Жак Пауэлс
Правда и ложь истории. Мифы и тайные смыслы XX века

Посвящаю эту книгу великому итальянскому философу и историку Доменико Лосурдо, который так много сделал для нас, чтобы лучше понять современную историю, но покинул нас слишком рано.

Жак Пауэлс.

Перевод с английского Ирины Маленко

© Жак Пауэлс, 2021

© Книжный мир, 2021

© ИП Лобанова О.В., 2021

Введение

Мифы это не ложь. Это рассказы, в которых переплетается много воображения, но они также содержат в себе и ядро истины. Например, греческий миф о Ясоне и аргонавтах отражает приключения первых эллинов в архаическую эпоху, когда они уже путешествовали далеко от своей Родины. Например, через Дарданеллы они мигрировали в экзотические регионы вдоль берегов Черного моря. Именно тамошние обитатели обычно привязывали овечьи шкуры на дно рек, чтобы ловить крупицы золота, которые несла быстротекущая вода с высоких вершин Кавказа. В рассказе о Ясоне и аргонавтах это превратилось в покрытые золотом овечьи шкуры, «золотое руно». Судьба Одиссея в «Одиссее» Гомера напоминает о первых разведывательных вылазках древних греков в Средиземное море. Песчаные отмели и завихрения в Мессинском проливе между Сицилией и материковой Италией в «Одиссее» превратились в морских чудовищ Сциллу и Харибду, с которыми пришлось сражаться Одиссею.

Типичным для этих древних мифов является то, что греческие персонажи там всегда изображались действительно героями, умными и храбрыми представителями народа, имеющего свой язык, культуру и общество, стоящее гораздо выше тех «варваров», с которыми они не так уж редко встречались в тех далеких землях в самых неприятных ситуациях. И это все не совпадение, потому что функция мифа – не говорить правду, а вести рассказ так, чтобы убедить слушателя, а позже и читателя в своей правоте о превосходстве того или иного народа и их языка, а также политических, социальных и экономических институтов, короче говоря, в том, что его образ жизни является лучше.

Мифы, таким образом, содержат ядро исторической реальности, но служат не для того, чтобы показать эту реальность. Они нацелены на то, чтобы социализировать людей, чтобы примирить их с состоянием своего общества даже – и особенно! – когда на самом деле есть веские причины быть недовольным статус-кво и желать перемен, возможно даже радикальных, революционных перемен.

То, как сегодня учат людей истории, – это, собственно, то же самое. В теории цель уроков истории – это не что иное, как открытие исторической «голой правды». Но так же как и в мифах древних времен была скрыта лишь некая доза истории, история, в том виде, как она сегодня преподается в системе образования и особенно как она подается в средствах массовой информации людям, часто хорошенько пропитана мифами. Эти мифы также направлены на то, чтобы помочь читателю, слушателю или зрителю примириться с состоянием нашего общества, а, считается, еще лучше, если они помогут заставить его этому состоянию аплодировать. А если не можешь сделать этого, то хотя бы убеди читателя или зрителя быть фаталистом в соответствии с печально известным девизом Маргарет Тэтчер: «Альтернативы нет».

Эта книга – о таких мифах в современной истории, то есть, истории, скажем, немногим старше нескольких столетий, прошедших с тех пор, как свершилась Французская революция 1789 года. Не так уж и давно это время относили к «современной истории», в то время как «современной историей» тогда считали время примерно с 1500 по 1789 год (эпоха, которая сейчас называется «ранне-современной»). В любом случае, речь идет о неспокойных временах и о драматических событиях, которые остались не так уж и далеко позади и которые часто обсуждаются учеными, политиками и простыми людьми, высказывающими о них различные мнения.

Возможно, именно по этой причине наши учителя истории во времена моей молодости, в шестидесятые годы, предпочитали ограничиваться далеким и таким образом «более безопасным» прошлым, подобно грекоримской античности и средневековью. О спорных проблемах девятнадцатого и двадцатого веков они редко или вообще никогда не высказывались вслух. О самых важных темах, таких, как русская революция и возвышение Гитлера нам никогда не говорили ничего, кроме банальностей.

Сегодня историческое образование еще печальнее, потому что истории уделяют все меньше и меньше внимания в школе. Однако большинство людей знают кое-что о самых важных событиях последних двух столетий. Они осознают, что в те времена происходили серьезные политические, социальные и экономические изменения, и что изменения эти сопровождались войнами и революциями. Они также знают имена личностей, которые играли в тех событиях главные роли. И они обычно твердо убеждены в том, что они знают историю. Но их практически не учили истории ни в школе, ни в университете, тогда откуда же у них взяться знаниям и такой убежденности?

Важную роль в этом играют средства массовой информации. В газетах и журналах регулярно публикуются статьи на исторические темы, особенно когда отмечается очередная годовщина какого-то важного исторического события. В 2014–2018 годах мы были, например, завалены публикациями об истории Великой (Первой мировой) войны, столетие которой тогда отмечалось, а в конце 2017 года, ровно через 100 лет после Октябрьской революции в России, большое внимание было уделено этому историческому событию. На таких «поминках» телевизионные каналы угощают своих зрителей историческими документальными фильмами, где оригинальные документальные кадры щедро дополняются и комментариями историков. Так киноиндустрия, конечно, в первую очередь американская, голливудская, часто и охотно играет роль учителя истории. Многое из того, что бесчисленное множество людей знают о важных событиях, например, времен Второй мировой войны (они думают, что знают!), они на самом деле «выучили» из таких фильмов как «Самый длинный день», «Спасти рядового Райана», «Список Шиндлера» и т. п.

В дополнение к традиционным средствам массовой информации, общественность сегодня также более широко использует веб-сайты, такие как Википедия, для получения исторических знаний. Тем, что они узнают, они делятся и затем распространяют это, часто через социальные сети. А еще знания высокообразованных историков, работающих в престижных университетах, таких как Гарвард и Оксфорд, и «мозговых центрах», таких как Институт Гувера, просачиваются в США к широкой публике. Это происходит, например, когда вышедшее из-под их пера почему-то привлекает большое внимание СМИ и становится бестселлерами, поглощаемыми миллионами людей.

Таким образом, в прошлом знания людей об истории основывались главным образом на полученном в школах историческом образовании, в то время как сегодня эти знания преимущественно черпаются из СМИ. И эти СМИ практически полностью находятся в частных руках. Можно сказать, что историческое образование фактически в основном приватизировано. В связи с этим возникает вопрос – почему эту задачу взяли на себя частные компании? Почему они чувствуют себя обязанными давать общественности информацию об истории?

Чтобы понять это мы должны прежде всего знать, что газеты, журналы, телевизионные станции, издательства и социальные сети – это часто транснациональные компании, или же они принадлежат крупным компаниям, банкам, холдингам или супербогатым предпринимателям типа Джеффа Безоса, владельца Amazon и газеты The Washington Post. Иными словами, они находятся в руках очень небольшой группы людей – 1 % «элиты», в чьих карманах находится львиная доля богатства всего мира. И эта львиная доля с каждым годом становится все больше. Кроме того, свое большое богатство эти немногие приобрели и накопили за счет многих, которые относительно или даже абсолютно беднеют по мере того, как «элиты» становятся богаче.

Эта эволюция огромного богатства в основном базирующихся на Западе миллиардеров и крупных банков и компаний и великой бедности чрезмерно большой доли населения в остальном мире, иными словами, развитие капитализма, в его глобальном контексте и форме, империализма – историческое явление. Этот феномен вы сможете понять во всей его сути, только изучая историю и, особенно, историю последних нескольких сотен лет[1].

Короче говоря: чтобы понять, почему богатые становятся все богаче, а бедные становятся все беднее, вы должны изучать историю. Сегодня это осуществляется в первую очередь с помощью средств массовой информации, которые находятся как раз в руках… богатых. Так что именно привилегированные члены группы 1 % – или люди, которым они доверяют эту задачу и за это щедро платят, сегодня берутся за то, чтобы объяснять нам ход двух столетий истории, которая породила нынешний мировой порядок. Это те самые люди, которые повсюду в мире в настоящее время пользуются преобладающим социально-экономическим порядком, а также преимуществами политической системы, и потому имеют все основания желать, чтобы это продолжалось для получения ими огромной прибыли. А также и те, кто построил эту систему и таким образом накопил свои состояния. Этот процесс накопления капитала шел тяжело, с самой недобросовестной конкуренцией и часто с ожесточенной ему оппозицией, и принес миру огромное количество бед и страданий. Например, крупномасштабное использование рабов – такая форма эксплуатации, которая приносила много денег и потому была упразднена достаточно поздно; или насильственное подчинение отдаленных земель и эксплуатация и угнетение их жителей; и, конечно, войны[2]. Эти войны были конфликтами с конкурентами и особенно с людьми и странами, которые должны были заплатить цену за развитие капитализма и империализма и/или осмелились сопротивляться развитию капитализма и империализма. Но войны приносили много денег. Самые крупные компании и банки, например, заработали на двух мировых войнах огромные деньги. Недавние войны, такие как война в Ираке, также оказались весьма успешными с точки зрения получения прибыли, в том числе для поставщиков оружия и нефтяных корпораций. Ряд американских миллионеров – лишь 1 % американского общества – благодаря этому стали гораздо богаче, в то время как в Ираке миллионы людей погибли или еще глубже погрузились в нищету. И мы не должны забывать, что простые американские граждане – 99 % американцев – тоже стали беднее из-за этой войны. Как и все войны, она повысила государственный долг, и этот суверенный долг каждому американцу приходится выплачивать своими налогами.

Понятно, что у этого 1 % нет никакой заинтересованности в объективном взгляде на историю, раскрывающем историческую реальность.

Видимо, французский писатель Оноре де Бальзак был прав, когда утверждал, что за каждым большим капиталом скрывается преступление. На нем действительно много крови, на этом гигантском состоянии 1 процента населения. Чтобы не дать широким массам осознать это и создаются и запускаются в общественное восприятие мифы, распространяемые через средства массовой информации, – мифы, изображающие войны как «несчастные случаи» истории или же как «крестовые походы за демократию, свободу и справедливость».

Сочиняются также сказки и о политической и социальной демократии (например, о всеобщем избирательном праве и о социальном обеспечении). Например, что якобы капитализм обеспечивает больше демократии. В действительности демократический процесс смог добиться прогресса не благодаря капитализму, а вопреки ему, особенно во время революций, которые обычно несли угрозу капитализму. Как бы капитализм ни размахивал знаменем демократии и прав человека, он, в своей империалистической форме, есть система для (преимущественно западного) 1 % населения – меньшинства, мизерной демографической группы. Поэтому капитализм по своей сути антидемократичен и контрреволюционен. Революционные движения подавляются им всеми возможными способами и не только в далеких странах, но и зародышевые революции в Европе, такие как движение желтых жилетов во Франции.

Поэтому неудивительно, что в исторических мифах, созданных 1 %, революции обычно рисуются как бессмысленные кровопролития и отвергаются, а революционные вожди изображаются как кровожадные чудовища. С другой стороны, войны, которые сделали возможной нынешнюю империалистическую мировую систему, прославляются или, по крайней мере, оправдываются, а их полководцев и воинов восхваляют. С тем, что при этом искажается историческая правда, никто не считается. Как было еще у древних греков, точно так же и современные мифы не намерены рассказывать правду. Они призваны заставлять людей смиряться с установленным порядком, поддерживать войны и отвернуться от революционных движений, которые выступают за перемены, выгодные большинству, а не пресловутому 1 %. Для 1 процента истинная правда об истории является подрывной, опасной и нежелательной. Для 99 % же, напротив, важно и нужно не быть одураченными мифами. А для того, чтобы не быть обманутым ими, необходимо лучше узнать историческую реальность. Чтобы знать, что будет дальше и что надо делать дальше, необходимо знать, как мы оказались в нынешней ситуации.

В этой книге исследуются 12 современных мифов и приводится их анализ.

Мы начнем с мифа о Французской революции, этой «первобытной катастрофе» современной истории и ее войн. В этом мифе фокус внимания сосредоточен на кровопролитии, которое связывается с «революционным топором», гильотиной и с самым радикальным из всех французских революционеров, Робеспьером, изображаемым как чудовище, в то время как Наполеон в этом мифе появляется на исторической сцене как великий герой. Однако Робеспьер много сделал для развития демократии, например, для отмены рабства, в то время как Наполеон в ходе войн уничтожил сотни тысяч людей и восстановил рабство, отмененное Робеспьером. Деконструкция этого мифа покажет, что вопреки тому, что пытаются навязать нам мифотворцы, революции в целом содействуют делу демократии, а войны работают против него. (Конечно, мы имеем в виду истинные революции, а не те организованные и манипулируемые протесты и демонстрации, которые по своей сути являются контрреволюционными, но маскируются под «революции» и преподносятся нам как таковые средствами массовой информации.)

Затем у нас на очереди – Первая мировая война. Согласно традиционным клише, этот невиданно смертоносный конфликт был якобы «войной за демократию». Мы разоблачим этот миф. На самом деле Первая мировая война была настоящим крестовым походом против демократии – и против революций, которые продвигали демократию. Ирония истории в том, что этот контрреволюционный проект, в конечном счете, привел к Великой революции в России. Второй миф о Первой мировой войне – что эта война, якобы, была трагической случайностью в истории. На самом же деле она была закономерным результатом беспощадной конкурентной борьбы между империалистическими державам за территории внутри и за пределами Европы, которые служили источниками сырья и дешевой рабочей силы и рынками сбыта готовой продукции и инвестиционного капитала. И все это происходило в интересах крупных корпораций и банков империалистических держав.

Есть также мифы о русской революции, разбор которых вы также найдете в этой книге, – она была не бессмысленной, преступной резней, а реализацией видения – не только Ленина и большевиков, но и многих народов царской империи, которой Россия, Европа и весь мир сегодня действительно многим обязаны. Одним из геркулесовых подвигов Октябрьской революции или, по крайней мере, ее «ребенка», Советского Союза, была победа над нацистской Германией. И из нашей книги вы также увидите, что именно во многом благодаря Октябрьской революции в Западной Европе в течение ХХ века была невиданно высокая степень демократии и процветания.

Это подводит нас к следующим двум мифам, а именно к тому, что Гитлер якобы пришел к власти, опираясь на собственные силы или на поддержку германского народа, и что Вторая мировая война была войной Гитлера. В действительности Гитлер смог прийти к власти только благодаря финансовой и прочей поддержке со стороны немецких промышленников и банкиров. Еще один очень важный миф – о том, что Вторая мировая война была войной Гитлера. Немецкая элита, и особенно промышленники и банкиры, все еще лелеяли в 1930-е годы так же, как и в 1914 году, большие надежды на войну. Они привели к власти Гитлера, потому что он был единственным политиком, готовым начать войну, они помогли ему подготовиться и развязать это войну и они же в конечном счете получили огромную выгоду от этой войны. Поскольку эта элита все еще и сегодня могущественна и влиятельна в Германии – а через Германию в Евросоюзе и во всем мире, – нагота этой исторической реальности остается целомудренно прикрытой мифологическим плащом «гитлеровской» войны.

История Второй мировой войны – это целое минное поле, полное мифов. Согласно одному из таких мифов, этот конфликт стал возможен из-за того, что нацистская Германия и Советский Союз заключили «пакт», известный под названием «Пакт Молотова-Риббентропа». Это тоже совсем не так. Этот пакт скорее можно назвать содержащим в себе семена поражения нацистской Германии. Еще одна широко распространенная на Западе сказка – представление о том, что ключевой перелом в войне произошел в Нормандии в июне 1944 года. К тому времени исход войны уже давно был предрешен. Ситуация изменилась уже к концу 1941 года, хотя почти незаметно, в ходе поражения гитлеровских войск под Москвой. Однако мир осознал это только после титанической Сталинградской битвы в начале 1943 г. Нацистская Германия была обречена на поражение. Высадка в Нормандии произошла гораздо позже и служила в первую очередь для предотвращения того, чтобы Красная Армия в одиночку окончательно разгромила нацистскую Германию, в результате этой победы получив влияние на всю Европу.

Существует также много мифов о роли США в этом конфликте, некоторые из которых предлагались и предлагаются вниманию аудитории в голливудских кинофильмах.

Начнем с мифа о том, что японское нападение на Перл-Харбор было трусливым и внезапным. В действительности же американские политические и военные лидеры, включая президента Рузвельта, намеревавшиеся воевать против Японии (но не против Германии), всячески провоцировали Токио, и они были очень хорошо осведомлены о том, что японский флот готовил нападение на Перл-Харбор. Все, собственно говоря, шло по плану, они не учли только одного – возможности того, что Гитлер объявит войну Соединенным Штатам. Его союз с Токио этого не требовал, но все же именно так он и поступил спустя несколько дней после Перл-Харбора, к огромному удивлению Рузвельта и его советников.

Еще один особенно жестокий миф заключается в том, что сотни тысяч людей, в основном женщины и дети, но также и военнопленные союзники, – были варварски уничтожены в Хиросиме и Нагасаки с помощью атомных бомб, якобы, для того, чтобы вынудить Токио сдаться и/или помешать гибели тысяч американских солдат в ходе наземного вторжения войск США в Страну восходящего солнца. Это тоже совершенно не соответствует действительности.

Японцы капитулировали после того, как Советский Союз объявил им войну, потому что это лишило их надежды на то, что они еще смогут что-то выторговать для себя при ставшем уже неизбежном поражении. Вашингтон использовал атомные бомбы, чтобы запугать Москву и таким образом навязать волю Америки в отношении послевоенных договоренностей в Европе и на Дальнем Востоке. Эта истина настолько отвратительна, что этот миф стараются увековечить и удержать любыми необходимыми средствами. И президент Барак Обама внес свой вклад в это во время церемоний по случаю памятных дат в 2015 году в Хиросиме.

Наши размышления о Перл-Харборе, о высадке десанта в Нормандии и об атомных бомбардировках Японии неизбежно приведут к деконструкции всеобъемлющего мифа, а именно – широко распространенного представления о том, что Соединенные Штаты самоотверженно вновь и вновь сражаются за свободу, демократию и права человека. На самом деле американская элита почти непрерывно ведет войны, цель которых состоит, с одной стороны, в том, чтобы завоевать и удержать гегемонию внутри «клуба» империалистических держав, а с другой – в подавлении антиимпериалистических движений и стран (например, Советского Союза).

Книга заканчивается кратким, но лишенным мифов обзором истории с 1945 года по сегодняшний день. Мы проанализируем миф о том, что распад Советского Союза и падение коммунизма к 1990 году было якобы триумфом демократии. На самом деле это была катастрофа для демократии и в странах бывшего Восточного блока, и в развивающемся мире и, наконец, не в последнюю очередь, для США и Западной Европы, где люди еще недавно верили, что они всегда будут наслаждаться невиданно высоким уровнем свободы и процветания.

Эта книга написана не для того, чтобы произвести впечатление на профессиональных специалистов. Она предназначена для той части широкой общественности, которая интересуется историей вообще и в особенности современной историей. Для того, чтобы ее было легче читать, было решено воздержаться от библиографических ссылок. В конце книги указана краткая библиография.

Каждая глава этой книги может читаться отдельно и охватывает одну важную тему – такую как Французская революция, возвышение Гитлера или нападение японцев на Перл-Харбор. Тем не менее, рекомендуется читать книгу главу за главой в хронологическом порядке. В целом это обзор истории начиная с девятнадцатого и двадцатого веков, с особым вниманием к взаимодействиям между революционными и военными процессами (или, другими словами, к «диалектике»), которыми была отмечена эта история. Эта диалектика определила демократическую эволюцию. Простые люди добились значительного прогресса, особенно благодаря революциям. Но также иногда ход событий приводил к остановке прогресса и даже к откату назад, часто из-за войны. В результате этого взаимодействия, например, легче понимаешь суть Первой мировой войны, если знаешь о Французской революции. А возвышение Гитлера, например, вызывает меньше вопросов у тех, кто имеет хоть какое-то представление о Первой мировой войне и о том, что такое Русская революция. Но чтобы сделать возможным прочтение отдельных глав самих по себе, какие-то факты или наблюдения цитируются в нескольких главах.

Я хотел бы закончить словами благодарности бельгийскому издателю EPO, редактору Томасу Бломмерту, который подал мне идею для этой книги, Гаю Джейкобсу, который не пожалел сил, чтобы вычитать мою рукопись, и моей жене Даниэль за ее терпение и поощрение.

Глава 1
Французская революция

Миф

Французская революция представляла собой бессмысленное побоище, в ходе которого кровожадный парижский сброд во главе с якобинскими злодеями вроде Робеспьера убил множество невинных людей. К счастью, на сцене появился гениальный человек, Наполеон Бонапарт, как бог из машины, чтобы восстановить порядок и одарить Францию невиданной силой и славой. За это он вечно будет пользоваться благодарностью великой нации, даже несмотря на то, что для него все, в конце концов, закончилось не очень хорошо, потому что ему не повезло в России, и он потерпел поражение под Ватерлоо.

Реальность

Несмотря на кровопролитие, которым она сопровождалась, причем революционеры были виноваты в нем меньше, чем роялисты, развязавшие контрреволюционный террор, Французская революция представляет собой чрезвычайно важный первый шаг вперед в истории политической и социальной эмансипации подавляющего большинства населения страны. Следовательно, это был шаг вперед в направлении демократии, не только во Франции, но в Европе и во всем мире. Наполеон, напротив, хотя и был во многих отношениях дитем революции, но он вовсе не был демократом, и его стремление к славе для себя и своей «великой нации» дорого обошлось – ценой была гибель сотен тысяч людей.

Политическая и социально-экономическая система Франции до 1789 года, когда началась Французская революция, называется «старым режимом». Это название справедливо предполагает, что в результате революции появилась совершенно другая, новая и современная Франция.

Символами этой новой Франции, республики вместо королевства, стали сине-бело-красный флаг, молодая женщина, известная под именем Марианна и «Марсельеза» – пожалуй, самый известный национальный гимн в мире. Символом старого режима были королевская лилия, Флер-де-Лис и, хотя настоящего национального флага еще не было, белый и синий были типичными цветами для знамен учреждений, связанных с королем, таких как армия и флот. Три лепестка лилии не случайно напоминали о святой Троице. Французская монархия на самом деле с самого начала своего существования, с крещения ее основателя Хлодвига была католическим королевством, в котором церковь и государство не были разделены, как в либеральной Французской Республике.

Жанна Д’Арк, героиня своей страны и веры, часто была символом старого режима и изображалась с крестом и с флагом с лилией. Во время Революции благочестивой Жанне пришлось уступить дорогу довольно легкомысленной Марианне[3].

Франция старого режима не была демократией. Простые люди («демос» по-гречески) не имели ни малейшей политической власти («кратос» по-гречески). Она находилась в руках небольшого меньшинства дворян, епископов и кардиналов (так называемых «князей церкви»), которые также были в основном дворянами. Все вместе они составляли не более пяти процентов населения страны. Так что это была олигархия, власть («архе» по-гречески) находящаяся в руках немногих («олигои» по-гречески) или даже монархия – монополия одного человека на власть. Король, который был первым среди равных между дворянства в течение многих столетий, постепенно прибрал к рукам львиную долю власти за счет остальной знати – эволюция, которую британский историк Перри Андерсон описывает в своей книге «Черты абсолютистского государства». То есть, французская монархия стала абсолютистской монархией. Своей знаменитой фразой «L’Etat, c’est moi’» («Государство – это я!») Людовик XIV, прозванный «Король-Солнце», провозгласил, что французское государство принадлежало ему одному.

А Людовик XVI заявлял ещё накануне революции: что «Это закон, потому что я так хочу!». Таким образом, во времена старого режима простые люди не имели никакого отношения к политической системе. Но демократия имеет не только политическую, но также и социальную сторону. В условиях демократии люди не просто наслаждаются возможностью внести определенный вклад в государственную политику, но также и определенными (социальными) услугами и мерами, предоставляемыми государством. При старом режиме об этом тоже не могло быть и речи. Французская монархия тратила огромные деньги на войны и на строительство дворцов вроде Версальского и больших городских площадей со статуями правителей. Но для простых людей не делалось почти или вообще ничего. Французы были подданными короля и имели всякого рода обязанности перед государством, такие как уплата налогов и несение военной службы, но у них почти или совсем не было прав. Можно было оказаться в тюрьме на неопределенный срок или даже подвергнуться казни просто потому, что король отдал такой приказ.

При старом режиме также не было принципа равенства между мужчинами и женщинами. Да и некатолики имели еще меньше прав, чем католическое большинство. И для «благородного» меньшинства, в отличие от недворянского большинства, применялись иные законы и нормы. Например, дворяне, приговоренные к смертной казни, «всего лишь» могли быть обезглавлены, в то время как все остальные подвергались повешению или еще хуже, колесованию. Этот зверский способ казни, который осуществлялся в Париже еще в 1757 году.

Старый режим был сословным обществом. Дворянство и духовенство представляли собой первые два сословия, в то время как так называемое «третье сословие» включало в себя остальную часть населения, как сельского, так и городского.

Первые два сословия образовывали высший класс, социальную элиту, которая была богата, могущественна и во многих отношениях привилегированна. Они были вполне довольны существующим положением вещей и считали перемены ненужными и нежелательными.

К обычным людям принадлежали наряду с крестьянами в сельской местности и городские сословия, такие как буржуазия (буквально «жители города», «бург» по-французски). Среди них были как представители высшей буржуазии, такие как купцы и другие «деловые люди», так и люди, которые были заняты в хорошо оплачиваемых свободных профессиях, и гораздо менее зажиточная мелкая буржуазия, например, лавочники и другие мелкие торговцы и особенно тогда еще очень многочисленные ремесленники. Кроме этой буржуазии в городах также проживало множество бедняков, например, наемные работники, безработные, проститутки и нищие. Мы будем время от времени обозначать их римским термином «плебеи». Термин «маленькие» люди означает людей со скромным доходом и с некоторой собственностью, таких, как крестьяне, мелкие буржуа и ремесленники, но также и наемных работников, слуг и тому подобное. К плебеям также принадлежала и не имеющая собственности беднота, так называемый «пролетариат»[4]. Однако большинство плебеев не были пролетариями, по крайней мере, в то время еще не были.

Так что третье сословие было комбинацией того, что мы сегодня именуем «средний класс», а также низший класс или подкласс. Дамы и господа из высшей буржуазии были богаты, иногда даже очень богаты, но не имели власти и пользовались относительно небольшим социальным престижем. По их мнению, назрела настоятельная необходимость это изменить. Сельские земледельцы и городские плебеи, пролетариат по отношению к мелкой буржуазии, были бедны и часто жили очень тяжелой жизнью в больших городах, даже когда они не были бедны, например, из-за частого голода и высоких цен на хлеб. Они становились все более и более недовольными, беспокойными, бунтовали, и именно они стали ударными войсками в 1789 году, штурмовавшими Бастилию и совершившими другие великие революционные дела.

Революция, разразившаяся в 1789 году, ясно отразила глубокие и болезненные классовые антагонизмы, которые были характерны для старого режима.

Большинство людей хотели покончить с этим режимом, а также с привилегиями для очень небольшого меньшинства и, следовательно, достичь определенной степени демократии. Крестьяне, буржуазия и плебеи (особенно парижские ремесленники, известные как «санкюлоты», выступили против прячущихся за спиной короля элиты, дворянства и высшего духовенства. Буржуазия возглавила революционное движение, но каштаны из огня для нее таскали санкюлоты. В сельской местности крестьяне буквально сжигали своих феодальных господ в их замках. Но после отмены ненавистных феодальных повинностей, наложенных на крестьян знатными землевладельцами, в сельской местности наступил покой. Последующие революционные действия проходили в основном в Париже.

Революция привела к драматической перемене судьбы французского народа. И это изменение было улучшением, даже значительным улучшением. Это стало самым началом эмансипации среднего класса и даже бедняков. В 1789 году во Франции женщины и мужчины перестали быть «подданными» короля. Они стали гражданами (citizens) государства, с которым они могли идентифицировать себя, с установленными законом обязанностями, но также и с правами. Это государство больше не ассоциировало себя с какой-то определенной религией, а отделило церковь от государства и ввело идею свободы совести. Французы получили право влиять через выборы на осуществление государственной политики и стали равными перед законом, независимо от социального статуса или вероисповедания. Евреи и протестанты больше не были гражданами второго сорта. К великим заслугам Французской революции относятся также и меры, принятые под влиянием идей Просвещения, и создание «неделимого», централизованного, «современного» французского государства.

Вышеуказанные достижения датируются 17891791 годами, а именно, начальной фазой Французской революции. Они были очень важны, но все же они, конечно, не создали на практике демократической утопии. Они были просто первым шагом в долгом процессе демократизации на долгом, извилистом пути, с высотами и падениями, к совершенной демократии, до которой нам еще очень далеко.

Этот демократический прогресс прошел за счет ущемления власти короля, знати и церковников, которые не испытывали ничего, кроме отвращения к идее «власти народа и для народа», ибо это означало конец их власти и привилегий. Начало демократизации особенно благоприятствовало верхушке буржуазии.

Этот класс теперь считал свою новоприобретенную власть внутри государства инструментом для получения преимуществ для себя, точно так же, как при старом режиме король, дворянство и духовенство извлекали выгоду из своей власти в государстве. Теперь буржуа, пришедшие к власти, в свою очередь принимали законы и правила, с помощью которых они, как торговцы, банкиры и предприниматели, могли иметь преимущества. Например, произошло упразднение внутренних пошлин и введение новой единой системы мер и весов, сегодня известной как метрическая система. Но также был принят и закон Ле Шапелье, который запрещал их работникам объединяться в профессиональные союзы и бастовать.

Осенью 1791 года буржуазия в значительной степени достигла своих революционных целей. Королевский абсолютизм с его привилегиями для дворянства и церковников должен был уступить место парламентской монархии, в которой граждане могли бы «дергать за ниточки». Благодаря введению избирательного права, основанного на имущественном цензе, участие в голосовании стало возможным только для тех, кто заплатил относительно высокую сумму налогов. «Маленький народ», или рабочий народ оставался по-прежнему политически бесправным.

В народных собраниях – сначала Учредительном, а затем и в Законодательном собрании – были только богатые и не было бедных. Эта новая ситуация была формально закреплена в Конституции и обрела свое символическое отражение в новом флаге, триколоре, комбинации из голубого и белого цветов монархии с красным цветом пламени Парижа.

Но революционные требования были далеко не исчерпаны. Прежде всего парижский плебс продолжал продвигать вперед более радикальные идеи революции. А во-вторых, компромисс парламентской монархии подвергся контрреволюционному давлению как изнутри страны, так и из-за границы.

Парижские санкюлоты составляли ударные отряды революции, например, при штурме Бастилии. Именно благодаря им буржуазия смогла прийти к власти. Но в то же время она презирала и боялась народные массы столицы, считая их «хитрым и опасным» «сбродом». В списке желаний этих плебеев были вещи, с которыми буржуазным революционерам было трудно или даже невозможно согласиться. Например, введение того, что потом стало считаться самой сутью демократии – всеобщего избирательного права. Это угрожало приходом к власти представителей широких народных масс, от которых нельзя было ожидать проявления необходимого уважения к собственности, то есть, ключевому камню проповедей либерального Евангелия Адама Смита, которое в то время начало распространяться во французской буржуазной среде, потому что оно продвигало интересы буржуазии.

Парижский плебс ожидал от нового зародыша демократического государства более высокой заработной платы и более низких цен – особенно установления максимальной цены на хлеб, который тогда был основной пищей французов. Для буржуазии меры такого рода в виде государственного вмешательства в экономическую жизнь полностью противоречили либеральной догме «laisser faire». Кроме того, было ясно, что буржуазии придется нести расходы на осуществление таких мер. Наемные работники были также недовольны рядом законов, которые приняли новые буржуазные власти, такими, как вышеупомянутый закон Ле Шапелье.

Хотя плебеи не могли участвовать в собраниях «представителей народа», но они оказывали давление на этих представителей через громкие демонстрации на улицах и площадях столицы. Такие действия часто сопровождались насилием, например, 17 июля 1791 года десятки тысяч санкюлотов собрались на Марсовом поле, выражая свое недовольство безработицей, высокими ценами и низкой заработной платой.

Жирондисты – группа политиков из высшей буржуазии, которая весной 1792 года пришла к власти и состояла в основном из богатых купцов, приехавших из Бордо, города, расположенного на Жиронде, нашли средство избежать этого давления. Средством, с помощью которого могли направить революционную энергию санкюлотов по менее опасному пути, вдали от Парижа, могла быть только война. Международная война, конфликт с внешним врагом, должна была положить конец внутренней войне, конфликту между классовыми врагами во Франции.

Для жирондистов война должна была послужить тому, чтобы заставить революцию замолчать, чтобы она не стала более радикальной, и чтобы из революционного ящика Пандоры не явилось на свет больше демократии, чем это было желательно буржуазии. Они также ожидали, что война даст им возможность свести счеты с теми, кто не на 100 % поддерживал новую, революционную Францию. Их можно было теперь заклеймить как предателей и обращаться с ними соответственно. К тем контрреволюционерам, которые жаждали возвращения к старому режиму, принадлежал и сам король. Более того, жирондисты – как и многие другие революционеры – считали, что у революционной Франции была универсальная миссия: ей было суждено переделать остальной мир по собственному образу и подобию, если будет необходимо, даже с применением оружия. Ожидалось, что население за границей будет приветствовать французские революционные войска как освободителей.

Наконец, жирондисты надеялись, что завоевательная война принесет деньги, необходимые для того, чтобы расплатиться с большими долгами, которые революционному государству достались в наследство от монархии. Ведь кредиторами в основном были как раз того сорта граждане, которые теперь пришли к власти, богатые банкиры и торговцы.

То, что жирондистам удалось повернуть дело к международной войне, во многом было связано с реакцией коронованных европейских правителей на события во Франции. Они вовсе не радовались появлению анти-абсолютистского и антиаристократического прецедента, созданного Францией. Они расценивали это как дурной пример, которому могут последовать их собственные граждане.

Главы христианских церквей, повсюду тесно связанные с абсолютистскими монархиями, поддерживали папское осуждение антиклерикальной Французской революции и его призыв начать европейский крестовый поход против нее. Эмигранты, многочисленные французские аристократы, те, кто бежал в Англию и в другие страны, поощряли идею международного вооруженного вмешательства с целью восстановления старого режима. То же делал тайно и король Людовик XVI собственной персоной. Это стало ясно после того, как провалилась его знаменитая попытка побега из Парижа, и из документов, которые были впоследствии обнаружены у него.

Когда в 1792 году разразилась война, в ряды парижских санкюлотов влились бесчисленные добровольцы со всей Франции, чтобы защищать Отечество и революцию. Вопреки всем ожиданиям, им удалось разгромить австрийскую армию, вторгшуюся во Францию. Именно в этом контексте появилась и стала французским национальным гимном воинственная «Марсельеза», которую пел батальон патриотов из Марселя. Но война всё тянулась, пришли тяжелые поражения, и с ними всё больше и больше тягот для простых людей. Новое вторжение в сочетании с контрреволюционными восстаниями в таких провинциях как Вандея, вызвали панику в Париже, La grande peur. Это усилило революционное давление внутри Парижа, что привело к драматическим и кровавым событиям, таким как штурм Королевского дворца, который не случайно рассматривался как воплощение контрреволюции, 10 августа 1792 года, и печально известная резня истинных и мнимых контрреволюционеров в парижских тюрьмах со 2 по 5 сентября того же года.

Революция становилась все более и более радикальной, а вместе с тем, во многих отношениях и более демократичной. В Законодательном собрании, которое пришло на смену Учредительному в сентябре 1791 года, народные представители были вынуждены идти на уступки парижскому сброду, которого они боялись и в котором они одновременно нуждались для борьбы с иностранными и отечественными контрреволюционерами.

Монархия была заменена демократической формой государства, а именно, Республикой, а короля судили за измену Родине и казнили. Само Законодательное собрание должно было уступить место Национальной Конвенции – совещанию избранных представителей, которые избирались теперь не на основе права голоса с применением имущественного ценза, а на основании почти всеобщего права голоса, хотя только для мужчин.

Однако по-прежнему продолжали избираться исключительно «добропорядочные» (то есть, зажиточные) граждане, ибо для парламентской деятельности у «маленького человека» не было ни времени, ни необходимого независимого дохода. Умеренные революционеры из верхушки буржуазии, из числа жирондистов, таким образом смогли остаться у власти еще на некоторое время, хотя они и потеряли престиж и популярность среди парижских плебеев. В отличие от их радикальных конкурентов, мелкобуржуазных якобинцев во главе с такими личностями, как Максимилиан Робеспьер. Якобинцы были противниками войны. На жирондистский аргумент о том, что французские войска за границей будут приветствовать как освободителей, Робеспьер ответил, что «никто не любит вооруженных миссионеров». Якобинцы считали, что нужно сосредоточиться на углублении революции в собственной стране вместо того, чтобы пытаться ее экспортировать. В отличие от жирондистов, они были готовы сотрудничать с санкюлотами в становящейся все более беспощадной борьбе с контрреволюцией, но также и в том, чтобы принимать новые радикальные революционные меры на благо народа, санкюлотов и плебеев.

Благодаря поддержке санкюлотов Робеспьер и самые радикальные якобинцы – известные как «монтаньяры», потому что занимали места на самых высоких рядах парламентских трибун – весной 1793 года пришли к власти. Робеспьер и его сподвижники в Комитете Общественного Здоровья, руководящем органе, который был учрежден Конвенцией в апреле 1793 года, приняли ряд радикальных мер, которые представляли собой значительный шаг вперед к демократии во Франции.

В интересах крестьян, например, были полностью упразднены феодальные права. При жирондистах крестьянам еще приходилось платить за это выкуп, что было не по карману большинству из них. С помощью ценового контроля якобинцы пытались сделать хлеб дешевле, что было особенно важно для парижских санкюлотов и городских плебеев в целом. Но такие меры противоречили принципы laisser fall («пустить на самотек», отдать на откуп рынка), к которым также были привержены и якобинцы, так что их реализация на практике была весьма неудовлетворительной.

Еще более важным было принятие новой Конституции. В «Конституции [республиканского] года I», или «Конституции 1793 года» в отличие от «либеральной» Конституции 1791 года, был сделан акцент гораздо больше на равенство (égalité), чем на свободу (liberté), даже несмотря на то, что, например, свобода печати и свобода вероисповедания (liberté de culte) специально признавалась в ней. Эта новая, более радикальная Конституция предусматривала всеобщее избирательное право для мужчин-французов, и даже некоторые социально-экономические права, такие как право на труд, на (государственное) образование и на общественную помощь нуждающимся. Полученное таким образом государство явно играло активную роль в социально-экономической жизни общества, вопреки либеральным принципам жирондистов и крупной буржуазии, в сущности, и мелкобуржуазных якобинцев, но это было именно то, чего жаждали санкюлоты. С другой стороны, Конституция также установила право на собственность и не отменила закон Ле Шапелье, что явно соответствовало интересам и отражало либеральные принципы, которые якобинцы разделяли с жирондистами. Якобинцы также оставались приверженными древнему патриархату, они не помышляли и не предпринимали ничего для эмансипации женщин, которые, например, по-прежнему не имели права голоса. Именно при правлении Робеспьера известная феминистка Олимп де Гуж была приговорена к смертной казни и гильотинирована, но не ясно, произошло ли это из-за ее феминизма или же из-за ее симпатии к жирондистам. Тем не менее, можно сказать, что дело демократии Французской революции, во время ее радикальной, «народной» и эгалитарной фазы, под покровительством Робеспьера достигло своего апогея в 1793–1794 гг.

Самым большим достижением в этой области, несомненно, была отмена рабства Якобинской конвенцией от 2 февраля 1794 года. Жирондисты выступили против такого шага, ведь многие из них были обязаны своим состоянием работорговле. Высшая буржуазия считала рабов законной формой существования собственности, которую нельзя трогать. При Робеспьере Франция стала первой страной, упразднившей этот институт, который за сотни лет унес миллионы жизней.

В своей умеренной фазе революция превратила французов из подданных в граждан; в своей радикальной фазе она трансформировала рабов в свободных людей. Разве это не означало огромный шаг вперед в деле демократии и освобождение народа? «Историческое событие освобождения для человечества», – вот как Синтия Стоукс Браун описывает в своей книге «Большая история. От Большого Взрыва до сегодняшнего дня» упразднение рабства в Англии, Соединенных Штатах и других странах. Но она делает это, не упоминая Робеспьера и Французскую революцию. Большая часть других историков общепринятой концепции уделяют им мало внимания или вообще не обращают внимания на это великое достижение Французской революции в ее самой радикальной фазе, когда Робеспьер был бесспорным лидером и самой значительной фигурой. Но зато на него сразу же указывают пальцем с написанным жирным шрифтом J’accuse! («Я обвиняю»!), когда речь заходит о политике революционного террора, чьим ужасным инструментом и символом была гильотина.

Вина за это обычно возлагается на якобинскую идеологию и/или на так называемую «врожденную кровожадность, заложенную в этом сброде», благодаря которому якобинцы захватили власть и под чью дудку Робеспьер и его соратники якобы должны были плясать. Мы еще вернемся к этому вопросу.

Углубляя революцию и тем самым предпринимая дальнейшие шаги Франции навстречу демократии, Робеспьер и его соратники вызвали глубокую ненависть не только контрреволюционеров внутри страны и за рубежом, но и революционеров из рядов высшей буржуазии. Они чувствовали, что с помощью формулы парламентской монархии, закрепленной в Конституции начиная с 1791 года, были достигнуты цели 1789 года и революционный процесс зашел уже достаточно далеко. По мнению высших слоев буржуазии, французы обрели достаточную свободу в 1791 году, и теперь их свободе угрожало государственное вмешательство в хозяйственную жизнь, которого требовала чернь, и которое были готовы ввести якобинцы. Кроме того, высшие слои буржуазии радовались тому, что на них больше не смотрят свысока дворяне, но они не хотели становиться равными с санкюлотами и другими плебеями, которых они презирали и в отношении которых они совсем не ощущали никакой солидарности. Они хотели придерживаться равенства для всех только по закону, формально, но не были готовы сделать ничего, чтобы воплотить в жизнь идеал социального равенства.

Так что понятно, что вовсе не контрреволюционеры свергли Робеспьера в июле 1794 года, – в месяце термидоре по революционному календарю – а те буржуазные элементы, которые хотели возвращения, но не к старому режиму, существовавшему до 1789 года, а к тому, что было раньше, к умеренной революции 1791 года. Хотя в то же время они сами хотели сохранить республику, ибо с королями ни один революционер не хотел иметь ничего общего. «Термидорианская реакция» породила республику, скроенную по выкройкам высшей буржуазии. Право голоса было оставлено для тех граждан, которые владели относительно большой собственностью. И во имя «laisser fair» («пусть все идет своим ходом») они упорно отказывались принимать меры ради блага простого человека, хотя жизнь «плебеев» в больших городах становилась все тяжелее. Поэтому санкюлоты снова взбунтовались, и была угроза возможного повторения якобинского пожара.

В то же время падение Робеспьера и якобинцев вдохновило всякого рода контрреволюционные антиреспу-бликанские силы, и отныне они сражались открыто и агрессивно, по крайней мере, за конституционную монархию или, предпочтительно, за реставрацию старого режима.

Так что термидорианцам пришлось лавировать между якобинцами и контрреволюционерами. В этих тяжелых обстоятельствах в 1795 году возникла крайне недемократичная система правления, известная как «Директория». Когда и эта формула не устояла перед двойной угрозой, попытки создать видимость того, что революционная демократия существует, прекратились. Через государственный переворот в ноябре – месяце «брюмере» по революционному календарю – 1799 года была установлена военная диктатура во главе с Наполеоном Бонапартом, популярным генералом, от которого по праву ожидали, что он возьмет власть на себя для блага высшей буржуазии. Чтобы создать иллюзию, что начался новый режим в соответствии с республиканскими традициями Древнего Рима, Бонапарт получил титул первого консула в 1804 году, но в 1804 году он сам прекратил этот фарс и, в конце концов, был коронован и стал императором.

С государственным переворотом брюмера французская добрая буржуазия перепоручила политическую власть Бонапарту, чтобы не отдать ее в руки роялистов или якобинцев. Официально Наполеон стал единоличным правителем Франции, но на самом деле он был на службе у крупных «деловых людей» и прежде всего банкиров из высшей буржуазии. В области финансов не только он, но и все французское государство было поставлено в зависимость от частных лиц – от учреждения, которое было и остается собственностью самой могущественной элиты страны, даже несмотря на то, что этот факт завуалирован с помощью названия, которое создавало впечатление, что это государственное учреждение – Банк де Франс. Именно эти банкиры и предоставили под высокие проценты те деньги, которые были нужны корсиканцу, чтобы править Францией, чтобы вооружаться и вести войну – и чтобы с большой помпой играть императора. Поэтому он правил с учетом интересов собственников земельных участков и других капиталов. Свое уважение к частной собственности – краеугольному камню либеральной идеологии – Наполеон продемонстрировал впечатляющими усилиями по продвижению интересов буржуазии: в 1802 году он восстановил рабство, отмененное Робеспьером. Он послал армию в Сен-Доминго, чтобы бороться с мятежными рабами, но эта экспедиция провалилась, так что в 1804 году появилось первое в мире свободное государство бывших рабов – Гаити.

Наполеон также был выбран за его прекрасные антимонархические «верительные грамоты», потому что, когда он был офицером в Париже в 1795 году, он «железной рукой» рассеял группу протестующих роялистов.

Однако в отношении монархистов и других контрреволюционеров в дополнение к «кнуту» репрессий он также использовал «пряник» уступок и примирения. Аристократические эмигранты, которым после наступления термидорианской реакции было позволено вернуться в страну, например, получили свою долю в прибыли собственнического класса, полученной при его правлении. Многие из них смогли вернуться в свои замки в сельской местности, вместе со священниками и местными сановниками, чтобы снова управлять крестьянами. Таким образом, они научились жить при наполеоновской системе. С контрреволюционно настроенной по самой своей природе католической церковью Наполеон достиг договора, заключив конкордат с Папой Римским. Кроме того, хотя католицизм не мог быть объявлен государственной религией, но все же он оставался признанной религией большинства французов. Следовательно, он получил финансовую поддержку имперского государства.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Для изучения возникновения капитализма вы должны вернуться еще дальше, а именно, к истокам капитализма, к раннему Новому времени, когда Европа – Запад с ее так называемыми «великими открытиями» – начала завоевывать мир, и началось накопление невидимой массы капитала, так что историки связывают это время с зарождением капитализма.

Вернуться

2

Это нанесло также огромный и, возможно, даже непоправимый ущерб нашей природной среде, но об этом речь в данной книге не идет.

Вернуться

3

Достаточно примечательно, что этого не случилось в трансатлантической колонии, основанной в самом начале семнадцатого века и получившей название Nouvelle France, а именно, в нынешней канадской провинции Квебек. Франция потеряла эту территорию в ходе Семилетней войны 1756–1763 годов, еще до Французской революции. После революции в Квебеке все осталось по-прежнему, потому что англичане, захватившие колонию у Франции, практически передали власть там в руки католической церкви, которая проклинала Революцию как дело рук дьявола. Даже сегодня флаги, которые можно увидеть по всему Квебеку, – французско-королевские, сине-белые с лилией и крестом.

Вернуться

4

Термин «пролетариат» происходит от латинского «пролетарий». Это буквально означает «человек, у которого нет ничего, кроме своих детей» («пролес»).

Вернуться