# Перси Джексон и похититель молний

Рик Риордан

Перси Джексон, двенадцатилетний школьник, неожиданно узнает, что он не простой мальчик, а сын бога морей. Теперь ему предстоит научиться управлять своими сверхъестественными способностями, сразиться с самим Минотавром, побывать в Лагере Полукровок, чтобы познакомиться с такими же необычными подростками, как и он, и даже подняться на гору Олимп, где живут древние, могущественные и чрезвычайно опасные боги…

Цикл Рика Риордана «Перси Джексон и Олимпийцы» – классика современного подросткового фэнтези. Книги автора завоевали сердца миллионов читателей по всему миру и были удостоены множества литературных наград.

> Посвящается Хейли, который первым услышал эту историю

Rick Riordan

The Lightning Thief

© 2005 by Rick Riordan

Permission for this edition was arranged through the Nancy Gallt Literary Agency


© Оверина К. С., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021


## Глава первая. Я случайно уничтожаю учительницу математики

Слушай, я не хотел быть полукровкой.

Если ты читаешь эту книгу потому, что думаешь, что сам можешь им оказаться, мой тебе совет: закрой ее прямо сейчас. Поверь всему, что наплели мама с папой о твоем рождении, и постарайся жить нормально.

Жизнь полукровки опасна. И страшна. И чаще всего заканчивается мучительной и гадкой смертью.

Если ты обычный ребенок и думаешь, что читаешь сказку, – отлично. Читай дальше. Хотел бы и я верить в то, что всего этого никогда не было.

Но если ты узнаешь себя на страницах этой книги, если что-то внутри у тебя шевельнется – тут же закрывай ее. Ты можешь оказаться одним из нас. И стоит тебе об этом узнать – рано или поздноони тоже это почувствуют и придут за тобой.

И не говори, что я не предупреждал.


Меня зовут Перси Джексон.

Мне двенадцать лет. Еще несколько месяцев назад я учился в Академии Йэнси – частной школе-интернате для трудных детей на севере штата Нью-Йорк.

Трудный ли я ребенок?

Ну… Можно и так сказать.

Каждый миг моей короткой жалкой жизни мог бы послужить этому доказательством, но по-настоящему всё завертелось в прошлом мае, когда наш шестой класс поехал на экскурсию на Манхэттен: двадцать шесть невменяемых школьников и двое учителей на желтом школьном автобусе отправились в Метрополитен-музей поглазеть на древние греческие и римские штуки.

Знаю, звучит тоскливо. По большей части экскурсии в Йэнси именно такими и были.

Но эту должен был вести мистер Браннер, учитель латыни, так что у меня теплилась надежда.

Мистер Браннер – немолодой мужчина в коляске с электроприводом. Волосы жиденькие, борода всклокочена, а потертый твидовый пиджак пропах кофе. С виду не скажешь, что он клевый, но он травил байки, шутил и разрешал нам играть в классе. А еще у него была нереальная коллекция римских доспехов и оружия, поэтому только на его уроках меня не клонило в сон.

Я надеялся, что экскурсия пройдет нормально. Что хотя бы в этот раз я ни во что не вляпаюсь.

Ох, как же я ошибался!

Такое дело: на экскурсиях я вечно попадаю в неприятности. Например, в пятом классе, когда я учился в другой школе, мы поехали на поле битвы при Саратоге[1], и у меня вышла история с пушкой времен Войны за независимость. Я не хотел попасть в школьный автобус, даже не целился, но меня все равно исключили. В предыдущей школе, где я учился в четвертом классе, нас повели на экскурсию в аквариум для акул «Морской мир» – так я умудрился нажать на какой-то рычаг, и всему нашему классу пришлось искупаться. А еще раньше… Короче, ты понял.

Но на этой экскурсии я твердо решил быть паинькой.

Всю дорогу до города я терпел выходки Нэнси Бобофит, рябой рыжей вороватой девчонки, которая донимала моего лучшего друга Гроувера, кидая ему в затылок кусочки сэндвича с арахисовым маслом и кетчупом.

Гроувер – легкая мишень. Он хиляк. Когда расстраивается – плачет. Скорее всего, он не раз оставался на второй год, потому что среди шестиклашек прыщи только у него, а на подбородке пробивается пушок. И к тому же он хромой. У него пожизненное освобождение от физкультуры из-за какой-то болезни ножных мышц. Ходит он как-то странно, словно ему больно делать каждый шаг – но пусть тебя это не обманывает. Видел бы ты, как он мчится в столовую, когда в меню есть энчилада[2].

В общем, Нэнси Бобофит кидалась в него кусочками сэндвича, которые застревали в его каштановых кудрях. Она отлично знала, что я ничего ей не сделаю, потому что и так уже на испытательном сроке. Директор пригрозил, что я буду до самой смерти заниматься в классе для провинившихся, если во время экскурсии учиню какую-нибудь гадость, опозорюсь или надумаю хоть как-то развлечься.

– Я ее убью, – процедил я.

Гроувер попытался меня успокоить:

– Да всё нормально. Я люблю арахисовое масло. – И он увернулся от очередного снаряда Нэнси.

– Ну всё, хватит. – Я начал было вставать, но Гроувер усадил меня обратно на место.

– Ты уже на испытательном сроке, – напомнил он. – Сам знаешь, кому в случае чего попадет.

Вспоминая об этом, я жалею, что не всыпал Нэнси Бобофит прямо там. Класс для провинившихся был просто песней по сравнению с той жестью, которая вскоре меня ожидала.


Мистер Браннер вел экскурсию по музею.

Он ехал впереди в коляске, а мы шли за ним по просторным гулким коридорам, мимо мраморных статуй и витрин с жутко древней черно-оранжевой глиняной посудой.

У меня не укладывалось в голове, что всему этому целых две, а то и три тысячи лет.

Учитель собрал нас вокруг каменного столба тринадцать футов высотой с большим сфинксом наверху и стал объяснять, что это погребальный знак,стела, с могилы девочки примерно нашего возраста. Потом заговорил о резьбе по бокам. Я старался слушать, было даже вроде как интересно, но все остальные болтали, и каждый раз, когда я одергивал их, наша вторая сопровождающая – миссис Доддз – злобно на меня поглядывала.

Миссис Доддз вела у нас математику. Это была невысокая тетка родом из Джорджии. Она всегда ходила в черной кожаной куртке, хотя ей уже стукнуло пятьдесят. Вид у нее был такой суровый, что сомневаться не приходилось: такая запросто протаранит «Харлеем» твой шкафчик. В Йэнси она появилась в середине учебного года, когда у нашей предыдущей учительницы случился нервный срыв.

С первого дня миссис Доддз записала Нэнси Бобофит к себе в любимицы, а меня считала исчадием ада. Когда она тыкала в меня крючковатым пальцем и сладеньким голоском говорила «Ну, дорогуша», я знал: придется месяц оставаться после уроков.

Как-то раз, после того как она заставила меня до полуночи стирать ответы из старых учебников по математике, я сказал Гроуверу, что, по-моему, миссис Доддз вообще не человек. Он серьезно посмотрел на меня и ответил:

– Ты абсолютно прав.

Мистер Браннер всё рассказывал о греческом погребальном искусстве.

В конце концов, когда Нэнси Бобофит захихикала, ляпнув что-то о голом парне на стеле, я повернулся к ней и сказал:

– Тызаткнешься?

Получилось громче, чем я рассчитывал.

Вся группа захохотала. Мистер Браннер прервал рассказ.

– Мистер Джексон, – обратился он ко мне, – у вас есть что добавить?

Я покраснел до самых ушей и ответил:

– Нет, сэр.

Мистер Браннер указал на рисунок на стеле:

– Может быть, расскажете, что здесь изображено?

Я посмотрел на резьбу и почувствовал облегчение, потому что и правда знал, что это.

– Это Кронос пожирает своих детей, верно?

– Да, – подтвердил мистер Браннер, которого мой ответ явно не устроил. – И он это делает потому, что…

– Ну… – я изо всех сил пытался вспомнить. – Кронос был верховным богом, и…

– Богом? – переспросил мистер Браннер.

– Титаном, – поправился я. – И… он не доверял своим детям – богам. Вот, хм, Кронос и съел их, да? Но его жена спрятала младенца Зевса, подсунув Кроносу вместо него камень. А потом, когда Зевс вырос, он обманул Кроноса и заставил его изрыгнуть своих братьев и сестер…

– Фу! – скривилась позади меня одна из девчонок.

– …началась страшная битва богов с титанами, – продолжал я. – И боги победили.

Раздались смешки.

Рядом со мной Нэнси Бобофит зашептала подружке:

– Можно подумать, в жизни нам это пригодится. Прикинь, устраиваешься ты на работу, а в анкете написано: «Объясните, почему Кронос сожрал своих детей».

– И как же, мистер Джексон, – сказал Браннер, – это может, по справедливому замечанию мисс Бобофит, пригодиться в жизни?

– Спалилась, – пробормотал Гроувер.

– Заткнись, – зашипела Нэнси, лицо которой стало ярче ее рыжих волос.

Ну хоть Нэнси тоже получила. Мистер Браннер был единственным, кто замечал, когда она говорила гадости. У него не уши, а радары.

Подумав над его вопросом, я пожал плечами:

– Не знаю, сэр.

– Ясно. – Вид у мистера Браннера был разочарованный. – Что ж, вы получаете только половину зачета, мистер Джексон. Зевс действительно напоил Кроноса вином, смешанным с горчицей, отчего тот изрыгнул остальных пятерых детей, которые, конечно, благополучно жили и росли в желудке титана, потому что были бессмертными богами. Дети свергли отца, разрубили его на куски его же косой и сбросили останки в Тартар – в самую темную часть Подземного мира. На этой счастливой ноте прервемся на обед. Миссис Доддз, не проводите ли нас обратно?

Ребята двинулись к выходу: девчонки держались за животы, а парни толкали друг друга и вели себя как тупицы.

Мы с Гроувером хотели пойти за ними, но мистер Браннер вдруг позвал:

– Мистер Джексон.

Так я и знал.

Я сказал Гроуверу идти без меня и повернулся к мистеру Браннеру:

– Сэр?

От взгляда мистера Браннера было не спрятаться: у него были глубокие карие глаза, которые, казалось, прожили тысячу лет и повидали все на свете.

– Вы должны выучить ответ на мой вопрос, – сказал мистер Браннер.

– О титанах?

– О жизни. И о том, как ваши знания могут в ней пригодиться.

– А-а.

– То, чему я вас учу, – продолжал он, – жизненно важно. И надеюсь, что вы именно так к этому и отнесетесь. От вас я ожидаю только лучших результатов, Перси Джексон.

Меня злило, что он был со мной таким строгим.

Конечно, было круто, когда он устраивал викторины, одевался в римские доспехи и, воскликнув «Эй, там!», острием меча указывал на мелок и отправлял нас к доске, заставляя писать имена всех греков и римлян, которые когда-либо жили, а еще их матерей и богов, которым они поклонялись. Но Браннер хотел, чтобы я проявлял себя не хуже других, несмотря на дислексию и синдром дефицита внимания, поэтому я никогда в жизни не получал оценок выше тройки. Даже не так: он не хотел, чтобы я былне хуже, – он хотел, чтобы я был лучше остальных. А я в принципе не мог запомнить все эти имена и факты, не говоря уж о том, чтобы правильно их записать.

Я промямлил, что буду стараться, а мистер Браннер бросил долгий печальный взгляд на стелу, как будто лично присутствовал на похоронах этой девчонки.

И велел мне идти обедать.


Класс устроился на ступеньках музея, откуда можно было наблюдать за пешеходами, снующими по Пятой авеню.

Собиралась гроза: в небе клубились такие черные тучи, каких я над городом никогда не видел. Я решил, что дело в каком-нибудь глобальном потеплении, потому что погода по всему штату с самого Рождества будто сошла с ума: жуткие снежные бури, наводнения, от молний загорались леса. Я бы не удивился, если бы сейчас начался ураган.

Остальные, казалось, ничего не замечали. Кое-кто из мальчишек швырял в голубей крекерами «Ланчеблз». Нэнси Бобофит пыталась стащить что-то из сумочки какой-то тетки, а миссис Доддз, естественно, ничего не замечала.

Мы с Гроувером уселись на краю фонтана, подальше от всех. Мы надеялись, что так никто не догадается, что мы были изтой самой школы – школы для неудачников и чокнутых, которых нигде больше не хотели учить.

– Оставил после уроков? – спросил Гроувер.

– Не, – ответил я. – Это же Браннер. Вот если бы он еще хоть иногда оставлял меня в покое. В конце концов, я же не гений.

Гроувер немного помолчал. Я уже было подумал, что он выдаст какую-нибудь глубокую философскую мысль, чтобы мне полегчало, но он сказал:

– Можно мне твое яблоко?

Есть мне не особо хотелось, поэтому я разрешил.

Я наблюдал, как по Пятой авеню проезжают такси, и думал о том, что мамина квартира совсем недалеко отсюда. Маму я не видел с Рождества. Мне очень хотелось прыгнуть в такси и поехать домой. Она бы обняла меня и обрадовалась – хотя и огорчилась бы тоже. И отправила бы меня назад в Йэнси, велев хорошенько стараться, хоть это и была моя шестая школа за шесть лет, да и из нее меня, скорее всего, снова выкинут. Маминого грустного взгляда я бы не вынес.

Мистер Браннер припарковал свою коляску рядом с пандусом и принялся жевать сельдерей, читая роман в мягкой обложке. Сзади к его креслу был прикреплен красный зонтик, отчего оно напоминало моторизованный столик в кафешке.

Я уже собирался развернуть свой сэндвич, как передо мной возникла Нэнси Бобофит со своими мерзкими подружками – видимо, ей надоело обчищать туристов – и вывалила остатки своего обеда прямо на колени Гроуверу.

– Ой! – улыбнулась она, показав кривые зубы. Веснушки у нее были такими оранжевыми, будто кто-то пшикнул ей в лицо жидкими «Читос».

Я хотел сдержаться. Школьный психолог миллион раз говорил мне: «Считай до десяти, держи себя в руках». Но я так взбесился, что в голове у меня стало пусто. В ушах зашумело.

Не помню, что я сделал, но в следующий миг она уже сидела в фонтане и вопила:

– Перси меня толкнул!

Рядом тут же возникла миссис Доддз.

Ребята перешептывались:

– Ты видел…

– …вода…

– …она ее как будто схватила…

Я не понимал, о чем они говорят. Было ясно одно: у меня снова неприятности.

Убедившись, что с бедняжкой Нэнси все в порядке и пообещав купить ей новую футболку в сувенирной лавке музея, и т. д и т. п., миссис Доддз повернулась ко мне. Глаза ее горели торжествующим огнем, будто я сделал что-то, чего она ждала весь семестр.

– Ну, дорогуша…

– Знаю, – буркнул я. – Месяц с ластиком и учебниками.

Ох, не стоило этого говорить.

– Иди за мной, – скомандовала миссис Доддз.

– Постойте! – вскрикнул Гроувер. – Это я.Я толкнул ее.

Я изумленно уставился на него. Невероятно: Гроувер пытался меня прикрыть. А ведь он до смерти боится миссис Доддз.

Она так посмотрела на него, что его пушистый подбородок задрожал.

– Не думаю, мистер Ундервуд, – сказала она.

– Но…

– Вы.Останетесь. Здесь.

Гроувер в отчаянии перевел взгляд на меня.

– Все нормально, дружище, – сказал я. – Спасибо.

– Дорогуша! – рявкнула миссис Доддз.– Ну же.

Нэнси Бобофит усмехнулась.

Я смерил ее фирменным взглядом, в котором читалось «убью тебя позже». А потом повернулся к миссис Доддз, но ее на месте не оказалось. Она стояла на верхней ступеньке у входа в музей и нетерпеливо махала рукой, чтобы я поторопился.

Как она умудрилась так быстро там оказаться?

Со мной часто такое бывает: мой мозг вроде как засыпает, и в следующий миг я понимаю, что что-то упустил, как будто Вселенная – это пазл, из которого потерялся кусочек, а я в недоумении смотрю на это пустое место. Психолог сказал, это потому что из-за СДВГ мой мозг неправильно понимает происходящее.

А вот я не был в этом так уж уверен.

Я последовал за миссис Доддз.

На середине лестницы я оглянулся и посмотрел на Гроувера. Он был бледный и то и дело переводил взгляд с меня на мистера Браннера, будто хотел, чтобы тот заметил, что происходит, но мистер Браннер был поглощен книгой.

Я снова взглянул наверх. Миссис Доддз опять исчезла. На этот раз она оказалась внутри здания, в дальнем конце вестибюля.

Ясно, подумал я. Она заставит меня купить Нэнси новую футболку в сувенирной лавке.

Но, похоже, я ошибся.

Пришлось идти за ней дальше по музею. Догнал я ее, только когда мы снова попали в зал греко-римского искусства.

Кроме нас здесь никого не было.

Миссис Доддз стояла, скрестив руки, перед большим мраморным фризом с изображением греческих богов. В горле у нее странно рокотало.

Да мне и без этого рычания было бы не по себе. Страшновато оставаться один на один с учителем, особенно если это миссис Доддз. И на фриз она смотрела как-то странно, будто хотела стереть его в порошок…

– Из-за тебя у нас проблемы, дорогуша, – сказала она.

Злить ее мне не хотелось. И я ответил:

– Да, мэм.

Она одернула манжеты кожаной куртки:

– И ты решил, что тебе это сойдет с рук?

Взгляд у нее был не просто сердитый. Он был злобный.

Она учительница, с тревогой подумал я. Она не сделает мне ничего плохого.

– Я… я исправлюсь, мэм, – пролепетал я.

Здание сотряс удар грома.

– Мы не дураки, Перси Джексон, – продолжала миссис Доддз. – Рано или поздно мы вывели бы тебя на чистую воду. Сознайся сам и будешь меньше страдать.

Я не понимал, о чем она говорит.

Разве что учителя нашли мою заначку конфет, которыми я торговал из-под полы в общежитии. Или, может, они узнали, что я вообще не открывал «Тома Сойера», а сочинение скачал из Интернета, и теперь его не зачтут. Или того хуже: заставят читать книгу.

– Ну? – настаивала она.

– Мэм, я не…

– Время вышло, – прошипела она.

А потом случилось нечто невероятное. Ее глаза засветились как угольки из жаровни. Пальцы вытянулись, превращаясь в когти. Куртка изменила форму и стала большими кожистыми крыльями. Это был не человек. Передо мной была сморщенная старуха с нетопыриными крыльями, когтями и пастью, полной желтых клыков. Еще чуть-чуть – и она разорвет меня на куски.

Но тут все стало еще невероятней.

Мистер Браннер, который еще минуту назад был на улице, показался в дверях галереи с ручкой в руках.

– Эй, Перси! – крикнул он, кидая мне ручку.

Миссис Доддз бросилась на меня.

Я, взвизгнув, увернулся, и ее когти царапнули воздух прямо у меня над ухом. Я поймал шариковую ручку, но когда я ее коснулся, это была уже не ручка, а меч. Тот самый бронзовый меч, которым мистер Браннер размахивал во время викторин.

Миссис Доддз развернулась и кровожадно посмотрела на меня.

Ноги у меня подкосились. Руки так дрожали, что я чуть не выронил меч.

– Умри, дорогуша! – прорычала она.

И полетела прямо ко мне.

Меня охватил ужас. Единственное, что я смог сделать, – поддаться инстинкту и взмахнуть мечом.

Металлический клинок ударил миссис Доддз в плечо и легко, как сквозь воду, прошел сквозь ее тело. Пшшш!

Можно было подумать, что миссис Доддз – песчаный замок, попавший под струю мощного вентилятора. Она в мгновение ока рассыпалась облаком желтой пыли, оставив после себя лишь запах серы, предсмертный вопль и жуткий холодок в воздухе, как будто ее красные глаза-угольки все еще за мной следили.

Я остался один.

В руке у меня была ручка.

Мистера Браннера нигде не было. В зале был только я.

Дрожь в руках не унималась. Мне в еду, наверное, попали какие-нибудь волшебные грибы.

Неужели мне всё это просто показалось?

Я вышел обратно на улицу.

Начался дождь.

Гроувер сидел на краю фонтана, держа над головой карту музея. Нэнси Бобофит по-прежнему стояла неподалеку, мокрая после заплыва в фонтане, и жаловалась своим мерзким подружкам. Увидев меня, она сказала:

– Надеюсь, миссис Керр всыпала тебе как следует.

– Кто? – удивился я.

– Нашаучительница. Прикинь?!

Я моргнул. У нас не было никакой учительницы миссис Керр. Я сказал Нэнси, чтобы она не несла чушь.

В ответ она только закатила глаза и отвернулась.

Тогда я спросил Гроувера, где миссис Доддз.

– Кто? – сказал он.

Но перед этим он замялся и не посмотрел на меня, поэтому я решил, что он прикалывается.

– Не смешно, чувак, – заметил я. – Дело серьезное.

В небе загрохотало.

Мистер Браннер сидел под красным зонтиком и читал книгу, словно все это время не двигался с места.

Я подошел к нему.

Он поднял голову и рассеянно взглянул на меня:

– А, вот и моя ручка. В следующий раз захватите собственные письменные принадлежности, мистер Джексон.

Я отдал мистеру Браннеру ручку, только в тот момент осознав, что по-прежнему держал ее в руке.

– Сэр, – сказал я, – а где миссис Доддз?

Он недоуменно посмотрел на меня:

– Кто?

– Вторая сопровождающая. Миссис Доддз. Учительница математики.

Он нахмурился и подался вперед, вид у него был озадаченный.

– Перси, с нами на экскурсии нет миссис Доддз. И насколько я знаю, в Академии Йэнси никакой миссис Доддз никогда не было. Ты себя хорошо чувствуешь?

## Глава вторая. Три старушки вяжут смертельные носки

Я уже привык, что со мной все время происходят всякие странности, но обычно жизнь быстро приходит в норму. Но на этот раз мучительная галлюцинация не желала заканчиваться ни на минуту. Остаток учебного года все в школе, казалось, надо мной прикалываются. Ученики невозмутимо делали вид, что миссис Керр – бойкая блондинка, которую я впервые в жизни увидел, когда она после той экскурсии вошла в наш автобус, – вела у нас математику с самого Рождества.

Время от времени я упоминал в разговорах миссис Доддз, надеясь раскусить притворщиков, но они смотрели на меня как на психа.

И я почти поверил, что никакой миссис Доддз никогда не было.

Почти.

Но Гроувер не мог меня обмануть. Когда я при нем произносил имя миссис Доддз, он нерешительно замолкал, а потом заявлял, что ее никогда не существовало. Но я-то знал, что он врет.

Дело было нечисто. В музееи правда случилось что-то странное.

Днем мне некогда было об этом размышлять, но по ночам я просыпался в холодном поту от кошмаров, в которых мне являлась миссис Доддз с когтями и кожистыми крыльями.

Погода продолжала чудить, и хорошего настроения мне это не прибавляло. Как-то ночью в моей комнате ветром распахнуло окно. Несколько дней спустя всего в пятидесяти милях от Академии Йэнси разразился самый мощный торнадо, какой только видели в Гудзон-Вэлли. На уроках обществознания нам рассказывали, что в этом году очень много самолетов разбились над Атлантикой, застигнутые врасплох внезапными вихрями.

У меня начали сдавать нервы, почти все время я ходил раздраженный. Перебивался с троек на двойки. Постоянно собачился с Нэнси Бобофит и ее подружками. И почти на каждом уроке меня выгоняли из класса.

В конце концов, когда учитель английского мистер Николл в миллионный раз спросил, почему я такой лоботряс и не желаю готовиться к диктантам, я сорвался и обозвал его забулдыгой. Что это значит, я и сам не знаю, но звучит отлично.

На следующей неделе директор отправил маме официальное уведомление о том, что в следующем году в Академии Йэнси меня не ждут.

Класс, сказал я себе. Просто класс.

Мне очень хотелось домой.

Хотелось к маме, в нашу квартирку в Верхнем Ист-Сайде, даже если при этом мне придется ходить в обычную школу и терпеть своего мерзкого отчима и его дружков, приходивших к нему поиграть в покер.

И все же… я понимал, что кое-чего из Йэнси мне будет не хватать. Вида на далекую реку Гудзон из окна моей комнаты и запаха сосен. Гроувера, который был мне хорошим другом, хотя и чудаковатым. Я волновался, что ему, должно быть, трудно придется в следующем году без меня.

А еще мне будет не хватать уроков латыни: безумных викторин мистера Браннера и его уверенности, что я со всем справлюсь.

Из всех экзаменов я готовился только к латыни. Я не забыл слова мистера Браннера о том, что он учит меня жизненно важным вещам. Не знаю почему, но я начинал ему верить.


Вечером перед экзаменом я так разозлился, что швырнул «Кембриджский справочник по греческой мифологии» через всю комнату. Слова сползали со страниц, кружились у меня в голове, буквы поворачивались на сто восемьдесят градусов, будто заделались скейтерами. Можно было даже не надеяться, что я запомню, чем отличаются Хирон и Харон или Полидект и Полидевк. А спряжение латинских глаголов? Ноль шансов.

Я мерил шагами комнату, и мне казалось, будто под футболкой у меня ползают муравьи. Мне вспомнились тысячелетние глаза мистера Браннера.«От вас я ожидаю только лучших результатов, Перси Джексон».

Я тяжело вздохнул и поднял справочник по мифологии.

Раньше мне не приходилось просить учителей о помощи. Может, мистер Браннер смог бы мне что-нибудь подсказать. По крайней мере я бы мог извиниться за жирную двойку, которую получу на его экзамене. Не хотелось, чтобы, когда я уйду из Академии Йэнси, он решил, будто я не особо старался.

Я спустился к учительским кабинетам. Большинство из них были темными и пустыми, но дверь мистера Браннера оказалась приоткрыта, а на полу виднелась полоса света, проникающего через окошко.

Когда до двери оставалась всего пара шагов, я услышал в кабинете голоса. Мистер Браннер о чем-то спросил. Голос Гроувера – а это точно был он – ответил:

– …беспокоился за Перси, сэр.

Я замер.

Вообще-то я обычно не подслушиваю, но спорим, даже ты бы не устоял, услышав, как лучший друг разговаривает о тебе со взрослым.

Я подошел поближе.

– …один летом, – сказал Гроувер. – Ну, то есть Милостивая прямов школе! Теперь, когда мы уверены, и они тоже знают…

– Если будем его торопить, сделаем только хуже, Гроувер, – возразил мистер Браннер. – Мальчик должен повзрослеть.

– Но, возможно, у него нет времени. Когда наступит летнее солнцестояние…

– Обойдемся без него, Гроувер. Пусть наслаждается неведением, пока может.

– Сэр, он еевидел.

– Просто воображение, – настаивал мистер Браннер, – Действие Тумана на учеников и педагогов убедит его в этом.

– Сэр, я… я не могу снова напортачить, – голос у Гроувера дрожал от переполняющих его эмоций. – Вы понимаете, к чему это приведет.

– Это не твоя вина, Гроувер, – мягко сказал мистер Браннер. – Я должен был ее вычислить. А теперь давай сделаем так, чтобы Перси дожил до следующей осени…

Справочник по мифологии выпал у меня из рук и грохнулся на пол.

Мистер Браннер замолчал.

С бухающим в груди сердцем я поднял книгу и попятился.

За освещенным стеклом двери в кабинет Браннера скользнула тень кого-то, кто был куда выше, чем прикованный к коляске учитель, с чем-то подозрительно похожим на лук в руках.

Открыв ближайшую дверь, я шмыгнул внутрь.

Через несколько секунд раздалось размеренноецок-цок-цок, похожее на приглушенный звук вуд-блока[3], и прямо за дверью раздалось сопение какого-то зверя. Большая темная фигура на миг застыла за стеклом и прошла мимо.

У меня по шее скользнула капелька пота.

В коридоре раздался голос мистера Браннера.

– Ничего, – пробормотал он. – У меня с са́мого зимнего солнцестояния нервы шалят.

– У меня тоже, – признался Гроувер. – Но я готов поклясться…

– Возвращайся в общежитие, – велел ему мистер Браннер. – Завтра у тебя экзамены.

– Не напоминайте.

Свет в кабинете мистера Браннера погас.

Я еще целую вечность просидел в темноте.

Наконец я выбрался в коридор и поднялся обратно в комнату.

Гроувер лежал на кровати, штудируя конспекты по латыни, словно весь вечер никуда не отлучался.

– Привет. – Он сонно взглянул на меня. – Как подготовка к экзамену?

Я ничего не ответил.

– Отвратно выглядишь, – нахмурился он. – Все хорошо?

– Просто… устал.

Я отвернулся, чтобы он не видел моего лица, и начал готовиться ко сну.

Я не понимал, чему стал свидетелем. И хотел поверить, что просто все выдумал. Но одно было ясно: Гроувер и мистер Браннер говорили обо мне у меня за спиной. И считали, что мне грозит опасность.


На следующий день, когда я вышел с трехчасового экзамена по латыни, а в глазах у меня рябило от имен греческих и римских богов, которые я так и не смог написать правильно, мистер Браннер позвал меня обратно в класс. На секунду я испугался: а вдруг он узнал, что я вчера подслушивал? Но, похоже, дело было не в этом.

– Перси, – сказал он. – Не огорчайся, что тебя исключают из Йэнси. Это… это к лучшему.

Он говорил доброжелательно, но я все равно смутился. Несмотря на то что сказано это было тихо, ребята, заканчивающие писать тест, всё слышали. Нэнси Бобофит ухмыльнулась и издевательски чмокнула воздух.

– Да, сэр, – промямлил я.

– Понимаешь… – мистер Браннер катал кресло взад-вперед, словно не знал что сказать. – Тебе тут не место. Рано или поздно это должно было случиться.

В глазах защипало.

Любимый учитель перед всем классом заявлял, что мне не по силам здесь учиться. Он весь год твердил, что верит в меня, а теперь говорит, что меня все равно бы выперли.

– Да, – вздрогнув, выдавил я.

– Да нет же, – продолжал мистер Браннер. – Ох, чтоб его. Я хочу сказать… ты не нормальный ребенок, Перси. И этого не стоит…

– Спасибо, – выпалил я. – Большое спасибо, сэр, что напомнили.

– Перси…

Но я уже ушел.


В последний день семестра я запихал свои вещи в чемодан.

Остальные ребята валяли дурака и хвастались планами на каникулы. Один собирался в поход по Швейцарии. Другой – в круиз по Карибскому морю на целый месяц. Они были такие же малолетние хулиганы, как и я, толькобогатые. Их папаши занимали высокие должности, были послами или звездами. А я был никто, и семья у меня была под стать.

Они спросили, чем я займусь летом, и я сказал, что возвращаюсь в город.

Правда, я не стал им сообщать, что летом мне придется работать: выгуливать собак или продавать подписки на журналы, и переживать, куда я пойду учиться осенью.

– О, – сказал один из парней. – Прикольно.

И они вернулись к прежнему разговору, будто меня вообще не существует.

Попрощаться я планировал только с Гроувером, но оказалось, что мне не придется этого делать. Он забронировал билет на тот же «Грейхаунд»[4], что и я, и вот мы вместе отправились в город.

В автобусе Гроувер все время выглядывал в проход и присматривался к пассажирам. Он всегда нервничал и суетился, когда мы уезжали из Йэнси, словно чего-то побаивался. Раньше я думал, что он переживает из-за насмешек. Но в «Грейхаунде» никто не собирался его дразнить.

В конце концов я не выдержал.

– Высматриваешь Милостивых? – спросил я.

Гроувер чуть не выпрыгнул из кресла:

– Т-ты… ты о чем?

Я признался, что подслушал их с мистером Браннером разговор вечером перед экзаменом.

У Гроувера задергался глаз:

– И много ты услышал?

– О… совсем немного. И что будет, когда наступит летнее солнцестояние?

Он поморщился:

– Слушай, Перси… Я просто за тебя волновался, понимаешь? Сам подумай: галлюцинации о демонических училках…

– Гроувер…

– Вот я и сказал мистеру Браннеру, что ты, наверное, перенапрягся, потому что никакой миссис Доддз никогда не было, и…

– Гроувер, ты совсем-совсем не умеешь врать.

Уши у него порозовели.

Из кармана рубашки он вытащил затертую визитку.

– Просто возьми это, ладно? На тот случай, если я тебе понадоблюсь летом.

Надпись на визитке была сделана вычурным шрифтом, и прочесть ее было настоящей пыткой для глаз дислексика, но я наконец разобрал что-то вроде:

> Гроувер Ундервуд

> Хранитель


> Холм полукровок

> Лонг-Айленд, Нью-Йорк

> (800) 009–0009

– Что такое Холм полу…

– Тише ты! – взвизгнул он. – Это мой… э-э… летний адрес.

Я совсем сник. У Гроувера был летний дом. Я и не предполагал, что он может быть из богатеньких учеников.

– Ладно, – буркнул я. – На случай, если я захочу погостить в твоем особняке.

Он кивнул:

– Или… или если я тебе понадоблюсь.

– С чего вдруг? – Прозвучало грубее, чем мне хотелось.

Лицо и шею Гроувера залила краска.

– Слушай, Перси, по правде говоря, я… я вроде как должен тебя защищать.

Я вытаращился на него.

Весь год я ввязывался в драки и отваживал от него хулиганов. Я ночами не спал, переживая, что его побьют в следующем году, когда меня не будет рядом. А он тут заявляет, что этоон защищает меня.

– Гроувер, – сказал я, – от чего конкретно ты меня защищаешь?

Под ногами у нас заскрежетало. Из-под приборной панели повалил черный дым, и на весь автобус завоняло тухлыми яйцами. Водитель выругался и повел покалеченного «Грейхаунда» к обочине.

Несколько минут он чем-то громыхал в двигателе, после чего объявил, что нам придется выходить. Мы с Гроувером и остальными пассажирами гуськом поплелись к выходу.

Мы оказались посреди шоссе, в таком месте, на которое едва ли обратишь внимание, если тут не заглохнет твой автомобиль. На нашей стороне автострады не было ничего, кроме кленов и мусора, который люди швыряют из машин. На другой стороне, за четырьмя полосами блестевшего от дневной жары асфальта, стоял старомодный фруктовый ларек.

Товар в ларьке был отменный: ящики, полные кроваво-красных вишен и яблок, грецких орехов и абрикосов, бутылки с сидром, уложенные в ванну на львиных лапах и засыпанные льдом. Покупателей видно не было: только три старушки в креслах-качалках сидели в тени клена и вязали самую большую пару носков, которую мне доводилось видеть.

Серьезно, это явно были носки, только размером со свитер. Старушка справа вязала один. Старушка слева – другой. Старушка посередине держала огромную корзину с пряжей цвета электрик.

На вид они были очень древние: бледные, морщинистые лица, серебряные волосы собраны в пучок под белыми косынками, костлявые руки, торчащие из выцветших хлопковых платьев.

И самое странное: они как будто смотрели прямо на меня.

Я оглянулся на Гроувера и собирался уже что-то сказать, но увидел, что в лице у него ни кровинки, а нос подергивается.

– Гроувер? – позвал я. – Эй, дружище…

– Скажи, что они не смотрят на тебя. Они ведь смотрят?

– Ага. Странно, да? Думаешь, эти носки будут мне как раз?

– Не смешно, Перси. Вообще не смешно.

Средняя старушка достала большие ножницы: серебряные с золотым, лезвия у них были очень длинные. Гроувер судорожно вздохнул.

– Возвращаемся в автобус, – сказал он. – Пошли.

– Чего? – удивился я. – Там жара градусов в тысячу.

– Пошли! – Он открыл дверь и забрался внутрь, а я остался на улице.

Старушки на той стороне дороги по-прежнему наблюдали за мной. Средняя перере́зала нитку, и, клянусь, даже сквозь шум машин я услышал, как она порвалась. Ее подруги свернули ярко-синие носки, и оставалось только гадать, кому они предназначались – Сасквочу[5] или Годзилле[6].

Водитель выдернул откуда-то из двигателя здоровенный кусок дымящегося металла, и мотор снова взревел.

Пассажиры обрадовались.

– Наконец-то, чтоб его! – воскликнул водитель и хлопнул о стенку автобуса шапкой. – Все на борт!

Когда мы поехали, меня залихорадило, как при простуде.

Гроувер выглядел не лучше. Он дрожал и стучал зубами.

– Гроувер?

– Что?

– Что ты от меня скрываешь?

Он вытер лоб рукавом:

– Перси, что ты видел там, у ларька?

– Ты про старушек? А что? Они же не такие… как миссис Доддз, да?

По его лицу было трудно что-то понять, но мне показалось, что старушки с фруктами были кем-то намного-намного страшнее, чем миссис Доддз.

– Просто расскажи, что видел, – попросил он.

– Средняя старушка достала ножницы и разрезала пряжу.

Он закрыл глаза и сделал такой жест, будто перекрестился. Но жест был другой – древне´е что ли.

– Ты видел, как она перере́зала нить, – сказал он.

– Да. И что?

Уже сказав это, я понял, что случилось нечто важное.

– Ничего этого нет, – забормотал Гроувер и начал жевать большой палец. – Не хочу, чтобы все было как в прошлый раз.

– Какой еще прошлый раз?

– Всегда в шестом классе. Они никогда не переходят в седьмой.

– Гроувер. – Он в самом деле начал меня пугать. – О чем ты говоришь?

– Я провожу тебя домой со станции. Обещай, что позволишь.

Просьба показалась мне странной, но я пообещал.

– Это какая-то примета? – спросил я.

Ответа не последовало.

– Гроувер, а то, что она перерезала нить, – это значит, что кто-то умрет?

Он горестно взглянул на меня, будто прикидывая, какой букет я хотел бы видеть у себя на могиле.

## Глава третья. Гроувер внезапно остается без штанов

Признаюсь: я свалил от Гроувера, как только мы оказались на станции.

Знаю, знаю. Это нехорошо. Но он меня бесил: смотрел как на мертвеца, бормоча: «Ну почему всегда так?» и «Почему вечно в шестом классе?»

Когда Гроувер нервничал, его мочевой пузырь тут же давал о себе знать, поэтому неудивительно, что, сойдя с автобуса, он взял с меня обещание дождаться его и помчался прямиком в туалет. Но ждать я не стал: схватил чемодан, выскользнул на улицу и поймал первое же такси в сторону города.

– Угол Восточной Сто четвертой и Первой, – сказал я водителю.


Пару слов о моей маме, прежде чем ты с ней познакомишься.

Ее зовут Салли Джексон, и лучше нее нет никого на свете. Это только подтверждает мою теорию о том, что самым хорошим людям катастрофически не везет. В пятилетнем возрасте она лишилась родителей – они погибли в авиакатастрофе – и попала на воспитание к дяде, которому не было до нее особого дела. Она хотела стать писательницей и в старших классах подрабатывала, чтобы скопить денег на колледж с хорошей программой по литературному мастерству. Когда она училась в выпускном классе, ее дядя заболел раком, и ей пришлось бросить школу, чтобы ухаживать за ним. После его смерти она осталась без денег, без семьи и без аттестата.

В ее жизни было лишь одно хорошее событие – встреча с моим отцом.

Я его почти не помню: в памяти осталось только тепло – может, неуловимый след его улыбки? Мама не любит говорить о нем, потому что расстраивается. И фотографий у нее не осталось.

Понимаешь, они не были женаты. Она рассказывала, что он был богатым и влиятельным и им приходилось скрывать свои отношения. А однажды он поплыл через Атлантику по каким-то важным делам и больше не вернулся.

Пропал в море, сказала мама. Не погиб. Пропал.

Она бралась за всякую непонятную работу, ходила в вечернюю школу, чтобы получить аттестат, и воспитывала меня одна. Никогда не жаловалась и не сердилась. Ни разу. Но я знал, что со мной было непросто.

Наконец она вышла замуж за Гейба Ульяно, который с полминуты после знакомства казался неплохим парнем, но потом явил свою истинную натуру – первосортный придурок. В детстве я придумал ему прозвище Вонючка Гейб. Уж извини, но вонючкой он и был. От него разило, как от плесневелой пиццы с чесноком, завернутой в потные спортивные шорты.

Между нами говоря, маме приходилось нелегко с нами обоими. То, как Вонючка Гейб с ней обращался, наши с ним отношения… в общем, мое возвращение домой – хороший тому пример.


Я вошел в нашу квартирку, надеясь, что мама уже вернулась с работы. Но вместо этого увидел в гостиной Вонючку Гейба и его приятелей за игрой в покер. Орал спортивный ТВ-канал. Пол был завален чипсами и пивными банками.

Мельком взглянув на меня, он сказал, не вынимая изо рта сигару:

– Приехал, значит.

– Где мама?

– На работе, – ответил он. – Бабло есть?

Вот и все. Никаких тебе«Добро пожаловать», «Рад тебя видеть», «Как дела?».

Гейб потолстел. Он стал похож на приодевшегося в секонд-хенде моржа, только без бивней. Свои три волосины он старательно прилизал на лысине, как будто это делало его хоть сколько-нибудь симпатичней.

Он работал менеджером в магазине электроники в Куинсе, но по большей части просто сидел дома. Понятия не имею, почему его давным-давно не уволили. Он только и делал, что получал зарплату и спускал деньги на сигары, от вони которых меня тошнило, и, конечно, на пиво. Куда без пива-то? Стоило мне прийти домой – он требовал с меня деньги на ставки. Говорил, что это наш «мужской секрет», намекая, что если я расскажу маме, он даст мне в глаз.

– Нет у меня никакого бабла, – ответил я.

Он поднял сальную бровь.

Гейб чуял деньги как пес, что странно, потому что его собственная вонь перекрывала все запахи.

– Ты ехал на такси со станции, – сказал он. – Наверняка платил двадцаткой. Должно было остаться шесть-семь баксов сдачи. Если хочешь жить в моем доме, ты должен вносить свою лепту. Верно я говорю, Эдди?

Во взгляде, брошенном на меня Эдди, управляющим домом, промелькнуло сочувствие.

– Ладно тебе, Гейб, – проговорил он. – Парнишка же только приехал.

–Верно я говорю? – повторил Гейб.

Эдди хмуро уставился в миску с крендельками. Два других мужика одновременно испортили воздух.

– Ладно, – сказал я, вытащил деньги из кармана и швырнул их на стол. – Желаю проиграть.

– Твои оценки пришли, умник! – крикнул он мне вслед. – На твоем месте я бы не хамил.

Я захлопнул дверь в свою комнату, которая и моей-то по-настоящему не была. Во время учебы это был «рабочий кабинет» Гейба. Он ни над чем не работал, только читал старые журналы об автомобилях, но ему нравилось запихивать мои вещи в кладовку, оставлять свои грязные ботинки у меня на подоконнике и делать так, чтоб моя комната насквозь провоняла его мерзким одеколоном, сигарами и застоявшимся пивом.

Я забросил чемодан на кровать. Дом, милый дом.

Вонь Гейба была едва ли не хуже кошмаров о миссис Доддз и звука, с которым та старушка перерезала шерстяную нить.

Едва подумав об этом, я почувствовал, что у меня подкашиваются ноги. Я вспомнил испуганный взгляд Гроувера и его мольбы не ехать домой без него. Я почувствовал холодок в воздухе. Было такое ощущение, что кто-то – или что-то – ищет меня прямо сейчас, возможно, уже топает по ступенькам, отращивая жуткие длинные когти.

А потом я услышал мамин голос:

– Перси?

Она открыла дверь, и мои страхи растаяли.

Стоит маме войти в комнату – мне уже становится лучше. Ее глаза блестят и меняют цвет на свету. Улыбка греет, как теплое одеяло. В ее длинных каштановых волосах есть несколько седых прядей, но она не выглядит старой. Когда она на меня смотрит – кажется, что она видит только хорошее и ничего плохого. Я ни разу не слышал, чтобы она повышала голос или ругалась с кем-то, даже со мной или Гейбом.

– О, Перси. – Она крепко обняла меня. – Глазам не верю. Ты еще вырос с Рождества!

От ее красно-бело-голубой формы пахло лучшими вещами на свете: шоколадом, лакрицей и другими вкусностями, которыми она торгует в магазине «Сладкая Америка» на Центральном вокзале. Она принесла мне большой пакет «бесплатных образцов» – она всегда так делает, когда я возвращаюсь домой.

Мы сидели рядом на краешке кровати. Пока я приговаривал черничных червячков, она провела рукой по моим волосам и потребовала рассказать обо всем, о чем я не сообщал в письмах. И даже словом не обмолвилась о том, что меня исключили. Казалось, ее это вообще не волнует. Зато ее волновало, все ли у меня хорошо. Все ли в порядке у ее малыша?

Я сказал, что она меня задушит в объятиях, но в душе я был очень-очень рад ее видеть.

Гейб крикнул из другой комнаты:

– Эй, Салли! Как насчет бобового соуса, а?

Я заскрипел зубами.

Мама – лучшая женщина на свете. Она должна была выйти за какого-нибудь миллионера, а не за этого придурка Гейба. Ради нее я старался рассказывать о последних днях в Академии Йэнси пободрее. Мол, я не особо и расстроился, когда меня исключили. На этот раз я продержался почти целый год. Подружился кое с кем, получал неплохие отметки по латыни. И честное слово, драки были совсем не такие страшные, как говорил директор. Я так расписал этот учебный год, что и сам себе почти поверил. Когда я вспоминал о Гроувере и мистере Браннере, к горлу подступили слезы. Даже Нэнси Бобофит внезапно перестала казаться такой уж оторвой.

Пока речь не зашла об экскурсии…

– Что такое? – спросила мама. Ее глаза смотрели мне прямо в душу, готовые разглядеть все секреты. – Тебя что-то напугало?

– Нет, мам.

Врать мне не нравится. Я хотел рассказать маме о миссис Доддз и трех старушках с нитками, но подумал, что выставлю себя дураком.

Она поджала губы: видела, что я что-то скрываю, но не стала допытываться.

– У меня для тебя сюрприз, – сообщила она. – Мы едем на пляж.

У меня округлились глаза:

– В Монток?

– На три ночи – в наш домик.

– Когда?

Она улыбнулась:

– Только переоденусь.

Я не верил своему счастью. Мы с мамой уже два года не ездили летом в Монток, потому что Гейб считает, что у нас нет на это денег.

На пороге появился Гейб и зарычал:

– Бобовый соус, Салли! Ты меня слышала?

Мне хотелось ему врезать, но я встретился взглядом с мамой и понял, что она предлагает мне уговор: немного потерпеть Гейба. Пока она будет собираться. А потом мы уедем.

– Как раз собиралась, милый, – ответила она Гейбу. – Мы тут обсуждали поездку.

Гейб прищурился:

– Поездку? Ты что, серьезно говорила?

– Так и знал, – пробормотал я. – Он нас не пустит.

– Ну конечно пустит, – спокойно сказала мама. – Твой отчим просто беспокоится о деньгах. Вот и все. К тому же, – добавила она, – Габриэль получит кое-что получше бобового соуса. Я приготовлю ему столько семислойного соуса, что хватит на все выходные. Гуакамоле. Сметана. И всё остальное.

Гейб немного смягчился:

– А деньги на поездку… ты же возьмешь из тех, что отложены тебе на одежду?

– Да, милый, – кивнула мама.

– И вы не будете абы где кататься на моей тачке: только туда и обратно.

– Мы будем очень аккуратны.

Гейб почесал двойной подбородок:

– Может, если ты поторопишься с семислойным соусом… И если парень извинится за то, что помешал нам играть.

Или, может, если я пну тебя куда следует, подумал я. Чтобы ты неделю пел сопрано.

Но мама взглядом попросила не злить его.

Мне хотелось крикнуть: зачем она вообще терпит этого мужика?! С чего ее волнует его мнение?

– Извини, – пробормотал я. – Мне очень жаль, что я помешал вашей важной игре в покер. Возвращайся же к ней скорее.

Гейб прищурился. Похоже, его крохотный мозг пытался уловить сарказм в моих словах.

– Черт с вами, – решил он. И отправился играть в карты.

– Спасибо, Перси, – сказала мама. – Когда будем в Монтоке, еще поговорим о… о том, что ты забыл мне рассказать, ладно?

На миг мне показалось, что в ее глазах мелькнула тревога – тот же страх, который мучил Гроувера в автобусе, – словно мама тоже почувствовала тот странный холодок.

Но она снова улыбнулась, и я понял, что ошибся. Она взъерошила мне волосы и пошла делать семислойный соус для Гейба.


Через час мы были готовы.

Гейб отвлекся от игры только затем, чтобы проследить, как я тащу мамины сумки к машине. Он всё жаловался и стонал, как он будет страдать, оставшись без маминой готовки – и главное, без его «Camaro» 1978 года – на целые выходные.

– Чтобы ни царапины не было на машине, умник, – предупредил он меня, когда я закидывал последнюю сумку. – Даже малюсенькой.

Как будто это я собирался сесть за руль. Двенадцатилетка. Но Гейбу было плевать. Даже если чайка нагадит ему на капот, виноват буду я.

Глядя, как он враскоряку шагает обратно к дому, я так разозлился, что неожиданно для себя кое-что сделал. Когда Гейб был на пороге, я повторил жест Гроувера, который видел в автобусе, что-то вроде оберега от зла: скрючив пальцы, я поднес руку к сердцу и резко вытянул ее в направлении Гейба. Дверь захлопнулась, с такой силой ударив его по заднице, что он взлетел по лестнице, будто снаряд, выпущенный из пушки. Может, это был просто ветер или что-то странное случилось с петлями – я не стал выяснять.

Я забрался в «Camaro» и велел маме жать на газ.


Домик, который мы снимаем, находится на южном берегу, у оконечности Лонг-Айленда. Это домишко пастельного цвета с выцветшими занавесками, наполовину утонувший в дюнах. Простыни в песке, в шкафах шныряют пауки, а море почти всегда слишком холодное для купания.

Я обожаю это место.

Мы приезжаем сюда с самого моего детства. А мама приезжала и до этого. Она никогда прямо не говорила, но я знал, почему этот пляж для нее так важен. Здесь она познакомилась с моим папой.

Чем ближе мы были к Монтоку, тем моложе она казалась: следы многолетних забот и труда исчезали с ее лица. А глаза становились цвета моря.

Мы прибыли на закате, открыли в домике все окна и, как обычно, прибрались. Мы гуляли по пляжу, кормили чаек синими кукурузными чипсами и жевали синие желейные конфеты, синие соленые ириски и другие сладости, которые мама принесла с работы.

Думаю, нужно объяснить, почему всё это было синим.

В общем, как-то раз Гейб сказал маме, что синей еды не бывает. Они слегка повздорили – обычное дело. Но с тех пор мама старалась готовить только синюю еду. Она пекла синие торты на дни рождения. Готовила черничные смузи. Покупала чипсы из синей кукурузы и приносила с работы синие конфеты. Это – а еще то, что она оставила девичью фамилию Джексон и не захотела называться миссис Ульяно, – доказывало, что Гейбу не удалось совсем запудрить ей мозги. Была в ней, как и во мне, бунтарская жилка.

Когда стемнело, мы развели огонь и стали жарить сосиски и маршмеллоу. Мама рассказывала о своем детстве, каким оно было задолго до гибели ее родителей. Она говорила о книгах, которые хотела написать когда-нибудь, когда накопит достаточно денег, чтобы уволиться из конфетного магазина.

Наконец я собрался с духом и спросил о том, что всегда занимало мои мысли, когда мы приезжали в Монток, – об отце. Взгляд мамы затуманился. Я думал, она расскажет то, что я уже много раз слышал, – но каждый раз рад послушать снова.

– Он был добрым, Перси, – сказала она. – Высоким, красивым и сильным. А еще нежным. Знаешь, у тебя ведь его черные волосы и зеленые глаза. – Мама достала из пакета синюю мармеладку. – Я бы хотела, чтобы он увидел тебя, Перси. Он бы тобой гордился.

Это не укладывалось у меня в голове. Что было во мне такого замечательного? Дислексик, гиперактивный ребенок, троечник, которого выгнали из школы шестой раз за шесть лет.

– Сколько мне было? – спросил я. – Ну… когда он ушел?

Она смотрела на огонь.

– Он провел со мной всего одно лето, Перси. Здесь, на этом самом пляже. В этом домике.

– Но… он же видел меня маленьким.

– Нет, милый. Он знал, что я жду ребенка, но никогда тебя не видел. Ему пришлось уехать до того, как ты родился.

Я старался увязать это со своими воспоминаниями… об отце. Теплый свет. Улыбка.

Я был в полной уверенности, что он видел меня, когда я был младенцем. Мама никогда не говорила об этом, но я знал, что это было. А теперь вот узнаю, что он никогда меня не видел…

Я разозлился на отца. Может, это глупо, но я был обижен на него за то, что он отправился в океанское плавание, и за то, что у него не хватило смелости жениться на маме. Он бросил нас, и теперь мы увязли с Вонючкой Гейбом.

– Ты снова отправишь меня из дома? – спросил я. – В другую школу-интернат?

Она вытащила маршмеллоу из огня.

– Не знаю, милый, – серьезно сказала она. – Наверное… наверное, нам придется что-то предпринять.

– Потому что я тебе мешаю? – Я пожалел об этих словах, как только они вырвались.

Мамины глаза наполнились слезами. Она взяла мою руку и крепко сжала ее:

– О, Перси, нет. Я… ядолжна, милый. Это для твоего же блага. Я должна тебя отправить.

Ее слова напомнили мне о том, что говорил мистер Браннер: что мне будет лучше уйти из Йэнси.

– Потому что я ненормальный, – заключил я.

– Ты говоришь так, будто это что-то плохое, Перси. Но ты не понимаешь, насколько ты важен. Я думала, Академия Йэнси достаточно далеко. Думала, тебе наконец-то не будет ничего угрожать.

# Примечания

1

Битва при Саратоге – одно из важнейших сражений Войны за независимость США. (Здесь и далее прим. перевод.)

2

Энчилада – блюдо мексиканской кухни, кукурузная лепешка, в которую завернута начинка.

3

Вуд-блок – небольшой ударный инструмент.

4

«Greyhound Lines» – автобусная компания.

5

Сасквоч – мифическое человекоподобное существо огромного роста.

6

Годзилла – гигантский ящер, герой множества кинофильмов.