Тоня Ивановская
На зубок. Сборник рассказов

Синяя рыба

Я проснулся, поддавшись теплу. Рыхлый дым костра щекотал нос. Вокруг рыжего пятна сидели мужики, человек шесть… нет, восемь. Двое совсем мелких: сразу не приметишь.

Я прищурился. Рыбаки. Шарабаны в сторонке. Переговариваются и папиросы курят так сильно, что шалая горечь по всей поляне рассеялась. Один мужичина сеть разбирает, мелкие рыбу перебирают. Пальцами мокрыми задубевшими тепло огня хватают да вновь к щучкам, окушкам, работать. Пахнет рыба сладко. Варить ее надумали. Посудину свойскую достали, на костер взгромоздили. Вода колодезная в канистре припасена была, прозрачные капли по стенкам разлетаются, блестят. Вот еще душистый перец мужик пузатый в котелок бросил, вижу: лаврушку ищет. Не там она, возле меня пахнет. В полушубке, что меня греет, пакетик шуршит. Листья плотные, но старые, крошатся и пахнут. Не нашел. Коробок с солью из нагрудного кармашка вынул.

– Серега, а где эта… лавровый лист, во! – спросил пузатый у самого высокого.

Тот головой в мою сторону мотнул, а пузатый рукой махнул:

– Ну его! Пусть спит черт лесной.

– Чего сразу черт? Заплутал, видать, обмерз горемычный. А ты его чертом.

– Да ты глянь на него, весь же черный. Черт и есть. Ну, может, не черт. Леший. Обернувшийся леший.

– Дурак ты, Боря, – разулыбался высокий. – На кой лешему к нам на ночевку набиваться?

– О, – вдруг вклинился еще один мужик, который смачней всех покуривал и при том почавкивал, – я как раз про то историю знаю. Об лесных женах. Знаете таких?

Не знали мужики ни про каких жен, но байка про женских пол внимание привлекла. Замолчали, на сказочника смотрят, что-то бражное из кружек потягивают.

– Девки это. Лесовика. Они, когда им скучно, к заночевавшим притаскиваются, женами оборачиваются и того… ну, вы сами знаете. Так вот, – мужик прищурил глаз и выпустил густую кляксу курева. – В июле, тут недалеко, четверо ночевали. Сети поставили, выпили. Ночью к ним бабы и пришли. А потом медведь троих задрал.

– С бабами?

– Не, тех как будто и не было. Четвертый, что жив остался. Говорит, что то ли сон, то ли явь. К нему вроде как девчонка приходила, а вроде как казалось такое, пока спал. Он чего-то занервничал, отослал ее. Эх. А вот медведь точно не казался. Говорит, огромный, смоляной такой зверь вышел. И прямо к ним. Бешеный. Этих, без штанов, сразу порешил, а его, четвертого, будто и не заметил. Вот так и говорит.

– Это кому это он, кстати, говорит? – ехидно спросил один из мелких.

– А шут знает кому, – махнул рукой и засмеялся сказочник. – Мое дело история, а ваше, коли из леса кто появится ненормальный, то ухо востро держать. – Он покосился в мою сторону. – И правильно Борька говорит. Этот черный, может, и не просто так к нам вышел.

– Не вышел, а выполз, – спокойно ответил высокий. – И если б не чернота его, не увидели бы на снегу. Ты лучше доброе что расскажи. А то с такими сказками, молодежь глаз не сомкнет.

И сказочник затянул про звезды и то, как они серебряной рекой на небе рассыпаются, а позабытые боги их оттуда сетью вытягивают, чтобы по небосводу расставить. Людьми позабыты, а все трудятся. Зачем, почему? Сказочник не знал, а я задремал.

И снились мне реки серебряные, и будто не плыву я по ним, шагаю. Ровно, с усердием, будто цель у меня имеется. Вверх посмотрел. Да вот она! Рыба. Синяя сверкающая. Чешуя каплями яхонта переливается. А плавники тонкие, кучеряво порхают, меня за собой увлекают. Рванул я. Оторвался от дна илистого, и распахнулись у меня крылья.

– Что, черный, все спишь? – высокий положил мне на спину руку. Голос у него бархатный. Зима кусачая, а руки теплые. – Ты как потерялся-то? До ближайшего поселка далеко. Дач тут нет.

Как потерялся? Если бы потерялся, то уже б до дому дошел. Знаю я, где он. Только вот не ждет меня там никто. Хозяйка иссохла, а меня… вон меня куда привезли.

От накатившего волнения уши мои подернулись.

– Ну, здорово, – погладил макушку высокий. – Я Сергей Геннадьевич. А тебя как величать?

Я не ответил. Все прикидывался спящим, будто был в том толк.

– Ладно, ладно, – от него пахло костром и шерстяным свитером. – Поешь хоть, горемыка. Тут вон… Рыбка тебе остыла. Бульон тоже похлебай, тебе пить надо. Небось, кроме снега давненько ничего не пивал.

Он положил возле меня миску с кривым краем и стал наблюдать за костром.

Я сломался. Открыл глаза и подполз к еде. Рыба сладко захрустела, и высокий повернулся ко мне. Он улыбался, а я осторожно на него поглядывал.

А глаза-то синие-синие, как у моей синей рыбы.

Медвежья свадьба

– Прочь, парни, из сеней, девки ― от дверных косяков! Хозяин в избу пришел, вступил Звирь в жилище.

Пулька попятился. Не в первый раз он на “свадьбе”, но каждый приход Звиря вызывает в нем жгучий ужас. Двери распахнулись, и вместе с голосящими плакательницами в избу внесли голову медведя. Вместилище души Хозяина покойно лежало на медном подносе, всем своим видом высказывая, насколько свиреп был нрав зверя, насколько огромно его тело.

Голову нес главный охотник, что обычно беспокоил Хозяина в берлоге. На сей раз, однако, пришлось охотиться ловушками. Их изготовил умелец, шествующий немного позади. Пулька мечтал быть одним из таких – смельчаком, богатырем, – но он был Пулька. Просто Пулька. Только и годился, что девкам с убранством помогать.

– Ну что, готов идти к древу-прародителю? – спросил дед Васси, похлопывая Пульку по костлявому плечу.

Тот кивнул и зарумянился. Ему доверили похоронить кости Звиря. Дело не сложное, но очень важное. От переживаний Пулька закашлялся. Противная хворь преследовала его с детства, оттого и тощий, да мелкий.

Тем временем “свадьба” разгулялась. Нарядили “жениха”, “невесту”, освежевали голову – из нее парни залихватски глотали пиво, надеясь хоть чуть-чуть урвать силы почившего Хозяина. Мели со стола мясо и зелень, жрали все бурно, рычали медведями. Один из гостей предложил и Пульке порычать, только тот начал, как стал задыхаться лающим кашлем и побежал к выходу.

Вдруг по ту сторону дверей кто-то ходит – малый, острожный. Пулька остановился, прислушался, даже кашель отчего-то пропал. Затих гость. От чего не заходит?

– Пришел кто-то, – обратился Пулька к празднующим. – Я отворю.

Потянул на себя ручку и замер – никого. Звездная ночь и посапывающая на крыльце тупомордая собака.

– Да как же это? – обернулся к гостям Пулька и увидел, как пир остановился.

Не рычат недоросли, не смеются бабы. Все вытаращились на Пульку и ждут.

– Орт это, – хмуро сказал дед Васси, чем, кажется, возмутил окружение.

На него сразу шикнули, а одна из плакательниц даже погрозила жилистым кулаком.

– Какой орт, дурень? Послышалось ему и все. А ну, давайте праздновать. Иди сюда, малец, выпей пива, – позвала Пульку все та же боевая плакательница.

Но у него на сердце стало неспокойно. Тяжесть опустилась и на “свадьбу”, хоть все потихоньку вернулись к пиршеству, ощущалось нечто тревожное, тягостное. Пулька посидел немного, поел, а затем осторожно подбрел к деду Васси.

– А что это за орт такой? – спросил он осторожно.

– Орт? Ну, это, – дед Васси огляделся и придвинулся к Пульке. – Когда человек рождается, появляется и орт – двойник его, только невидимый. Живет себе и живет, тем же, что и человек, занимается, то же любит, с теми же дружит. Одним словом, повторение хозяина. Один раз его присутствие только можно почувствовать – перед смертью. Орт приходит к хозяину и может даже показаться.

– Так это… – Пулька нервно сглотнул, – вы решили, что раз я слышал не пойми кого, это мой орт пришел. Я что же, умру, что ли?

Дед Васси развел руками и хитро улыбнулся.

– А ты коли думаешь, что то человек был, так сходи и погляди. Может, найдешь его.

Пулька рванул на улицу. Бежал и бежал по темной деревне, заглядывая во дворы, всматриваясь в заросли багульника. Никого не было. Кто хотел ― праздновал, остальные спали. Но чем дальше бежал Пулька, тем светлее становилась ночь, тем яростнее у соседских изб выли собаки. Он крутил головой, соображая, что за чудной свет обволакивает его деревню, почему так светло, рассвета ведь не было. И не мог он рассвет пропустить, недолго бежит, даже конец деревни не показался. Пулька обернулся. Прозрачная серость сумерек обволокла улицу.

– Почему так светло?

Остроухая псина сорвалась с цепи и кинулась на него. Пулька едва успел отпрыгнуть. Пес ревел зверем, но раз за разом бросался на что-то рядом с Пулькой. От безотчетной ярости псины ноги Пульки задеревенели и захлестнул новый приступ кашля. Неуклюже бросился он прочь от безумной собаки, мечтая скорее добраться до избы, разузнать у людей, что случилось.

Добравшись, Пулька заметил, что свет как будто утих. Вновь ночь, звезды, тишина. Даже собака на крыльце так же спит, никак не обращая на него внимания. Пир идет: плакательницы плачут, девки поют, парни рычат, гремя посудинами.

– Неужели показалось? – прошептал Пулька и вошел в сени.

Подошел осторожно к двери, приложил ухо и вслушался. Празднуют. И вдруг он, Пулька, услышал среди общего гомона кашель. Лающий противный кашель, который внезапно стал близиться к нему. Отшатнулся от двери, постоял, а она вдруг распахнулась.

На пороге стоял Пулька. Бледный, замученный, пытливо всматривающийся в темные сени, никого там не видя. Затем Пулька из избы развернулся в сторону гостей, что тут же замерли. И только сейчас Пулька в сенях понял, что они-то его видят совершенно точно. Молчат, таращатся.

Он попятился и осознал, что тело его размывается, растворяется в темноте ночи, и лишь неслышно сказал:

– Так значит, это я… орт.

Стирая реальность

Я с детства мечтала увидеть Париж. Однако, как только попала в город своих грез, оказалась завалена учебой и бытовухой. Да, именно так и бывает, когда выпадает шанс учиться по обмену, но денег у тебя только на билет и еще капелюшка. Уж какая там Эйфелева башня… Надо учить лекции и язык, чтобы в следующем семестре стипендию не проворонить. Совсем не живописные виды окраины и хмурые жители нагоняли тоску, но ничего – надо просто собраться и двигаться вперед.

К завершению очередной недели я валилась с ног. А еще столько предстоит сделать. Посмотрела в еженедельник: запланирована стирка. Вздохнула и спустилась в темную прачечную в подвале.

Когда первый раз зашла сюда, то стояла минут десять, опасаясь, что из какого-нибудь угла на меня кинется жуткое нечто. Однако, несмотря на первое впечатление, вскоре я даже полюбила это место. Темно, тихо, ритмично хлопочут машинки. Было в этом что-то успокаивающее. Может, поэтому, пока моя одежда ворочалась в громоздком барабане, я завела привычку дремать в уголке на складном стульчике.

Но сегодня, как только стала проваливаться в сон, пустая машина напротив с грохотом захлопнулась и начала работу. Я аж подпрыгнула от неожиданности. Но каково было мое удивление, когда металлический монстр стал скрежетать, будто пережевывает тостер, и засветился. Я протерла очки, надеясь, что это всего лишь остаток сна или неведомая оптическая иллюзия. Но свет из машины только усиливался, а грохот крепчал.

Вдруг подвальный зверь затих, в его барабане что-то бухнуло, а машина стала спускать воду. Я присмотрелась к мыльным разводам на темном стекле и оторопела. Внутри что-то было. Я точно помнила, что машинка стояла пустой. Выходит, она из воздуха что-то настирала? Сделала пару шагов, чтобы присмотреться. Эта штука внутри полностью заполнила пространство, но она из ткани. Хорошо. Наверное, показалось. Я открыла дверцу, и на меня из пышной пены посмотрел парень.

Сидел, скрючившись в странной позе – вообще не представляю, как он там поместился, – и методично снимал мыльную пенку с мокрой шерстяной накидки, из-под которой выглядывал расшитый серебром камзол, века этак семнадцатого. Лицо его почти полностью скрывала придавленная со всех сторон широкополая шляпа, с которой нелепо свисали влажные страусиные перья.

– Простите, у вас не найдется пара канеле? – спросил парень и хлебнул из чашки, которая из ниоткуда появилась в его руке.

– О, я обычно покупаю птифур, – несуразно пробормотала я, поражаясь его виду и философскому спокойствию.

Парень хмыкнул и, выглянув из машины, осмотрел прачечную.

– Прошу прощения, мадемуазель, кажется, я перепутал поток.

Чашка исчезла, а незнакомец поднял руку и щелкнул пальцами. Наверное, что-то должно было произойти, потому что он взглянул на меня растерянно и еще несколько раз повторил щелчок.

– Ну? – вдруг спросил он, а я по-дурацки развела руками.

Тут из-под накидки странного типа вылезла саламандра сантиметров тридцати в длину. И не успела я удивиться, каким образом она уместилась в камзоле, как зверек заговорил. Нет, не по-человечески, но по интонации и потоку звуков стало очевидно, что это речь. Парень покивал, затем пристально на меня посмотрел и пытливо спросил:

– Вы когда-нибудь гуляли в Люксембургском саду?

Откуда, о господи? Я тут пашу как белка в проруби!

– Нет, не довелось, – неслышно ответила я.

На ребристой стенке барабана, словно на пупырчатом мониторе, высветился мой инстаграм, и незнакомец ловко пролистал фото в профиле.

– Без обид. Просто проверка, – беззаботно подытожил парень, из недр машины вытаскивая коробку. – Пожалуйста, мадемуазель, это ваше.

Я приняла подарок, который, несмотря на объем, оказался достаточно легким.

– А это что?

– Как что? – удивился парень. – Туфли. Там еще приглашение на вечеринку. Платье мыши занесут. Ну да ладно. Наше дело передать, а дальше ты сама.

Незнакомец хлебнул из вновь появившейся чашки и, щелкнув пальцами, исчез.

Тинико

Прежде чем я расскажу вам эту историю, давайте познакомимся с Тинико. Правда, так ее звали лишь родственники и близкие друзья. Для остальных молчаливая и уступчивая южанка оставалась Тинико Малхазовной – учителем географии средней общеобразовательной школы номер один в небольшом городском поселении на севере. Позабытом настолько, что и официального названия оно не имело, а по документам значилось как Двенадцатый километр.

Местные, конечно же, название себе давно придумали – гордое и снежное, – но администрации края все эти пожелания были безразличны, как и само поселение и жизнь в нем. Есть она вообще или нет? Никто подобными глупостями не задавался. А жизнь, тем не менее, шла, а порой бурлила. Именно таким бурливым потоком и занесло Тинико на край света.

Старший брат, служивший недалеко от дома, познакомил. Юноша с горящими авророй глазами захватил сердце девушки, подарив взамен: себя, колечко и двушку за Полярным кругом. Жили они сладко, но недолго. Холодные воды сомкнулись над головой отдыхающего в отпуске рыболова. Так наш южный цветок обледенел и ассимилировался, смирившись с полярной ночью не только на улице, но и в сердце.

Но вернёмся к нашей истории. Это произошло первого сентября, в двадцати километрах от поселка, недалеко от моего дома. Я – причина перемены в жизни Тинико. Хотя ни я, ни тем более она, не смогли бы предположить, что такое случится.

Итак, чуть ранее, за пару дней до Дня знаний, Тинико вышла из отпуска и внезапно узнала, что в ее класс поступил новый ученик. И не просто поступил, а на домашнее обучение. Незапланированность усугублялась еще и тем, что приезжие мама с сыном поселились не в поселке, а в заброшенном доме в лесу, обосновав свой выбор: дом этот достался по наследству и потому тратиться на съём они не будут. Именно такую информацию выдала Тинико директор и поставила перед фактом, что раз уж вы, Тинико Малхазовна, классный руководитель десятого “Б”, то вам, уважаемая, и разгребать, к тому же авто имеется, водительское удостоверение тоже.

– Школа все компенсирует, – согнала Тинико воробьев с капота машины и попыталась найти адрес на карте. – Лишь бы перенести с больной головы на здоровую.

Пропахивая грязевую массу из сухой травы и листьев, машина ехала по запущенной проселочной дороге, а Тинико размышляла, как бы поскорее вернуться. Не хотелось тащиться по голому лесу в потемках. В принципе этого случиться не должно было, ее задача на сегодня лишь познакомиться, поздравить с новым учебным годом, разузнать, что да как. По какой причине подросток не может посещать занятия в классе. Сама она, полагаю, думала, что я просто слаб здоровьем, вечные бронхиты и мать-переживалка или что-то вроде того. Никакие редкие особенности Тинико в голову не приходили. Потому она заметно растерялась, когда за чаем я сказал, что у меня порфирия.

– Что? – переспросила она.

– “Болезнь вампира”, – ответил я. – У меня сложные отношения с солнцем и я бываю не в себе.

Последнее я уточнять не стал. И папы дома не было, чтобы ловко все объяснить. Она сидела с застрявшей в торте ложкой, и рука стала подрагивать так, что взбитые сливки это переняли. Я улыбнулся.

– Но вы не переживайте, я хорошо учусь. И здесь полярная ночь, должно быть, мне будет легче. Может, на елку схожу или даже на Хэллоуин.

– Понятно, – сказала она и допила чай. – Что ж… Рада была с тобой познакомиться. Добро пожаловать в наш край. Как только мы составим расписание и определим, как до вас будут добираться учителя, я созвонюсь с твоей мамой.

– Лучше папой. Мама… она часто болеет и, – я покосился на дверь в ее комнату, надеясь, что нас не подслушивают, – мы оберегаем ее от бумажной волокиты и организационных вопросов. Потому лучше все решайте через моего отца. Хорошо?

– Хорошо, – кивнула растерянно Тинико, и только тогда я вспомнил, что директору про отца ничего не писал.

Она быстро собралась и вышла. Кажется, как только села в машину, уже не была такой напряженной. Я могу ее понять. В нашем доме всегда тошнотворно искусственно. Еще и мрачность эта, привычка прятаться не проходит бесследно.

Я подошел к ноутбуку и в который раз пересмотрел все аккаунты (какие нашел) своей классной руководительницы. Цифровой след она оставила нечеткий, но ничего загадочного в ней не было. Приличные фотографии, приличные реплики, достойный список интересов. Легкая нить тоски и траура, окаймляющая все это.

– А ведь она еще так молода, – озвучил я свои мысли.

– Кто молода?

Я посмотрел в зеркало напротив. В коридоре ходила мама. Она двигалась по листьям на паласе неслышно и шатко. Добиралась до входной двери, разворачивалась и уходила. А затем вновь появлялась, преодолевая палас. Эти ее зацикленности давно стали для нас нормой, потому я просто удостоверился, что дорога до двери безопасна, и вернулся к ноутбуку. Скорее всего, я когда-нибудь буду таким же, было бы неплохо не остаться в те дни в одиночестве.

Мама побродила в коридоре еще пару раз и вернулась в комнату. Я осторожно заглянул. Она лежала на кровати, рассматривая облупившийся потолок. Когда приходила в себя, я каждый раз спрашивал: что ее так привлекает в этом набухшем от сырости и расслоившемся от старости гадком полотне? Она хихикала и рассказывала картинки, которые нафантазировала. Она вообще хорошо фантазировала, видела в самом уродливом ржавом подтеке целый мир волшебных существ, блуждающих по затерянному колдовскому лесу.

Хотя иногда ее рассказы становились более реальными. Она улетала сорокой, пока спит. Потом прыгала зайцем. Затем возвращалась. Пока она всегда возвращалась. Ко мне. Рассказать мне свои безупречно-прекрасные истории. Я так не мог. Я видел всюду лишь сиротливость и скуку.

Решил выпить чай и прошел на кухню. Духи Тинико сохранили ее медовый фантом за столом, хотя, может, я просто хотел это чувствовать. Настоящие давно развеялись, смешались с сырым духом осени. Я не хотел поддаваться иллюзиям и уж тем более спать. Поэтому открыл форточку. Вдали брякнули фары и скрылись, нырнув в низину.

– Это к нам или просто по пути?

Я подождал, пока машина вновь появится на горизонте, но ее все не было. А может, неверно чувствовал время. Приступ стал скручивать, и лес перед глазами все множился и множился.

Придя в себя, я понял, что плетусь по березовой роще, разгребаю охровый папоротник. Он опутывал влажно-липкими – то ли от дождя, то ли талого инея – язычками, удерживал, путал. И только стягивая очередной хват, я заметил, что на мне нет рубашки, а когда обернулся, то увидел ее.

Тинико бежала по роще, что-то кричала, махала руками. Должно быть, я знатно ее напугал. Я улыбнулся и хотел успокоить, остановиться, подать признаки разума, но нерасторжимые со мной голоса дали о себе знать. Нехорошо пугать учительницу, но с голосами лучше дружить.

Засомневавшись, я еще раз обернулся, ее не было. Такой же медовый фантом, хрустальный образ, бегущий на помощь, несмотря на мое нутро. Наивный мальчик. Сухарь, таки размякший в сопливых фантасмагориях своей матери.

Я брел куда сказано, не чувствуя стеснения и почти не ощущая тело. Такое бывало со мной и прежде, но холод обычно трезвил. В тот день осень растворилась во мне или я в осени. Когда роща закончилась, я оказался на болоте. Упругий ковер мха сменялся шершавыми камнями, не знавшими объятья вод. И чем дальше я шел, тем розовее плавился закат и ярче горела клюква, хлопающая под моими стопами.

Наконец мы остановились. Небольшой островок с покосившейся березой, изуродованной грибами и разросшимся лишайником. Они сказали спасти ее, снять с тела безобразные наросты. Я послушался. Обламывал их, скреб. По тонкому телу дерева покатилась кровь, мне было страшно, но с голосами лучше дружить. Кровь обрамляла камни, смешивалась с каплями клюквы и пропадала в нежности мха. Я справился. Повис на свежем дереве, а они затихли.

Где-то далеко я услышал свое имя. Дерево хрустнуло и повалилось на землю. А затем стало плавно погружаться в топь. Наверное, это должно было напугать, но почему-то я заржал, представив, какие нелепые слухи распустят местные после моей внезапной кончины. Яма оказалась не такой страшной, а может, во всем виновато мое психическое состояние. Я обхватил дерево покрепче и всматривался в потемневший лес. Не знаю зачем, скорее всего, интуитивно ждал какого-нибудь знака, а увидел силуэт Тинико. Пытаясь понять, она это или обман чувств, пробовал вылезти из топи. А потом вяло пополз к земле, надеясь: учительница подтвердит, что я не самоубийца.

Когда она подбежала, я почти выкарабкался, только закоченели руки и переохлаждение дало о себе знать, но мне подумалось, что нужно вести себя как ни в чем не бывало. Глупо, видок у меня был тот еще. Тинико натянула на меня свой плащ и тараторила без умолку. Нос у нее раскраснелся, а голос от раза к разу срывался, полагаю, она очень старалась или меня не обматерить, или не разреветься. В любом случае я решил, что эти минуты стоит просто пережить, потому сидел на земле и пялился в лес. В какой-то момент она выдохлась и попросила достать из плаща сигареты. Я подал ей одну и попросил позвонить папе, чтобы не беспокоился.

Тинико говорила ему про то, что забыла очки и потому вернулась, а тут я. И что он за отец такой, раз оставляет подростка в таком состоянии без присмотра. Огонек сигареты рыжим подсвечивал ее скулы, и мне подумалось, что ее кожа просто не может существовать без солнца.

– Почему вы не уехали? – спросил я.

– Я же сказала, что забыла у вас очки.

– Я про север. Почему вы не вернулись домой?

Она посмотрела на меня озадачено.

– Когда мы заявление писали, я ваши имя-фамилию узнал. Стало интересно, кто вы и так далее.

– У меня здесь работа и квартира. Это и есть дом.

– А мне говорят, что дом там, где тебя ждут и ты хорошо себя чувствуешь. Вот потому я и здесь.

– Родители правы.

– Это не родители. Они, – я обвел рукой вокруг, – они о двоедушниках заботятся получше мамы. Хотя я не всегда понимаю, что мне хотят сказать. Ну, не смотрите вы так! Одна душа для людей, другая для леса. Вот теперь и удельница для меня нашлась. Сама не показалась, только свой удел. Здесь, я так понял, раньше ржаное поле было. Интересно, как давно оно стало болотом… Наверное, ей грустно, – заметил, что Тинико с силой сжимает губы. – А вообще это всего лишь штуки из подсознания и все такое. Не зря ж я в психдиспансере на учете. А можно мне тоже сигарету?

Она поморщилась, но решила не читать нравоучения, и, когда я закурил, спросила:

– А папа? “Они” заботятся лучше, чем папа?

Я не нашел что сказать и пожал плечами.

– А это, видимо, он и есть, – Тинико указала на тень, мелькающую среди деревьев. – Как быстро нас нашел.

– Он такой, да, – я поспешно затушил сигарету и пошел навстречу.

Я не хотел, чтобы он подходил близко. Тинико и без этого нахваталась впечатлений.

Папа, как и всегда, уладил неловкость момента. Заговорил ей зубы и убедил, что со мной все будет в порядке. Даже дежурно пригласил на чай. Конечно, она отказалась. Люди кожей чувствовали подвох в таких приглашениях. Вот и она, убаюканная паутиной пояснений, подсознательно стремилась избавиться от нас поскорее, вернуться в спящий поселок и обо всем забыть. В общем, этого и добивались. Тинико сказала, что пойдет сразу к машине, а мы направились к дому.

Я шел рядом с папой, осмысляя свой последний зов. Не сказать, что знакомство с удельницей оказалась впечатляющим, но с мамой посоветоваться стоило. Как это у нее было?

Я обернулся, хотел убедиться, что Тинико ушла, но она стояла. Во тьме я видел, как она побелела, как остекленели от ужаса ее красивые глаза. Она смотрела на папу. Он позабыл уже, что за ним наблюдают. Папа никогда не обращал внимания на такие мелочи. Тело его совсем потеряло привычные людям очертания. Он рассказывал мне что-то, плавно жестикулируя. Одежда его сменилась листьями, а оленьи рога цеплялись за тонкие ветки. Я посмотрел ей в глаза и одними губами сказал:

– Уезжайте.

Не думал, что услышит, просто мне было нужно это сказать. Но как бы там ни было, я больше ее не видел. Как говорили в поселке, вернулась к родителям. Но я надеялся, что это не так.

Право выбора

Уже шестой месяц возле эльфийской столицы стояли два войска. Нет, не подумайте, это не было осадой – принцесса Лирийа выбирала жениха.

Прекрасная рыжеволосая наследница древнего рода: во всем хороша, всеми желанна. Ее пытливый ум соорудил самые невероятные испытания для претендентов. Людские лорды выбыли сразу, маги еще какое-то время сражались. Но всем было ясно, что никто, кроме безупречного эльфа, не завоюет сердце принцессы.

Однако возникла проблема. Безупречных среди женихов оказалось двое. И какие бы испытания ни придумывали жрецы, мудрецы, принцесса и даже приблудившиеся шарлатаны, два эльфа не уступали друг другу ни в чем. Вот и стояли войска у подножья города в ожидании вести, какой из генералов добьется руки красавицы. А красавица тем временем совсем зачахла, истощенная думами, кому повыгодней отдаться.

– Быть может, мы отойдем от традиции, и вы просто выберете того, кто вам больше нравится? – предложил генерал Фаэльнар и отбросил назад свои сверкающие серебром волосы.

– Но вы мне оба нравитесь, – пожала плечами Лирийа и горько вздохнула.

– Тогда нужно придумать еще одно испытание, – отстраненно сказал генерал Даларин и продолжил играть на арфе.

– Советники именно этим и заняты. Только, к сожалению, все ваши качества и навыки мы уже испытали.

– На самом деле не все, – ухмыльнулся Фаэльнар и налил себе вина.

– Даже не думай об этом говорить в присутствии принцессы, – шикнул на него Даларин.

– Погодите. Вы о чем это? – оживилась принцесса.

– Да, в общем, ни о чем, – пошел на попятную Фаэльнар. – Просто солдатские грубости. Даларин прав. Не стоит об этом при вас говорить. Это оскорбительно.

– Если это поможет решить нашу проблему, то с оскорбительностью я как-нибудь смирюсь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.