесь госпиталь, чего кричим? – бодренько так, с огоньком отозвался веселым голосом Васильев.

– У меня здесь пулевое ранение, Виктор Аркадьевич, – оборвала его веселье нерадостным тоном Вера. – В легкое. Кровохарканье, пневмоторакс.

– Ты где? – совсем другим – четким, строгим голосом спросил Васильев.

– А черт его знает! – честно призналась Вера. – Холм какой-то небольшой, но окопы близко, правда, насколько мне видно, далеко вправо от моей первичной позиции.

– Посмотри на карте, какой квадрат? – подсказал Васильев.

– А нет на моей карте этого квадрата, – «порадовала» Вера. – Я из своего как-то незаметно сместилась, а в этом квадрате у нас медицинское обслуживание не предусмотрено!

– В каком состоянии больной? – уже работал Васильев.

– В критическом, но пока в сознании, – уведомила она.

– Вера, – почти отечески обратился он, – до окопов сможешь его дотащить?

– Попробую, – вздохнула тяжко Вера.

– Высылаю санитарную группу с носилками, – принялся объяснять Васильев, – но, понимаешь, по окопам они быстро пробегут, а вот искать вас в поле, еще не известно в каком направлении… – и, помолчав, добавил: – Хоть немного, пока им тебя из окопа видно станет.

– Я попробую, Виктор Аркадьевич, – она посмотрела на парня, лежавшего с закрытыми глазами. Он дышал поверхностно и часто, как пес в жару. – Но выдержит ли такое перемещение пациент? – тихо высказала она свои сомнения.

И выключила рацию. Что тут говорить. У парня этого с шансами плоховато.

Что тут предпринять самое правильное? Ну, она может влезть на холм, махать руками и подавать всяческие знаки. Сколько эти танцы народов мира займут времени, пока на нее обратят внимание? А обратят и что дальше? Она может сбегать к тем лежащим на земле «солдатам» и вернуться с ними. Сколько это займет времени? Группа за холмом довольно далеко, те, что впереди, по ходу атаки, тоже. И главное, никто не услышит, хоть кричи, хоть свисти.

Времени у них с парнем нет. То есть вообще. Да и оставлять его одного нельзя!

Санитары с носилками увидят ее, когда она вытащит его из-за холма и окажется на открытом пространстве. Значит, тащить! О господи! Нет, ну надо же!

Вера опустилась на колени перед молодым человеком и начала ему объяснять ситуацию, при этом быстро запахивая на нем разрезанные полы гимнастерки и закрепляя сверху потуже ремнем.

– Как вас зовут? – спросила она сосредоточенным тоном.

– И-ива-а-ан, – закашлялся парень.

– Ванечка, – наклонилась к его лицу поближе Вера. – Нам придется с тобой немного проползти, пройти, если сможем. Я понимаю, это больно, но ты потерпи, ладно?

– Ла-а-а… – попытался ответить он, не получилось, закашлялся вновь и только кивнул.

– Ты не разговаривай, Ванечка, – увещевала его Вера, быстро собрав и уложив использованные медикаменты в сумку, закинула ее резким движением за спину. Она переползла на коленках ему за спину и приподняла: – Мы сейчас попробуем встать, ты обопрись на меня, не бойся, опирайся всем весом и, Ваня, тебе придется почти лечь на меня раненым боком. Это больно, но иначе нельзя.

Объясняя, она переместилась к его левому боку, забросила его руку себе на шею, обняла крепко одной рукой, уцепившись пальцами за ремень, второй ухватив за кисть руки, свисавшую с ее плеча.

– Ну что, готов? – спросила девушка и внимательно посмотрела на его совсем уж побелевшее лицо.

Он кивнул – готов, мол. И прикрыл глаза.

– На счет три, – командовала Вера и предупредила: – Не пытайся встать полностью, ты должен перенести свой вес на меня. Понял? – он снова кивнул, Вера глубоко вдохнула-выдохнула: – Ну, с богом! Раз, два, три!

И она рвану-у-у-ла их двоих вверх. Превозмогая земное притяжение, саму себя и почти обреченную расслабленность раненого.

Иван зашелся кашлем, в уголках губ снова показалась кровавая пена, ноги у него подкашивались, но Вера понимала, что на второй рывок у него просто не хватит сил, и не позволила им осесть назад на землю, а, прижав его к себе изо всех возможных сил, все-таки встала и его подняла.

– Ничего, ничего, Ванечка, – уговаривала она его и себя заодно. – Потерпи, нам тут совсем немного, несколько шагов.

Вера сделала первый, самый тяжелый и невозможный, шаг, второй, третий… Иван старался переставлять ноги, но они подгибались, и, судя по тому, что ей становилось все тяжелее его держать, он терял сознание.

– Давай, Ванечка! – крикнула ему в ухо Вера, стараясь привести в чувство.

У нее получилось, парень немного пришел в себя, и они даже смогли пройти метров десять. Еще чуть-чуть, ну метров пятнадцать-двадцать, и их увидят из окопа!

Но эти двадцать метров казались невозможным, непреодолимым расстоянием!

Им не пройти эти метры, поняла она. Иван окончательно потерял сознание, полностью повиснув на Вере, и упал бы, если бы она не держала его за ремень. От такой нагрузки и напряжения у Веры ходуном ходили ноги, а перед глазами поплыли темные круги, но она сделала еще несколько шагов, уже почти ничего не соображая…

И вдруг почувствовала, что ей стало легко. Легко и свободно! Она что, тоже потеряла сознание? – подумалось на секундочку Вере. Но столь заманчивой перспективе не суждено было стать явью, ибо прямо у нее над головой раздался разъяренный и жутко начальственный мужской голос:

– Вы что, барышня, охренели?! Вам что, показалось маловато исторической достоверности, и вы решили надорваться, изображая санинструктора по полной программе?!

Освобожденная от непомерного груза, Вера, не обращая внимания на непонятно откуда взявшегося мужика, согнулась, уперлась руками в коленки и переводила дух, пока незнакомец орал в свое удовольствие, и темные круги перед глазами постепенно поблекли, а потом и вовсе исчезли. Она смогла распрямиться и рассмотреть возмущенного гражданина. Он перехватил у нее Ивана, и хорошо хоть держал, обхватив сильной рукой за талию, а не бросил, не разобравшись, что к чему, продолжая отчитывать и буравить ее весьма недовольным грозным взглядом. Одет он был в офицерскую форму, но в каком звании, Вера не разобрала, она так и не запомнила показанные им на подготовительной лекции все эти ромбики на воротниках, «шпалы», которые носил офицерский состав того времени, пока не ввели погоны. А на фиг запоминать-то? Чай, в историки не собралась.

Мужик был высокий, на голову выше нее, хотя Веру маленькой не назовешь, все-таки метр семьдесят два, жилистый такой, сразу видно, что не накаченный, а именно жилистый. Сильный, вон Ивана держал легко, не напрягаясь, лицо его рассмотреть толком она не успела, да и не до этого, уловила только взглядом, что интересный мужик, некогда было ей разглядывать – она увидела, что Ивану совсем плохо стало.

– Что вы орете?! – резко оборвала она. – Ему совсем плохо! У него пулевое ранение!

– Барышня, – сбавив тон на ощутимо снисходительный к людям, явно не дружащим с разумом, обратился товарищ командир. – Вы что, решили воплотить героическую кинематографичность в реальность? Какое ранение? Здесь стреляют только холостыми.

– Посмотрите на него! – резко приказала Вера.

Мужик быстро глянул на Ваню и – по-ра-зи-тель-но! – буквально в секунду оценил обстановку! Он не стал удивляться и причитать, задавать идиотские вопросы, требовать немедленных ответов, как по всем незыблемым правилам человеческой психологии поступил бы любой человек на его месте, а перехватил Ивана поудобней, прижал к себе, повернулся к Вере и совсем другим тоном, командирским, спокойным, спросил:

– Куда нести? Помощь вызвали?

– Нести к окопам, – хоть и оторопела от такой мгновенной метаморфозы Вера, но не переключала внимания с основной задачи, да и мало что могло ее вывести из равновесия и отвлечь, когда пациентам требовалась помощь. – И как можно быстрей! Помощь вызвала!

– Тогда побежали! – отдал распоряжение мужик, подбил ладонью кокарду, сдвинув форменную фуражку поглубже на затылок. Затем, подхватив Ивана под ноги, взяв на руки, причем эдак ловко перехватил, ухватисто.

И, вы знаете… действительно побежал! А Вера за ним, совершенно ошарашенная происходящим и поведением этого странного мужика, возникшего ниоткуда, как черт из табакерки! Но как вовремя появившегося-то, а! Прямо посланник небес.

А еще она не могла понять, как он это делает – бежит? Иван – парнишка довольно стройный, но все равно весит прилично, а этот мужик, как она уже заметила, далеко не Шварценеггер, поигрывающий мускулатурой, а бежит так, словно не несет никакого груза, а тренировочный забег делает.

Навстречу им уже вылезали из окопа санитары, но Вера махнула рукой – не надо, мол, ждите там, на ходу сообразив, что сейчас Ваню укладывать на носилки, потом снимать, перетаскивать в окоп, снова укладывать – все это совсем хреново для него – бежит добровольный помощник споро, несет пациента, вот пусть и несет!

Она спрыгнула в окоп, когда два здоровенных мужика в солдатской форме уже укладывали Ивана на носилки.

– Не так! – остановила их Вера, скатываясь с насыпи в окоп, даже не замечая, что ее поддержала, подстраховав, сильная рука товарища офицера. – На левый бок, на раненый!

Раненого принялись переворачивать, но осторожненько, а он пришел в себя, зашелся мелким кхением и пожаловался:

– Бо-кх-кх-ольно…

– Потерпи, Ванечка, – склонилась она над ним, – так надо. Сейчас мы быстренько тебя в госпиталь донесем, а там укол сделают, тебе полегче станет.

Он кивнул и снова прикрыл глаза, а она, посмотрев на санитаров, проникновенно так, с просьбой, но строго распорядилась:

– Бегом, мужики, ему совсем плохо. Надо успеть.

Мужики подхватили носилки и помчались так быстро, насколько это возможно было, по узким окопам, а за ними Вера в компании неизвестного добровольного помощника, товарища офицера Красной армии.

– Почему на раненый бок? – спросил неожиданно он на бегу.

– У него пневмоторакс, – ответила Вера, чуть запыхавшись.

– Э-э, девушка, вы меня названиями не пугайте! – усмехнулся он. – Вы как-нибудь попроще объясните.

– Проще: у него пулей пробито легкое. Воздух поступал через дырку, от этого легкое как бы сдулось, сжалось, и если положить раненого на здоровое легкое, единственное, которое сейчас дышит, то на него начнет давить и средостение, и кровь будет подтекать и тоже давить, и сердце, которое сейчас как бы висит на своих сосудах. А снизу еще поддавливают ребра. При такой нагрузке легкое откажет, и человек задохнется.

– Понял, – кивнул мужик и вдруг искренне поблагодарил: – Спасибо за науку.

– Вера, прием! – затрещала рация.

– Бежим уже! – ответила, сразу перейдя к делу, Вера. – Минут через десять будем.

– Понял! – отозвался Васильев и спросил: – Как раненый?

– Плохо, – оценила Вера, – без сознания, дыхание поверхностное, кровь пенится.

– Операционная готова, ждем!

Госпиталь, само собой, тоже представлял из себя исторически выверенный участок, а именно: огромную брезентовую палатку с нарисованными по бокам большими красными крестами, разделенную перегородками, отделявшими операционную от палат, процедурной и предоперационной.

Когда процессия с носилками подбегала к госпиталю, неожиданно обнаружилось, что их встречает куча народу, видимо новость о настоящем ранении распространилась со скоростью пожара, большая часть собравшихся людей была незнакома Вере, а вот Васильева среди них не оказалось. Ну, понятно, он размывается перед операцией.

Ее о чем-то спрашивали любопытствующие, хватали за рукав ватника, она ничего не отвечала, скидывала удерживающие руки и пробиралась сквозь толпу следом за санитарами с носилками, и остановилась только у откинутого полога входа. Тут оглянулась, вспомнив о помощнике, и обнаружила, что он так и шел прямо за ней, не отставая.

– Послушайте… – начала было она, сама до конца не понимая, что говорить.

Надо же поблагодарить, или еще что-то правильное сказать… Но тут Вера встретилась с ним взглядом и замолчала, на какое-то мгновение полностью утонув в этом взгляде из-под кокарды форменной фуражки, надвинутой снова по всем уставным правилам, серых, почти стальных глаз, немного смягченных темно-синими крапинками – так близко он стоял, что она смогла рассмотреть эти самые крапинки.

– Вера, мыться!! – раздался громкий приказ Васильева откуда-то из недр госпитальной палатки.

– Вы идите, – приятным, успокаивающим голосом сказал незнакомец, – я вас подожду.

– Подождете? – удивилась она.

– Обязательно, – кивнул он и улыбнулся задорно. – Надо же знать, что не зря таскал парнишку на руках, как родную возлюбленную.

– По-любому не зря, – ответила Вера.

И шагнула через порог, все еще неся в себе взгляд его удивительных глаз и сообразив, что так и не запомнила и не рассмотрела толком его лица. Надо же, глаза впечатались в память, а лицо в деталях нет.

Но эти и другие мысли быстро улетучились рассеянным дымком, когда одна из госпитальных сестер протянула ей хирургическую робу для переодевания. Только теперь Вера, посмотрев на себя, увидела, как сильно она изгваздалась в земле-траве, наползавшись на брюхе и на четвереньках. Хорошо хоть руки берегла, на ладони не опиралась, старалась их в кулачки сжимать, как учили при инструктаже, и больше на локтях передвигаться.

– Вера, мойся скорей! – поторапливал Виктор Аркадьевич из-за брезентовых перегородок и принялся объяснять: – Будешь ассистировать, врачи укатили в штаб, смотреть на баталию в подзорные трубы. Остались только я, три сестрички и анестезиолог. Не отпустил я его, как чувствовал, что нужен будет. Но никто же и предположить не мог такое! Так что мы с тобой вдвоем! Давай, Верунчик, бегом! Совсем твоему парню плохо!

Ну, при всей исторической достоверности, госпиталь был оборудован современной аппаратурой, инструментарием и препаратами. При проведении столь масштабного мероприятия могли случиться любые нештатные ситуации, травмы и заболевания, так что операционная была вполне современной, оснащенной оборудованием эмчеэсников. Пулевого ранения, даже при самой буйной фантазии устроителей, никто не мог ожидать, оружейный вопрос находился под особым контролем множества ответственных товарищей и инстанций. Ан, гляди ж ты, подстрелил кто-то Ванечку! И так неудачно! Хотя… разве может быть какое бы то ни было ранение удачным?

Ассистировать – это здорово! Улыбнулась Вера, входя в операционную.

* * *

Девушку Егор увидел сразу, как только она поднялась во весь рост. Точнее сказать, в тот момент он не разобрал, что это девушка, – далековато, да и одета она была в солдатское обмундирование, он просто отметил некое движение, выпадавшее из общей картины. Ну, это уже на уровне закрепленных навсегда рефлексов. А вот уже приложив бинокль к глазам, понял, что это девушка, видимо играет роль санинструктора, и увидел, как она обеспокоенно вертится вокруг своей оси, словно известный зверек сурикат из пустынной Южной Африки, охраняющий территорию.

«Заблудилась, что ли?» – усмехнулся про себя он.

Девушка резко присела, но Егору удалось рассмотреть со своего места, что она там копошится, что-то делает, и как-то непонятно и напряженно. Или это просто ему виделось, что напряженно. Ну, с его-то инстинктами и навыками не распознать и не почувствовать нечто выделяющееся из общего контекста, вообще без вариантов! Он продолжил наблюдение гораздо более заинтересованно, чем пару минут назад, все равно заняться больше пока было нечем – Егор изображал убиенного комбата. А бинокль прихватил, когда получал амуницию, держа в голове именно это долгое бездейственное лежание на земле. Кстати, ватник форменный тоже прихватил не без дальнего расчета, землица-то пока холодная, местами и вовсе не оттаявшая до конца. Он вообще парень такой предусмотрительный, можно сказать расчетливый, а на самом деле, опять-таки, это навык, ставший привычкой, доведенной до рефлексов – продумывать все до мелочей. Вот и устроился, считай, что с комфортом, не в пример другим – и телогреечку подстелил, и в бинокль наблюдал за ходом атаки и боевыми действиями, окрестности осматривал, а еще яблочко пожевывал. Вот и заметил девушку нервную. Понятное дело – заинтересовался.

Вообще, как он здесь оказался – это занятная история.

Приехал Егор в Москву на переговоры, давно запланированные и обеими сторонами ожидаемые, не без удовольствия. Ну, во-первых, потому, что договариваться он собирался с давнишним своим хорошим знакомым Костей Агаповым, можно сказать другом детства. Не самым близким, но все же скорее из разряда друзей, чем просто знакомых. Сотрудничали они уже не первый раз, потому переговоры можно было смело отнести к формальности, больше проводимой ради приятной встречи и поддержания тех самых дружеских, но вместе с тем и деловых отношений, чем к трудным бизнес-мероприятиям. А подписав бумаги, в ресторацию наладились – пообедать, отметить да поболтать неформально.

Егор пожаловался, что придется ему тут, в Москве, до следующего понедельника сидеть, а сегодня только среда, а у него в хозяйстве беспокойном дел невпроворот. Да вот надо, раз уж выбрался, заодно разбираться с поставщиками ушлыми и инвесторами неповоротливыми, дождаться документов, которыми его юристы занимаются – обычное сетование занятого человека, занимающегося реальным делом.

– Слушай, Егор! – вдруг оживился необычайно Костя. – Я завтра еду на одно интереснейшее мероприятие, давай со мной!

– Ну, просвети, – усмехнулся Егор.

И Костя рассказал ему про реконструкцию одного из сражений Великой Отечественной, и так увлекся что даже, достав планшет, показал сайт, где освещалась вся подготовительная работа и план проведения мероприятия.

– Ты ж понимаешь, – усмехнулся Костиной мальчишеской увлеченности Егор и пошутил: – Мне бы генерала изображать, я ж масштабно мыслить привык.

– Генералы все разобраны! – смешно, но Егору показалось, что даже расстроился Костя, а он вдруг завелся новой идейкой: – Но, знаешь, есть один вариант! Алексей, ну ты помнишь, я вас как-то знакомил, Трофимов, должен был играть роль одного героического комбата, абсолютно подлинный персонаж. Он в том сражении трижды поднимал свои батальоны в атаку, сначала с командного пункта, а потом и сам впереди солдат побежал, но был убит множественными выстрелами немцев. Так вот Лешка у нас заболел. Давай свяжусь с распорядителями, и назначим тебя на его место комбатом, а?

– А давай! – принял влет решение Егор.

Он всегда принимал решения быстро. Это трудно понять обычному человеку, но Егор умел быстрее прочих оценивать данные, ситуацию, свои знания в том или ином вопросе, степень своего любопытства и интереса к предмету и принимать решения – быстро и остро. И никогда не сожалел о сделанном выборе, даже если он оказывался неверным.

Но что-то Егор не упомнит таковых, неверных-то. Решения могли быть трудными или сложными в исполнении, и нести множество отягощений и полный набор ответственности, но неверными… Разве что в детстве, в подростковом возрасте, но и там ему не за что было себя корить, а уж жалеть о чем-то и подавно.

Вот так, в один момент, он и решил принять участие в интересном деле.

Борин, его начальник службы безопасности, узнав, куда шеф собрался, от возмущения чуть из себя не выпрыгнул, заодно припомнив, что Егор и так в Москве без сопровождения катается, против всяких инструкций. Но Егор его остудил немного, понимая, что серьезного разговора по возвращении все равно не избежать и что Борин в чем-то все-таки прав. Ну а его преданный «нукер» Вася слушать начальство не стал, а просто сел в самолет и прилетел. И метался тут между организаторами, но, увы, роли все уже были заняты, пришлось ему пополнить ряды наблюдателей.

Егор усмехнулся, даже головой качнул, вспомнив, почему и как оказался на этом холодном майском поле, но тут в бинокль, который он так и продолжал держать, наблюдая за девицей, увидел такое, от чего у него чуть челюсть не отвисла – она начала подниматься, да не одна, а прижав к себе якобы раненого бойца!

– Похоже, девочка в войнушку заигралась! – обалдел Бармин, продолжая наблюдать за ней, а убедившись, что девчонка всерьез собирается так и тащить на себе парня, вдруг разозлился как-то начальственно. – Идиотка, надорвется же!

И вскочил в полный рост, а потом побежал, не пригибаясь, к этой «сладкой парочке». Вот сейчас добежит и так этой мармулетке навставляет! Придумала тоже, в роль вошла, не выведешь!

Подлетев к девице с молодцом в обнимку, он ухватил сразу несколько моментов – первое, девушка покрылась испариной, побледнела, явно перенапряглась и, скорее всего, мало что сейчас поймет из того, что он скажет, даже если ее толково вразумлять. Второе, парень, буквально висевший у нее на плече, видимо все-таки плохо себя чувствовал, потому что практически не переставлял ноги и обмяк. Но его Егор не стал рассматривать, просто перехватил из рук девушки, прижал к себе, приняв весь его вес на свой правый бок, и принялся отчитывать барышню.

А она вдруг посмотрела на него удивительными глазами насыщенного синего цвета и совершенно вразумительно и довольно строго, разве только не отчитывая, ответила. Скорее от неожиданности Егор еще что-то договаривал саркастически-наставительное…

– Посмотрите на него! – потребовала строго девица.

Егор посмотрел, в момент оценил состояние пацана как критическое, заметил белую повязку под разрезанной гимнастеркой и резко переключил себя с болтовни и возмущения на необходимые действия, успев осознать, что девочка эта серьезная и точно знает, что делает, потому и спросил, как у человека, лучше владеющего ситуацией в данный момент:

– Куда нести? Помощь вызвали?

Как он и ожидал, девочка знала и куда нести, и что делать, и помощь она вызвала. Какая правильная девочка, с удовольствием думал Егор, подхватив раненого на руки и побежав к окопам.

Серьезная такая девочка, продолжал присматриваться к барышне Бармин, вон в окопчик прыгала, так ничего кроме больного и не замечала. Врачица, наверное. И симпатичная, перемазана, правда, землей, но все равно видно, что симпатичная, может и красивая даже. Одни эти глаза чего стоят! Он в своей жизни не припомнит, чтобы встречал такой цвет глаз – темно-синий, насыщенный. Хотя, может, они приобретают этот оттенок от перенапряжения или усталости. Но интересно.

Девушка убежала на операцию. Точно врачица, не иначе. Нет, ну какая все-таки хорошая девочка, а? Он и губки успел рассмотреть сочные, в меру пухлые, знаете, такие бывают, словно четко очерченные по контуру – нижняя упрямая, чуть выступает – соблазнительные, ах! А вот фигурку, увы! На ней телогрейка форменная перепачканная спереди совершенно, перетянутая ремнем, да столь же извазюканные землей армейские выцветшие галифе, да кирзачи на ногах, что там про фигуру поймешь, только рост хороший и отметил.

Словом, понятно – завелся Бармин, заинтересовался «санинструктором». Добро так заинтересовался, серьезно, по-мужски, с интригой. И уж было присел возле входа в госпитальную палатку на импровизированную лавку – два чурбака, а сверху доска – ждать конца операции, и, разумеется, девушку Веру, как он услышал и запомнил имя девушки из ее переговоров с начальством по рации. И имя у нее хорошее. Прямо все в лад, осталось только поближе познакомиться.

Вот такие интриги Егору нравились, когда он прилагает усилия, думает, как понравиться, с какой стороны зайти, как поухаживать, как узнать побольше… ну, вы понимаете. Он охотится, а не за ним.

Но посидеть расслабленно ему не дали. А как вы думали – ЧП, пулевое ранение, и он, Егор, один из возможных свидетелей. К нему на лавку подсели сразу два следователя – один военный, другой полицейский – и повели «деловой» разговор, в ходе которого Бармин понял, что они собираются ждать Веру, чтобы она показала им место, где нашла раненого.

– Не надо вам ее ждать, – тягостно вздохнул Егор, понимая, на что сейчас подпишется, а ведь так хотелось посидеть в тишине, помечтать, представляя себе Верочку в белом халатике… – Вызывайте своих криминалистов, я вам покажу.

Пришлось Бармину признаться в некоторых своих знаниях и умениях. Оба следователя оживились необычайно, и тут же припахали его к исследовательской работе, за которой они и отправились к тому злополучному холму, где обнаружился раненый Иван.

Особо стараться и блистать умениями не пришлось – земля весенняя, влажная, нежная, все следы как на чистом листе отпечатались, и картина выходила такая: за каким-то чертом этот Иван поднялся на вершину бугра, где и был сражен непонятной пулей. Упал и скатился к подножию холма, где пострадавшего обнаружила Вера. Вычислили приблизительную траекторию, откуда прилетела пуля. Вот и все поисково-исследовательские действия на данный момент.

Остается ждать, когда закончится операция и врачи напишут официальный отчет, в котором укажут, под каким углом, куда вошла в тело пуля и где именно застряла. Дальше чистая математика и милицейские, то есть, пардон, теперь уже полицейские рутинные дела – рост потерпевшего, положение, в котором он стоял, помогут вычислить траекторию полета пули. Затем понадобятся данные из сценариев и протоколов мероприятия: кто именно находился в этом квадрате, пойдет проверка на совпадение оружия, из которого могли выстрелить, – до фига, конечно, им проверять придется, но не сотни стволов все же. И вычислят по номеру ствола человека, кому он был вручен на время реконструкции. Это в лучшем случае, ну а если пуля иного калибра… это уже пусть полицейские разбираются, что тут имело место: простое головотяпство, чей-то идиотизм или преднамеренное действие.

А он, Егор, чем мог помог отечественной мил… тьфу ты, полиции, а теперь бегом назад, к госпиталю, и Василия предупредить да и пообедать бы не помешало…

К госпиталю он вернулся не один, а в сопровождении все тех же двух следователей, и так же рядком они снова уселись на инсталляционную лавку, так как им сообщила медсестрица молодая, что операция прошла успешно, раненый жив, уже зашивают, сейчас врачи выйдут.

Ну, вот и слава богу!

И правда, вскорости – следователи докурить не успели – из госпитальной палатки вышел здоровый такой, крепкий мужик лет за пятьдесят, в медицинском костюме, видимо тот самый Виктор Аркадьевич, а за ним и Верочка, тоже в зеленой медицинской робе – рубашке с короткими рукавами и брючках. Следаки повскакивали, Егор остался сидеть, стараясь незаметно рассмотреть Верочку в новом образе врача. Хорошо смотрелась она и в этом образе, по крайней мере стало понятно, что она стройненькая и ладненькая, при груди такой достойной, а подробностей, увы, и за этим балахоном не разглядеть, к тому же девушка почти сразу устало села на лавку рядом с Егором. Доктор тоже устало опустился на освободившееся место.

– Как он? – первым спросил о главном следователь полиции.

– Тяжелый, но пока жить будет, а там как бог даст, – откидываясь на палаточный брезент спиной, ответил доктор. – Вот тютелька в тютельку вы его принесли, еще бы немного, и все, конец бы парню, не вытянули.

– Это Вера Степановна его спасла, – разулыбался довольно военный следователь.

– Откуда отчество знаете? – резко, подозрительно спросил доктор.

– Следователь я, из военной прокуратуры, мы это мероприятие курируем, как сообщили о ранении, мы сразу дела подняли… – без дальнейшей детализации пояснил мужчина.

– Понятно, – снова расслабился Виктор Аркадьевич и кивнул: – Это точно, Верочка его спасла, – и, чуть наклонившись вперед, посмотрел на Егора и добавил: – И вот этот товарищ, не знаю вашего имени.

– Егор Бармин, – представился Егор и протянул руку сначала Верочке, сидевшей рядом, заглянул ей в глаза и уточнил: – Исполнял роль комбата капитана Звягинцева, героически погибшего после того, как в третий раз поднял своих солдат в атаку.

– Вера Брацкая, – представилась она в свою очередь, вложила в протянутую руку свою узкую, но сильную и теплую ладошку и ответила на его взгляд: – Исполняла роль никому не известной медсестрички-санинструктора.

Не-а! Усталость и напряжение ни при чем! Ее глаза были такого же насыщенного удивительного темно-синего цвета, какими он их увидел первый раз и запомнил. Ну надо же!

Егор аж тормознул, удержав дольше положенного ее ручку в ладони и продолжая заглядывать в глаза, но она осторожно потянула ладошку к себе, и он тут же подал руку дальше – через нее доктору.

– Виктор Аркадьевич Васильев, – представился тот.

– Очень приятно, – искренне ответствовал Бармин.

Принялись представляться следователи, потом посыпались перезревшие в их терпении вопросы к Васильеву, тому пришлось встать с большой неохотой и пригласить их в палатку госпиталя, видимо, чтобы дать официальное заключение.

– Он хороший доктор? – спросил у Верочки Егор, теперь уж совершенно спокойно, неспешно и с удовольствием рассматривая ее.

Симпатичная и очень, и даже больше чем симпатичная – сдержанная такая, истинная красота русской глубинки, ничего и намеком нет от яркой экзотичности или восточности – белая кожа, не поверите: румянец! Свой, натуральный, здоровый румянец! Прямой тонкий носик с еле заметной, только намеком, горбинкой, губки… Ну, это он уже оценил по достоинству, бровки ровными дугами, правильной овальной формы личико, светло-русые волосы, собранные в строгий пучок на затылке. Здорово!

– Лучший, – тихо ответила она после небольшой паузы.

– Что? – был грубо вырван из своих фантазий Бармин.

– Вы спросили, хороший ли он доктор, – напомнила Верочка, поджав губки в сдерживаемой, понимающей улыбке, – а я ответила: лучший. Он ужасно талантливый, я подозреваю, что гений.

– Понятно, – вернулся в реальность Егор и спросил: – А вы тоже доктор, хирург?

– Нет, – ответила Верочка, и он мог поклясться, что где-то в глубине ее синих глаз полыхнула не то боль, не то обида, но она быстро спрятала это чувство, справилась с собой и пояснила: – Я операционная медсестра.

– Понятно, – повторил он как-то совсем глупо.

– Зато старшая, – добавила Верочка…

И улыбнулась! И вот тут Бармин поплыл! От улыбки ее лицо словно осветилось внутренним светом, задором, в глазах скакнула пара чертиков, а на левой щечке обозначилась ямочка, делая девушку потрясающе притягательной, с неким флером таинственности. Охренеть!

– Наверняка вы тоже талантливый медик, – утвердил, а не спросил Егор.

– Наверняка, – удивив его искренностью и отсутствием принятого в таких случаях жеманства скромности, согласилась она. Они так и смотрели друг другу в глаза, и Веру что-то неведомое подтолкнуло вдруг на откровенность. – Всегда мечтала стать врачом. С детства. Все девочки с куклами играли в семью, в маму-папу, детей, а я всегда только в больницу. У меня был такой игрушечный медицинский чемоданчик с инструментами, и я ставила всем уколы, градусники раздавала. А когда мне было лет семь, бабушка сшила для меня белый докторский халат и шапочку, ну, тут совсем родне туго пришлось, заделалась я доктором, и каждый вечер всю семью лечила, с важным видом прием проводила и рецепты выписывала.

– Я бы хотел на это посмотреть, – улыбнулся Бармин, сразу же представив себе маленькую Верочку в белом халатике с очень серьезным личиком, и спросил, хоть и понимал, что не надо бы: – А почему врачом не стали?

У нее изменилось лицо, словно потухло. Егор ругнул себя мысленно, собрался исправить ситуацию, сказать что-то легкое, шутливое, но…

– Вера! – выглянул из-за брезентового полога палатки Васильев. – Иди к нам.

– Ну, прощайте, Егор Бармин, – поднимаясь с лавки, Верочка протянула ему руку. – Спасибо вам за помощь. Если бы не вы, Иван мог умереть. Пока бы я его еще доволокла…

– Он бы не посмел, – встав следом за ней, Егор взял ее ладонь в свою руку и снова придержал дольше положенного. – Он не смог бы вас разочаровать. А вы бы справились и без меня, – и вдруг предложил: – Может, составите мне компанию за обедом? А потом мы могли бы пойти на видовую площадку и посмотреть на битву. Бой все еще продолжается.

– Не могу, – с легким сожалением отказалась Вера, – у меня работа здесь, и наверняка придется какие-то показания давать.

– Придется, – кивнул Егор, чувствуя странную горчинку разочарования. – Ну, тогда до встречи, Вера.

– До встречи, – чуть подумав, все же согласилась она, и вытащила свою ладошку из его руки.

И ушла. Ладно – подумалось Егору легко и с неким позабытым ухарством – еще не вечер и не ночь! А именно тогда по известному всем участникам плану мероприятия будут проводиться всякие отмечания, встречи с устроителями, посиделки у костров с гитарами и песнями военных лет, выступление артистов с концертными программами – много чего, и он сопроводит Верочку на одно из этих мероприятий.

Егор твердо намеревался продолжить столь неожиданное и интригующее знакомство. Понравилась ему девочка Вера, игравшая все детство в доктора.

* * *

«Надо сменить будильник!» – традиционно, как всегда утром, подумала Вера, шаря рукой по прикроватной тумбочке. Нашла. Хлопнула по большой пластмассовой кнопке.

Скотина! Это не будильник, это скотина натуральная! Об стенку бы его!

Несколько месяцев назад сломался старенький, но любимый будильничек, который вместо противного пиликания и громыхания играл мелодию Вивальди. Громко играл, так, что Вера просыпалась, хотя разбудить ее – это еще надо сильно постараться. Скорее всего, эта мелодия в исполнении часового механизма развила в ней устойчивый рефлекс к бодрствованию. Вера собралась отнести механизм в починку, но Милка возмутилась:

– Еще чего, всякое старье чинить! Ему сколько лет-то?

Лет-то ему было много, выглядел будильничек и вправду неказисто и зашарпанно, зато просыпалась Верочка под музыку и с хорошим настроением. Но Милка аппарат у нее экспроприировала втихую, пока Вера была на работе, купила взамен новый и преподнесла в виде подарка этого монстра, который орет по утрам натуральным коровьим мычанием! Да так орет, что создается устойчивое впечатление, что буренка либо рожает, либо ее режут живьем! Пошутила так подружка.

Ладно. Вставать все равно надо, хоть под Вивальди, хоть под буренку. Вера никогда не разлеживалась в кровати по рабочим, будильничным утрам, пытаясь добирать хоть немного неги и сна – слишком ранние подъемы никакая нега под одеялом не компенсирует, а заснуть снова – это за ней не задержится, тогда считай все пропало! Вот и вставала, как солдатик, – и бегом собираться!

Она стояла под душем и пыталась вспомнить свой странный сон. Знаете, бывают такие сны, запутанные, неясные, словно размытые, как сквозь туман пробираешься, и только ощущения яркие запоминаешь. Вот и у нее осталось яркое, сильное чувство какой-то радости, того, что все правильно. Что правильно? Пойди пойми. Но теплилось, теплилось в груди, вызывая невольную улыбку.

Какой-то мужчина был в том сне, непонятный силуэт, но ощущение, что хорошо знакомый, и какой-то звук, словно бубен большой где-то далеко бухает, и танцуют размытые странные фигуры…

«Ерунда какая-то!» – тряхнув головой, чтобы скинуть все еще не отпускающие ощущения от сна, Верочка решительно закрыла кран, вышла из душевой кабинки, принялась вытираться и вдруг вспомнила Егора.

Больше месяца прошло с той незабываемой исторической реконструкции. А Вера часто его вспоминала, не специально и навязчиво, а как-то сам собой вдруг всплывал его образ, глаза эти удивительные, голос, и непроизвольно она начинала улыбаться несколько грустно, словно думала о чем-то несбывшемся.

Они тогда с Васильевым сотворили чудо.

Правильнее сказать: сотворил Васильев, а она ассистировала, хотя если честно, то и ей пришлось отличиться во время операции, но не суть важно. Важно то, что у Ивана не было практически шансов. К тому моменту, когда он попал на операционный стол, все его шансы уже исчерпались. Васильев парня вытащил.

А когда они вышли вдвоем из госпиталя после операции на свет божий, под яркое и щедрое майское солнышко, под громкий гомон птиц, слышимый, несмотря на то что издали еще доносился шум продолжающейся баталии, Верочка испытала такое чувство правильности и чуда жизни, что даже зажмурилась от теплоты этого ощущения.

А когда открыла глаза, заметила, что на лавочке сидит их с Иваном добровольный помощник, имени которого она так и не узнала, в компании двоих незнакомых мужчин. Ну вот теперь Вера наконец смогла его рассмотреть.

Очень интересный мужчина. И загадочный. Чувствовалось в нем нечто сильное, а еще наполненность некими знаниями-умениями, тайнами, что ли. Ну, и лидерство – это, уж будьте любезны, в первую очередь, на раз.

Высокий, такой весь… как пуля крупнокалиберная, жилистый, словно перекрученные, как жгуты, мышцы натянули на костяк. Эти серые стальные глаза, тонкий, с небольшой горбинкой нос, волевой подбородок. Породистое такое лицо, которое в целом можно было бы назвать аскетичным и строгим, если бы его не смягчали чувственные ироничные губы, постоянно готовые к полуулыбке, и дугообразные негрубые брови. Он снял фуражку, и она лежала теперь рядом с ним на лавке. Вера с удивлением отметила, что у мужчины не короткая стрижка, а стильная прическа на темных волосах средней длины. Кстати, это ему необычайно шло, как ни странно, не смягчая образ, а, наоборот, усиливая впечатление силы и мужественности.

Ну не красавец, но ой-ей-ей! Привлекательный, как сам черт. Зараза!

Они представились, и Вера, севшая с ним рядом, на мгновение утонула в его обманчивых, жестких как сталь, с синими крапинками тепла, глазах.

Егор Бармин. Ему шли и имя, и фамилия, подчеркивая излучаемую им силу и загадочность личности.

И он не скрываясь проявлял к ней интерес. Верочка это прекрасно чувствовала и понимала и… и пошла бы с ним тем вечером на общие гулянья, и подпевала бы песням у костра, и выпила бы, наверное, винца немного, и, может, даже целовалась бы с ним в небольшом сосновом подлеске у главной поляны. И призадумалась бы о продолжении знакомства, а потом, кто знает… Еще неизвестно, откуда он приехал, там, на реконструкции, народу собралось из разных городов и весей, люди и с Северов приезжали специально. Но и это бы выяснилось, и у них либо сложилось что-то, либо нет. Главное, что она первый раз за несколько лет по-настоящему заинтересовалась мужчиной, и кровь стучит, и все как-то правильно интригующе в душе… Позабытое уже чувство – ожидание чего-то – немного захватывает дух!

А не судьба, видимо. Совсем не судьба. Не срослось.

Ивану к вечеру стало хуже, поднялась температура, и его срочно потребовалось эвакуировать в областной центр. Вере пришлось ехать сопровождающей, как человеку, знающему весь ход операции и клиническую картину больного, да и сам больной держал ее за руку и просил его не оставлять.

Просидев сутки рядом с Иваном и его родными, которые примчались, как только узнали о беде, Вера уехала в Москву и практически все оставшиеся от трехдневной отгульной лафы сутки проспала, добирая сон вперед с запасом на всю следующую рабочую неделю.

Она могла бы попросить Васильева, и тот быстро отыскал бы данные об этом Егоре Бармине – Виктор Аркадьевич был одним из постоянных членов клуба памяти ВОВ, еще с самого его образования, и дружил с его организаторами, у которых имелись подробные списки участников той реконструкции. Но Вера не стала.

Вполне вероятно, что Егор благополучно женат и имеет пятерых детей или троих, или одного ребенка, что, собственно, не меняет сути, а все, что миражом проскочило между ними, – интерес, нечто обещающее, могло быть просто весенним флиртом, или его желанием-ожиданием очередной интрижки на стороне.

Подумала: а если не женат, свободен и если действительно сильно ею заинтересовался, то сам найдет, ну а не станет искать… Если нет, то и не надо. Вот так.

Так бывает. Часто именно так и бывает в жизни. Людям неожиданно предоставляются новые возможности, судьба подкидывает шанс, но вдруг что-то незначимое, мелочь какая-нибудь, не срослось что-то, помешало в тот момент, и всего лишь нужно приложить совсем небольшое усилие, чтобы не упустить эти новые возможности, но… Но за ленью, инертностью, за укоренившимися комплексами и привычным страхом быть отвергнутыми, за простыми, рутинными делами, мы упускаем этот шанс и проходим мимо, грустно думая: «А могло бы быть!» И все.

И знаете, что самое страшное? А ведь действительно могло быть!

Вот и у Веры образ Егора частенько всплывал в памяти, вызывая что-то теплое внутри и немного грусти, что не сложилось, и легкую обиду: ну что ж ты, Егор Бармин, не разыскал, не проявил мужскую инициативу! А ведь вроде орел.

Вместе с мокрым полотенцем отбросив отстраненные от деятельного утра мысли, Вера вышла из ванной комнаты и направилась в кухню, где обнаружила Милку, колдующую над туркой с кофе.

– Привет! – улыбнулась ясной утренней улыбкой подруга. – На тебя тоже варю!

– Это ты правильно делаешь, – похвалила Вера и поинтересовалась: – Что будешь: творог, тосты, яйца, кашу?

– Все! – рассмеялась Милка.

Да, вот уж кого Господь аппетитом и метаболизмом не обидел! Мечта любой женщины – есть все, что захочешь, и иметь офигенную фигуру при этом. Повезло подруге, она могла уплетать пельмени тарелками и заедать хлебом с маслом, не прибавляя при этом ни грамма веса. Бывает же такое!

– Ты договорилась про завтра? – спросила Милка, выставляя на подставочку на столе турку с кофе.

– Договорилась, – вздохнула Вера. – Но придется отработать две смены подряд.

– Вот и ладненько, – порадовалась Милка, привычно проигнорировав чужие трудности, – а то мне без тебя скучно будет, народец придет так себе, сплошной пафос и понты.

– Милка! – возмутилась в который уже раз Вера. – Это же твой день рождения, пригласи того, с кем тебе хорошо и кто тебе нравится.

– Вот я и приглашаю тебя! – упорствовала Милка в своем понимании жизни. – Ты же знаешь, это друзья Влада.

Да бог с ней – не стала спорить Вера. У Милки свои очень строго выстроенные житейские законы, правила и приоритеты, и свой весьма непростой характер, спорить бесполезно. В четыре руки быстро соорудили завтрак, поели, собрались, вместе вышли из дома и разошлись – Вера к метро, Милка в свою машину.

На работу Вера шла всегда с удовольствием, но и с подавляемой, загоняемой в самый дальний угол грустью. Однако стоило ей переступить порог родного отделения экстренной хирургии в институте Склифосовского, в котором она работала старшей операционной сестрой, как любые грусти улетучивались сами собой.

Есть работа и ее надо делать.

Верочка Брацкая на самом деле с детства знала, что станет врачом, да в этом никто и не сомневался. Правда, родня удивлялась – и в кого это стремление и призвание? В семье никогда не было медиков, даже среди прабабушек и прадедушек.

Мама Верочки Евгения Максимовна преподавала историю в школе, папа работал инженером на заводе, бабушка, мамина мама, Василиса Мироновна являлась преподавателем по классу фортепьяно. Дедушку, маминого отца, Верочка помнила смутно, он умер, когда она была еще совсем маленькой, а с папиной стороны бабушек-дедушек так и вовсе не наблюдалось, только его дальняя родня на Кубани, двоюродные, троюродные тетки-дядьки. Но и среди них врачей не нашлось.

А тут ребенок чуть ли не с пеленок решил, что станет лечить людей. Да и с Богом, как говорится, никто препятствовать не собирался, а ровно наоборот – и поддерживали в этом решении, и помогали чем могли.

Училась Верочка, понятное дело, хорошо, налегала на профильные дисциплины – химию, биологию, ездила на олимпиады и даже частенько в них побеждала.

А в ее пятнадцать лет случилось два судьбоносных события.

Умер папа. В один момент! Позвонили с завода и сообщили, что Степан Андреевич скоропостижно скончался. Ему было сорок четыре года, и он умер от тромба.

– Он даже не понял, что умирает, – объяснял им патологоанатом, – это в одну секунду произошло.

На следующий день после похорон отца Верочка замкнулась в себе до суровой строгости и отчужденности, не сказав ничего ни маме, ни бабушке, она отнесла документы в медицинский колледж.

– Верочка, при твоих оценках и достижениях, как можно бросать школу и идти в колледж? – недоумевала директор школы, пытаясь отговорить девушку от этого шага.

– Иначе мне придется два года отработать санитаркой, чтобы поступить потом в мед, – слишком серьезно объясняла Вера. – Без стажа в мединститут практически никого не берут. А мне надо людей лечить, чтобы они от тромбоза не умирали!

Сказала, как отрезала – и вперед, учиться!

Это потом она, где-то через полгодика, отошла, оттаяла и выплакала обиду на смерть отца у мамы с бабушкой на плече, а тогда ни плакать, ни разговаривать не могла – зажалась вся внутри, как зверек от непонимания, как же такое возможно! И ходила, говорила, действовала как оловянный солдатик – строго, правильно, без эмоций, под девизом: «Так надо!» Ничего, решили мама с бабулей, пройдет, и опекали как могли, разговаривали, пытаясь объяснить, что и так в жизни случается. В разговоры Вера не вступала, просто слушала, сурово сведя бровки, превратившись в малолетнюю комиссаршу. Пережили и это. Отошло, отпустило.

А в колледж она правильно пошла, и окончила его с отличием, и поступать в институт решила не в своем областном городе, а в Москве самой. Мама с бабушкой такое решение поддержали.

– Ну, если поступишь на бюджет, да общежитие тебе дадут, тогда мы потянем, – высказала мнение мама на общем собрании за кухонным столом, огласив повестку дня: «Поступление дочери».

– Я буду очень стараться! – пообещала воодушевленная Верочка.

И старалась, и поступила на бюджет на лечебный факультет, на хирургию, как и хотела, и место в общаге ей дали! Ну, все! Ура! И еще раз: ура!

Училась Верочка от души и с удовольствием. Но чуть не завалила всю учебу на третьем курсе, впрочем, это другая, отдельная, история. И с этим Вера справилась.

После окончания пятого курса Верочка приехала домой на каникулы. И они с мамой и бабулей, женским коллективом, отметили ее приезд и великолепно сданную сессию.

– Ну что, – подняла бокал с вином бабушка, торжественно произнося тост. – Остался один год учебы, интернатура – и ты доктор! Мы с твоей мамой невероятно гордимся тобой, ты молодец!

– Это вы у меня молодцы! – перехватила инициативу Верочка. – Вы тут мой тыл, стена и опора и вы такие умницы, здоровые, веселые, и у вас хватает сил и терпения учить меня, содержать!

– Ну, ладно вам, хватит! – остановила их мама. – Что вы тут не здравицы, а подведение итогов устроили! – И в свою очередь подняла бокал с вином. – Бабушка наша таким бодряком, не чета ее сверстникам, еще учеников принимает дома, ты, Верочка, тоже умница большая и не очень-то мы тебя содержим, старших слушать не хочешь, подрабатывать взялась, хоть мы и против, нельзя так надрываться. Ну и я у вас молодцом. Так что все мы с вами молодцы, за это и выпьем!

Как сглазили они тогда. Точно мама сказала – «подведение итогов».

На следующий день маму сбила машина. Бесбашенные сынки крутых областных папенек устроили скоростной заезд по улицам среди бела дня, и одна из машин на бешеной скорости вылетела на автобусную остановку, где, среди прочих людей, стояла Евгения Максимовна.

Это очень странно, но Вера вышла из торгового центра и, задержавшись на площадке перед ступеньками вниз, почему-то посмотрела на остановку, на которой они совсем недавно расстались с мамой – Вера пошла положить деньги на телефон в магазин, чтобы договориться с друзьями о встрече, а мама ехала в школу по каким-то делам. Знаете, так все наверняка сделали бы – посмотрели на остановку, стоит ли еще родной человек, дожидается или уже уехал.

Но нечто неизвестное в сознании Веры, помимо естественного любопытства, словно сигнал какой-то странной тревоги включило. Она заметила зеленое пятно маминого платья, и почему-то, совершенно неосознанно, двинулась туда, словно ее тянуло к маме, и еще более непонятно отчего заспешила и вдруг побежала.

Девушка не знала, почему надо торопиться и что внутри нее диктует ей поступать именно так, ведь ничего не происходило и еще ничего не предвещало беды, а Верочка бежала к остановке, все ускоряя темп… Она не слышала ни испуганных криков людей, ни визга тормозов, только увидела на бегу, как нечто страшное, темное влетело в остановку, беспощадно ударило ее маму, и та отлетела в сторону.

Вера страшно, ужасно закричала! Закричала так, что голове, горлу стало больно!

Она неслась туда, к ней, и кричала! Подлетела, оттолкнула кого-то, стоявшего на пути, и упала перед мамой на колени. Она лежала на боку, как поломанная кукла, с вывороченными неправильно ногами, прекрасное зеленое платье задралось выше колена, на подоле его расплывалось, становясь все шире и шире, кровавое пятно. Вера задохнулась от ужаса, отказываясь верить в то, что видит! Но вдруг, через весь смертельный кошмар и панику, в сознание Веры пробился некий голос, словно механический, громко, без эмоций оглашавший возможный диагноз и клиническую картину.

Этот голос спас и маму, и Веру!

Он отрезвил, перекрыл наползающий мрак кошмара и боли. И она не схватилась тут же переворачивать маму, как требовала ее дочерняя любовь, – увидеть, убедиться, что жива, прижать к себе! – а, стерев слезы, застилавшие глаза, глубоко вдохнула-выдохнула и приложила пальцы к сонной артерии у мамы на шее, проверяя пульс.

И принялась быстро действовать на автомате, руководимая этим механическим голосом в голове, теперь уже контролируя себя, не позволяя эмоциям помешать. Выдернула поясок из своей юбки, наложила жгутом на бедренную артерию, останавливая кровотечение, из сумочки, которая была перекинута через плечо и шею, поэтому и не потерялась, пока Вера бежала, достала ручку, выдрала откуда-то клочок бумаги, написала время наложения жгута. И принялась с максимальной осторожностью ощупывать тело мамы с головы до ног.

Она все что-то делала и делала, уже не отдавая себе отчета – заматывала разбитую голову, перевязывала руку, останавливала кровотечение как могла. Кто-то подходил, помогал, выполняя ее распоряжения, кто-то сунул ей бутылку минеральной воды – это все оставалось за пределами ее внимания. Потом чьи-то сильные руки, взяв за плечи, повернули, и мужчина, наклонившись близко к ее лицу, чеканя слова, сказал:

– Дальше мы ею займемся. Ты молодец.

– Это моя мама, – сухим горлом ответила Вера.

– Тогда поедешь с нами, – распорядился мужчина и, подав руку, помог ей встать с колен.

Только тогда Вера вернулась в реальность, посмотрела по сторонам и увидела всю чудовищность картины – развороченный железный остов остановки, битое стекло, лужи крови и двух погибших. Она сразу поняла, что эти люди мертвы.

Вера спасла маме жизнь. Если бы она не была рядом и не оказала Евгении Максимовне квалифицированную медицинскую помощь в первые же минуты после аварии, совершенно точно мама бы тоже умерла.

Потом потянулись страшные часы около операционной, а потом…

Все было очень сложно и плохо. Совсем плохо. Повреждение позвоночника на фоне других не менее тяжелых травм. Вера практически поселилась в больнице, не отходя от мамы, бабушка осталась на хозяйстве.

В конце августа Евгению Максимовну перевезли домой, и стало совершенно очевидно, что она недееспособна и в ближайшее время не встанет, а может, не встанет вообще… У бабушки на почве таких переживаний и перегрузок случился сердечный приступ, и теперь в больницу попала она. Верина детская мечта спасать и лечить людей, особенно близких, как-то слишком жестоко и быстро воплотилась в жизнь.

И понятно стало, как божий день, что иного выхода у Веры не оставалось – она съездила в Москву и оформила академический отпуск на год. Некому, кроме нее, было ухаживать за мамой и бабулей, близких родственников у них не имелось, да и с дальними они особо связь не поддерживали. Ну и денег, понятно, тоже не было.

Вера устроилась в областную больницу операционной сестрой. Они переселили бабушку в их с мамой квартиру, бабушкину жилплощадь сдали, а Вера набрала себе подработки, и после смены ездила по квартирам пациентов и ставила капельницы. И тащила на себе все хозяйство, и устраивала маму в какие только можно лечебные центры и программы, пользуясь своими служебными связями и положением, пробила для нее через Минздрав инвалидную коляску.

Диагноз неутешительный. Никакие реабилитационные мероприятия и процедуры не помогали. Требовалось несколько дорогостоящих операций, как у нас в стране, так и за рубежом.

Год прошел. И Вера поехала в Москву отчисляться из института. Страшнее решения об отчислении в ее жизни была только та авария – девушка словно себе приговор подписала на пожизненное заключение. Она говорить не могла, когда декан, увидев ее в коридоре, взял за руку, привел к себе в кабинет, усадил и потребовал:

– Рассказывай! – и, не услышав ответа, возмутился: – Ты не можешь, права не имеешь вот так взять и бросить институт! У тебя дар, талант, ты лучшая ученица на курсе, а разбрасываешься этим, ради чего?!

И первый раз с момента аварии Верочка заплакала и принялась рассказывать, захлебываясь слезами, словно тонула в трясине безвыходности и потерянной окончательно мечты. Нет у нее теперь своей жизни.

Василий Николаевич подсел рядом, не успокаивал, совал в руку бумажные салфетки одну за другой, сам слезы пару раз вытер и ждал, когда Верочка выплачется.

Поплакали. Потом проговорили больше часа.

Он очень помог Верочке – договорился с одним уникальным доктором, нашим, российским, о том, чтобы тот прооперировал Евгению Максимовну при минимальной оплате. Но даже минимальная эта сумма оказалась неподъемной!

Вера было сунулась за компенсацией, которую присудили выплатить виновникам аварии, – да какое там! Присудить-то им присудили, да кто ж даст! Вот бегают приставы за папанями тех двоих, да сейчас, как же! – у тех кабинеты, охрана и вообще они важные чиновники областного значения!

К черту! Тратить силы, время, здоровье на них – пусть удавятся! Бог их рассудит.

Продали бабушкину квартиру. Пришлось Верочке уволиться и отвезти маму через полстраны в клинику к тому знаменитому доктору. Да, далеко не все лучшие специалисты работают в Москве. Но то, что они к нему попали, это такая удача, это просто подарок небес и замечательного человека, декана ее факультета!

Около двух месяцев мама проходила лечение, а Верочка находилась с ней. Евгении Максимовне провели несколько операций, весьма удачных, и теперь настал самый важный и тяжелый момент – долгий реабилитационный период с ежедневными процедурами, специальными занятиями и тренировками. А это море терпения, преодоления себя каждый день, и специалисты на дому и в центре, в который, кстати, добраться надо колясочнику-то!

И это деньги, деньги, деньги…

Теперь уж ни продавать, ни сдавать было нечего. Вера пересмотрела программу маминых реабилитационных планов, пошла на специальные курсы прямо в больнице, где работала, отучилась и большую часть занятий взяла на себя. И не позволяла себе жалости, когда видела, как мамочке больно, как она устала и иногда отчаивается – обнимались, плакали, жалели друг друга – и продолжали упражнения. Так и жили.

И динамика положительная стала более и более заметной. И в этот момент приехала как-то навестить родителей Милка, Верина где-то даже подруга, ну, это ровно настолько, насколько Мила понимала дружбу.

Вера с Милкой были одноклассницами и соседками по дому. Точнее, семья Милы жила по соседству с бабушкой, а так как Вера проводила довольно много времени у бабули, с Милкой они считались подружками. Ну, не ругаются, учатся в одном классе, значит, подружки. Как-то так.

На самом деле Милку звали Милена. Ее мама решила, что у девочки должно быть уникальное, редкое имя, чтобы она выделялась и обязательно стала счастливой. В результате этих благих намерений ребенка с детского сада кроме как коровьей кличкой Милка по-другому и не называли. Проигнорировали красоту имени пролетарские дети, а девочка не смогла себя так поставить, чтобы не проигнорировали. Впрочем, во-первых, Милку мало интересовали окружающие и их мнения, а во-вторых, это нисколько не помешало ей более-менее удачно пристроиться в жизни, ну, по крайней мере, не бедствовать и кое-чего достичь. Уж получше большинства бывших одноклассников, это точно.

Их дружба особо не закрепилась, потому что, во-первых, Вера ушла после девятого класса в колледж, а последние годы в школе самые важные для закрепления дружбы. Ну и, во-вторых, и, пожалуй, в главных, у Милки понятие дружбы было весьма своеобразное и, как правило, сводилось к тому, что удобно и выгодно лично ей. Но она молодец, никогда не скрывала такого расчетливого подхода к отношениям с людьми, никогда не пыталась приукрасить эту свою позицию житейскую, придать ей некую красивую обертку, не подставляла и не мошенничала с людьми. Использовала в открытую.

Милка уехала в Москву за два года до Веры, которая тогда еще училась в колледже, сразу после школы, поступила в институт культуры, закончила его, став специалистом по проведению развлекательных программ, каких-то шоу, что-то в этом роде. Одним словом, все, что мы видим на концертах, во всяких шоу-программах, а также закрытые и не очень мероприятия богатых и известных – вот устраивать и организовывать такое и было специальностью Милки.

Окончив институт, она осталась в Москве, что естественно с ее-то энергией и амбициями, не назад же возвращаться. При этом за время учебы девушка успела поработать на многих «площадках», как они это на профессиональном сленге называют, и обзавелась деловыми знакомствами и связями. Вот в том, что Милка пробьется в самые высшие круги и карьеру сделает, Вера не сомневалась ни минуты – умела подруга не только расчетливой быть, но и общаться с людьми, становиться им полезной, словом, имела массу нужных черт характера.

Она уже находилась пусть не в середине, но точно в одной третьей пути наверх, когда встретился ей некий «попутчик» Влад. Мужик тридцати пяти лет, удачливый богатый бизнесмен, имевший множество знакомств среди медийного бомонда и политиков, некоторые из которых кое-чем, а то и многим ему были обязаны. Разумеется, женат и имеет двоих детей. Встретились они с Милкой на одном из великосветских мероприятий, и, что называется, нашли друг друга.

Надо заметить, что никакой тяги к проституции для достижения своих больших целей у Милы не имелось. Девочка она хоть и расчетливая, но, самое главное, умная и прекрасно понимала, да и примеров навидалась в той среде, где работала, что этот путь временного, и, как правило, быстро проходящего успеха. И уж если торговать телом, то делать это разумно, рассчитав все возможные выгоды. Влад оказался именно тем мужчиной, который на этом этапе ее жизни мог очень сильно помочь в продвижении ее карьеры, знакомя с нужными людьми, а попутно еще и материально улучшить уровень ее жизни.

Через неделю Милена уже жила в огромной квартире, снятой для нее, а через два месяца ездила на новенькой, не то чтобы дорогой, но таки и не дешевой машинке.

Большую часть московской биографии подруги Вера знала, так как они хоть редко, но встречались, когда она училась в Москве, а о новых изменениях в своей жизни Милка рассказала ей, когда они встретились в кафе, куда она пригласила Веру посидеть после работы.

– Я вот что подумала, – перешла к делу после вступительной части Милка, – переезжай-ка ты, Вера, ко мне в Москву.

– Мил, ты же знаешь… – начала было Вера, но Милка ее перебила:

– Ты тоже знаешь, что благотворительность – не мое кредо, – совсем по-деловому заговорила она. – Влад снял мне квартиру у своих друзей, которые уехали на несколько лет работать в Европу. Квартира удобная, престижная, в центре, но очень большая. Он оплачивает мне уборщицу, но довольно скромно, он вообще деньги считать умеет и прижимист бывает, так что она только убирает, и ничего больше не делает, это совсем других денег стоит. А я и весь этот быт… ну ты знаешь, это не мое. Но в беспорядке тоже жить не могу, да и Влад любит комфорт и уют. Вот о тебе и подумала в первую очередь.

– Предлагаешь к тебе уборщицей устроиться? – усмехнулась Верочка.

Грустно усмехнулась. А потому как если за действительно хорошие деньги, и побольше того, что она сейчас зарабатывает, то и уборщицей пошла бы! Плакала бы втихаря по ночам от отчаянья и безнадеги, но пошла бы!

– Нет, конечно, – даже удивилась такому вопросу Милка. – Я предлагаю тебе поселиться со мной, за квартиру ты, естественно, платить не будешь, все оплачивает Влад, но и бесплатно проживать тоже, сама понимаешь, не получится. Ты возьмешь на себя все хозяйство. Ну, там, что купить надо, постирать-погладить, за вещами моими следить и так далее. Обсудим в деталях, если согласишься. Я все понимаю про Евгению Максимовну и Василису Мироновну, поэтому и делаю тебе это предложение. Я кое-что выяснила через знакомых. Если ты устроишься работать в московской клинике, то зарабатывать будешь в несколько раз больше, чем сейчас. А я тебе помогу, Влада подключу, если надо.

– Ничего себе, – поразилась такому предложению Вера и уточнила прямым текстом: – Мил, тебе на фиг это надо? Твой Влад и квартиру снял, чтобы ему никто не мешал проводить время с любовницей, на кой черт вам там квартирантка?

– Да не будешь ты нам мешать, – отмахнулась Милка, – там такая планировка, что ни ты нас не увидишь, не услышишь, ни мы тебя за редкими исключениями, о которых мы договоримся заранее. А насчет зарплаты, так я точно тебе говорю. Теть Жене теперь не требуется сиделка и такой уход, как раньше, справятся они и одни с Василисой Мироновной. А ты зато нормально зарабатывать станешь и обеспечишь их уж получше, чем сейчас.

– Ну, вообще-то у нас большой прогресс, – улыбнулась радостно Вера, – мама встает, стоит по нескольку минут.

– А я о чем, – быстро перебила Мила, она вообще не любила слушать о чужих проблемах и вникать в них. – Справятся они вдвоем?

– Думаю, справятся, – ответила Вера, прикинув в уме, кого сможет нанять им в помощь.

Но давать согласие подруге не спешила. Обдумывала предложение, с мамой и бабушкой вечером все обсудили на кухне.

– Езжай, Верочка! – воодушевилась Евгения Максимовна идеей и перечислила пункты «за»: – Пенсию по инвалидности мне платят, мама пенсию получает, я скоро ходить начну и уже поговорила с девочками, они мне учеников подкинут.

– Каких учеников? – поразилась необычайно Вера.

– Да я тебе рассказывать пока не хотела, – призналась мама. – Я уж третий месяц английский язык восстанавливаю, ты же помнишь, что я языком владела. Вот все думала, как тебе помочь, и решила заняться репетиторством на дому. А что, чувствую я себя сносно, пару учеников спокойно смогу принять…

– Мама! – перебила возмущенно Вера. – Какие ученики? Тебе восстанавливаться надо, заниматься! Да и справляюсь я, не бедствуем мы, на все хватает.

– Вот что, Вера, – строгим, наставительным тоном остановила ее возмущение мама. – Просто так сидеть дома инвалидом я все равно не стану. Ходить начну в ближайшее время, занятий не оставлю, но я молодая женщина и хоронить себя без дела в четырех стенах не намерена. Для начала займусь репетиторством, попробую, а там посмотрим, как пойдет. А ты непременно езжай в Москву, может придумаешь, как закончить институт, с Василием Николаевичем поговори, может подскажет, как это сделать. А мне тут мама поможет.

– Я помогу! – бодро отозвалась бабушка и, глядя на удивленное лицо внучки, добавила: – Мы справимся, Веруша, обещаю никаких хворей!

Но прежде чем дать согласие Милке, Вера, хоть уже все решила, поставила подруге свое условие:

– Мил, я соглашусь при определенных условиях. Ни ты, ни твой Вадим не будете воспринимать меня как приживалку, как обслуживающий персонал и как человека, по гроб жизни вам чем-то обязанного. Если ты хочешь, чтобы я вела хозяйство, то никаких приказов и наставлений ты давать не станешь. Ну, пожалуй, кроме начального этапа, пока мы будем разбираться, что и как заведено у тебя в доме. Но как только я освоюсь и возьму все в свои руки, вариант барыня-служанка не возникнет. Тебе придется объяснить это своему Вадиму.

– Да я ничего другого не ожидала и не думала тебя прислугой нанимать! – отмахнулась Мила. – Ты, Вер, никогда, ни при каких условиях не будешь обслуживающим персоналом, даже если полы мыть станешь или ноги богатым мужикам. У тебя врожденное достоинство, как у дворян прошлого. Всегда этому завидовала, – вздохнула Милка и пожаловалась: – Из меня все плебс прет, приходится с ним бороться и контролировать. А ты у нас королева всегда была, осанка, подбородок вверх, и вроде никакой надменности и пренебрежения к людям, а повыше, повыше стоишь и на расстоянии. Как у тебя это получается? – Вдохнула расстроенно, а выдохнула уже по-деловому.

И они принялись обсуждать детали их совместного проживания. Как говорится, договариваться на берегу.

Первое, что отметила Вера, войдя в квартиру, это то, что она странной планировки, второе – действительно большая. У хозяев апартаментов было двое детей, старшая девочка и сын, с большой разницей в возрасте. Квартира делилась широкой прихожей на правую и левую части, левая, в которой и поселилась Вера, принадлежала старшей дочери. Левая часть получалась отдельным жильем и состояла из двух комнат: спальной и не очень большой гостиной, оборудованной для подростково-молодежной компании друзей девочки. То есть там имелась небольшая барная стойка, удобные кресла-диваны трансформеры, которые можно убрать, освобождая место для танцев, и, естественно, телевизор и музыкальный центр. А рядом душевая комната и туалет. Длинный коридор вел в центральную часть, где располагалась большая кухня-столовая, за ней главная гостиная, напротив нее хозяйская спальная, рядом детская и в торце помещения большие ванная и туалетные комнаты.

Левая, девичья, часть отделялась от остальной квартиры дверью. Так что Милка оказалась права – помешать друг другу они не могли – дом старый, звукоизоляция достойная. К тому же в барном закутке гостиной, предназначенной Вере, имелся маленький холодильник, электрический чайник, встроенная электрическая плита на две конфорки и раковина с краном. Считай, полная автономия.

Влад оказался таким тертым ушлым мужиком тридцати пяти лет, немного заплывшим жирком, рыхловатым от малоподвижного образа жизни и любви к ресторанному гурманству с достойным вином. Первые месяцы между ним и Верой возникло несколько напряженных моментов, но они довольно скоро пришли к взаимопониманию и выстроили свои отношения, которых, надо признать, практически-то и не было, на ровной, уважительно отстраненной основе.

Первым делом, приехав в Москву, Вера записалась на прием к своему декану. Василий Николаевич встретил ее очень радушно, чаем угостил, расспросил, как продвигается реабилитация мамы, какие достижения, а узнав, что Вера вернулась в Москву, оживился пуще прежнего.

– Это очень хорошо, Вера! – обрадовался он. – Надо прикинуть, может, мы что-то сможем сделать, чтобы ты закончила институт!

Вера поделилась планами насчет работы в хорошей клинике и надеждами на зарплату, и даже спросила, не подскажет ли он, куда лучше попробовать устроиться.

– Не надо тебе в клинику, – подумав, сказал Василий Николаевич. – Зарплаты там и в самом деле достойные, но конкуренция высокая. Там же от проведенных операций и процедур деньги начисляют, поэтому тебя к ним допускать будут редко и то к малобюджетным, свои кадры есть, да и не берутся они за все подряд. А в больших профильных клиниках для узкоспециализированных операций тоже постоянные кадры имеются. А тебе практика нужна и желательно по всему возможному спектру травм и заболеваний. – И тут декан оживился: – А знаешь, я тебя к своему приятелю в Склиф определю, в экстренную хирургию! То, что надо! Ты имеешь право ассистировать при необходимости, а он тебя многому научит, и практики там завались, устанешь учиться!

Вот так с легкой руки Василия Николаевича Вера и пришла в Склиф к Виктору Аркадьевичу, который сразу отправил ее в отдел кадров, с которым уже все обсудил и договорился, а потом уж…

– Будьте добры на собеседование, посмотрим, что там Васька в вас такого особенного узрел!

Собеседование не состоялось. Или можно считать, что состоялось? Когда Верочка спустилась на первый этаж и уже собиралась войти в ординаторскую, по громкой связи объявили о доставке пострадавших, дверь распахнулась, и, отодвинув ее в сторону, один за другим торопливо вышли медики.

Вера потянулась за ними, посмотреть, что происходит у стойки приемного и как тут работают.

– Что стоишь? – на ходу крикнул ей Васильев. – Помогай принимать, большая авария на МКАДе. – А кому-то в сторону: – Валя, дай ей робу!

Через три минуты, которые заняло переодевание, Вера уже была в общем котле приема и распределения раненых и пострадавших.

– Диагностируй! – кричал ей Васильев, слушал ее вердикт и снова строго требовал: – Какие оперативные действия?

Когда всех приняли и распределили по операционным, процедурным и палатам экстренной помощи, а Вера переоделась в свою одежду, ее нашел Васильев и удивился:

– А что ты здесь?

– Переодеваюсь, – расстроилась такому ужасному вопросу Верочка, решив, что не подошла она им и сейчас ей откажут в месте.

– Уже пять минут назад должна у завотделением сидеть и график дежурств получать! – строго отчитал он.

– Вы меня берете? – обалдело уставилась на него девушка.

– Я еще из ума не выжил упустить такого специалиста, – усмехнулся ее растерянности Васильев, как-то по-отечески положил руку ей на плечо и пообещал: – А насчет того, как тебе институт закончить, подумаем. Василий сказал, ты талант. А пока я тебя подучу.

Вот уже почти два года она в Москве. Мама все уверенней ходит, уже и на улицу выходить начала и все-таки взяла двоих учеников, больше ей не по силам пока, и то для них с бабушкой подспорье. Институт так и остался несбыточной мечтой, которая все меркнет и меркнет тающим миражом, по мере того как течет незаметно-стремительно время. Смонтировать и состыковать хоть как-то необходимость зарабатывать и очное обучение ни у Веры, ни у замечательного человека Василия Николаевича никак и не получается. Через несколько месяцев ей двадцать восемь лет стукнет, и что дальше с учебой?..

Шестой, самый сложный курс. Вера его уже наизусть знает, штудируя в свободное время учебники и чьи-то старые конспекты лекций, которые дал ей Василий Николаевич! Но сдать экзамены экстерном ей не разрешил ректорат.

Вот такая жизнь.

Бывает, что, как ни стараешься, ну не можешь преодолеть вставших на пути препятствий, и все! Вот какая-то непробиваемая судьба! В жизни и не то бывает, Вера такого на работе насмотрелась и таких житейских историй наслушалась, что свои трудности кажутся чем-то из серии «Повезло необычайно!».

В принципе, согласна – повезло! В первую очередь с замечательными людьми, с Василием Николаевичем, который не пожалел ни времени, ни настойчивости, и по кабинетам министерским ходил, но добился, чтобы Верину маму приняли в клинику и сделали серию необходимых операций. А казалось бы, что ему какая-то там студентка и уж тем паче ее мама? Вы представляете, сколько у него студентов, талантливых в том числе!

Повезло необычайно с Виктором Аркадьевичем. Он не просто принял над Верой шефство, он учил ее, брал на все самые сложные и трудные операции, показывал, что делает и как, рассказывал, ставил ассистировать, зашивать и ценил очень и не забывал похвалить. И лично помогал так составлять графики, чтобы у нее получилось практически полторы ставки, да еще как можно больше дежурств с ним.

И с Милкой повезло, с ее врожденной нелюбовью к хозяйственным делам и столь же сильной любовью к жизни в полной чистоте, порядке и комфорте, да так, чтобы все педантично по полочкам.

Где-то даже с Владом повезло Вере. Поэтому она завтра пойдет на день рождения Милки и будет терпеть компанию пафосных друзей и нужных людей Влада.

На этом моменте любая нормальная женщина задумается над убивающим все хорошие начинания глобальным вопросом – что надеть? Если учесть, что Вера простая медсестра, а компания, в которой придется находиться, богатый тусовочный контингент с перебором чувства собственного величия…

Но насчет определения «простая» Милка бы, как и большинство знавших Веру людей, поспорила. Вот чего-чего, а простоты народной в Вере ни на грамм. И к этому еще парочка нюансов. Первый: Вера обладала врожденным, изысканным вкусом. Второй: она – девушка довольно закрытая, никаких откровений, вся в себе, не сухарь, педант и зануда, нет, наоборот, любит пошутить, посмеяться в компании, внимательна к людям, но все, что касается ее личного пространства и переживаний, закрыто для окружающих, и это добавляет ей некой интригующей загадочности.

Еще про один момент надо рассказать издалека и отдельно.

Помимо дара врачевания, умения концентрироваться на работе, вспоминать в нужный момент все необходимое и стремительно соображать, имелся у Верочки еще один, скорее не дар, а наказание какое-то. Ее словно притягивало туда, где кому-то требовалась медицинская помощь. То в автобусе у кого-то сердечный приступ случится, то велосипедист перед ней упадет и разобьется, то на остановке кому плохо станет, то в метро – не перечесть! Мама утверждает, что это у тех людей сильные ангелы-хранители, которые и приводят Веру в нужные место и время, чтобы она их спасла. Как угодно можно назвать и какой угодно мистики понавыдумывать, но удовольствия мало, честно говоря.

Вера бы предпочла, чтобы они, ангелы те хранители, приводили кого-то другого, ну или для разнообразия хоть чередовали ее «вахты спасения». Но пока «Скорой помощью» ей приходится работать довольно часто. Верочка, повздыхав и смирившись со своей участью, собрала что-то вроде экстренной аптечки, в которую сложила некоторые препараты-таблетки, бинт-вату, жгут, ну, и, разумеется, йод с перекисью. Это после нескольких раз, когда под рукой не оказывалось элементарных таблеток.

Так вот, ближе к наряду. К теме, как говорится.

Наверное, с полгода назад, ожидая зеленого сигнала на переходе, она и другие пешеходы заметили странно едущую машину, вихляющую из стороны в сторону. Проехав переход, автомобиль резко свернул и уткнулся неуклюже в тротуар колесом метрах в трех за пешеходной зеброй. Включился зеленый, и пешеходы двинулись вперед, а Вера, вздохнув тяжко, пошла смотреть, что с водителем. С ним что-то случилось, она не сомневалась.

Водителем оказалась женщина, хорошенько «за», но прекрасно сохранившаяся, выглядевшая очень дорого, под стать роскошной машине, которой управляла, «оттюнингованная» до возраста лет тридцати. Глаза закрыты, откинутая на подголовник голова. Распахнув пассажирскую дверцу переднего сиденья, встав на него коленом, Вера потянулась, проверила пульс – фигово вообще-то бьется.

– Где болит? – спросила она у женщины.

Та открыла глаза, повернула голову в ее сторону и ответила, явно с трудом:

– В груди очень сильно болит и рука отнялась, не чувствую.

– Так, – строго распорядилась Вера. – Не делайте никаких движений, я вам помогу.

Выбралась из машины, вызвала «Скорую», красочно расписав, какого денежного, а возможно и политического уровня пациентка, и свой первичный диагноз: «инфаркт», чтобы оперативнее приехали, не расхолаживались, и, обойдя машину спереди, распахнула дверцу водителя и занялась помощью пострадавшей.

Женщину звали Эльвира, как потом Вера узнала, и оказалась она на самом деле очень, очень… Ну, все поняли. Врачам удалось ее спасти, хоть и инфаркт был тяжелый, но с Верой даме повезло сказочно. Что она и оценила по достоинству.

После выздоровления Эльвира нашла Веру на работе и огласила свою волю прямо в холле их хирургии.

– Вы спасли мне жизнь, – сказала конкретно и строго, без каких-либо проявлений лишних чувств. – А моя жизнь, милочка, стоит весьма и весьма дорого. Денег я вам не предложу, это по-халдейски как-то и унижает мое достоинство, но отблагодарить вас намерена, и так, как считаю нужным. Завтра у вас выходной, я узнавала. Прекрасно. В двенадцать часов дня за вами заедет мой водитель.

Спорить Вера не стала, как и намекать на то, что деньгами взяла бы с удовольствием и не поморщилась этическим зудом, ей как раз надо бы косметический ремонт в маминой квартире сделать.

Эльвира выразила свою благодарность иным образом. Она провела Веру по самым известным бутикам и преподнесла ей в подарок вещи. Честно говоря, новый гардероб – три платья, туфли и сумочку к ним; два классических костюма, брючный и с юбкой, туфли к ним и пару блузок; несколько миксов: юбка, брюки, блузки, жакет и пиджак для повседневной носки; пальто, высокие сапоги к нему, а также аксессуары: косынки, ремни, дорогую бижутерию, две сумки и несколько комплектов великолепного нижнего белья.

Вера принялась категорически отнекиваться, сумма подарка была совершенно несусветной для нее, безумной какой-то, ненормальной, но Эльвира быстро и безапелляционно пресекла все отказы:

– Как я уже упоминала, моя жизнь стоит гораздо дороже. Это все копейки по сравнению с ее ценностью. И потом, посещение магазинов мне доставило огромное удовольствие, у тебя великолепная фигура и прекрасный рост, на тебе вещи сидят роскошно, идеально, как на королеве. Класс! На сегодня, пожалуй, хватит, ну а я еще подумаю, что хочу для тебя сделать.

Слава богу, больше она не появлялась, видимо, думает. А Вера стала обладательницей великолепных вещей, Милка в шоке пребывала несколько дней. У подруги очень даже продуманный гардероб, состоящий только из дорогих вещей известных марок, но собирала она его по крупице, откладывая деньги, держа в голове что и с чем носить и сочетать, она вообще в этом вопросе барышня весьма серьезная, специально училась, что и как надо носить, на курсы имиджмейкеров ходила, вытравливала из себя провинциальность, приобретала столичный лоск.

– В нашей профессии, – делилась Милка житейскими мудростями, – впрочем, как и везде, встречают по одежке и внешнему виду. Не зря же альфосы, гоняющиеся за богатыми дамочками, и аферисты разных мастей начинают свою деятельность с того, что покупают самую дорогую классную обувь и часы. А в нашем цеху вообще как на минном поле: один неправильный прикид, дешевая блузочка – и все, ты скатился на пару ступенек. Это тебе хорошо, ты внутри себя чувствуешь, как, что и с чем надеть, что носить, и дешевок никогда не покупала, предпочитала пусть одно, но настоящее, я же помню, как ты в школе одевалась и здесь, в институте, а мне этому пришлось несколько лет учиться. Специально и за деньги!

Вера никогда не задумывалась, что у нее там врожденное, а что нет, это просто часть ее самой и все, мама так учила и бабушка, а Милка вон, оказывается, завидовала и пыталась подражать всячески, в чем и призналась. Вера вообще себя чувствовала, ощущала и воспринимала как личность совсем не так, как оценивали ее Милка и другие люди, – проще, самой обыкновенной и не очень везучей к тому же.

Ну, вернемся к сути.

День рождения подруги ее спонсор Влад наметил отмечать в одном из самых крутых клубов Москвы. Ну а то где же? Любил он все «самое», тщеславен, куда ж деваться, к тому же в чем-то большой рисовщик, да и бог с ним. Вере казалось, как можно что-то отмечать, когда громыхает музыка и не слышно не только гостей, но и самого себя? Но Милка объяснила, что это клуб для весьма солидных и богатых людей. Танцпол с баром и столиками отдельно на первом этаже, а на втором, устроенном как большой балкон над танцующими, есть более приватные столики, а еще чуть выше, за звукоизоляционными экранами, находятся столы для компаний. Если захотят гости, официант закроет эти экраны и двери, и образуется что-то вроде уединенного кабинета, где можно и в караоке попеть, или провести неформальные переговоры или приватный банкет. Словом, все предусмотрено – от танцевального беспредела до строгой деловой обстановки – любой каприз, как говорится, за ваши доллары.

Ну, раз клуб, то и наряд должен быть не классически строгим, и Вера выбрала одно из подаренных Эльвирой платьев – сине-фиолетовой расцветки, без рукавов, приталенное, с глубоким, но приличным вырезом, в котором чуть виднелась ложбинка между грудей, отрезное, с интересно скроенной юбкой до колена. К нему у нее имелась шаль насыщенного синего цвета в тон глазам, подаренная Васильевым и его женой Вере на день рождения, и сочетающиеся с нарядом туфли и сумочка.

При такой яркой расцветке одеяния украшения были лишними, и Верочка надела только кольцо с сапфиром – старинная семейная реликвия, еще бабушке Василисе Мироновне перешло по наследству от ее бабушки, а как вы думали, конечно, овеянное легендами и тайнами. Очень дорогая вещь. И великолепная ювелирная работа. Собственно, это единственная драгоценность в их семье. Вера редко ее надевала, и каждый раз кто-нибудь начинал уговаривать продать кольцо.

Увидев Веру готовой к выходу, «при полном параде», Влад обалдел – выпучил глаза и несколько минут не мог ничего сказать, так и смотрел потрясенно, зато Милка высказалась:

– Ох-ре-неть! – обходя Веру по кругу, заценила подруга. – Блин, прямо королева! Ты просто потрясающе выглядишь!

– Спасибо, – оценила Вера откровенность Милки, не присущую женщинам в подобной ситуации.

– Да уж, Вера, удивила, – заговорил Влад и подпустил бестактность. – Даже представить не мог, что ты женщина такого уровня.

– Я женщина такого уровня, – подтвердила холодноватым тоном Вера.

– И работаешь простой медсестрой, – напомнил Влад.

– Великие русские княжны и графини, оказавшись в эмиграции без средств к существованию, делали вышивки и плели кружева, работая белошвейками на Коко Шанель. Но от этого они не переставали быть аристократками.

– Это-то да, – вздохнул Влад и вдруг оживился идеей: – Слушай, а давай тебя раскрутим? Я даже знаю, какому продюсеру это предложить, а? И Мила поможет. Начнем с телевидения, с ток-шоу всяких, приглашенным гостем, а там сериалы, показы мод. А что, по-моему, в кадре ты будешь роскошно смотреться.

– Спасибо, нет, – чуть наклонив голову в неком благодарном движении, сухо отказалась Вера и тактично напомнила, чей сегодня вообще праздник. – Я понимаю, что несколько ошарашила вас трансформацией из затюканной медсестры в почти светскую даму, надеюсь, этот шок быстро пройдет. Мила, я-то что, а вот ты действительно великолепно выглядишь, просто шикарно!

– Да? – довольно улыбнулась Милка. – Я специально тебе это платье не показывала, хотела, чтобы ты оценила в полной экипировке.

– Роскошь! – оценила Вера намеренно несколько преувеличенно, чтобы переключить внимание и Влада, и самой Милы на виновницу торжества. – Тебе очень, очень идет. И серьги великолепные. Ты потрясающе выглядишь.

– Это все Влад, – нежной кошечкой подластилась к любимому Милка, взяв его под ручку и посмотрев на него влюбленными глазами. – Его подарки.

– Шикарно, – поддала Вера похвалы. – Великолепный вкус у вас обоих.

– Ну, это еще не все подарки на сегодня, – довольный такой похвалой, пробурчал Влад, быстро чмокнул Милу в губки и распорядился бодренько: – Все, девочки, поехали! Такси уже ждет!

Гостей Вера насчитала около двадцати человек – кто-то уже пришел, кого-то только ждали, а кто-то, быстро поздравив, подняв тост и немного закусив, отбыл, сославшись на неотложные дела. Веру гостям Влад представлял сам:

– Подруга Милены, Вера.

И более ничего. Услышав это первый раз, Вера посмотрела на Влада, и они обменялись понимающими взглядами – она ироничным, чуть приподняв бровку, он несколько извиняющимся, но настойчивым. Да ей-то что? Хоть кем назови, если тебе так удобней, ей дела нет ни до кого из этих напыщенных, холеных, перекормленных людей.

Ну, не все так безнадежно, отметила она и несколько интересных личностей в компании, вполне вменяемых, без понтов напыщенных и хронического заболевания манией величия. Очень даже интересных людей. Верочке отвели место рядом с Милой скорее для поддержания подруги в этом обществе, чем из каких-то политических расчетов, но первое время Мила за столом практически не сидела – встречала вместе с Владом гостей у входа в кабинет, принимала поздравления, цветы и подарки.

Кстати, как назвать эту комнату, Вера так и не определилась. Банкетным залом не очень-то подходило – традиционные стол и стулья отсутствовали, зато были удобные мягкие диваны с двух сторон от двух полукруглых столов, замысловато приставленных друг к другу. Стен как таковых тоже не наблюдалось – только одна, задняя, от которой расходились прозрачные модули-экраны, упомянутые Милой, сейчас закрытые по всем трем сторонам для создания уединенности, и такая же прозрачная высокая дверь, имелись еще и плотные шторы, которые при необходимости можно было задвинуть, создавая полную камерность. Банкетный кабинет, решила Вера, ну пусть будет так.

Ну, вроде бы основной поток гостей прибыл, все расселись по местам, подняли первый тост, за ним почти сразу и второй, закусили, немного расслабились. Тут подошли запоздавшие гости, Влад с Милой поднялись встречать, провожать к их месту за столом, снова прозвучал тост, шустрые официанты поставили еще один букет в заранее заготовленные вазы. Словом, обычная застольная суета любого банкета, невзирая на модерновые выпендрежи в дизайне интерьера и непомерную крутость заведения, все, как и в столовой номер пять, закрытой на банкет по поводу юбилея главбуха чулочной фабрики.

Милка находилась в приподнятом настроении, практически не сидела на месте: то встречая гостей, представляя друг другу тех, кто незнаком, то занимаясь организацией – порхала виновницей торжества и хозяйкой мероприятия. И Вера, наблюдая за ней, вдруг отчетливо поняла, что Милке все это нравится необычайно, это и есть ее стихия, ее жизнь – тусить в обществе известных и богатых людей, держать в руках проведение мероприятия, руководить подчиненными и нанятыми работниками – это ее воздух! И совершенно неважно, что здесь собрались нужные Владу люди, и неважно, насколько они приятны лично ей, – Милка в своей стихии, да еще и в роли виновницы торжества – вот ее кайф, ее праздник.

Вечер шел своим чередом, большая часть собравшихся уже хорошо поддала, когда Влад, поговорив с кем-то по телефону, как-то вдруг оживился, обрадовался, поднялся и позвал за собой Милку встречать совсем уж припозднившегося гостя.

Вера и ее сосед по столику, вполне приятный мужчина лет шестидесяти, Виктор, как он представился, держа бокалы с вином в руках и откинувшись на спинку дивана, вели неспешную беседу, как ни странно, о музыке. Они весьма увлеклись разговором, выяснив, что оба являются поклонниками самого известного сейчас тенора Йонаса Кауфмана. Громкие восклицания гостей, приветствовавших того, кто так припозднился, отвлекли Веру и ее собеседника от увлекательного разговора, она повернулась в сторону входа и увидела….

Егор Бармин передал Милке букет крупных пурпурных роз на длинных стеблях, стильно обмотанных широкой лентой в тон цветам, протянул ей еще какой-то презент в большом подарочном пакете, и что-то говорил, улыбаясь. И улыбка эта была весьма далека от открытой и искренне радостной, скорее нейтрально светская холодность и отстраненность читались в ней.

Вера смотрела на него и переживала потрясение такой силы, что, пожалуй, квалифицировала бы его как шок. Пусть и легкий, но шок.

Выглядел Егор… Это был другой человек, не тот, с которым она познакомилась на майском холодном поле боевом. Брат-близнец того Егора Бармина. Злой брат-близнец.

Он производил впечатление уверенности и властности давно богатого человека, несколько надменного, холодного. Весь – от длинных прядей стильной стрижки до подошв безумно дорогих известной марки туфель и часов на руке – богатство, власть, влияние.

На какое-то мгновение Вера даже засомневалась, а он ли это действительно, бог знает, может и на самом деле близнец какой? Но сомнения тут же развеял позабытый ею сосед.

– А, это Егор Бармин, – услышала она его замечание.

– Вы его знаете? – повернув голову к собеседнику, спросила Вера.

– Ну, его многие знают, он личность известная и яркая, – туманно ответил сосед по столу.

Она не стала задавать вопросов и расспрашивать о яркой личности нового гостя, а, перекинувшись какими-то незначительными фразами с мужчиной, чтобы не выказывать неуважения, снова перевела взгляд на Бармина и все смотрела и не могла поверить такой метаморфозе. Где тот Егор, которого она запомнила? С его задорной лукавой полуулыбкой, с той лихо сдвинутой на затылок фуражкой, с его юмором? Где тот человек, который в один момент оценил ситуацию и ринулся помогать, не спрашивая ни о чем? Где тот Бармин, загадочный, интересный, который смотрел на нее заинтересованным мужским взглядом и посверкивал откровенно глазами?

Сейчас она видела человека, отвечавшего на приветствия, пожимавшего руки мужчинам, здоровавшегося легкими поцелуйчиками со знакомыми дамами и улыбавшегося пустой, отстраненной светской улыбкой. Она так задумалась, рассматривая его, что в первое мгновение не сообразила, что Влад подвел гостя к ней.

– Познакомься, это Вера, подруга Милы, – представил он и повернулся к даме: – Вера, это мой друг Егор Бармин.

– Очень приятно, – отстраненно, как совершенно незнакомому и малоинтересному человеку, протянул он ей руку, сохраняя на губах дежурную светскую улыбку.

– Добрый вечер, – только и смогла ответить Вера, никак не разделяя мнение о приятности момента.

– Ну, идем, сядешь рядом, – потащил его от Веры Влад, весь на своей волне, уже в легком подпитии, в стадии подъема и бурного веселья. – И штрафную за опоздание!

Бармин отпустил ладонь Веры и отвернулся – как забыл сразу и навсегда о ее существовании. Отправился штрафную пить с другом.

А Вера расстроилась ужасно. Как-то совсем тягостно и мерзко на душе стало.

Да что же это такое?! Что, нормальных адекватных мужиков совсем не осталось?! Он ей понравился тогда именно харизмой какой-то подлинности, задором, юмором, мужской внутренней силой, чувствовавшейся в нем, умением брать ответственность на себя, и еще интересом к ней, таким истинным, мужским.

А это что?!

Это нормальный мужчина, что ли? Так откровенно проигнорировал ее и дал понять, что не только не помнит, кто она такая, но и особо знать этого не желает – не его уровень, не его полет! Это что?!

И то, что она приняла за врожденное чувство юмора и готовность улыбнуться хорошей шутке, в этом тусклом клубном свете казалось циничной, надменной насмешкой над людьми.

– Вер, ты чего загрустила? – весело спросила, привалившись к ее плечу, немного захмелевшая Милка и предложила: – Идем танцевать?

Танцевать сегодня Вера не собиралась. Отпахала ночную смену, поспала пару часиков, а потом с Милкой по магазинам. Подруга запланировала соорудить небольшой фуршетный закусон, прекрасно зная, что часть гостей обязательно потребует продолжения, во сколько бы они ни ушли из клуба, и все потащатся к ним домой – так всегда получается. Вот они с Верой и приготовили всяческих закусочек, убрали их в холодильник и разбежались собираться – Милка в салон, а Вера своими силами, салоны ей не по бюджету, раз в три месяца подстричь концы длинных волос, и все – маникюр-педикюр сама, как и укладку, и макияж праздничный. Так что к вечеру ей хотелось не гулять, а спать или хотя бы поваляться у телика на диване. А завтра ей, между прочим, во вторую смену.

Но сейчас Вера с удовольствием вообще бы ушла с этого праздника богатой жизни, так расстроилась от этой неожиданной встречи. Даже не расстроилась, а чувствовала себя какой-то прибитой, словно ей откровенно нахамили без повода.

Уйти сейчас не получится, может, чуть позже, а вот сбежать на танцпол вполне. И она постаралась переключиться, отдавшись музыке и танцам. Там ее и нашел сосед по столу Виктор, и пригласил на танец, как раз зазвучала медленная мелодия, а после они вышли проветриться на широкую веранду, поговорили о неадекватной громкости большинства клубных программ и о влиянии таких звуков на здоровье человека. Вернулись назад к застолью, к его уже ощутимо прибавившим градусов и шумности участникам.

Первым делом, войдя в комнату и не отдавая себе отчета, Вера сразу же нашла взглядом Бармина, вальяжно развалившегося на диване. Одну руку он закинул на спинку, в другой держал бокал и разговаривал с дамой, сохраняя скучающе-отстраненное выражение лица.

«Напиться, наверное, было бы сейчас самое то!» – тоскливо подумала Вера, чувствуя в горле горчащий привкус от разочарования и какой-то почти детской, то есть страшно несправедливой обиды.

Вот не зря она так не хотела идти на этот день рождения! Вот не зря же!

* * *

Егор выходил из министерства, где только что удачно подписал договоры, когда ему позвонил Карим. Вообще-то его звали Владислав Каримец, и был он его бывшим московским одноклассником, но друзья звали его Карим. Сказать, что Влад был близким другом Егора, нельзя, у него вообще близких друзей единицы, и некоторые из них люди весьма и весьма неординарные, мягко говоря, но с Владом они всегда поддерживали дружеские отношения. Точнее сказать, это Каримец, сколько его помнит Егор, старался с ним дружить и всячески укреплять и сохранять эту дружбу, особенно когда жизнь и, можно сказать, карьера Бармина сделала такой интересный зигзаг.

– Привет, Егор! – празднично-радостным тоном поздоровался Влад.

– Привет, Карим, – улыбнулся, заражаясь его настроением, Егор. – Ты что такой веселый?

– Ну, во-первых, узнал от Костика, что ты в Москве, а во-вторых, у Милы день рождения. Ты приглашен и не можешь отказаться!

С Милкой, любовницей Влада, Егор виделся пару раз. Как-то в ресторане они втроем обедали, в другой раз они с мужиками у нее в доме «заседали», а она им накрывала-подавала, а после двоих из компании развозила по домам на своей машине. Про девушку Бармин все понял при первой же встрече, и надо отдать должное, она совершенно не маскировалась под наивную «розу в бутоне», которую посетила большая бескорыстная любовь, а вполне открыто высказывала свои жизненные позиции и ожидания, что, с его точки зрения, заслуживало уважения.

Собственно, это дела и трудности Карима. Как человеку нравится, пусть так и живет, лишь бы другим не мешал. Вот только Иринку, жену Влада, Егору всегда было немного жаль, она хорошая тетка, отличная мать и хозяйка, и выглядит прекрасно, и знает обо всех многочисленных «леваках» мужа, но почему-то терпит… Значит, это ее личные дела и трудности выбора. Но приходить к ним домой, когда Ирина искренне радуется ему и гостеприимно принимает, а после или до того встречаться где-нибудь с Владом в присутствии его любовниц Егору не нравилось.

– У меня сегодня дел еще под завязку! – предпринял вялую попытку отказаться Бармин, не очень-то ему хотелось на этот день рождения, да и представлял он, что там соберется компания исключительно нужных Владу людей.

– Ну не до ночи же! – уговаривал Карим. – Придешь, когда освободишься, и никаких отговорок! Не виделись черт-те сколько, посидим, выпьем! Отдохнешь, потанцуешь, девочек снимешь, если захочешь!

«А и ладно», – решил Егор. Отдохнуть-то не мешало бы, к тому же вылет у него только завтра вечером, можно и потусить. А насчет выпить, так это к нему относилось весьма условно – пил Бармин очень мало, не больше пары-тройки стопок настоящей водки, и все об этом знали, и уж если приглашали к себе, то обязательно утруждались достать настоящую водку. Кстати, именно Егор познакомил большинство своих московских друзей с удивительной женщиной – Марфой, известной травницей и целительницей, живущей в ста километрах от Москвы, которая сама делала исключительную водку по старинным рецептам, и всем советовала следовать ее примеру, а не «травиться химищей страшной». И уж, насколько Егор знал Влада, тот такой водочкой запасся, раз наметил зазвать друга.

Ладно, сходит – посидит, пообщается.

Поднимаясь по ступенькам на элитную «галерку», Егор через стеклянные стены успел немного рассмотреть гостей Влада, заметил несколько знакомых, и отчего-то зацепился взглядом за незнакомую девушку – что-то в ней показалось ему интригующим. Не разглядеть толком – притушенный свет, да и сидит она, откинувшись на спинку дивана, вполоборота. Но уже вошел, услышал приветственные восклицания из-за стола, покивал, махнул ответно и, переводя взгляд на встречавших его Влада и Милку, на мгновение тормознул взглядом на заинтересовавшей девушке… и почувствовал, что его словно окатили холодной водой.

Медсестричка, санинструктор Верочка! Та майская «фронтовая» Верочка, которую он так часто вспоминал и все поругивал себя, что не нашел.

И она в этой компании?! Вот с этим Виктором?! Твою ж мать!

Он быстро отвернулся, больше на нее не смотрел, говорил дежурные фразы, преподнес букет и две песцовые шкурки, часть из тех, которые привез с собой во взяточном расчете и необходимости презентовать там, где деньги не берут.

С Владом обнялись, ритуально похлопали друг друга по спинам, и Карим повел представлять друга гостям, с которыми тот не знаком.

– Вера, подруга Милы, – представил он.

А Егор отметил и заметил все сразу – и насколько она хороша сегодня, просто необыкновенно, и даже румянец не потускнел на щеках, и как ей фантастически идет этот наряд и эта шаль в тон глаз, делающая их еще ярче и выразительней, и стоимость ее наряда оценил, и фирму прикинул, и удивительную драгоценность на пальце, необычную и ой какую дорогую, на подделку не похоже. Подруга Милы, значит!

«По «цеху», видимо! – зло подумалось ему. – Простая хирургическая сестра, говоришь! Ах да, пардон, старшая!»

Его накрыло яростью и обидой не только на нее, на себя! На то, что повелся тогда в мае, как дурак, совершенно честно принял ее за настоящую, чистую, искреннюю девушку, которая к тому же, забывая себя, исполняет свой долг, как бы высокопарно это ни звучало. И радовался, что вот же есть еще такие девчонки истинные, замечательные, сильные, красивые личности.

И вот с этим Виктором?! Известным на всю Москву постаревшим плейбоем и бонвиваном? У которого, с периодичностью раз в год, меняются содержанки, и возраст их все меньше и меньше? Да, насколько Егор слышал, Виктор щедрый мужик и своим женщинам платит не скупясь. Но ему под семьдесят, и поговаривают о его несколько странных сексуальных наклонностях. И что, вот эта Верочка с ним? А на какие денежки она так одета, на зарплату медсестры, что ли? А этот перстень? Такую вещь Виктору этому не потянуть. Значит, был любовник побогаче? Или есть параллельно?

Бармин дурел от своих злых, жалящих мыслей, от желания подойти к ней и высказать все это, а еще встряхнуть хорошенько и поинтересоваться, кого и зачем она играла в мае. Для чего? В поисках богатого покровителя? На такие мероприятия мужики не за тем ездят, чтобы их ловили расчетливые охотницы.

Он не сводил с нее взгляда, следил незаметно, продолжая слушать Влада, разговаривать с кем-то еще, есть, чувствуя в любом блюде привкус горечи разочарования, и на автомате подмечая детали, мелочи, например, что она только изображает, что пьет, поднося ко рту бокал, а на самом же деле только губы мочит.

И все спрашивал себя: «Как же я мог так лохануться, так сильно ошибиться в человеке?» Он тертый, хитрый и многомудрый мужик, считывающий безошибочно в душах, его вообще без вариантов обмануть, он мир по-другому, чем большинство людей, слышит, видит и чувствует. Совершенно непонятно, как он мог повестись на строгий и одновременно необычайно женственный образ – роль, которую она разыгрывала перед ним с какой-то только ей известной целью?

Когда Вера с Милой пошли на танцпол, Бармин не удержался, поднялся с дивана и, держа в руках непонятно за каким чертом бокал с вином, которое пил крайне редко, и уж не сегодня точно, двинулся к ажурной балюстраде, ограждающей балкон второго этажа, и нашел взглядом подружек внизу на танцполе.

Зазвучала медленная мелодия. Он увидел, как Веру пригласил Виктор, а Милка, кивнув им, стала пробираться сквозь танцующие пары к остальным гостям.

«А она хорошо смотрится в танце и красиво двигается», – отметил про себя Бармин и, продолжая наблюдать за Верой, не заметил, как к нему подошла Мила.

– Ты что, тут один? – заботливой хозяйкой поинтересовалась она и проследила за его взглядом. – А, Верочкой заинтересовался, – усмехнулась Милка, понаблюдала какое-то время за танцующими и посоветовала: – Забудь, она тебе не подойдет, ты в Москве редко бываешь, а она девушка занятая, у нее свой плотный личный график.

Бармина просто порвало!

Значит, плотный личный график! То есть не один Виктор ее «окучивает», имеются и другие «папики»! В этот момент музыка закончилась, и он увидел, как Виктор, деликатно придерживая даму под ручку, выводит ее из танцзала на веранду.

Ну, тут ушаночку-то Бармину сорвало! Практически напрочь!

Он чувствовал себя, как тертый мошенник, обведенный вокруг пальца другим, гораздо более умелым профессионалом и потерявший все сбережения подчистую. И главное, Егор не понимал – зачем?! На кой ей понадобилось играть с ним в хорошую девочку?!

Он вспомнил, как пришел тем вечером в госпиталь. Весь день думал о ней, вспоминал, прикидывал, куда предложить ей пойти, о чем поговорить, и даже словил бациллу романтизма и насобирал маленький символический букетик полевых цветов, в духе исторической достоверности. Но давешний хирург Виктор Аркадьевич сказал, что Верочке пришлось сопровождать раненого в область и она больше сюда не вернется. Сказал и посмотрел выжидающе, явно предполагая, что Егор попросит ее координаты, телефон или спросит о чем. Но Бармин постоял, думая, спрашивать или нет? И решил почему-то, что нет.

А потому что, на минуточку, он живет и работает за полярным кругом, хрен знает где, в диких и прекрасных местах, а девушка Вера, как он узнал от другой медсестрички из госпиталя, обитает в Москве. И что? Летать в Москву и ухаживать? Или предложить сразу переехать к нему? Подумал и не спросил.

Потом несколько раз за этот месяц его подмывало узнать у Кости Агапова ее координаты. Костя дружил с организаторами этого патриотического клуба, а у тех имелись списки всех, кто принимал участие в реконструкции, и девушку Веру он нашел бы за полчаса. Думал. И вспоминал ее фантастические глаза, убойную улыбку и ямочку на щечке, и выбившиеся из прически тонкие светлые прядки…

И не стал разыскивать. Он слишком занятой человек. По-настоящему занятой! У него физически нет времени ни на какие ухаживания и разведения марлезона вокруг барышень. Но частенько вспоминал ее, немного корил себя за то, что не нашел, ну а вдруг сложилось бы что-то интересное. Хотя бы одна ночь.

Ну вот, искать не понадобилось, сама нашлась! Так лучше бы не находилась!

Ох, не зря ему так не хотелось идти на этот день рождения! Вот не хотелось же!

Еще некоторое время Егор поварился в своем тяжелом настроении, наблюдая за ней, а потом вдруг подошел и, прервав ее разговор с уже совсем захмелевшей Милой, пригласил на танец, скорее приказал.

– Идемте, Вера, потанцуем! – достаточно строгим тоном заявил Бармин и протянул ей руку.

– Иди, иди, Верунчик, потанцуй! – пьяненько радовалась Милка.

– Ладно, – неохотно согласилась Вера, скорее чтобы отделаться от подруги.

Снова заиграла медленная композиция, правда, пока они дошли до танцпола, отзвучала уже половина, но им было все равно – они сейчас стали дуэлянтами, и оба это чувствовали.

– Ну что, как там поживает ваш раненый? – холодно спросил Бармин, закружив ее в танце.

– Значит, вы все-таки изволили меня узнать? – усмехнулась невесело девушка.

– Да, и предпочел не афишировать это в данной компании.

– Понятно, – неверно истолковала его ответ Верочка и, когда они сделали поворот, ответила: – У Ивана все в полном порядке, он полностью поправился.

– Это хорошо, – так же холодно сказал Егор и добавил: – А я узнал, что тот выстрел оказался роковой случайностью, каким-то образом в диск автомата попал боевой патрон.

– Да уж, роковая случайность, – вторила ему холодностью она.

Теперь настала очередь Егора неверно истолковать ее слова, услышав в них личностный подтекст, как той их встречи, так и этой.

Танец закончился. Они остановились.

– Пожалуй, мы с вами простимся, – светски сообщила Вера. – Мне пора уезжать.

– Пожалуй, провожу вас и вызову вам такси, – ответил ей по-светски Бармин.

Вера молча кивнула и пошла за своей сумочкой и шалью. Нужно было еще предупредить Милу о своем отъезде. Егор двигался за ней. Проводил до выхода, отдал распоряжение охраннику вызвать такси и вышел вместе с ней на улицу.

– Собственно, мне тоже здесь больше нечего делать, – как бы скучая, заметил он, повернулся к Верочке и предложил: – Поедем ко мне, раз уж встретились.

Она нарочито медленно повернулась к нему и брезгливым тоном, чеканя каждое слово, ударила отповедью:

– Видите ли, Егор, я отношусь к себе с большим уважением и любовью, и доверить свое тело, безопасность и удовольствие человеку малознакомому, к тому же явно демонстрирующему полное неуважение к женщинам и ко мне в частности, не то что не могу, а не позволю себе никогда и ни при каких обстоятельствах. Даже близко подойти ко мне такой личности я не позволю. Думаю, у вас более чем предостаточно женщин, готовых исполнить любой ваш каприз, обратитесь к ним за услугами.

Подъехало такси. Вера королевской походкой, высоко держа голову, подошла к машине и собралась открыть дверцу. Но Бармин, хоть и оказался совершенно ошарашен такой отповедью наотмашь, но шустрости никогда не терял – опередил, проявив галантность, распахнул перед ней дверцу.

– Знаете, Егор, – уже собираясь садиться, вдруг остановилась она и «выстрелила» напоследок: – Уверена, что заниматься сексом с таким циником, как вы, невероятно скучно и совершенно не интересно. Прощайте.

И села в машину, а Бармин захлопнул за ней дверцу, засунул руки в карманы брюк, стоял и смотрел вслед удаляющемуся такси. И вдруг, запрокинув голову, расхохотался от души.

Нет, он не дурак, как заподозрил было, и все его прекрасные навыки остались при нем – он все правильно понял про эту девочку в тот первый раз!

Как она его словесно отшлепала, а? И фразу-то как закрутила, завернула, сложно выстроила – вот эдак, он бы не осилил такое нагроможденное построение, да еще и с ходу, на одном дыхании. Бармин умел красиво и азартно говорить, увлекать людей и направлять их в нужное ему русло, но предварительно продумав, прикинув, что и как скажет. А чтобы вот так, с лету. И глазами своими синими возмущенно сверкнула, и щеки от гнева алели румянцем. И контрольный выстрел не забыла! И взглядом подкрепила, и чертики в нем пляшут, и ямочка на щечке обозначилась, так развеселилась от своих слов!

И между прочим, он только теперь врубился, что уехала-то она одна, и никакой Виктор ее не сопровождал, и даже проводить не удосужился.

Нет, его никто не обманул, она настоящая, а то, что прикид дорогой и драгоценность серьезная на руке, так кто ему сказал, что она бедствующая медсестра? Может, она медик по призванию, а у нее богатые родители, или муж? Нет, муж вряд ли, она явно не замужем, это Бармин считывал с женщин в первую очередь, ну, значит, родители!

Но как же фатально они не поняли друг друга! Как могут два далеко не глупых человека так безнадежно друг друга не понять и не почувствовать? И что, он действительно сегодня вел и держал себя как законченный циник, не уважающий женщин?

А вполне может быть. Он иногда практикует холодно-циничный тон, в тех случаях, когда люди, вступающие с ним в контакт, малоприятны, беспардонны и требуется дистанцироваться или поставить на место. Ну, с этим-то фиг, а вот про девочку Веру пора собрать максимально подробную информацию!

И почувствовав, что снова загорелся интересом, и жизнь бурлит, и он, орел, как ни крути, на хороших девочек реагирует, Бармин почти бегом вернулся назад – расспросить с пристрастием Влада и Милу.

Ну, с пристрастием и не понадобилось – оба уже пребывали в состоянии доброго такого опьянения, когда уже пошатывает, с координацией трудности и громкость повысилась в паре с куражом, но головушку еще окончательно не снесло.

– А скажи-ка мне, Карим, – подсев к другу, развалившемуся на диване, весело потребовал ответов Бармин, – ты давно знаешь Веру?

– Верочку-то? – разулыбался пьяненько Влад. – Ну, сколько? Больше года, наверное, скоро уже два будет. А ты что, заинтересовался нашей Верочкой? – подозрительно уставился на него Влад и пальчиком погрозил: – Ты Верочку не обижай, она девочка хорошая. Анах… как его… – запутался в слове Каримец, но упорно пытался произнести: – Анахро… этот, изм. О! Анахронизм! Вот! Из интеллигенции глубинки. Правильная такая и недоступная. Королева.

– А ты пытался? – поднапрягся немного Егор.

– А то как же! – браво заявил Влад – Она же с Милой живет в одной квартире. Это Милка так придумала. Ну я подкатил и пф-ф-ф, – издал он звук, обозначающий облом желаний. – Она меня отшила. Заметь, словами. Я аж застыдился, как мальчишка. Представляешь, – и вздохнул тягостно. – Даже не припомню, когда так стыдился в последний раз. Но ты про нее лучше у Милки спроси. Они из одного города, к тому же подруги с детства. Она тебе про нее за милую душу все расскажет.

– А ты не боишься такой ее разговорчивости? – удивился Егор.

– Не-а! – усмехнулся Каримец и, загадочно улыбнувшись, поделился житейской мудростью: – Знаешь, проститутку снимают не для секса как такового, а для того, чтобы она сразу ушла. А содержанок заводят как раз для секса, но при этом чтобы она не грузила мужика вообще, не задавала вопросов, не имела к нему требований и претензий. Как только она начинает выяснять, когда ты приедешь, признаваться в любви и требовать жить вместе, она перестает быть содержанкой и становится любовницей. Тогда ее срочно надо бросать. – Он сделал несколько больших глотков из бокала, который держал в руке, и продолжил: – Из всех любовниц и содержанок, которые у меня были, Милка подходит мне лучше всех. Ты не думай, что она может рассказать кому угодно про кого угодно, только спроси, не потому, что она сплетница или дура, ей просто наплевать на людей. Она умнейшая баба, четко знает свою цель и стремится к ней. Секс с ней именно такой, какой я хочу, и она никогда не спросит: «Где ты был, когда приедешь, когда тебя ждать?» Никогда, и при этом, когда бы я ни приехал, днем или ночью, всегда готова к встрече со мной, прибрана, одета, подкрашена, и всегда наготове мои любимые блюда и вино. И она меня абсолютно понимает и поддерживает. Она просто такая же, как я. К тому же карьеру делает в той сфере, где я далеко не последний человек, и даже если мы расстанемся, никогда ничего про меня никому не расскажет. Я ж говорю, умная она у меня. А что касается Верочки, то Милка тебе лишнего тоже не расскажет, предложит спросить у нее самой.

Так и случилось. Пьяненькая и от этого сильно разговорчивая Милка изложила Бармину всю биографию подруги в подробностях и особо красочно про ее проблемы, но стоило ему затронуть тему личных отношений, Милка «включила» красный свет.

– В Верочку нашу постоянно влюбляются, – тягостно вздохнула она с неприкрытой завистью. – Но она, знаешь, такая строгая и очень закрытая. Вот дружишь с ней дружишь, смеешься постоянно, умеет шутить, юмор у нее классный, и вроде кажется, все про нее знаешь, а как подумаешь – ни фига! Она свои переживания в себе держит, это с детства у нее. Ты, знаешь, Егор, ты у нее сам спроси, если так ею заинтересовался. Но лучше другую девушку найди, не обижай Веру, ей и так в жизни досталось.

– Почему ты решила, что я ее обижу? – не очень-то удивился Егор, но спросил, скорее в виде поощрения за подробный рассказ, давая возможность высказаться опьяневшей даме.

– Ой, да всему миру известно, какой ты бабник бесчеловечный и что у тебя их тысячи было, – махнула на него ручкой Милка и пояснила: – Нет, понятное дело, женщины сами на тебя гроздьями вешаются, выбирай любую, бери, что хочешь, при твоей-то внешности, деньгах и должностях. Но, знаешь, ты вот из них и бери, а Верку не трогай. Она хороший человек.

На этом Милино красноречие иссякло. Запив высказывание остатками вина из бокала, Милка тяжело поднялась, постояла, покачалась, но цель определила и двинулась к мил дружку Владу.

Егор усмехнулся, наблюдая за ней, посмотрел вокруг на остальных участников празднования, большая часть которых стремительно приближалась к состоянию, когда единственный доступный способ передвижения – ползком. И, не предупреждая никого, вызвал такси и уехал. И улыбался всю дорогу своим мыслям. Про Верочку, хорошего человека.

Утро было добрым – в ровно противоположном, издевательском смысле.

Вера понимала, что ее трясут и орут что-то на ухо и надо проснуться, скорее всего, привезли тяжелого пациента…

– Сейчас встану, – отмахивалась она от назойливых рук и обещала в полном несознании: – Сейчас…

Ее разбудить – это надо сильно постараться. Очень сильно. Она всегда спала очень глубоким сном человека, хронически недосыпавшего годами и добиравшего сна в любых возможных условиях. Если Вера спала, то потревожить ее не могли ни крик, ни ор, ни музыка, ни телевизор, ни грохот чего-либо – вообще мало что могло ее разбудить. Только точная установка самой себе, когда надо встать, врожденные внутренние часы, ну и будильник.

Видимо, про него вспомнил тот, кто так старательно ее тряс и кричал, и в ухо Верочке замычала корова.

– Что? – тут же села она на кровати, открывая глаза.

– Вера! – обрадовалась необычайно Милка и, бросив будильник на постель, схватила подругу за руки и принялась куда-то тащить.

– Да не тащи ты меня, сама встану! – проворчала Вера, пытаясь высвободиться из ее рук. – Что случилось?

– Владу плохо! – прокричала Милка. – Я ору, ору, бужу тебя уже десять минут!

– Не ори! – так строго и требовательно приказала Вера, что Милка тут же заткнулась. – Спокойно скажи, что с ним.

И Верочка, быстро вскочив из кровати и слушая подругу, принялась спешно натягивать домашние легкие брючки и кофточку.

– Он задыхается, побледнел весь, говорить не может…

Вера прошла в угол, где была устроена небольшая гардеробная, отодвинула раздвижную дверку, достала оттуда пухлый медицинский саквояжик и быстро пошла в хозяйскую спальную, по пути спросив бегущую за ней Милку:

– Ты-то как? Тоже, смотрю, зеленая. И амбре от тебя убойное.

– Да как! – махнула безнадежно рукой Милка: – Хреново! Голова сейчас взорвется. Вчера мы сильно перебрали, половину не помню. Но я-то что, Владу совсем хреново.

Да уж, господину Каримец и на самом деле было совсем хреново. Сердечный приступ на фоне сильнейшей алкогольной абстиненции. И это на первый взгляд, не известно еще, что там с печенкой и поджелудочной. Хотя как раз известно и без диагностики – плохо с внутренними органами.

– Сколько выпили и что именно, спрашивать, как я понимаю, бесполезно? – на всякий случай уточнила Вера.

– Смеешься! – развела руками подруга. – Кто ж там считал.

– Так, ладно, – работала уже Верочка, – скажи, когда вы пить перестали? Ну, когда легли?

– Да час назад где-то. Может, и меньше, сейчас около семи, а последние гости в полшестого уехали. Влад вроде и вырубился сразу, а потом как начал стонать. Я проснулась, его растолкала, а он хрипит, стонет, кричит, что больно.

– Понятно, – кивнула Вера и пояснила ситуацию: – По-хорошему, надо «Скорую» вызвать. Плохо ему совсем. Но сначала необходимо сердечный приступ снять, а там решим, «Скорая» или своими силами справимся.

Хорошо сказать: «снять приступ», сделать сложнее – при таком тяжелейшем алкогольном опьянении большинство сердечных препаратов могут привести ровно к обратному эффекту – то есть к летальному. Проще говоря, не монтируются они с алкоголем, можно и помереть. Вот и выдумывай, что делать! Вера провозилась с Владом с полчаса, пока его не начало постепенно отпускать, он чуть порозовел, перестал задыхаться, смог говорить, острая боль отпустила, но общее состояние было еще очень тяжелым.

– Вот не зря же я собственного медика в доме держу и денег за квартиру не беру, – попытался пошутить Влад.

– Понятно, – не поддержала шутки Вера и поинтересовалась: – То есть алкоголь не меняет вашей сути?

– Нет, – серьезно ответил Каримец. – Только физическое состояние. А что ты от меня хочешь, благороднее я не умею.

– Да боже упаси, и так хорошо! – поспешила уверить Вера и спросила: – Ну что, «Скорую» вызывать или сами будем справляться?

– В больницу заберут? – выяснял возможные варианты развития событий Влад.

– Обязательно, – принялась объяснять Вера. – У вас сердечный приступ на фоне тяжелейшего алкогольного отравления, и первая помощь – это промывание желудка, а по-хорошему и кишечника, а потом уже и медикаментозная детоксикация.

– У меня сегодня вечером важная встреча, мне надо быть в форме.

– Ну, из больницы вас отпустят, если вы захотите, это же ваше здоровье.

– А ты можешь сейчас помочь?

– Могу, – снова подтвердила она, – только промывать желудок все равно придется, а это совсем несимпатичное зрелище и ужасные ощущения. А потом инъекции сделать и главное – капельницу поставить. Выдержите?

– Тогда приступай, а то я сейчас подохну! – и потребовал, и попросил он одновременно.

И она приступила. Промывала желудок с помощью «чашки Петри», ибо проглотить необходимое количество жидкости пациент оказался просто не в состоянии. Ему промыли в несколько заходов желудок, такая же процедура досталось и подруге Миле. После чего зеленую и обессиленную подругу-страдалицу Вера отправила в ближайшую аптеку за системой для капельницы и некоторыми препаратами. Пока несчастная ковыляла туда-обратно, а Влад спал обессиленный, сварила целебной каши – старинный семейный рецепт именно от такой «болезни».

Милке «по блату» досталась тоже парочка инъекций, после которых, наевшись целительной каши, она спала, закутавшись в плед и свернувшись калачиком, как обиженный ребенок, а с другой стороны кровати лежал Влад под капельницей и разговаривал с сидевшей рядом на стуле Верой.

– Я, знаешь, сильно как-то труханул, – признался он несколько удивленно. – Еще так сердце не прихватывало ни разу, побаливало, бывало. Ну когда переберешь да еще накуришься, я как выпью, всегда курю.

– Думаю, это не только сердце, – разъяснила Вера. – Вы же все прекрасно знаете и понимаете про неправильное питание, алкоголь, нервы и ночной образ жизни. Я бы настоятельно советовала вам обязательно сходить в хорошую клинику, сдать все анализы и пройти специальные исследования, чтобы проверить здоровье. А я вам и так, по хабитусу скажу, что у вас поджелудочная сильно угнетенная и печень увеличена и в тяжелом состоянии, да и гастрит уже во весь фронт…

– По чему скажешь?

– Хабитус, – повторила она, – это диагностирование по внешнему виду человека. Ну, когда доктор может по внешнему виду понять, чем человек болеет.

– А-а-а, – кивнул он и заинтересованно принялся расспрашивать: – То есть ты у меня диагностируешь поджелудочную и печень?

– А как вы думали? – строго спросила она, как училка у нерадивого ученика, и тут же перешла на спокойный тон: – Пожалуй, не стану разглагольствовать про здоровый образ жизни. Вы большой мальчик, сами все прекрасно знаете.

– Да уж, – безнадежно вздохнул Владислав Игоревич и кивнул на капельницу. – Это надолго?

– Минут на сорок, может час, смотря как ваше самочувствие.

Они с ним с самого первого дня знакомства так общались – он Верочке сразу на «ты», да еще «с подъездом» приставал в легкую пару раз, намекал, но она ему очень четко объяснила реальность и свое отношение к его эротическим фантазиям, а к нему неизменно обращалась на «вы», хоть он несколько раз и просил ее не выкать, свои, мол, люди. Своим он Вере не был, и дистанцию она выстраивала намеренно. Кто ж знал, что придется наблюдать его коленопреклоненное общение с унитазом и засовывать страждущему в горло наконечник от клизмы? А это, знаете ли, несколько интимная история и как-то все же сближает.

– Ну, коли уж вам все равно лежать, – решила она, раз уж «сблизили» обстоятельства, соблюсти свой шкурный интерес. – Расскажите мне об этом Бармине. Вы его давно знаете?

– Очень не советую, – скривился недовольно Влад.

– Что именно не советуете? – приподняла вопросительно бровку она.

– Увлекаться Егором. Все-таки я к тебе хорошо отношусь, ты у меня, можно сказать, личный доктор, а он альфа-самец первостатейный, и баб у него, как у дурака фантиков. Он таких девочек, как ты, ест три раза в день на завтрак, обед и ужин и тут же забывает, как их зовут.

– Что, все так плохо?

– А ты-то как думаешь?

– Вообще-то он меня заинтересовал несколько с другой стороны, как личность, – суховато пояснила Верочка. – Мне он показался очень неординарным человеком. Двуликим, что ли.

– Это да… – улыбнулся интригующе Каримец. – Загадочности в нем до фига, сверх всякой меры. Егор настолько неординарный, что таких, пожалуй, больше в мире и не найдешь. Один такой. И ликов у него не два, а побольше будет.

– И вы его давно знаете? – подталкивала Вера собеседника к рассказу.

– С первого класса, – и усмехнулся саркастически, – он про тебя тоже спрашивал.

– Что спрашивал? – удивилась Вера.

– Да все, заинтересовала ты его.

– Надеюсь, вы ему объяснили, что я засушенная мужененавистница, которую интересует только ее работа? – холодным тоном произнесла она.

– Ну, примерно так я ему и сказал, – усмехнулся Влад.

– Он ваш одноклассник?

– Да, учились до третьего класса вместе, до десяти лет, потом он уехал из Москвы. – Влад посмотрел на капельницу, перевел взгляд за окно, погрузился в свои далекие воспоминания, улыбнулся. – Егор – человек уникальный, единственный в своем роде, по крайней мере я о таких больше не слышал. Странным образом ему никогда не нужна была власть над людьми, ни в каком виде. Он не стремился к ней, не пытался завоевать авторитет даже самый важный, подростковый, в компании мальчишек, и ни в какой другой компании или в любом коллективе, и это единственный человек, которому власть всегда вручали, даже совали люди и еще уговаривали взять и встать над ними. Парадокс.

* * *

Егор Денисович Бармин родился в небольшом городке Архангельской области. Его отец Денис Петрович Бармин работал директором лесоперерабатывающего предприятия, собственно, в те времена оно было градообразующим. А мама…

Это интересная история. Мама Егора, Людмила Кедрова в девичестве, «Ладушка», как называет ее отец, была коренной москвичкой, да и не просто коренной в скольких-то там позабытых коленах, да и не просто в коленах. Ее родители – Андрей Иванович Кедров и Валентина Архиповна Кедрова – занимали весьма высокие должности, отец в министерстве, а мама в горисполкоме. Людочка была их единственной горячо любимой и лелеемой доченькой. И эта девочка, учась на втором курсе филфака, встречает красавца сибиряка, пятикурсника лесотехнического института, и влюбляется в него без памяти. Наглухо!

Маменька с папенькой в моральном обмороке – какой сибиряк, какой лесопромышленный институт, какая тайга?! По колено в шоке.

Но оказалось, что и парень в москвичку Людочку влюбился с первого взгляда. Она выскочила из-за угла здания, звонко смеясь какой-то шутке подруги – такая вся весенняя, летящая, радостная – ничего не замечая вокруг, а он ехал на велосипеде, одолженном у друга, и сбил девушку. А потом угощал ее мороженым, мазал зеленкой, купленной в аптеке, разбитую коленку, и дул, чтобы не щипало, и пел веселые песенки, катал по Москве на велике, а потом провожал домой.

И оказался весьма настойчивым, упорным и целеустремленным.

Он ходил и ходил к Кедровым домой и рассказывал о Севере и о своей семье и делал официальное предложение и объяснял про их любовь, и родители Людочки смирились. Тем более такой красавец, сибиряк, отличник, но решили схитрить – поставили условие: институт дочь закончит, и только тогда дадим разрешение на свадьбу.

Ну, умные люди понимали, где Москва, а где то место, куда распределят парня работать с его-то профессией, и что такое при этих расстояниях три года для столь молодых людей! Нет, они честно предлагали мальчику жениться сейчас, и они устроят ему распределение в Москву, в Министерство лесного хозяйства, но мальчик отказался, у него, видите ли, призвание иное. Тогда три года. Без вариантов.

И что бы вы думали, они эти три года выдержали. Ездили друг к другу в ее каникулы, в его отпуск, а сразу после того, как Людочка получила диплом, расписались и через три дня уехали в небольшой городишко, скорее даже поселок Архангельской области, где работал отец. И там же через год родился Егор.

А еще через год отца перевели на другой объект и дали должность очень даже выше прежней с перспективой в масштабах страны и объема работ. Да вот только огромный деревоперерабатывающий комбинат с лесоповалом, над которыми был поставлен директором Денис Бармин, только строился, и жить приходилось в бараках посреди дикого таежного леса.

Куда там с годовалым ребенком! И отвезли маленького Егорку к бабушке с дедушкой в Москву. Имелись у него и другие бабушка с дедушкой, папины, которые жили недалеко, в Сибири, но Людочкины родители перехватили инициативу и были в переговорах настойчивее, тем более что мама первые полгода жила в Москве с сыном, а потом мудрая бабушка Валя сказала дочке:

– Вот что, Люда, неправильно и глупо мужа на такое длительное время оставлять одного. Он там директор, а ушлых ухватистых женщин везде хватает, они своего не упустят. Ты знала, за кого замуж выходишь, вот и будь рядом, исполняй долг жены. Тем более у него такая тяжелая работа и большая ответственность, ты просто обязана о нем заботиться.

И мама Люда, изрыдавшись, поехала к мужу.

Как-то раз она призналась Егору, когда он уже совсем взрослым стал, что первый год расставания с ним она проплакала. Каждую ночь плакала, когда отец засыпал. Ей казалось, что у нее сердце пополам разорвали – она любила мужа и хотела быть рядом с ним, и она обожала сына, и для нее расставание стало трагедией.

А он никогда не чувствовал ничего трагического в детстве. Летом родители вместе с ним каждый год ездили к морю на целый месяц. Отец брал отпуск, что бы там ни случилось на его комбинате. И они так здорово, так замечательно отдыхали – смеялись постоянно, не расставались, плавали, ели самую вкусную еду, жили в лучших гостиницах. Когда Егор вспоминал те их летние отпуска, то всегда ощущал полное детское счастье, которое может пережить только ребенок. А в течение года бабушка с дедушкой по очереди на недельку-другую возили внука к родителям. И мама приезжала в Москву, и отец частенько в министерство и по делам и, разумеется, к сыну. У Егора никогда не возникало ощущения заброшенности родителями, а бабушка с дедом его обожали, да и классные они. Оба входили в номенклатуру высокого уровня, и у ребенка имелось гораздо больше возможностей, чем у большинства его сверстников.

Вот так и получилось, что Егорка вырос в Москве и там же пошел в школу.

Он всегда выделялся из сверстников. Чем? А бог знает! Было в нем нечто, что не объяснишь словами, некая внутренняя сила, уравновешенность и при этом море энергии и способность на поступок. Сложно объяснить. Врожденное лидерство, заключенное в спокойствии, уверенности в себе и в правильности своих поступков и внутреннего мира. И это все на ощущениях, объяснить, почему мы чувствуем в человеке эту силу и характер, невозможно, но тепличный человек, какими являются все городские люди, всегда безошибочно просекает нестандартность другого.

Влад прав, говоря про уникальную способность Егора – не претендовать ни на какое лидерство и власть и получать их сверх всякой меры. Кстати, и уметь этим не злоупотреблять. Например, и в садике воспитательницы, и особенно учителя в школе, с первого класса, даже не отдавая себе отчета, поставили его лидером.

– Дети, завтра мы идем у музей. Егор, скажи всем, чтобы не шумели и слушали экскурсовода.

Или:

– Ребята, сейчас перед вами выступит… (кто-то там, неважно). Егор, объясни ребятам, что это интересно.

И так постоянно. Ибо, если Егор решит, что ему что-то интересно, это тут же резко станет интересно всем, если Егор вздумает прогулять урок, то за ним потащатся прогуливать и все одноклассники, если музей разваливала по частям группа диких деток и вдруг Бармин принимался внимательно слушать экскурсовода, то сразу же наступала идеальная тишина. И, заметьте, при этом он никого не звал за собой, не уговаривал и вообще слов зря не тратил.

Вот такой был мальчик.

Чувствовалось, что станет неординарной личностью, но знали бы друзья и родные, насколько неординарной!

После третьего класса, в десять лет, Егора забрали к себе родители. Комбинат под руководством Дениса Петровича за эти годы стал одним из ведущих в стране и оброс современным поселком с серьезной инфраструктурой. И как только ему придали статус города, а в местную школу Бармин сумел найти сильных, талантливых преподавателей, они с женой сразу же забрали сына к себе.

Эти три года, которые семья прожила вместе, были, наверное, самыми замечательными и счастливыми в их жизни – с восемьдесят восьмого по девяностый!

А на следующий год началось!

Отец, директор огромного комбината, отвечавший, разумеется, за все, в том числе за работу и жизнь сотрудников и их семей, а страну лихорадит, зарплаты задерживают, обеспечение урезают, митинги сплошные, кто и что требует, сам не понимает.

А тут коммерциализация началась. Вы себе, на минуточку, представляете, что такое деревоперерабатывающий комбинат с лесозаготовительными делянками на десятки лет вперед? Его ценность, стоимость и значимость?

Стервятники налетели сразу и жестко.

Первыми появились американцы со всякими бумагами, правительственными разрешениями и прочей лабудой, вполне реально дававшей им право на так называемую «долгосрочную аренду». На самом деле являющуюся откровенным выкупом предприятия в собственность за копейки, в которые оценили комбинат какие-то сволочи из министерства за большие взятки от «дяди Сэма».

Вторыми, почти сразу за америкосами, появились бандюки. Ну а как без них? Сибирь, края таежные, зона на зоне, вор в законе на воре в законе. Те вообще наглые беспредельщики – просто на хапок, на испуг и шантаж брать принялись, силу имели большую, но на штурм идти до поры не решались.

Ну, и третьи, молодые ушлые ребятки, не всегда русской национальности в паре с новоявленными банкирами, реально понимавшие стоимость и стратегическое значение комбината – те юридически подкованные, с документами, чуть ли не в ООН оформленными и подтвержденными всякими министрами московскими на право владения-приобретения – те самые зарождающиеся олигархи.

Денис Петрович жену с сыном на комбинат забрал и приказал всему руководству перевезти свои семьи сюда же, жил в кабинете, практически не спал. Какой сон – война. Рабочие создали добровольческие дружины и охраняли комбинат и руководство, усилив уже существующую систему охраны. Мужики почти все сибирские – серьезные, крепкие, решительные, все при оружии.

Прямо средневековая осада замка у них там получилась.

Бармин понимал, что долго такое противостояние длиться не может, рано или поздно одна из сторон не мытьем, так жестким катаньем пригребет к себе комбинат, но и сдаваться не собирался, искал выходы из ситуации. А тут пришли к нему мужики рабочие с поклоном и коллективной просьбой.

– Возьми ты комбинат, Денис Петрович, Христом Богом просим. Только тебе верим и знаем, ты за рабочего человека горой, ты нас отстоишь. Становись хозяином.

А это значит-таки воевать теперь уж по полной программе!

Но и отдавать детище, которое сам выстроил с нуля, выпестовал и вывел в международные лидеры, вот так на дурака! А не хрена ли вам?! Но и опереться-то ему было не на кого – первый зам продался американцам сразу и даже управление комбината покинул, второй с будущими олигархами и банкирами договаривался. Назначил он первым замом главного инженера, и вот вдвоем они и взялись отстаивать комбинат.

Все рабочие, а также члены их семей провели собрание, где добровольно и единолично передали права на управление комбинатом Бармину. И началась с этого момента настоящая война, затянувшаяся на несколько лет.

Сколько было атак государственных чиновников, уже получивших солидные «гонорары» за этот комбинат, – не счесть. И судебных разбирательств, и до личной встречи с Ельциным доходило, и до международных судов, а уж бандитские наезды и считать устали, и попытки силового захвата комбината, и рейдерского – выстояли. А потому что работяги, народ городка верили только Бармину. Видя, что творится в стране, стояли за него горой.

В один из таких вот самых страшных бандитских наездов, когда убили главного инженера и мастера одного из цехов и начались настоящие боевые действия, Денис Петрович отправил семью к своему близкому другу Антону Григорьевичу Дудину, в город Хатанга. Вывозили их тайно, охотники провели по таежным тропам в районный городок аж за сто километров от комбината, а там на электричке до областного центра и оттуда уже долго – и поездом и самолетами малой авиации – Егор с мамой добирались до Хатанги.

Страшное было время. Мама каждый вечер плакала на кухне на плече у тети Вали, жены дяди Антона, когда рассказывала, как они живут последние два-три года и что творится на комбинате, ужасно боялась за отца. Егору тогда стукнуло пятнадцать, и он откровенно не понимал, что именно творится в стране. Да, если честно, мы все до сих пор толком не понимаем, что тогда случилось с нашей страной и почему сильнейшая держава с мощной промышленностью и наукой просто в одночасье рухнула в пропасть и стала, как бомж, жрать с помоек Европы и Америки, превратилась в отстойную страну третьего мира. Куда уж мальчишке понять те страшные реалии и начинающуюся гражданскую войну.

Но случилось так, что дядя Антон в то время занимал высокую должность в руководстве города, и ему также приходилось на себе испытывать ужасы этого времени перемен. Заполярье, которое правительство бросило в первую очередь, это вообще отдельная тема и боль. Сейчас не об этом.

Антону Григорьевичу частенько приходилось мотаться по делам по всему огромному району, и Егор напрашивался ему в попутчики. Интересно же – Крайний Север, экзотика. Так он и оказался в одном из селений эвенков и познакомился там с потрясающим человеком, потомственным охотником, владеющим уникальными знаниями и умениями этого народа.

Настоящих лесных охотников практически не осталось, единицы и те уже старики, а скоро и вовсе не останется, судя по тому, как быстро вслед за шаманами исчезают эти уникальные люди. Буквально по пальцам пересчитать.

Быть охотником – это великое искусство, в наше время этому не учат. Но старому Степану Егор чем-то приглянулся, и он решил взять его в ученики.

– Да с чего бы, Степан Акимыч? – удивился такому заявлению Антон Григорьевич, когда старый эвенк неожиданно объявил о своем решении.

– А мне видней! – хитро прищурившись, ответил охотник. – Ты его, Антошка, оставь на лето-то, пусть оботрется, себя покажет, а там я скажу, на что годен.

– Егор ты как, хотел бы остаться? – скорее для проформы спросил Дудин.

Какое остаться?! Эвенкийское поселение хрен знает где, посреди лесотундры, без электричества, оторванное от всякой цивилизации, половина населения пьет, половина браконьерством занимается. Где тут место москвичу?..

– Хочу! – с энтузиазмом, сверкая глазами, признался московский мальчик.

– Ты вообще реалии здешней жизни понимаешь? – поразился Дудин. – Здесь туалет на улице, с дыркой, а то и под ближайшими кустами, а чтобы умыться или воды попить, надо ее из колодца натаскать, ни телевизора, ни развлечений, и гнус, который тебя просто сожрет, а если что-то случится, то ни больницы, ни милиции.

– Да, нормально все, дядь Антон! – заверил Егорка.

– Ну, смотри, – с большим сомнением согласился Дудин и пообещал: – Если сам не смогу приезжать, буду с проверкой помощников засылать каждую неделю.

Егор остался.

Это потом, гораздо позже он узнал, что попал к самому известному на весь Север лесному охотнику, особо почитаемому у коренного населения, и удостоиться чести учиться у которого надо было еще заслужить и очень, ну очень постараться. Ему необычайно повезло.

Хотя что и для кого считать везением. Для Бармина встреча со Степаном Акимовичем оказалась знаковой и просто величайшей удачей. А то, что старый охотник решил присмотреться к пацану городскому, что-то там только ему одному известное разглядев в нем, это вообще чудо какое-то. А вот все, как один, друзья и знакомые Егора посчитали бы полным попадаловом и совершенно ненормальным издевательством то, что пришлось пройти ему за это лето.

А пришлось ему сломать в себе большинство имеющихся уже жизненных представлений, установок, концепций и выстраивать себя, как личность, как мужчину, заново. Например, учиться самому главному качеству охотника – терпению. Настоящему искусству терпения и абсолютного внутреннего спокойствия, что бы ни происходило вокруг.

Обычному человеку это невозможно представить, осмыслить – это равносильно взрыву психики. Современный человек ужасно суетлив и поспешен, он ничего не делает вдумчиво, с расстановкой и основательностью, это уже стало сутью, натурой нынешних людей. И невероятных, для других почти невозможных, усилий стоило Егору выкорчевать из себя суетность, перестроить мысли, но самое главное – движения, даже состав крови, и, как это ни удивительно, научиться управлять ее током, скоростью течения. Не удивляйтесь, но это так, и он это умеет. Сейчас он может сердце свое остановить и запустить заново. Не чудо – умение, терпение и долгие тренировки – школа!

Все лето Степан Акимыч гонял Егорку нещадно. Знаете, как эвенки учили мальчишек скорости реакции? Ставили у дерева и сначала кидали в них камушки, от которых надо было уклоняться. Потом стреляли из лука, и пацан должен был отбить стрелу, уменьшали расстояние и снова стреляли. Сначала мальчишка учился отбивать и уклоняться от стрел, а заканчивал тем, что ловил стрелу с самого минимального расстояния выстрела.

Но в то, первое, лето Егору казалось, что Степан его не обучает, а лишь присматривается да испытывает, достоин ли. Давал всякие задания, казавшиеся тогда, по незнанию, Егору совершенно бессмысленными и ненужными, но он стойко выполнял все, что от него требовалось, брал старый охотник с собой мальчишку в лес, что-то показывал, говорил странные вещи, которые Егор запоминал навсегда, хоть и удивлялся постоянно странностям старого эвенка.

Лишь на следующее лето Степан объявил Егору и Дудину, привезшему его, что берет мальчика в ученики. И началась новая жизнь Егора, разделенная на два мира – город и школу, и тайгу с тундрой и учебу у Степана. Два совершенно разных мира, две вселенные, две жизни.

Знаете, с чего началась его учеба? С умения правильно дышать, стрелять из лука, правильно целиться, руку ставить, мышцы по-иному выстраивать. Затем тренировка зрения, зоркости. Егор долго сидел на холме, успокаивая внутреннее течение жизни, выравнивая ритм своего тела с ритмом Земли, и смотрел в бесконечность, расслабляя глазные яблоки. И множество, множество таких наук, из глубины веков пришедших, возвращающих человека в первоначальное состояние, учащих жить с природой в гармонии и одним дыханием, слышать, чувствовать ее и заново становиться ее частью.

Никто ему стрелять из ружья сразу не дал, понятное дело. Эвенки, энцы и чукчи патроны берегут. Каждый на счету, и ради учебы или по глупости жечь не станут – бери ружье и учись, дыши правильно, пальчиком работай, целься, поводи, без выстрела – неделями. У таежников огромная ответственность за каждый выстрел, потому что нет патронов в избытке, все на счету, а зверя бить надо!

Вот и учился. В то второе лето отвел Степан Егора к шаману-кето. Долго шли тайгой, несколько дней в другое стойбище-поселок, а от него еще несколько часов к дому самого шамана. О чем-то охотник с шаманом неспешно на своем языке разговаривали, обсуждали, договорились, видимо, и шаман провел над Егором специальный ритуал, погрузив его в состояние легкого транса, после которого парень заснул, а проснувшись, услышал решение двух стариков:

– На следующий год тебя шаман возьмет обучать.

– Шаманить, что ли? – сильно удивился Егор.

– Нет. Этому только тех обучают, кому суждено и кого Дух выбрал, – объяснил шаман и вздохнул горестно: – Нет таких здесь. Обучать буду знаниям тайги, зверя, земли. Посмотрим, чему еще.

Егор был только рад, да есть нюансы. Ему семнадцать, и на следующее лето он заканчивает школу, и уже давно ответил себе на вопрос: «Что дальше?» Дальше он решил по стопам отца идти в Лесной институт в Москве поступать, да и отец все чаще в разговоре поминает, что нужен ему Егор, как помощник в деле. К тому же, если в институт не поступишь – милости просим в армию.

Но отказаться от учения у старого шамана Бармин не мог. Эта земля, эти простые, искренние люди, их уникальные знания, общение с Землей, с диким миром не просто покорили его, а становились частью его самого, звали к себе и уже навсегда.

Родные, конечно, расстроились, мама испереживалась ужасно – война в стране началась чеченская, а вдруг сын туда попадет! Да и как год пропустить, с его-то прекрасными оценками, зачем? Но отец выслушал доводы Егора и, поразмыслив, сына поддержал:

– Раз ты чувствуешь, что это для тебя настолько важно, делай, что решил, но помни, это первое твое мужское решение, и ответственность за все его последствия тебе придется принять в полной мере, сын. От армии тебя отмазывать не стану.

– А я и не попрошу, – уверил Егор и улыбнулся задорно: – Ничего, бать, я справлюсь.

Но скоро у него возникли большие сомнения по поводу такого опрометчивого заявления. Он остался у шамана со Степаном на год, и что только ему не пришлось постичь и пройти в тех испытаниях и учебе, которую ему устроили эти два старика! Частенько Егор думал, что просто сдохнет, или крыша съедет напрочь и он останется по тайге шастать с мифическим призраком Белого Геолога на пару.

К следующему лету он прошел первую инициацию – превращение из парня во взрослого мужчину. Это вообще отдельная тема! Настолько это испытание опасное, что бывали случаи, что и коренные эвенки с ума сходили и вообще умирали во время ритуала, а тут белый человек, городской, столичный.

Осенью Бармин благополучно отбыл в ряды Российской армии. В спецназе не служил, по рубежам кавказским не «путешествовал» и нехороших бандитских людей не валил, слава богу. Но и в войска попал не нежные – пограничные, где отцы-командиры его знания-умения влет оценили, и получил он нештатное звание первого следопыта, почет, уважуху и вполне сытую жизнь. Надо отметить, что и там время провел не без пользы, много чему научившись, особенно у одного четкого инструктора рукопашного и ножевого боя. Оказывается, того родной дед обучал, а дедушка тот не простой был, а ученик самого героя-партизана Медведева, знаменитого спецназовца-диверсанта, который основал и разработал первый курс ножевого боя для диверсионных групп. И поверьте, никакого красивого перекидывания ножичков из руки в руку, поигрывания лезвием-бабочкой перед противником и милых переговоров с обещанием «щас порежу!» там и близко нет – все это туфта и киношные штучки. Ножевой бой куда как страшнее в своей четкости и молниеносной смертельности. Надо, оценил ситуацию, решил – бей! И бей так, чтобы полностью вывести из строя.

Егор, будучи человеком, который любит учиться новому, как попал в часть, так и учился у мастера до самого дембеля с большим усердием и удовольствием, и с большими успехами – учителя-то в показательном бое он уже спокойно переигрывал. Ну, такой человек – если берется осваивать что-то новое, то стремится стать профи в этом вопросе, первым. Такая натура.

Сразу, как вернулся из армии, Егор поступил в Московский государственный университет леса, как теперь стал называться институт, в котором учился отец. И каждое лето, а то и на зимние каникулы уезжал на Север. Довелось ему поучиться не только у Степана, но и у энцев, и у чукчей. А еще с геологическими партиями исходить километры тундры и тайги, и охотником за песцом ходить, и самое экстремальное – проработал он один сезон в составе заготовительной охотбригады.

Это вообще уроки жизни из серии «Лучше не знать!». Чистое чистилище!

Заготавливали они оленей. Бьют животное на речной переправе выстрелом в упор, с моторки по плывущему оленю. Кому это покажется издевательством над животными и садизмом, рекомендуется посетить бойню, где коров оприходуют, и посмотреть на их мучения. Здесь же охотники опытные, и с одного выстрела оленя валят сразу насмерть, он и понять не успевает, что умер, и мясо не отравляется выбросом адреналинового страха смерти.

Олени не тонут, у них мех полый внутри и держит туши на воде, их собирают «вязанками» и доставляют на берег. А вот там-то и начинается полная… на которую и поставили работать молодого Егора. База-площадка для разделки. Тушу специальным крюком транспортера тянут к разделочному столу, где надо внутренности его выпотрошить не повредив, а для этого сноровка особая нужна. Пока Егор приноровился, такого насмотрелся!! Мама дорогая! И провонял весь, и перемазался кровищей, и, уж извините, дерьмом с ног до головы, несколько дней этот запах никак не выветривался. После такой «науки» разделка зверя для него и не работа вовсе, с закрытыми глазами сделает.

Чего только не постигал он и где только не бывал за эти годы! И по рекам сибирским в одиночку сплавлялся, и капитаном самоходной баржи в артели охотничьей был, и с геологоразведкой по арктическим пустыням ходил, и на плато Путорана с вертолета высаживался, месяцами в одиночку в тайге и тундре, как в доме родном, проводил, и науку охотничью постигать продолжал, не забывал шамана и Степана. А во время зимних и весенних каникул объездил практически всю Европу, встал на горные лыжи. Интересно ему жить было, взахлеб.

На языке эвенков и энцев, как на родном, говорит – тунгусско-ламутская группа называются, да и чукчей легко понимает, и говорить на их языке может, и получилось на выходе эдакое дитя глухой тайги и запредельной тундры, эвенкийский Чингачгук, только белый и с европейским образованием.

Человек с нестандартной подготовкой. Кстати, не только на зверье умел охотиться, приходилось и с браконьерами сталкиваться, и милиции родной помогать в поимке лихих людишек, и не один раз. А они ребята беспредельщики, им человека убить, хоть охотника, хоть милиционера, как плюнуть – тайга все скроет. Имеется у Егора напоминание на теле от первой своей встречи с такими маргиналами – след от пулевого ранения на правом боку. В тот свой первый раз он еще по наивности считал, что не станет вот так просто человек стрелять в другого человека, да и что особенного такого вы совершили, чтобы убивать других людей? Лося завалили. Ну и что? Не в тюрьму же вас засадят – заплатите штраф, и все! Но браконьеры – мужики нервные и злые, стреляют на голос.

Это был первый и единственный раз, когда он подставился. После такого урока стрелял без дебатов и приветственных речей – у тебя взведенное ружье в руках – тогда получи! Не насмерть, разумеется, он же гуманный человек. Иногда.

Кстати, насчет браконьеров была интересная история в его биографии.

Егор окончил лесной университет, а еще через год получил и второе высшее образование – по специальности инженер-строитель. И поставил его Бармин-старший генеральным директором теперь уже собственного комбината.

Денис Петрович в олигархи не стремился, хотя возможностей таких у него имелось на заре нового капитализма предостаточно. Но имелось также свое мнение на этот счет – ограничился комбинатом, ставшим его собственностью, и сопутствующим производству бизнесом, объединив их в холдинг, считая, что надо просто хорошо делать свое дело, отвечать за него и за людей, работающих на тебя, реально оценивать возможности и полностью контролировать бизнес. А слишком раззявленный роток частенько является причиной вывиха челюсти и сильно влияет на мозговую деятельность.

Ну вот такой человек. Кстати, как показывает нынешнее время, самое верное решение, судя по тому, как «сдуваются» один за другим наши олигархи, а некоторых из них здравомыслящими можно назвать лишь условно.

За эти годы комбинат Бармина снова вышел на международную арену, став одним из известных поставщиков древесины и деревянных изделий в мире. Новое оборудование, новые технологии, расширение делянок под лесоповал, расширение инфраструктуры района, расширение подразделений и мелкого профильного бизнеса – да много чего сделано и достигнуто. Представительство в Москве – шикарный офис, контракты по Европе и Америке. Большую часть времени Денису Петровичу приходилось мотаться между Москвой и комбинатом, вот и назрело время сыну помогать отцу в бизнесе.

Егор принял на себя управление комбинатом, вник в дела, кое-что изменил по-своему, правда, согласовав с отцом и обосновав изменения. Проблем текущих на поверку оказалось множество, и самая болезненная из них – лютое браконьерство!

Надо напомнить, что лесозаготовительная деятельность – одна из самых криминализированных. Хищнически вырубаются сотни гектаров лесов – вандальным способом, нанося огромный ущерб тайге – лишь бы урвать! Забрасывается в тайгу оборудование, лесорубы, транспорт, прокладывается варварски просека до трассы – нагло, бульдозером, губя невероятное количество молодняка и таежного ареала. Хапком, в авральном режиме, вырубаются лучшие стволы, как попало, с ущербом для окружающего леса, и спешно тайно вывозятся. Выловить такие браконьерские артели сложно, но вполне реально, а вот бороться с ними – еще та проблема. В прибылях от нелегальной вырубки, как правило, участвуют хорошо сидящие в руководящих креслах дяденьки.

Уж несколько лет, как повадились на официально выделенные комбинату государством участки леса закидывать такие бригады лихих хлопцев-добытчиков. Бармин-младший, изучив этот вопрос, согласовал кое-какие действия с милицией и собрался на «охоту». И, руководствуясь правилом, утверждающим, что гуманизм хорош в лечебных дозах, ушел в тайгу на несколько дней.

А когда вернулся, разумеется с добытой дичью, то сильно «удивился» – ну надо же, милиция арестовала всю бригаду браконьеров, вместе с помощником главного заказчика древесины, аккурат приехавшим с проверкой на делянку. А самое-то удивительное знаете что? То, что все они оказались раненными в ягодицы. Все. Причем когда провели экспертизу пуль, то выяснилось, что постреляли они друг друга из собственных стволов. Бедняги клянутся и божатся, что понятия не имеют, кто их ранил, а прокурор им экспертизу под нос – да вы сами и стреляли, пули выпущены только из того оружия, которое у вас имелось.

Через пару месяцев ситуация повторилась с другой залетной бригадой, а перед самой зимой и третья вся в околоточном изоляторе оказалась с непредусмотренной природой лишней дыркой в районе задницы. И поползли слухи в среде лихих людей, что ну его на фиг на барминские делянки залезать, там непонятно что творится: не то леший завелся, не то черт какой, а может, и призрак самого Белого Геолога бродит.

Ведь никто ничего не слышал, не видел – рассказывали многочисленные раненые страдальцы, они же очевидцы, лежа на животах в тюремных изоляторах – раз, и выстрел из ниоткуда! Они по кустам палить, все обшарили вокруг, тут снова – бах, и никого нет, и следов никаких! Они же стволы свои из рук не выпускали, спали с ними в обнимку, как можно было из них же пулю и получить? Точно, призрак какой!

Когда майор милиции, начальник местного отдела, Бармину это рассказывал, то все присматривался пристально к генеральному директору:

– А как вы, Егор Денисович, узнали, где они работают, и место мне для засады заранее указали? – подозрительно, но мягко поинтересовался представитель власти.

– Так мужики наши, комбинатовские охотнички, вы ж знаете, в тайгу на зверя ходили. А я им строго-настрого велел: если встретите браконьеров, обходите десятой дорогой и мне доложите, а я милиции сообщу, пусть они и действуют, на то они и правоохранительные органы, – и полюбопытствовал с чистым взглядом законопослушного человека и с еле заметной саркастической улыбкой в уголке губ: – Правильно?

Посмотрел на него майор и сильно призадумался.

Молодой мужик, эдакого обманчиво-деловитого, несколько надменного вида, в шикарном иностранном костюме ручной работы стоимостью во всю годовую зарплату майора. Уверенный в себе, с легкой снисходительностью и надменностью к простому люду, эдакий столичный богатенький хлыщ (очень опасное заблуждение, образ, который Бармин умело использовал не раз). А глаза хитрые, острые, сам резкий, ни одного лишнего движения, как у хищника. Очень опасный мальчик. Не приведи боже оказаться в числе его врагов! Волчара!

Он мало говорит, но каждое слово стоит дорого.

Вот это и называется настоящая репутация.

– Нам бы тот призрак и в городе не помешал, – вздохнул майор, протянул руку для рукопожатия. – Ну, спасибо вам, Егор Денисович за своевременное оповещение о браконьерах.

– Всегда пожалуйста. – Бармин встал с места и пожал руку майору.

Отработал он на комбинате полных два года, когда поступило интересное предложение от Дудина. Антон Григорьевич за это время карьеру-то делал, сейчас большим начальником в министерстве в Москве. Там и встретился с другом Денисом и свою идею ему рассказал:

– Слушай, рекомендовал я Егорку твоего возглавить строительство нового лесоперерабатывающего завода. Там масштабы, задачи имперские, интересное дело, но сам знаешь, какие это сложности. Как думаешь, Денис, потянет он?

– Да он-то потянет, – вздохнул Денис Петрович, – а на кого я комбинат оставлю?

– Да твой комбинат работает как часы, все отлажено, только толкового управленца посади – и все, а я про перспективу говорю! – отмахнулся Дудин.

– Ну это-то да, да где ж того толкового найдешь? – печалился о своем Бармин-старший.

– А я тебе порекомендую, есть у меня один парнишка, ему бы дело реальное, а не в министерстве штаны просиживать, да папаша пристроил…

Егор предложение принял сразу.

И с легкой руки Антона Григорьевича оказался в таком труднейшем и интереснейшем деле! Громадина!! Он и не представлял, пока не влез в дело по маковку! Но ему нравилось – создавать нечто с нуля, строить, руководить большим коллективом, выстраивать новое, сильное. И на три года он погрузился в становление завода и инфраструктуры вокруг – полностью, со всеми потрохами. Сделал. Сдал и работу наладил.

А тут поступило совсем иное, ошарашивающее неожиданностью предложение от того же Дудина – стать главой администрации одного из районов на самом севере Сибири.

А он подумал, слетал туда честным туристом, посмотрел, прикинул – и согласился.

Пришлось постигать сразу на практике профессию государственного управленца, старательно уворачиваясь от шишек, сыпящихся на голову, а заодно и тайный мир номенклатуры изучить, ой какой непростой, с множеством скрытых подводных течений и своих законов.

И начал свою деятельность Бармин с того, что выторговал себе особые полномочия для спасения загибающегося района, ранее одного из ведущих в стране по добыче пушнины, рыболовецкого и народных промыслов. На федеральном уровне добился полномочий-то и… и заслал в городишко под видом этнографов парочку частных детективов, которые за месяц своей «научной экспедиции» собрали для него материал на все руководство района – от старшего механизатора загибающегося колхоза до главы администрации, заявления от простых граждан и подписанные показания. Ну, приблизительно такой картины Егор и ожидал – сказать, что воруют, ничего не сказать. Воруют везде, но здесь еще и ни черта вообще при этом не делают, даже для видимости.

Егор понимал, что его появление в районе надо обставить театрально громко и помпезно, подчеркнув тем самым свои особые полномочия, добавив героизации своему образу и демонстрируя населению, что в город пришел новый, долгожданный ими порядок. Люди наши всегда радуются, как дети на новогодней елке, когда намозолившую душу и тело своим беспределом воровства и безнаказанности власть прилюдно лупцуют. Забывая поинтересоваться, а насколько новая власть лучше старого черта. Эта лучше, решил уверить их Бармин.

Ну что, господа, утопим этот район в законе и справедливости?

На площадь перед зданием районной администрации, повизгивая на поворотах тормозами, выскочило несколько машин представительского класса и автобус с областным ОМОНом. А через пять минут, придавая законченности этой части шоу, туда же опустился вертолет, из которого вышел Бармин в сопровождении группы следователей федеральной прокуратуры, двоих молодых людей, его бывших замов с завода, которых он позвал с собой в новое дело, целой бригады аудиторов и молодого здорового парня Василия, личного порученца Бармина по особым делам, работавшего с ним еще с отцовского комбината.

Прошел Егор Денисович пряменько в кабинет руководителя, по дороге к которому омоновцы и Василий, идущие перед ним, как ледокол перед прогулочным кораблем, пресекали любые поползновения остановить это стремительное движение и останавливали волны любопытных, выливавшихся в коридоры из всех кабинетов и щелей.

Поздоровавшись с несколько испуганной секретаршей, Бармин прошел в кабинет главы района, игнорируя его истеричные требования объяснить: «Что здесь происходит, кто вы такой и по какому…» и все в этом же ключе. Дядечку, пышущего возмущением, отодвинул с дороги, уселся в его кресло и отдал распоряжение секретарше, гораздо лучше державшейся, чем ее теперь уже бывший начальник:

– Полина Андреевна, будьте любезны подойдите ко мне.

Дама прекрасного женского возраста после сорока, довольно милая, ухоженная и сразу видно: мудрая, сдержанно улыбнувшись, подошла к Бармину, с быстротой тертого работника аппарата сообразив, какие грядут перемены и кто теперь в этом доме хозяин.

– Слушаю.

– Полина Андреевна, голубушка, – почти нежно обратился он к ней и протянул лист бумаги. – Здесь, как вы видите, указаны не только члены администрации, но и начальник полиции, прокурор, судья и еще несколько известных вам господ. Будьте так любезны, обзвоните их и сообщите, что они обязаны явиться в этот кабинет в течение двадцати минут. Если же по каким бы то ни было причинам они не явятся, это будет расценено как попытка побега с кассой и немедленно пресечено арестом.

– Я поняла, – кивнула дама и отправилась исполнять поручение, абсолютно игнорируя крики бывшего шефа.

– Да, Полина Андреевна, – остановил ее Бармин, она повернулась, а он очаровательно улыбнулся и попросил: – И сделайте мне, пожалуйста, чайку, черного, заварного, без сахара и с медом в розетке. Мед-то у вас есть?

– Для вас найдем, – улыбнулась она и удалилась походкой королевы, только что с помощью верных ей гвардейцев посадившей на трон нового короля.

На «приглашение» пришли все перечисленные в списке. «С кассой» не побежал никто. «Забздели», как сказал Василий. И правильно, есть чего.

Дождавшись, когда все прибывшие рассядутся, предварительно приказав принести дополнительные стулья, так как большая часть посадочных мест за столом была занята его «десантом», потягивая второй стакан чая и поглядывая на перешептывающихся перепуганных господ, Егор тянул паузу. И когда Полина Андреевна, подойдя к нему, оповестила на ухо, что собрались все, он кивнул, отпуская секретаршу, медленно поставил стакан на стол, обвел притихшую публику взглядом, столь же медленно поднял руку и значительным жестом положил ее на большую стопку папок, размещенных перед ним на столе.

– Вот это, господа, дела на каждого из вас. Уголовные. В которых есть и заявления граждан, и описание состава преступления, именуемого в народе казнокрадство и стяжательство государственных средств, и, поверьте мне, доказательная база. В данный момент, чтобы вы понимали ситуацию, представители федеральной прокуратуры и финансовой группы аудита, при поддержке силовых структур, заняли все административные отделы, управление полиции, налоговую инспекцию и районные суды. А теперь о главном. Я, Бармин Егор Денисович, назначен главой администрации этого района и имею особые полномочия, выданные мне федеральными властями. Это к тому, чтобы вы понимали – губернатор и его администрация вам не помогут. Итак, у вас есть два варианта: первый – добровольно вернуть награбленное государству, возместить убытки и также добровольно предложить сотрудничество, ну и второй – быть арестованным прямо в этом кабинете.

Крутым наездом, но вполне жизненно вогнал их в глубокую задумчивость.

На самом деле все присутствующие прекрасно понимали, что сажать всю эту ораву никто не собирается. А как вы думали?

Номенклатура – это, как бы вам не нравилось, вроде касты – огромный механизм от таких вот районов до самого верха, ибо это люди, облеченные властью, и только они понимают друг друга. Вы думаете, почему так получается, что прогремит громко, на всю страну, позором разоблачения очередное дело о коррупции какого-нибудь крупного чиновника, и вдруг незаметно так затихнет, затихнет, и не вспомнят о нем, а чиновник «неожиданно» обнаруживается, и вовсе не в тюрьме, где ему положено быть, а на каком-то ином посту.

Да потому что это номенклатура!

У нас в стране она особая, эти люди много чего знают друг о друге, кто, что, когда и у кого берет и кому дает, как работает та или иная схема, куда нити тянутся и сколько народу «сидит» на паровозе денег. И ни одно дело, и ни одна работа не делается просто так, а по знакомству, по обращению и исключительно на личных связях и дружески-денежно выстроенных отношениях. Например, чтобы дом построить, надо кучу документов собрать и кабинетов пройти, и все не так просто – этот чиновник, получив от вас «пресс» денежный, не только свою необходимую запятую на вашей бумажке поставит своим «драгоценным» почерком, но и позвонит знакомому и «замолвит» за вас словечко – вам и зеленый свет, и строительную организацию нормальную дадут, и продвижение…

И все так! В нашей стране чиновничий аппарат работает исключительно на связях и знакомствах – с самого низа до самого верха. И когда из стройного механизма вдруг выпадает колесико, это грозит сбоем всего механизма, ибо это колесико ох как много чего знает и потянуть за собой может такую цепь, что страшно сказать, до каких верхов она дойдет! Поэтому их и не сажают, а переводят в наказание куда-нибудь с глаз подальше, годика на два-три, а там быстренько по лесенке и назад, в столицу, к своей «кормушке». А потому что друзей и покровителей не сдал. Хороший мальчик.

И еще один нюанс. Этот чиновничий механизм настолько отлажен, что если вы посадите на важное кресло замечательного человека, кристально честного, не берущего взяток, талантливого управленца, желающего немедленно все исправить и знающего, как это сделать, но не из чиновников, со стороны – то ровно через два месяца развалится все! Причем абсолютно, и восстановить будет ой как не просто!

А потому что он не человек системы, у него нет знакомств, поддержки, за ним никто не стоит и, главное, он при всем своем таланте управленца не знает, как этот механизм работает.

Бармин это понимал. Не зря он завод выстраивал и имел таких наставников, как отец и Дудин, и не зря заранее заручился поддержкой аж федеральных чиновников, включив свои связи-знакомства. Поэтому сейчас он просто присматривался, проясняя для себя, с кем из прежней администрации и как будет работать.

Он проведет индивидуальные встречи с каждым, большую часть наворованного он, без вариантов, у этих ребяток в пользу района заберет, и в данный момент все присутствующие в кабинете это понимают, но они пока боятся страшно, так как не знают, что от него ждать. Это хорошо, пусть боятся! Страх – великий двигатель прогресса.

Выберет парочку «козлов отпущения», тех, кто больше всех безобразничал, мента главного точно! Он его досье прочитал и сразу решил – этого в зону! Без вариантов! И есть у Бармина еще несколько намеченных жертв, вот он с их дорогими коллегами и обсудит, кого лучше сдавать, это сплотит их с новым руководством. Судебный процесс над назначенными «отпущенцами» пройдет обязательно. И ярко показательно, чтобы люди в районе знали – закон новый хозяин блюдет!

А оставшихся, пощипав хорошенько, он перетасует и заставит работать.

И начал Бармин с того, что объездил весь район, побывал в каждом, даже самом отдаленном, поселке, поговорил с главами администраций, с людьми, везде представился, везде выяснял основные проблемы, советовался со старейшинами родов, как вернуть былое величие району да еще сделать его процветающим.

Провел несколько выступлений на местном телевидении, официально представился населению, объявил о том, что выделен специальный день для приема граждан с жалобами и предложениями и что он готов «выслушать каждого». Словом, разбудил этот пчелиный улей…

За три года Егор превратил задрипанный городишко и отставший район в один из туристических центров края и добился признания его самым комфортным для проживания городом.

Вдумайтесь – за три года!!

Понимая, что бюджетные денежные потоки, идущие из центра в столицу края, потом разбегаются ручейками по всей территории, и к таким отсталым районам, как его, дотекает малюсенький родничок, Бармин пошел другим путем. А именно – обратился к друзьям, знакомым, к тому же отцу и его партнерам, совершенно беззастенчиво пользуясь его связями и связями Дудина, и предложил инвестировать в интересные проекты района напрямую, минуя краевые и областные власти.

И знаете, получил инвестиции! Как?! Все поражались.

Но первым делом он реконструировал маленький аэропортик, укрепив взлетно-посадочные полосы, на которые после ремонта могли приземляться и большие самолеты, а не только малая авиация. Приобрел два новых самолета малой авиации, если не знаете – основной транспорт на Севере, и еще один вертолет.

Занялся дорогами, реставрацией исторического центра города и, оттяпав здоровенный кусок по-дурному используемой земли, выстроил на нем огромный развлекательно-торговый центр с современными кинотеатрами, магазинами известных торговых марок, сетевыми кафешками и ресторанами, с большим детским игровым центром – словом, совершенно современной инфраструктурой для проведения досуга.

Торговый центр сразу же, со дня открытия, сделался местом, где стали проводить свободное время большинство местных жителей. Расположение более чем удобное – самый центр. Люди приезжали со всего района семьями, целыми поселками, приобщиться к прогрессу, погулять по настоящему торговому центру, как в больших городах страны, как в Москве. Билеты в кинотеатры раскупались на месяц вперед, попасть в кино первое время было невозможно.

И Бармин, оценив ситуацию, запустил строительство гостиничных комплексов.

«Куда? – возмущенно спрашивало его вышестоящее начальство. – Какие гостиницы, на кой черт, где вы видите туристов?» – «Будут!» – ответил им Бармин. И отвел огромную площадку возле города под проведение национальных праздников и выставки-продажи народных промыслов. Полностью оборудовали: с туалетами, с точками общепита от закусочных и сетевых кафе до средней стоимости ресторанов, с местами для отдыха, с катком, летом полем для катания на роликах, с трассой для забегов на собачьих и оленьих упряжках и еще с множеством всяких современных атрибутов. Сам лично объездил весь район, пока шло строительство, переговорил с главами родов и администраций местных и уговорил попробовать снова начать производить и выставлять изделия художественных народных промыслов.

А параллельно отгрохал большой научный комплекс.

Под это дело специальный федеральный грант получил. Дело в том, что этот районный центр традиционно считался одними из ворот в Арктику, перевалочным пунктом. Бармин встретился с несколькими ведущими учеными по изучению Севера и Арктики, посоветовался, высказал свои предложения, дошел до людей из правительства и министра, в результате чего было принято совместное решение – сделать некий комплекс, оснащенный новейшим оборудованием, складскими помещениями, современной коммунальной структурой, некую научную базу, где можно будет проводить предварительные или промежуточные исследования, а не таскать все материалы в две столицы для изучений.

Таким образом, появился небольшой научный городок, в котором ученые с удовольствием задерживались, порой и вовсе не уезжая на Большую землю после сезона. Пусть и временно. Школьников водили к ним на экскурсии, сами они проводили в школах открытые уроки, делясь знаниями, студенты и аспиранты из Питера и Москвы частенько проводили здесь весь сезон.

И это только небольшая часть из того, что сделал Бармин за это короткое время. «Народный парк», как прозвали сами жители площадку для проведения национальных праздников, практически сразу перерос сам себя – посетители шли плотным потоком, хоть в будни, хоть в выходные. Люди истосковались по нормальной цивилизованной жизни, доступной жителям городов Большой земли. А чем они хуже? А тут одно за одним великолепные, современные новшества – и торговый центр, и этот парк.

Художественные ремесла народов Севера занимают одну треть площадки, продается и пушнина, рыба и все, что можно получить из оленя – не перечесть! Помимо заездов на собаках и оленях и всяческих зимних и летних игр и национальных празднеств, здесь же организовался экскурсионный центр, предлагающий и походы на охоту, на рыбалку, выезд в селенья – да до черта! Не перечесть! Туристы по-ва-ли-ли!

Первые два года, потихоньку набирая мощь потока, пошли только российские ребята, а на третий индустрия туризма просекла такое дело, заключила договор, сама взялась улучшать комфорт и услуги, и поехал иностранный гость…

И это только часть из того, что было сделано Барминым, впереди еще намечена масса планов, проектов… Но тут его срочно вызвал к себе в Москву Дудин, даже не обозначив тему разговора. И Егор всю дорогу голову ломал, что за срочность такая и за что ему «навставлять» собираются.

Не навставляли, но огорошили с ходу.

– Вот что, Егор, – поздоровавшись и указав посетителю на стул, Антон Григорьевич перешел сразу к делу, – принимай область.

– В каком смысле? – не сразу понял Бармин.

– В самом прямом, – решительно заявил друг отца и объяснил: – У Маркова тяжелый инфаркт, и больше он в строй не вернется. Он давно уже просился в отставку, но ты же знаешь, как эта канитель разводится. А губернатор ваш хотел своего человека на его место посадить, Марков-то еще при прежнем работал. А у нас тут слушок шуршит, что губернатор ваш не в фаворе стал, провинился кое в чем, да и высказался неправильно в парочке интервью. Словом, я рекомендовал тебя, тем более ты на всю страну со своей работой в районе отличился, отгрохал там такого! К тому же тебя не подденешь, к ногтю не придавишь, у тебя сплошные частные инвестиции и целевые траты бюджетных средств. Окупаются хоть?

– Ну, не за год-два, – развел руками Бармин, – но динамика стабильно положительная, потенциал развития большой, мои инвесторы довольны.

– Вот и садись на область, – распорядился Дудин, – и развернись там.

– Особые полномочия дадите? – принялся торговаться Егор, уже загоревшись новой идеей и масштабами предложенных возможностей.

– Дадим, – вздохнул Антон Григорьевич. – Только повторять захват власти, как в районе, не разрешим. Тут ситуация другая, глава администрации без нареканий, считай, ушел, да и народ там посерьезней, чем твои районные, и связи у них покруче. Придумывай иной демарш, как их под себя выстроить, – и посмотрел с прищуром на Егора: – Я так понимаю, ты согласен.

– Согласен, – улыбнулся Бармин.

Второй год он глава администрации области, территория которой побольше некоторых европейских стран будет, не Люксембурга, если вы решили съязвить по этому поводу. Область сложная, но есть тыл и огромная поддержка в родном теперь уж районе, где практически сто процентов населения за него. Егор оставил вместо себя одного из молодых помощников, с собой забрал второго, ну и Василия, разумеется.

Наверное, надо про парня рассказать. Василий при Бармине что-то вроде адъютанта по особым делам. Огромный такой мужик, как богатырь с простецкой, казалось бы, внешностью и совершенный хитрован. Острейший ум, смекалка, сообразительность и реакция. И абсолютно предан Бармину, который спас Василию жизнь. Так получилось.

Подходя к подъезду своего дома, Егор заметил метрах в тридцати справа, как пятеро мужиков колотят кого-то, и тот еще двигается, и отбивается, и скидывает их с себя, когда его пытаются завалить на землю, и матерится во всю ивановскую. Бармин подивился с уважением, но тут заметил, как блеснула в руке у одного из нападавших сталь ножа. Без лишних размышлений он достал газовый пистолет, с которым приходилось тогда ходить, начальник безопасности требовал, и выстрелил в воздух. Газовый-то он газовый, но грохот производит вполне реальный.

Мужички замерли, переглянулись, посмотрели на Егора и двинулись в его сторону, выяснять, видимо, кто это тут, не убоявшись, на них тявкает.

– Я Бармин! – спокойно заявил Егор. – В лицо вас всех запомнил, как я стреляю, вы знаете. Есть вопросы?

Вопросов не было: расшаркались, повинились за беспокойство, уверили, что произошло недоразумение и инцидент исчерпан, и растворились в вечерних сумерках. А парень, что стоически отбивался и до сих пор стоял на ногах, рухнул на землю. Егор помог ему подняться, притащил к себе домой, оказал первую помощь.

Парень представился и объяснил, во что вляпался. Приехал сюда недавно из Карелии, слышал, что на комбинате большие заработки, соцпакет, отпуска, и вообще по-человечески к людям относятся. И вот в кафе как-то подсели к нему мужики незнакомые, туда-сюда, разводить принялись, он это дело тут же просек, мягко соскочить решил, но главный у них явно под кайфом находился, глаза дурные, почти не соображает, ну и переклинило мужика на ровном месте. Обычно такие ребятки, если видят, что клиент ушлый, сразу растворяются в тумане, а тут старший дал команду «фас», и они как с цепи сорвались. Слово за слово «терки» не получились, отдавать заработанное Вася не захотел, ну и понеслось махалово. А вот когда старший финку достал, Вася понял, что сейчас ударит насмерть. И какой бы он здоровяк ни был и срочную отслужил, и всякое случалось, но его мутузили и держали четверо, кранты бы ему, если бы не Егор Денисович.

И все, прирос к Бармину, как сиамский близнец. Ну, Егор справки о нем навел, присмотрелся – парень-то непрост, с такой головой будь-будь из него великолепный аферист бы получился, или мошенник высшего уровня, да не по этим делам хлопчик, а вот для специальной работы и для поручений секретных подходит идеально, особенно потому, что по-настоящему предан Бармину.

Но вот пришло время переезжать, и Егор решил Васю отпустить, хоть и прикипел к парню, привык к его острому точному юмору, веселому нраву, но… Сложилась у того любовь с девушкой из местных, что ж ему личную жизнь портить, увозить от подруги? Пусть остается.

– Да вы что? – возмутился Вася на такое заявление начальства. – Я вас, Егор Денисович, одного не оставлю! Да как же так? Как это без меня?

– У тебя же девушка, любовь, семейная жизнь намечается.

– И что? – возмущался Вася. – Переезд этому не помеха. А не захочет за мной ехать, значит, не моя, что тогда и переживать.

– Понятно, – кивнул Бармин и распорядился: – Собирайся, завтра уезжаем.

– Ну что, Егор Денисович, снова будем Зимний брать? – весело спросил Василий и потер довольно огромные ручищи.

– С другого входа, Вася, с другого, – рассмеялся Бармин.

Уникальная личность Бармина гармонично сочетала в себе два мира – современного цивилизованного европейца и составляющего одно целое с первобытной природой, человека дикого Севера.

Он легко и просто существовал в современном мире бизнеса, власти и деловой роскоши. Объездил всю Европу и не раз путешествовал по миру, носил костюмы от известной лондонской фирмы, дорогие эксклюзивные часы, обувь ручной работы, одевавшийся в вещи именных марок, пользовался достижениями новейших технологий, в совершенстве владел английским языком, заключал договора на десятки и сотни миллионов долларов и свободно чувствовал себя в интерьерах любого уровня роскоши.

Но так же естественно Егор ощущал себя и в другом мире. Внутренне свободный, он воспринимал природу как продолжение собственной личности, мог месяцами находиться в тайге и тундре как дома, чувствуя себя совершенно комфортно и счастливо в полном слиянии с природой, понимал, знал и уважал коренные народы Севера, он разговаривал с ними на одном языке во всех смыслах.