Антон Абрамов
Побег из Содома

Светлой памяти Хаима и Сивого посвящается.

Так будут последние первыми, а первые последними.

Если вам нужен образ будущего, вообразите сапог, топчущий лицо человека. Джордж Оруэл

1 Откройте, это СС!

Вначале раздался стук в дверь. Не звонок, а именно стук. Они всегда стучат по двери прикладом, когда хотят показать силу. А в Особом Районе они неизменно следуют этой мерзкой традиции. Поэтому неграждане никогда не стучатся в двери. Никогда. Ни сдуру, ни спьяну, ни в шутку. Потому что знают – если в дверь постучались, значит, на пороге стоят Миротворцы.

А они не заявляются просто так. Патруль может приехать, если на дворе глубокая ночь, а в квартире – шумная пьянка. Но когда всё тихо, дети спят, а по двери колотят прикладами, значит, случилось самое страшное. Это пришли ювеналы, или, как говорили местные, – эсэсовцы.

Кто их так назвал в первый раз, неизвестно. Жители Особого Района не изучали историю древних войн и понятия не имели, что творили эсэсовцы на этих равнинах сто сорок лет назад. Местные всё объясняли просто: Социальная Служба, сокращённо – СС. Их прихода неграждане боялись больше всего. Все знали: откупиться от них невозможно, судиться – бесполезно. И самое страшное, что рано или поздно эсэсовцы всегда забирали то, что хотели.

Услышав стук, можно попробовать не открывать дверь. Но ничего хорошего из этого не выйдет. На неё надежды нет. В Особом Районе запрещено менять двери. Можно ставить любые замки, а вот дверь должна быть стандартной, из хлипкой пластмассы. Такая выбивается с одного хорошего удара. По закону эсэсовцам надо открывать сразу, или двери попросту высадят. А это уже сопротивление Миротворцам, находящимся при исполнении служебных обязанностей. Тяжкое преступление, серьёзная статья.

Пока два Миротворца били по двери прикладами, на грязной лестничной площадке раздавались женские голоса:

– Осмотр проводят: социальный работник Анна Новак, удостоверение СС № 3195… – произнесла, глядя в коптер с видеокамерой, изжёлта-бледная женщина с радужной чёлкой. Она была одета в чёрный форменный пиджак, на лацканах которого красовалась вышитая золотом оскаленная собачья голова с двумя перекрещенными мётлами и аббревиатурой СС.

– …а также эксперт Министерства здравоохранения Елена Димитрова, удостоверение МЗ № 4237, – проговорила вслед за ней ярко накрашенная миловидная блондинка. Камера, тихо жужжа, быстро разворачивалась в воздухе, не упуская из своего автоматического объектива того, кто говорил.

– …и представитель наблюдательного общественного комитета «Радужная Заря» Мария Рэйкер.

Полная женщина повернулась к зависшей в воздухе камере и мило улыбнулась.

– Силовую поддержку обеспечивают Миротворцы Девятого спецполка, номера жетонов: 782472 и 781569, – низким голосом доложил Миротворец, и камера задержалась на нём пару секунд.

– Что случилось? – наконец раздался испуганный мужской голос из-за двери. Соцработник повернулась к дверям и начала громко проговаривать слова, давно заученные наизусть:

– Во исполнение Закона о защите прав и здоровья ребёнка… в рамках комплекса мероприятий по мониторингу потенциально неблагополучных семей… – её голос звучал отстранённо и холодно. – …а также борьбы с насилием в отношении детей… Поступила информация о возможном нарушении действующего законодательства. В отношении вашей семьи было принято постановление за номером 42.24.09.2082, на основании которого мы имеем право произвести осмотр жилища… – и устало добавила:

– Откроете по-хорошему или будете сопротивление оказывать?

Изнутри послышался детский плач. Наконец, дверь приоткрылась, и оттуда показалось лицо мужчины средних лет с испуганными глазами.

– Слышь, ты, Несогласный! Открывай давай! – гаркнул Миротворец и надавил на дверь. Но она лишь слегка приоткрылась, дверная цепочка не давала распахнуть её настежь.

– Ты чё, хочешь нам проблем подкинуть? Сам откроешь или тебя отпинать как следует? Мы разомнёмся, а ты сядешь лет на семь, по 213 статье, – угрожающе прорычал Миротворец.

– Не хлопай глазами, придурок! Тебе решать, как всё пройдет. Мы-то можем по-любому! И по-хорошему, и по-крутому, – гаркнул второй, картинно снимая с плеча укороченный автомат.

– Я открываю, открываю… – испуганно заговорил мужчина и, скинув цепочку, отошёл от двери. Он был одет в тёмно-серую футболку с эмблемой «Объединённых электросетей», рабочие башмаки и синий комбинезон с жёлтым крестом на груди.

На вид ему было лет тридцать, но его лицо уже подёрнулось мелкими морщинами. Начавшие седеть волосы были коротко пострижены. Мешки под глазами, обветренное лицо и мозолистые руки говорили о том, что свой хлеб он добывал тяжёлым трудом. С обеих сторон к нему жались две худенькие девочки, на вид девяти и шести лет от роду, в простеньких платьицах, с длинными косичками и полными ужаса глазами.

По-хозяйски войдя в квартиру, женщины начали осмотр.

– Хочу отметить для электронного протокола: отдельные комнаты для детей – отсутствуют, – следуя за камерой в детскую, равнодушно произнесла соцработница. – Сертифицированных игрушек нет, дети играют вышедшим из строя утюгом, небезопасным посторонним предметом.

Увидев каменные лица Миротворцев, скрытые под форменными чёрными очками, младшая девочка ещё крепче прижалась к Папе и снова заплакала. Улыбнувшись, эксперт из минздрава тотчас же громко продиктовала:

– Ребёнок психологически травмирован и находится на грани нервного срыва. Очевидно применение физического и эмоционального насилия. Крупный план, живо! – скомандовала она, щелкнув пальцами. Мгновенно отреагировав на щелчок, камера быстро развернулась в воздухе и уставилась прямо в детское лицо. Девочка отшатнулась и прижалась к Папе ещё сильнее.

– Так, ну-ка, деточка, покажи мне ручку! – воскликнула медэксперт, показывая на маленький синяк. – Для протокола!.. – радостно взвизгнула она. – На младшей дочери обнаружены следы побоев.

– Какие побои? Вы что… Она просто упала случайно! – пытался возразить Папа.

– А вы не переживайте, суд во всём разберётся! – ухмыльнулась соцработница.

– Покажите медицинские карты ваших детей, – скомандовала медэксперт.

Отец молча протянул ей две пластиковые карточки, похожие на старинные кредитки. Проведя по ним сканером, медэксперт констатировала всё тем же казённым голосом:

– Для протокола: надлежащие прививки не сделаны, чипирование не произведено.

Она посмотрела на мужчину в упор и спросила, пытаясь изобразить участие:

– Почему не заботитесь о безопасности собственных детей? Вы ведь прекрасно знаете, что добровольное чипирование сокращает риск похищения почти до нуля.

– По религиозным причинам, – ответил тот, глядя в пол.

– Замечательно! – радостно отозвалась та.

– Семья социально неблагополучная, – продолжала сыпать сухими фразами соцработница. – С учётом наличия двух детей, доходы – ниже прожиточного минимума. Фрукты – просроченные. Мясные продукты – отсутствуют, – сказала она, брезгливо закрывая старенький холодильник.

– Почему не пользуетесь Федеративной продовольственной программой? – спросила наблюдательница из «Радужной Зари».

– Вы же прекрасно знаете, там сплошные ГМО… – тихо ответил Папа.

– Родина о ваших детях заботится, а вы, значит, государственным службам не доверяете? Понятно! – ухмыльнулась та.

– Для протокола!.. – громко произнесла соцработница, жестом направляя камеру на детей. – Дети физически истощены. Питание не соответствует установленным стандартам, программа продовольственной помощи игнорируется вследствие религиозных заблуждений. Надлежащий уход за детьми – не осуществляется. Ремонт в квартире – отсутствует, место отдыха и обучения не организовано.

Она брезгливо поджала губы и подытожила холодным тоном:

– По моему мнению, очевидна необходимость защитить детей от жестокого обращения. Что скажет экспертиза?

Медэксперт тотчас же отозвалась казённой, заранее заготовленной фразой:

– Дальнейшее пребывание в семье угрожает жизни и здоровью ребёнка.

– Осмотр окончен, – удовлетворённо выдохнула соцработница. – Органы опеки забирают детей, до окончательного решения Ювенальной комиссии. Вы имеете право обжаловать наши действия в установленном законом порядке, в прокуратуре и суде. Срок подачи искового заявления 10 рабочих дней с момента изъятия…

– Да что вы такое говорите! Что им здесь угрожает! – перебил их Папа, стараясь как можно крепче обнять своих дочерей.

– Руки убрал, козёл! – гаркнул Миротворец, грубо хватая младшую дочь за руку.

– Отпустите нас, мы никуда не пойдём! – закричали девочки, вцепившись в Папу и заливаясь слезами. Отец судорожно обхватил детей руками, пытаясь хоть как-то их защитить.

– Ну, держись, дебил! Сам напросился! – пробормотал Миротворец и, размахнувшись, со всей силы ударил Папу в живот.

Детский плач тотчас же перешёл в крик ужаса. Отец упал на пол, и оба Миротворца принялись методично избивать его ногами, пока соцработница и медэксперт оттаскивали от него девочек, волоча их по полу. Через несколько секунд мужчина перестал дёргаться и замер, потеряв сознание.

– Мы пойдём! Пойдём, куда скажете! Только не бейте Папу! Не бейте! Пожалуйста! – страшно кричала старшая дочь, сидя на полу и подняв руки. Младшая просто жалобно выла, как раненый зверёк, часто моргая мокрыми от слёз глазами.

Миротворцы взглянули на медэксперта, та кивнула головой, и они отошли от лежащего на полу тела.

– Факт сопротивления зафиксирован? – тяжело дыша, спросил один из Миротворцев.

– А как же! Всё снято! – отрапортовала наблюдательница.

– Отлично! Меньше будет апелляций, – удовлетворённо выдохнула соцработница и добавила:

– Камеру выключай. И так всё ясно.

– Так, девочки, собирайтесь, поедете с нами, – скомандовала медэксперт и взглядом отправила наблюдательницу и Миротворцев собирать детские вещи. Когда те ушли в детскую, обе женщины вышли на кухню и, достав тоненькие сигареты, закурили, стряхивая пепел в стоящее на столе блюдце.

– Давай заберём младшую, – задумчиво протянула соцработница. – Во-первых, на ней синяк. А во-вторых, на записи она рыдает, не переставая. Снимем побои, третий параграф, физическое и эмоциональное насилие. Железно! На апелляции ни один адвокат не подкопается.

– Слушай, ты можешь о чём-то другом думать, кроме инструкций, апелляшек и прочей мутоты? – фыркнула в ответ медэксперт. – Это же Несогласные! Фанатики полоумные! От дармовой жратвы отказываются.

– Не скажи… Это тебе не наркоманы! Эти уроды грамотные – точно заяву накатают. А случись что – отвечать мне, а не тебе!

– Случись что, половина денег тебе, а нам – что останется! – тактично напомнила медэксперт.

– Я знаю, – мило улыбнулась представительница соцзащиты.

– Может, тогда возьмём обеих, и дело с концом? – предложила блондинка.

– Нельзя! – возразила соцработница. – Мы в этом месяце и так план перевыполнили. Здесь нам надо забрать только одну. Синяк на младшей, значит, забираем её…

– Святой Милк! При чём тут синяк! – перебила её медэксперт. – Ты чего, забыла, зачем мы здесь? Ты глянь, старшенькая какая симпатичная, и глазки умненькие. Прям куколка.

– Но синяк-то на младшей! Оформлять легче!

– Так и пускай пыль по судам глотают, с апелляциями. Это уже не наше дело, – ухмыльнулась медэксперт, пуская дым в потолок.

– Ай, ладно! – махнула рукой соцработница, потушив сигарету. – Старшую – значит, старшую! Как там говорят: «Изъять несложно – вернуть невозможно!»

Через несколько минут старшую дочь, одетую и с вещами, под руки выводили из детской. На её лице читались ужас и растерянность. Но она покорно шла к дверям, со страхом косясь на Миротворцев. Младшая, сидя на руках у отца, который уже успел прийти в себя, плакала не переставая. Они уже почти вышли из коридора, когда Папа вполголоса обратился к дочери:

– Не волнуйся, милая, будет им новый Нюрнберг…

– Что ты сказал? Нюрнберг? В лицо мне повтори, муфлон недоделанный! Ты думаешь, я не знаю, о чём ты, уродец?!! – заорал Миротворец и, закинув автомат за спину, лёгким, отработанным движением ударил отца по печени.

Державший младшую дочь на руках Папа не успел даже дёрнуться. От дикой боли его сложило пополам, и он неуклюже осел на пол, не выпуская ребёнка из своих рук…

В этот момент Папа проснулся. Когда ему снился этот кошмар, он всегда просыпался именно на этом месте. На будильнике было без десяти шесть. Годами выработанная привычка вставать ни свет ни заря давала о себе знать. Он тихо потянулся к планшету и, не зажигая свет в комнате, вошёл в сеть.

На его официальном адресе висело несколько непрочитанных сообщений. Электронные квитанции, сообщавшие о долгах за коммунальные услуги, он смахнул не читая. Суммы своих долгов он знал не хуже коммунальщиков. А вот дальше было какое-то длинное сообщение с незнакомым заголовком. Он чуть было не смахнул и его, но, вовремя вглядевшись, стал читать: «В соответствии с Уголовно-процессуальным кодексом Радужной Федерации, вам надлежит явиться в Отдел защиты прав и здоровья ребёнка…» – Папины глаза скользили по казённым фразам письма.

«В десятидневный срок вам необходимо оплатить лицензию по допуску к системе домашнего образования либо предоставить справку о зачислении в общеобразовательную школу по месту жительства. В случае неявки в установленный законом срок органы опеки оставляют за собой право… – с этого места Папа стал читать очень внимательно: При наличии причин, препятствующих явке, вам необходимо связаться с секретариатом суда…»

– Вера! Надя! Просыпайтесь! – прокричал он в темноту.

– Папа… Ну зачем ты так… Ещё четыре минуты… – послышался сонный девичий голос из соседней комнаты.

– Вставайте! Пришла повестка в суд! – громко произнёс он.

– Что пришло? – донеслось из темноты.

– Повестка в суд. На Любочку. Быстро поднимайтесь и идите сюда. Надо что-то решать. Очень быстро. У нас кончилось время… —он обхватил голову руками.

2 Хорошая охота

– Алло! Алло! Вообще ничего не слышно, вот дождь проклятый! Алло! – воскликнул едва заметный в ночной темноте мужчина в новом армейском камуфляже. Он раздражённо вышагивал на фоне развалин, поправляя форменную кепку и пытаясь докричаться до кого-то по спутниковой связи. Он был высок, крепок и широк в плечах. Мусор и щебёнка хрустели под его тяжёлыми ботинками. Мелкий дождь поливал разбитые стены со следами от пуль и осколков, молчаливо свидетельствовавшие о прошедших здесь боях.

– Так! Вроде, сняли трубку! Эй, там! Тихо! – гаркнул он куда-то во тьму, поправляя штурмовую винтовку, висевшую на плече. На его рукаве, едва заметные в тусклом свете, виднелись капитанские нашивки.

– Алло! Да где же вы, мать вашу за ногу?!!

– Здравствуйте, вы позвонили в отдел поставок! – ответил, наконец, приторно-сладкий женский голос. – Пожалуйста, следуйте инструкции. Вам необходимо пройти процедуру голосовой идентификации.

– Держи цепь! – крикнул он в дождь, чуть повернув голову.

Второй боец, стоявший в тени развалин, и почти незаметный, молча кивнул. Автоматический голос в трубке тем временем ласково продолжал:

– Пожалуйста, назовите ваш логин.

– «Бешеный пёс 02»! – выкрикнул человек в камуфляже.

– Пожалуйста, назовите ваш пароль.

– 13-108-666-88.

– Пожалуйста, подождите, пока закончится процесс голосовой идентификации… – нежно продолжил голос. – Голосовая идентификация завершена. Не вешайте трубку, ваш звонок очень важен для нас. Вам ответит первый освободившийся оператор.

Человек в камуфляже недовольно фыркнул, продолжая расхаживать взад-вперёд, всем своим видом выражая нетерпение. Левой рукой он держал армейскую спутниковую трубку, а правой теребил затвор автомата.

– Добрый вечер, чем могу служить? – наконец ответили ему.

– Алло, девушка, чего так долго?.. – с досадой воскликнул мужчина.

– Простите за ожидание, господин Обер-лейтенант!

– Господин Капитан, уже третий месяц! – резко перебил он.

– Извините, господин Капитан. Давненько вы нам не звонили… Спешу поздравить с повышением, – раздался виноватый голос.

– Да, спасибо. Я снова в Пустоши, надеюсь, будем чаще общаться, – уже бодрее сообщил он.

Похоже, что мысль о повышении согрела Капитана, и его голос звучал из темноты уже не так раздражённо.

– Итак, чем порадуете? – спросил голос из трубки.

– У меня на цепи щенята. Злые и дикие! Свежевыловленные. Хочу оформить предзаказ.

– Секундочку… Сейчас форму открою… Так, фиксирую… Сколько голов?

– Один кобель и две сучки. Глаз не оторвать, просто красавцы.

– Возраст?

– Ну, навскидку, десять и двенадцать. Мальцу лет шесть или семь. Наверное…

Капитан поглядел куда-то в темноту, туда, где, еле заметный, стоял боец с цепью, напряжённо вслушиваясь в разговор.

– Да вы не волнуйтесь, на предзаказе все цифры приблизительные. Примем на баланс, сделаем биометрию, увидим, что и как. Состояние?

– Немного подавленное.

– Ха-ха-ха! – задорно рассмеялась девушка. – И сколько раз вы на них надавили?

– Я ни разу, – парировал офицер.

– Разрывы, синяки, переломы есть?

– Слушайте! – возмутился Капитан. – Да мы их даже пальцем не тронули! Они морально подавлены, всё-таки на цепи сидят! Чего им веселиться-то?

– Простите, я вас не так поняла, – смутилась девушка. – Поставлю галочку напротив: «Видимые повреждения отсутствуют». Просто иногда товар приходит в таком виде – страшно смотреть, – тяжело вздохнула она. – Мы их тут неделями латаем и штопаем. И всё за счёт организации.

– Сочувствую… – отозвался Капитан без всякого сочувствия.

– Так, ладно… Район отлова?

– Южная Пустошь.

– Окрас?

– Тёмненькие такие. Глазки карие, как угольки. Халифатская порода. Мордочки одинаковые, похоже, что один помёт.

– Есть шанс, что целенькие?

– На вид вроде да, но кто ж их знает… Мы с Носорогом… виноват, с напарником… их точно не трогали. Я-то не прочь повеселиться, да он – ни в какую. Ему деньги нужны, хочет больше заработать.

– О, да! Ваш товарищ абсолютно прав! Цена совершенно разная. А вы их сфоткать сможете?

– Конечно!

– Просто лоты с фотографией сразу вызывают интерес, даже если они не шибко качественные. А без фоток никакой реакции. Вы же понимаете, чем раньше вывесим – тем больше потенциальных покупателей.

– И как часто проходят торги? – спросил Капитан.

– Три раза в неделю.

– Ого! Похоже, дела идут не очень… – разочарованно вздохнул он.

– Ну, как сказать… Честно говоря, да… И товар вроде есть, и покупатели… Но качество оставляет желать лучшего. Привозят голодных, побитых, рваных в клочья. Страшно смотреть.

– Не… Мои просто красавцы. Крепкие такие, злобные. Прям рвутся с цепи! Их только помыть и на продажу!

– Ну, значит, в ваших руках, господин Капитан, весьма неплохие деньги.

– Тогда буду крепче держать поводок, – хохотнул он.

– Держите, держите. Значит, так… Сейчас закрою заявку… Номер вашего предзаказа – 03.26.09.2092. Как только получим фотографии, сразу вывесим лот. Вроде, всё. Удачи вам!

– И вам не болеть, – закончил разговор Капитан с видимым облегчением.

– Ну, что, Кэп? Сосватал? – подал голос второй боец, выйдя из темноты. Он был старше своего командира и немного ниже ростом. В нём не было заметно такой выправки, как у Капитана. Его усталое лицо, покрытое шрамами и глубокими морщинами, говорило о большом боевом опыте. А потёртые фельдфебельские нашивки лишь подтверждали это.

– Иди щенят сфоткай, – небрежно послал его жестом Капитан, после чего боец пошёл вглубь развалин. – Мешки не забудь снять! – весело крикнул он вслед.

– Нет, Кэп, я их так сфотографирую! Отправим торгашам художественное фото: «Мешки на фоне руин»! – мрачно пошутил Фельдфебель, и через несколько секунд за развалинами блеснула вспышка.

– Да… – тяжело вздохнул Фельдфебель. – Совсем мы в барыг превратились.

– Эй, Носорог, хорош ворчать! – беззлобно вздохнул Капитан. – Да, охота тяжелая. Но ты на трофеи погляди! Ты забудешь обо всём этом дерьме, как только получишь деньги.

По лицу Капитана блуждала усталая улыбка, он был явно доволен.

– Хотелось бы забыть… – мрачно произнёс Фельдфебель, глядя себе под ноги.

– Что сделаешь со своей долей? – спросил он, подняв взгляд на командира.

– Долги отдам, – бросил Капитан.

– А остальные?

– Остальные пусть подождут!

– Понятно… – усмехнулся Фельдфебель.

– А ты как потратишь? – спросил Капитан.

– Ну, если доживу до конца контракта… Уеду, сниму домик у моря, – его голос зазвучал мечтательно. – Отдохну от Пустоши. Позагораю, поем нормальной рыбы. Меня ею бабушка в детстве кормила. Всё приговаривала: «Ешь, пока я жива!» Вкус до сих пор помню.

– А что за рыба? Какая порода?

– Слышь, Кэп, да я почём знаю! Главное, что настоящая, в море выловленная! Не то, что нынешние – розовые мутанты. Как сейчас помню, Бабушка меня по головке гладит и говорит: «Рыбка плавает по дну, не поймаешь ни одну». Это ещё до чумы было…

– А… До чумы… Это, значит, давно…

– Это очень давно…

3 Сборы

– Девочки, пожалуйста, складывайте всё по списку, мы же неделю готовились! Форму я ещё днём принёс, а сейчас на дворе полночь, а вы всё ещё копаетесь!

Папа стоял посреди комнаты, держа в руках полупустой форменный рюкзак. Его измождённое заботами лицо выражало тревогу и нетерпение. Рано поседевшие волосы были уложены в аккуратный косой пробор.

Он обвёл взглядом маленькую тесную квартирку с потрескавшимися обоями. Полы с протёртым линолеумом были намыты до блеска. А старая мебель и застиранные занавески соседствовали с домоткаными половиками. Над обеденным столом висела массивная лакированная доска из красного дерева с надписью: «Он есть любовь».

– Папа, а можно мне взять свою любимую книгу? Ну, пожалуйста-а-а!!!

Из соседней комнаты выскочила тоненькая голубоглазая девочка лет девяти в стареньком выцветшем платьице. Русые волосы были зачёсаны назад и заплетены в две старомодные косички. Её живые, умные глаза смотрели на Папу с надеждой.

– Какую книгу? Эту? «Детские истории»? Люба, ты с ума сошла! Ни в коем случае! – воскликнул мужчина, всплеснув руками. – Это же нелицензированная литература! Да только за хранение огромный штраф! А если мы с ней попадёмся? Это уже распространение, тут штрафом не отделаешься, «нарисуют» реальный срок.

Маленькая Люба покорно опустила глаза и ушла, прижав книгу к груди.

– Папа, она на размер больше, я в ней толстая какая-то!

Девушка лет семнадцати, с решительным лицом, разглядывала себя в зеркале, поправляя форменные штаны песочного цвета. Её русые волосы были собраны в аскетичный пучок на затылке, а сильные руки лежали на талии. Она оглядывала свою туго подпоясанную, крепкую фигуру критическим взглядом.

– Прости, Наденька, – украл не твой размер, – усмехнулся мужчина. – В следующий раз, как соберусь грабить Академию, возьму тебя с собой, для примерки.

– Пап, я её ушью. В Академии так не носят. Я видела, после второго курса все ушивают, – бросила Надя, убегая в другую комнату.

– Это же полевая форма, доченька, а не парадная. И так сойдёт, – отмахнулся Папа.

– Не сойдет, я быстро, тут работы на пять минут, – расчехлив старенькую швейную машинку, уже просила Надя.

– Давай, только быстрее. Нам бы ещё поспать хоть немного… – сказал он, оглядываясь по сторонам, и сокрушенно добавил: – Господи… Где же мои семена? Куда я дел семена?!

– Вот я и стала Привилегированной, всего-то форму надела!.. – задумчиво произнесла третья сестра, поворачиваясь перед зеркалом.

Высокая и статная брюнетка, с голубыми глазами и идеальной фигурой, она была хороша собой, и форма сидела на ней безупречно. На вид ей было около двадцати, и она была похожа на выпускницу академии. Будучи старшей из трёх сестёр, она была выше и красивее остальных.

– Странно, Вера, а тебе идёт, – рассеянно обронила Надя, проходя мимо.

– Конечно! У нас нет второго шанса, чтобы произвести первое впечатление, —Вера любовалась собой, положив руки на талию.

– Ну что ж, сестричка, надеюсь, там будут те, кто сможет оценить твой наряд по достоинству! Ну… Такие, у кого есть рука и сердце! – усмехнулась Надя.

– Не язви, Наденька! Ты вон свой комбез отродясь не ушивала, а тут вдруг форму приталила. С чего бы это? А, сестрица?

Надя ничего не ответила, лишь метнула на старшую сестру свой суровый «фирменный» взгляд.

– Так, девочки, хватит собой любоваться, комбинезоны выложили, форму убрали в рюкзаки. Складывайте аккуратно, постарайтесь не помять.

– Ой, Пап, уже и примерить нельзя! – старшая сестра всё никак не могла оторваться от зеркала. – Да к тому же полевая форма не особо мнётся.

– Ну, слава Богу, нашёл! – Папа держал в руке любовно завёрнутый пакет с семенами.

– Что, дети, не грустно дом покидать? – спросил он, обводя взглядом своих дочерей.

– Мне не грустно. Это не дом – коробка бетонная! – буркнула старшая Вера, не отрываясь от сборов.

– А что ты хотела? – усмехнулся Папа. – Забыла, в каком районе живёшь? Для Несогласных только так. Чтобы жизнь мёдом не казалась!

– А я к нему привыкла и буду скучать, – медленно произнесла маленькая Любочка.

– По чему ты скучать будешь? По соседским пьянкам бесконечным? По кухне в четыре метра? Или по кровати трёхъярусной? Нет, я постараюсь забыть, как страшный сон.

Вера резким движением тряхнула форменный рюкзак с эмблемой Академии.

– Для того чтобы забыть старый дом, сначала нужно до нового добраться, – заметила Надя.

– А я знаю, что мы доберёмся. Точно знаю! Только не знаю, когда и как… – мило улыбнулась маленькая Люба.

– Тебе голоса сказали? Опять с ними разговаривала?

Старшая Вера всплеснула руками и обернулась к средней сестре:

– Ну, что я говорила?

– Это не голоса, а Голос. Всегда один и тот же… – робко уточнила Люба, пытаясь оправдаться.

– Папа, ну что ты молчишь? Твоя младшая дочь медленно сходит с ума, а тебе нет никакого дела! – повысила голос Вера, глядя на отца.

– Вера! Ну, сколько раз тебе повторять! Мы не знаем, что это! – печально вздохнул Папа.

– А вот я знаю! Это классическая шизофрения! Раздвоение личности и неконтролируемый внутренний диалог. Всё, как в учебнике, классика жанра!

– Слушай, Вера! Мы же все вместе ходили к доктору. И ты слышала, что он сказал. До конца диагноз не ясен. Пока нет динамики, ничего нельзя сказать точно. К тому же на сканере она выглядит как абсолютно здоровая! – ответила ей Надя.

– Не ершись, сестрица! Я просто пытаюсь показать тебе факты. Её лечить надо, и как можно скорее. А то завтра голоса ей велят с крыши спрыгнуть. А она послушает и сиганёт! Абсолютно здоровая! – с жаром возразила Вера.

– Ой, Вер, не долби, пожалуйста! Давай не при ней! И не сейчас… – отрезала Надя и демонстративно занялась своим рюкзаком.

– Господи, что же мы делаем! – внезапно ужаснулся Папа, садясь на стул. – А может, как-то выкрутимся, ну я не знаю, денег займём… – засомневался он.

– И кто нам в долг даст? Соседи-алкоголики?! – вспыхнула Вера в ответ.

– Банк даст, – опустив голову, неуверенно ответил Папа.

– Пап! Опять двадцать пять! Ты же прекрасно знаешь, какие там для нас проценты, – напомнила ему Вера. – И не забывай, Несогласные банкротятся совсем не так, как граждане или, тем более, Привилегированные.

– Суд всегда индивидуально решает, – возразил Папа, но как-то совсем неуверенно.

– Папа, ну, правда, чего опять начинать-то! – обернулась к нему Надя. – Мы уже сто раз всё пересчитывали. Две лицензии на домашнее образование тебе одному не потянуть. А если Любочка не пойдёт в государственную школу, суд отправит её прямиком в приёмную семью. А уже оттуда – в школу. Со всеми вытекающими. Будет там изучать «Историю дискриминации» и «Гендерное просвещение»! – вздохнула она.

– Да… Триста лет назад люди платили, чтобы их детей учили в школе, а сейчас платят, чтобы их не трогали! – возмущалась Надя, складывая китель с эмблемой Академии.

– Да мы одну-то лицензию с трудом оплачивали, – отозвалась Вера.

– Вера, не надо жаловаться. На нормальную еду без ГМО и на коммуналку хватало, и слава Богу. А то, что ты шмотку новую не можешь себе позволить, – не переживай. Общество равных возможностей об этом позаботилось. В модных вещах ты только дома ходить можешь. А хочешь на улицу – изволь надеть синий комбинезончик! Крест прилагается бесплатно!

– Жёлтый крест – лучший аксессуар! – усмехнулась Вера.

– Верочка, я ношу с гордостью, – огрызнулась Надя.

– С гордостью? А сколько раз тебя за него били? Гордая ты моя! – поддела её Вера.

– Ни тебя, ни меня ни разу не били по-настоящему, так, чтобы на карачках домой приползла и кровью харкала, – продолжала злиться Надя.

– А месяц назад кто с фингалом на пол-лица пришёл? Забыла? – не унималась Вера.

– Сто пятьдесят лет назад за это расстреливали, а ты говоришь – синяк под глазом.

Надя отвернулась к рюкзаку, давая понять, что разговор окончен.

– Так, девочки! Я понимаю, что вы нервничаете, – вмешался Папа. – Всем нам сейчас тяжело, так что давайте заканчивайте со сборами – и спать. И хорош жаловаться!

– Так, Папа, напомни мне, где мы переодеваемся? – спросила Надя, явно пытаясь разрядить обстановку.

– В «Голубой лагуне» – грузовой лифт. Войдём через подвал, выйдем уже в форме через вторую парковку.

– Папа, там точно слепая зона? – не отставала Надя.

– Да точно! Я сто раз проверял! Я ж не дурак. В самом начале попасться – нет ничего глупей. Я там не то что каждую камеру, каждый проводок знаю, сколько лет обслуживаем…

Папа поднял вверх палец, желая показать, как хорошо ему всё известно.

– К тому же время сейчас идеальное, пока Привилегированные к параду готовятся, никто не обратит на нас внимания.

– Нормально так! Просто переоделись, и вуаля! Вошли Несогласные, вышли Привилегированные, – ухмыльнулась Вера.

– Это и есть социальный лифт, – в тон ей ответил Папа.

– В аду нет социального лифта! – отрезала Надя.

– Это точно… Лифта нет, – задумалась Вера. – А ещё в аду нет выхода… Но мы надеемся его найти!

– Не грусти, сестричка! Надеюсь, в гетто ты найдёшь себе жениха и будешь точить когти об него, а не об нас, – усмехнулась Надя. – Хотя я ему не завидую, – язвительно закончила она.

Вера выпрямилась, в упор посмотрела на сестру и ответила:

– Сама ищи жениха, будешь с ним петь дуэтом!

– И спою, не вопрос! Я ведь, в отличие от некоторых, не думаю о замужестве двадцать четыре часа в сутки!

Вера ничего не ответила, но лишь кинула на сестру полный презрения взгляд. Папа тем временем возился с рюкзаком и еле слышно бормотал:

– Главное не забыть семена! Не забыть мои семена…

Пока старшие разговаривали, Любочка, давно привыкшая к бесконечным спорам в своей семье, потянулась к тщательно завёрнутому пакету.

– Так, милая, а вот это трогать не надо! – резко обернулся Папа и твёрдо отвёл её руку.

– Там семена? – спросила младшая дочь.

– Нет, – ответил Папа. – Там то, на что ушёл почти весь последний кредит. Портативный противовоздушный радар. Безумно дорогая вещь. Такие могут себе позволить только очень крутые контрабандисты. Принцип работы я и сам до конца не понимаю, но он гарантированно видит любой беспилотник, прежде чем тот увидит нас. С момента подачи сигнала есть семь-восемь секунд, чтобы спрятаться. А семена в другом пакете… – ответил Папа, пряча радар в рюкзак.

4 Две молнии

– Слушай, а Тебе не кажется забавным, что будущее находится в постоянном движении? Мне, например, нравится глядеть на «ветви времени». Могу часами любоваться. Смотреть, как они ветвятся тысячами вариантов, сплетаемых из выбора, обстоятельств и Твоей воли…

Абсолютно седой мужчина повел плечами, чуть потянулся и продолжил негромко говорить в темноту, отстранённо глядя вверх.

– Конечно, я слышал от Тебя тысячу раз, что это «монолит Предопределения», явленный одномоментно с творением. Просто мне кажется, что Ты напрасно лишаешь Себя удовольствия наблюдать за процессом…

Говоривший был одет в серую тюремную робу и грубые башмаки. Он глубоко вздохнул и ещё раз взглянул на грязное маленькое окошко, зиявшее под потолком узкой одиночной камеры. Он чуть склонил голову, как будто прислушиваясь к невидимому собеседнику, и продолжил разговор.

– Я прекрасно знаю, что Ты можешь наклониться и посмотреть с моей точки зрения. А я могу подняться и поглядеть с Твоей, насколько смогу. То есть очень недалеко. Но мне всё равно не заглянуть за горизонт. И я могу только догадываться, каково это – видеть в каждом процессе результат. Как бы это назвать? Процессо-результат, или результато-процесс?

Говоривший почесал затылок и усмехнулся, глядя в темноту.

– Ты же знаешь, когда люди чего-то не понимают, они в первую очередь придумывают для этого термин. Желательно латинский, тогда вообще здорово! Понятнее от этого не становится. Но на душе уже полегче…

Он снова смолк, внимательно наблюдая, как по бронированному стеклу медленно скатываются капли дождя.

– Ну, мой результат меня вполне устраивает. Я там, куда шёл все эти годы, – в камере смертников. Можно сказать, венец карьеры! Единственное, чего мне здесь не хватает, – это плитки чёрного шоколада. А в остальном… Мне кажется, что самое время ставить точку. Отпустить меня с миром. Принять прошение об отставке.

Он помолчал несколько секунд, сосредоточенно глядя вверх, а потом наклонил голову, как будто прислушиваясь к неслышимому, и с жаром отвечал:

– Конечно, я его чувствую! Ещё бы! Стоит мне закрыть глаза, я всей кожей ощущаю его могучее дыхание и тяжёлую поступь. Я тоже им любуюсь, хоть пока и не вижу. И знаю, как он силён! Гораздо сильнее меня. Он пока ещё спит, где-то там, в темноте. Когда Ты его разбудишь, с радостью отдам ему всё. Естественно, если моя отставка будет Высочайше одобрена… И когда преемник займёт моё место, я смогу уйти. Преемник… Даже произнести непривычно.

Его синие, глубоко посаженные глаза вглядывались в ночную тьму. Тюремная одежда болталась на его болезненно худой фигуре. Вдруг, после нескольких секунд тишины, тон его голоса полностью изменился. Он говорил так, как будто за мгновение превратился в маленького ребёнка, просящего о чём-то своих родителей.

– Ну, пожалуйста, отпусти меня домой… Я так устал. Вот сейчас я почти не чувствую ног. И голода тоже. Странно, как я вообще жив. Обычный человек уже давно бы помер…

Но внезапно он вздрогнул, как будто его перебили на полуслове. Потом он отвёл взгляд и, сделав пару шагов, встал посреди камеры, подняв голову и закинув руки за спину.

– Когда? – спросил он, глядя вверх. – Через две минуты? Хорошо, я с ним поговорю. Ласково и сердечно. Обещаю!

После этого он гордо выпрямился и замер, демонстративно повернувшись спиной к решётчатой двери, отделявшей камеру от тюремного коридора. Он явно ждал кого-то. Кого-то неприятного. Того, на кого не хотел смотреть, с кем не желал разговаривать. И, действительно, через пару минут где-то в глубине лязгнули засовы, и престарелый охранник в потёртой миротворческой форме, не поднимая головы, поставил стул напротив решётчатой двери в камеру.

– Надеюсь, вы не будете против, если я присяду? – спокойно, почти вкрадчиво, спросил посетитель.

Он был одет в модный шерстяной пиджак, мягкие вельветовые брюки и дорогую рубашку из натурального хлопка. Поправив инкрустированные золотом старомодные очки, он уселся, закинув ногу на ногу, и, достав стандартный медицинский планшет, участливо посмотрел через решётку.

– Так вы не будете против, если я присяду? – повторил он.

– Если я буду против, это ничего не изменит, – зло прошипел узник, продолжая демонстративно стоять посреди камеры, повернувшись спиной к двери, не удостаивая своего собеседника даже взглядом.

– Скажите честно, вам здесь не надоело? Нет, правда! Вы в курсе, что сидите в карцере почти сорок дней? На одной воде, в полном одиночестве, – спросил визитёр без тени гнева или обиды.

– Ну что вы, не стоит беспокоиться! Мне здесь нравится! – ухмыльнулся заключённый. – Я как раз хотел отдохнуть немного. Подумать… Поразмышлять… А насчёт одиночества, тут вы совсем не правы. Мне есть с кем поговорить.

Посетитель тяжело вздохнул.

– Я пришёл как врач, в надежде на откровенный разговор. Я, всё-таки психиатр и хочу поговорить по-человечески. Выслушать, постараться понять. Здешние охранники только и знают, что голодом морить…

– Сто пятьдесят лет назад здесь палками по почкам били, – огрызнулся узник.

– Ну что вы, как можно! Почки – это же самое ценное! – с улыбкой воскликнул посетитель.

И добавил, поправляя очки:

– Илия, пожалуйста, послушайте меня! Я ваш врач, я хочу вам помочь. А вы как будто не понимаете, что речь идёт о вашей жизни и смерти? Вас могли отправить на переработку ещё вчера, но вам как будто всё равно.

Посетитель вздохнул, поправил манжет и продолжил:

– В вашем деле написано, что у вас вялотекущая шизофрения, но я с этим диагнозом не согласен. Это формальная отписка. С вами всё гораздо хуже. Вы без конца с кем-то разговариваете, спрашиваете, советуетесь… А это – классическая паранойя. Скажите мне откровенно, вы сами понимаете, насколько тяжело больны?

– Сначала вы мне ответьте, тоже откровенно! – раздувая ноздри, гневно возразил арестант. – А вы понимаете, насколько больно общество, чьи гнилые принципы уроды, типа вас, втюхивают мне день за днём?!

Он, наконец, повернулся к решетке и в упор посмотрел на незваного гостя.

– Мне кажется, что вы несколько предвзяты! – с улыбкой проговорил Доктор. – Если что-то не соответствует вашим верованиям или взглядам на жизнь, это ещё не означает, что оно не соответствует норме, – он развёл руками.

– А кто у вас решает, что норма, а что нет? Продажные интеллектуалы, дерущиеся за крошки, падающие со стола Богини Матери? Кучка извращенцев-политиков? Или банда проворовавшихся олигархов, спевшихся с Сенатом? Это ваши маяки?!! Не смешите меня!

– А вы откуда черпаете свою этику, из древних мистических преданий? Из текстов, давно признанных экстремистскими во всём цивилизованном мире? – спросил Доктор, глядя ему в глаза.

– Эти тексты веками служили человечеству! И сегодня нужны ему, как никогда! – твёрдо ответил заключённый.

– Послушайте! Признать наличие болезни – значит, сделать первый шаг к выздоровлению. Начните сотрудничать, расскажите, кто вам помогал, куда пропали люди, с которыми вы общались.

Доктор тяжело вздохнул и прибавил:

– Иначе, клянусь Святой Пальей, моё терпение лопнет, и я признаю вас неизлечимым и отправлю на переработку!

– Нет, не отправите… – зло улыбнулся арестант. Его лицо впервые с начала этого разговора скривилось в ехидной улыбке, больше напоминающей судорогу.

– Я знаю, о чём вы подумали, – перебил его Доктор. – Но вряд ли вам удастся сбежать ещё раз. Здесь вам не провинциальная кутузка. Это федеративная тюрьма. Бетонные стены, под ними обрыв и бурная река, и всего лишь одна дорога с полуострова. Отсюда никто не убегал.

– Кстати! – радостно воскликнул узник. – А вам не кажется странным, что тяжело больной человек уже дважды сбегал из ваших тюрем? – ехидно спросил он.

– Нет, не кажется, – спокойно возразил Доктор. – Я знал человека, способного назвать число π до двадцатого знака. Но он не помнил ни своего имени, ни того, что ел на завтрак. Вы оба по-своему талантливые люди. Вот если бы вас удалось излечить и интегрировать в общество…

– Послушайте, – с усмешкой перебил его заключённый, – вы же сами не верите в ту лапшу, которую пытаетесь повесить мне на уши. Гармония толерантности, радужное общество, Великая Мать и всё такое!

– Я не понимаю, при чём здесь Великая Мать! Вы же прекрасно знаете, что перед законом все верующие абсолютно равны.

– Ну да… Перед законом все равны. Но некоторые «равнее».

– Любые ваши верования – дело сугубо личное, – примирительно произнёс посетитель. – Если вы не нарушаете закон, верьте, во что хотите, просто постарайтесь жить в гармонии с обществом. Не нарушайте их границ, уважайте их право быть другими!

– Не начинайте эту песню! Я должен уважать права проклятых извращенцев, чтобы они не отправили меня на разборку, как битый автомобиль?

– Не надо объявлять проклятым всякого, кто думает или верит иначе. Они не проклятые, просто они другие…

– Проклятыми их объявил не я, а древний Священный Текст! – с жаром воскликнул узник.

– Ой, да бросьте вы! Этих текстов с мифами и легендами у человечества пруд пруди. И все они противоречат друг другу! Торопясь в рай одной религии, вы гарантированно угодите в ад другой! – рассмеялся Доктор.

Потом прислушался к надвигающейся грозе и продолжил, подняв указательный палец:

– Вот, например, раскаты грома. Древние скандинавы верили, что это Тор бьёт молотом по небесной наковальне. А вы о чём думаете, когда слышите это? О том, как по небу катит ваш тёзка Илья пророк на своей огненной колеснице? А может, о том, как он оставит своих лошадей на тюремной парковке, а сам придёт и освободит вас? А?

Всё это время узник смотрел на посетителя с плохо скрываемым отвращением.

– Мне кажется, Доктор, что в серии наших дискуссий мы с вами зашли в экзистенциальный тупик. У вас свои аргументы, у меня свои. Мы увлечённо спорим, как немой с глухим! В этом диспуте словами мы ничего не докажем. Но всё это неважно… Важно то, что произойдёт прямо сейчас. Потому что, как сказал классик: «Существует седьмое доказательство, и уж самое надёжное! И вам оно сейчас будет предъявлено»!

– Великая Мать! Неужели вы хотите сказать мне что-то новое? Ну что ж, удивите меня! – развёл руками посетитель. – Я слышал многое от моих пациентов.

– Нет, не сказать. А показать…

Заключённый подошёл вплотную к толстой решётке, отделявшей его от посетителя, и взглянул ему прямо в глаза.

– Вас интересовало, что я думаю о молниях. Я скажу вам. Это очень мощный электрический разряд, бьющий с небес в землю. Обычно они падают хаотично, но сегодня Он взял их в Свои руки и будет бить ими прицельно.

– И куда же, позвольте поинтересоваться? – поднял брови посетитель.

– Вон туда… – Илия указал на окно.

После чего он отошёл вглубь камеры и, сняв с койки куцый матрас, сел, прислонясь к решётке и укрывшись за ним, как за щитом.

– Послушайте, Илия, – воскликнул Доктор, вставая со стула, – если вы накрылись матрацем, это ничего не докажет, кроме того, что вы действительно тяжело больны.

– Ну, вы-то за решёткой, а я – нет! Так что только он может защитить меня от осколков.

– Осколков чего, позвольте спросить? Согласитесь, ваши действия совершенно абсу…

В ту же секунду неимоверно яркая вспышка света как будто бы разорвалась в камере. Удар молнии и оглушительный грохот потрясли тюрьму. Тюремный коридор мгновенно наполнился дымом и бетонной пылью. Ударная волна сорвала тощую подушку с койки и бросила на решётку.

– Ну что?!! И где ваша Великая Мать? Похоже, она ушла за молоком и задержалась в очереди… – прокричал узник, сверкнув глазами. – А может, у неё запор, и она засиделась на толчке! Так позовите её! Она поможет остановить опасного преступника!

Он в упор глядел на лицо врача, перекошенное от ужаса.

– Этого недостаточно, чтобы выйти! Слишком высоко! Молния никогда не ударяет дважды в одно и то же место! – не очень уверенно прохрипел Доктор, вставая с пола.

– Обычно не ударяет, но сегодня особенная ночь… – громко рассмеялся Илия, вжимая голову в плечи.

В этот момент раздался второй удар, на этот раз намного сильнее. Грохот потряс всё здание. Жаркая волна пронеслась по тюремному коридору. Второй удар молнии снёс почти полстены, наполнив коридор и камеру осколками, запахом озона и бетонной пылью. Свет в тюремном коридоре погас. Где-то вдалеке завыла сигнализация и послышался лай собак.

– Прощайте, Доктор! – усмехнулся Илия, стоя в огромном проломе.

Он помахал рукой врачу, лежавшему на бетонном полу.

– Вы честно пытались обманывать сами себя, и вам это почти удалось. Но вы не безнадёжны. Он ждёт вас! Хочет с вами поговорить. Подумайте хотя бы над этим.

После чего громко расхохотался и, сверкнув глазами, шагнул из камеры в темноту.

5 Убийственный разговор

– Эх, счастливый ты человек, Носорог! На море поедешь, рыбу жрать. А мне бы хоть с половиной долгов расквитаться, и то хорошо! Проценты эти грабительские… Банкиры, свора алчная! Хуже Халифата! – вздохнул Капитан, и тут, совершенно неожиданно, разговор прервала трель спутникового телефона.

– Кого там ещё принесла нелёгкая? – проворчал он и нажал на клавишу. – Алло! – сурово отозвался он.

– Здравствуйте, это Бешеный Пёс?

Равнодушный мужской голос говорил негромко, расслабленно и как будто слегка устало.

– С кем я разговариваю? – оторопело спросил Капитан.

– Это неважно, – сухо ответил голос. – Я хочу…

– Кто дал вам этот телефон? – рявкнул Капитан, начиная злиться.

– Поверьте мне, это сейчас не главное. Мне надо…

– Ты кто такой, мать твою?! – уже рычал офицер.

– Скажем так, я оптовый покупатель. Хочу посмотреть на ваш товар. Если он мне подойдёт, я заплачу столько, что вам хватит отдать все долги, а вашему товарищу купить домик у моря.

– Как вы узнали?!! Это же военный канал, его невозможно прослушивать… – воскликнул Капитан, багровея от ярости.

– Речь сейчас не о прослушке, а…

– Хватит дурака валять! Немедленно представьтесь по форме!

Капитан уже кричал во всё горло.

– Не кричите на меня, я этого не люблю, – абсолютно спокойно парировал голос.

– Да ты что? Не любишь? А я не люблю, когда меня держат за идиота. Здесь Пустошь! Минная война, бригада Махди и Халифат через дорогу! Я свою репутацию кровью заработал, и я не позволю, чтобы какая-то шишка из штаба…

Капитан прервался, поперхнувшись от ярости.

– Я не из штаба.

Говоривший демонстрировал такое же ледяное спокойствие, что и в начале беседы.

– Да что ты говоришь! А штабные крысы обожают делать темные делишки за наш счёт, и всегда анонимно. Но я не веду дел с теми, кого не знаю. Я боевой офицер! Назови своё имя и звание, а потом поговорим о цене.

– У меня нет не имени, ни звания. Только титул. Я Князь Содомский.

– Да пошёл ты! – прошипел офицер, резко вешая трубку. – Будет тут мне сказки рассказывать, – он повернулся к напарнику. – Новый Содом! Ищи дураков в зеркале!

– Командир… – негромко обратился к нему Носорог.

– Нет, ну нашлись умники! Честную цену дает только аукцион! Всё остальное – кидалово и обман! – продолжал бушевать Капитан.

– Командир… – повторил тот.

– Ну чего тебе?

– Я знаю, кто это. Я видел его, и даже с ним разговаривал. Я думаю, он перезвонит через пару минут. И имейте в виду, Новый Содом существует. Я был там, около года назад, сразу после госпиталя.

– Святая Соланас! Хоть ты мне мозги не пудри! Я же тебя сто лет знаю. Ты или по Пустоши бегаешь, или в госпитале лежишь после запоя, под капельницей.

– Что правда, то правда! Последний раз я задержался в психушке. Только не год, а месяц, – усмехнулся боец. – Отдохнул, поправил здоровье и прошёл кучу тестов. А после поехал в командировку в Содом.

– Ну, положим, он действительно существует. Ты-то там что делал? Танцевал в стрингах для наших олигархов? – усмехнулся Капитан.

– Нет. Работал во внешней охране, – спокойно парировал Носорог. – За порядком там следит особый отдел. Они – это глаза и мозг. Внутренняя охрана – всё, что внутри периметра, а внешняя – всё, что за ним. Я был на внешке.

– Ладно, допустим, что дюжина опровержений на главных каналах страны – это ерунда. Официальное заявление министра о том, что Нового Содома не существует, – это тоже брехня. А то, что сказал ты, – это святая правда. Хорошо. Предположим, я тебе поверил. Но откуда мне знать, что содомляне дадут реальную цену? Не хуже, чем на аукционе?

– Есть люди, для которых время намного важнее, чем деньги. Князь один из них. Просто по каким-то причинам ему нужно то, что у нас есть. Не знаю, может, потому что это родственники? А может быть, его заинтересовало…

– Что это такое жужжит? Ты слышишь, Носорог? Как будто пчёлы… – спросил Капитан, озираясь.

Но Фельдфебель не успел ответить. Звук, похожий на щелчок пальцев, прервал его речь буквально на полуслове. Капитан вздрогнул и начал медленно оседать, сгибая колени и беспомощно шаря одной рукой. Второй рукой он держался за грудь, издавая негромкий предсмертный хрип. Тёмно-бордовая кровь быстро растекалась по его груди.

Фельдфебель замер, прислонившись к стене, инстинктивно сжимая цепь. Он не дышал и как будто хотел слиться с серым бетоном. Капитан тем временем медленно захлёбывался собственной кровью. Её тонкая струйка, стекающая изо рта, становилась всё больше и больше. Наконец, упав навзничь, Капитан затих.

А через пару секунд раздалась резкая трель военного телефона, который всё ещё находился в его мёртвой руке. Боец вздрогнул и огляделся. Но ничего, кроме тьмы и пелены дождя, он не увидел. Телефон продолжал звонить.

Тогда, сделав над собой усилие, он подошёл, присел на корточки, взял трубку и робко промолвил:

– Алло…

– С кем я разговариваю? – спросил всё тот же устало-равнодушный голос.

– Фельдфебель тридцать первого горно-стрелкового…

– Мать моя Аткинсон! Носорог, ты, что ли?

– Т-т-так точно, Ваша Милость.

– Ха-ха-ха! Простите, Фельдфебель, я вас не отвлекаю от охраны федеративных границ? Вам удобно разговаривать? Можете уделить мне несколько минут вашего драгоценного времени? – в голосе звучала явная издёвка.

– У вас всё такое же чувство юмора, Ваша Милость! – Фельдфебель попытался изобразить оптимизм, но вышло не очень правдоподобно.

– А ты такой же тормоз, Носорог!

– Точно так, Ваша Милость, – выдохнул он с явным облегчением.

– Всё по Пустоши бегаешь, не вышел в отставку?

– До конца контракта один год, пять месяцев и девятнадцать дней! – бодро отрапортовал тот.

– Понятно. Значит, нарушителей ищешь? В Пустоши можно найти только контузию или радикулит, – весело проговорил Князь.

– Никак нет! Ещё фугас и язву желудка, – пытаясь попасть в тон, отрапортовал Носорог.

– Ха-ха… Точно… Язву, да… Теперь о деле. Мои люди прилетят через пару минут и заберут щенят. Твои деньги мы сейчас переведём. Да, и поздравляю с повышением! Перестрелка с контрабандистами была неравной, но ты выстоял. Командира, к сожалению, спасти не удалось. Через десять минут твой доклад уйдёт в штаб, потом почитаешь, что и как. Минут через двадцать прилетит беспилотник утюжить нарушителей. Как отбомбятся, можешь выступать. Вроде, всё. Ну, давай, Носорог, не болей!

– Ваша Милость! Дозвольте один вопрос.

– Ну?

– А что с Капитаном делать?

– А ничего, пускай отдыхает. Тело утром эвакуируют. Мы его наградим. Посмертно.

– Жалко. Хороший был командир… – протянул Носорог.

– Конечно, хороший. Только глупый. И гордый. Но гордыня – это смертный грех! А грех убивает! – весело произнёс Князь и добавил: Если доживёшь до отставки, купи дом у моря, Обер-фельдфебель. Деньги уже на твоём счету, – сказал он и повесил трубку.

Последние слова утонули в рокоте вертолёта. Два человека в камуфляже и с автоматами наизготовку, озираясь, подбежали к Носорогу.

– Где щенки? – выкрикнул первый, оглядываясь кругом.

– Здесь! – прокричал Носорог, протягивая ему цепь.

– А ну встали, шевелись! Я по сто раз повторять не буду! Бегом! Бегом! – рявкнул боец в темноту и натянул цепь.

Из глубины развалин поднялись три худенькие детские фигурки, скованные цепью и наручниками, с мешками на головах, и, нелепо спотыкаясь, на ощупь побрели за ним.

А Носорог так и остался стоять, сжимая в руках войсковой телефон и глядя вслед удаляющемуся вертолёту.

– Ну что за бардак! —он плюнул с досады. – Как же это достало! Сначала твердят: «Дисциплина, порядок, оружие наизготовку!» А потом – раз, и так запросто боевого командира без суда и следствия… Как бешеного пса… За что? За то, что трубку бросил? Так надо было вообще послать, куда подальше… – тяжело вздохнул Носорог.

– Привилегированные… Элита, мать их… Так они и меня завтра прихлопнут. А что? Легко! Что-нибудь ляпну не так, и всё! Прилетит оса, и поминай как звали… Первый раз вижу снайперскую управляемую систему настолько близко. А ребята верно говорили, звук действительно ни на что не похож…

6 В осаде

Первое, что бросалось в глаза на въезде в гетто, – это огромный щит с надписью «Добро пожаловать в Вифлеем». Он был изрешечён пулями настолько сильно, что некоторые буквы невозможно было разобрать. Правый край был почти оторван очередью из крупнокалиберного пулемёта. Дальше, за щитом, начиналась изрытая воронками нейтральная территория. Она заканчивалась там, где стояли многочисленные таблички: «Осторожно – мины!»

Раскуроченная разрывами дорога вела прямо к воротам в резервацию, сожжённым ещё в начале осады. Сразу за ними стоял передовой блокпост, сооружённый из мешков с песком. На дома рядом с воротами было страшно смотреть. Одни были полностью сожжены, а другие пробиты навылет. Все здания в Вифлееме так или иначе пострадали при обстрелах гетто. Следы от пуль и осколков виднелись повсюду. Все окна были заколочены. Казалось, что во всей резервации не осталось ни одного целого стекла.

Медленно сгущались вечерние сумерки, и исхудавшие бойцы коротали время на посту. Под дощатым навесом были сложены тщательно смазанные армейские автоматы, снятые с производства десятилетия назад. Внутри на деревянных ящиках сидели четверо бойцов.

Главным был седовласый суровый дядька с биноклем на груди, явно разменявший пятый десяток. Рядом с ним сидели интеллигентного вида мужчина, чуть моложе его, и совсем зелёный парнишка, которому едва исполнилось пятнадцать. Одеты они были кто во что горазд, но на каждом висел новенький армейский противогаз. Чуть поодаль полулежал молодой плечистый парень, любовно обнимавший огромную снайперскую винтовку.

– А вы знаете, что на том месте, где сейчас стоит памятник «Жертвам дискриминации», раньше стоял памятник «Неизвестному солдату»? – спросил всех интеллигентного вида мужчина в потёртой кожаной куртке.

– Я слышал, что раньше такие памятники стояли чуть ли не по всей Европе, – заметил седовласый Командир.

– Будь моя воля, я бы поставил в резервации памятник «Неизвестному контрабандисту», прямо напротив церкви! – весело хохотнул рыжеволосый мальчишка, самый младший из них.

– Да… – ответил ему Старший, – вот уж кто заслужил памятник – так это они. Без них мы бы тут с голоду померли!

– Богу – слава, контрабандистам – спасибо! – усмехнулся парень с винтовкой.

– Но, согласитесь, братья, что верхом миротворческого идиотизма было снять осаду ровно через месяц, объявить амнистию и думать, что все как-то сами разойдутся, —произнёс Интеллигент.

– Ну, не такая уж это была и глупость. Тогда довольно многие разошлись, – печально заметил Командир. – Маленьких детей тогда эвакуировали…

– Но пришло-то всё равно больше! И, кстати, в ту неделю подвезли мины, – отозвался Стрелок с винтовкой.

– Да что мины… Вот противогазы – это благодать. А то этот газ так достал, сил никаких не было. Мне тогда казалось, что я все слёзы выплакал, – вздохнул Командир.

– Я именно тогда в гетто приехал. Когда было прекращение огня, – отозвался парень со снайперской винтовкой. – Не мог стоять в стороне, когда такое творится. Когда они сняли осаду и растрезвонили об этом, вообще не поверил своему счастью. Купил старый барретт и рванул сюда, —он любовно погладил чернёный затвор.

– Да, ты у нас молодец! – улыбнулся Командир. – Только вот патронов к своей чудо-пушке не припас…

– Ну, я же не думал, что стрелять придётся… Да и не нужны они, по большому счёту, – опустил голову парень. – Если начнётся настоящий штурм, ни моя винтовка, ни ваши автоматы – ничего не поможет.

– Мины помогут. Их тут на танковую дивизию хватит. Благодаря им, нас и не штурмуют. Понимают, чем это для них кончится. Ну, и для нас, конечно… – задумчиво произнёс Старший.

– Сомнительное это счастье, подорваться вместе с врагом на своих же минах, – Стрелок покачал головой.

– Слушайте! Даже тупые Миротворцы понимают, что самоподрыв нескольких сотен человек – это слишком, даже для Содомской Федерации, – заметил Интеллигент.

– С точки зрения стратегии, им, конечно, надо было сразу накрыть нас ракетами или артиллерией, – твёрдо отрезал Старший.

– Ну, и как бы это выглядело? – усмехнулся Интеллигент. И, передразнивая диктора, заговорил гнусаво – казённым фальцетом: «В связи с систематическим нарушением Закона о защите прав и здоровья ребёнка мы спалили всех этих детишек вместе с их родителями-фанатиками, во славу Великой, к едрене её фене, Матери»! Так, что ли?

Раскаты мужицкого смеха прокатились над блокпостом.

– Ну, не скажи… – задумчиво протянул Командир. – Не так страшен подрыв, как его малюют. Быстрая смерть, без мучений. Всяко лучше, чем на запчасти!

За разговорами они не заметили, как серая тень медленно подбиралась к посту. Бесшумно и грациозно переходя от одной воронки к другой, виртуозно обходя ловушки и мины, щедро разбросанные защитниками гетто, наконец, тень подошла совсем близко и забралась в воронку в пятидесяти метрах от поста. Потом грязная рука высунулась наружу и осторожно взялась за почти невидимую сигнальную нить и подёргала её. «Дзинь-дзинь», – разнеслось над блокпостом. Бойцы мгновенно умолкли и рассыпались по бойницам.

– Кого это принесла нелёгкая? – спросил Командир, рассматривая поле в бинокль.

– Ты видишь кого-нибудь? – отозвался Стрелок, вглядывающийся в оптический прицел.

– Я нет. А ты? – переспросил Командир, не выпуская из рук бинокль.

– У меня пусто… – пробормотал Стрелок.

– Может, опять собака? – спросил Интеллигент, глядя в сумерки.

«Дзинь-дзинь», – снова мелодично брякнула консервная банка.

– Да где же ты… – пробормотал Стрелок, медленно поворачивая огромный ствол.

– Не туда смотришь! Ближе! Вон там, рядом с пеньком… Нет, не там… Правее…– затараторил рыжеволосый парнишка, показывая пальцем в сторону воронок.

Над постом вновь пронеслось ритмичное «дзинь-дзинь». Судя по чёткому ритму, за сигнальную нить дёргали специально, как будто звонили в дверь.

– Вон! Вон там! Видишь, рука! Только что была, потом исчезла. Справа от пакета. Вон там, в воронке, – пытался объяснить паренёк.

– Не может быть! Там ведь сплошное минное поле! Ты же помнишь, что с собакой было, когда она туда забрела, – тихо возразил Командир, не отрываясь от бинокля.

– Помню… Неделю воняло, когда ветер дул оттуда. И не убрать никак…

Стрелок медленно поворачивал винтовку, прильнув к прицелу.

– Так… Кажется, я понял, где он! Вон в той воронке, слева от кривого пенька.

– Сейчас снова должен позвонить, сможешь снять? – спросил седой Командир.

– С такого расстояния? Легко! – пробормотал Стрелок, не отрывая глаз от прицела.

«Дзинь-дзинь!» – снова раздалось над блокпостом. В тот же миг оглушительно бахнула винтовка, осыпав защитников гетто клубами пыли.

– Ну чего, попал? – спросил Интеллигент.

– Попал. Во что-то попал… Но во что, не знаю… – ответил Стрелок.

– Сигнальную леску пулей перерубил.

Командир не отрывался от бинокля.

– Я ему должен был руку оторвать, – задумчиво протянул Стрелок.

– Нет, не оторвал. На этот раз он дощечкой за леску дёргал. В бинокль всё прекрасно видно. Аж щепки в разные стороны полетели, —Старший поправил бинокль.

– Ну, пусть только высунется! Я ему башку снесу! – сосредоточился на цели Стрелок, передёрнув затвор.

– Эй, сынок, патроны для врага побереги! У тебя их всего-то дюжина осталась, – раздался насмешливый голос из воронки.

Бойцы удивлённо переглянулись.

– Что за бред, – поморщился Стрелок, залезая рукой в подсумок. – Матерь Божия! – охнул он через десять секунд, пересчитав огромные блестящие патроны. – Точно… Ровно двенадцать… – бормотал он, глядя на Командира.

– Ты кто такой? – громко прокричал Старший.

– Вопрос неверный, Сапожник! – весело ответил голос из воронки. – Как это тебя Пашка старшим назначил, ума не приложу! Тебе не воевать – сапоги тачать только…

– Не Пашка, а Павел Александрович! – возмутился рыжеволосый паренёк.

– Сынок! Это для тебя он – Павел Александрович, а для меня Пашка! Вот его папаня, он был реально крут, и все звали его только по имени-отчеству, Александр Израилевич…

– Ну, раз он – Пашка, ты тогда кто? – перебил его Командир.

– Вопрос поставлен некорректно! Что надо сказать по уставу? А?

– Стой! Кто идёт? – неуверенно протянул Командир.

– Молодец, Сапожник! Но, учитывая, что я не иду, а лежу, то каким должен быть следующий вопрос?

– Стой! Кто ползёт? – предположил Старший.

– Неееет!!! Опять мимо!

– Пароль! – наконец выкрикнул Командир поста.

– Ну, слава Тебе, Господи! Наконец-то, – выдохнул голос из окопа и громко прокричал пароль, назначенный на утреннем разводе: «Господь есть Бог ревнитель и мститель; мститель Господь и страшен во гневе!»

Бойцы на блокпосту замерли в изумлении. Пароль был правильным.

– А теперь отзыв. Не слышу! Отзыв! – весело прокричал голос.

– «Мстит Господь врагам Своим и не пощадит противников Своих!» – ошеломлённо выкрикнул Командир.

– Молодцы! Теперь слушайте меня очень внимательно! Сейчас я медленно выйду, с поднятыми руками.

И после паузы добавил:

– Да заберите вы у него эту пушку!

– Опусти винтовку, я, кажется, знаю, кто это, – догадался Интеллигент и крикнул что есть мочи:

– Илия, это Вы?

– А ты откуда такой умный выискался?

– Узнал Ваш голос. Я Вас слушал на «Синем Озере»… Ещё подростком.

– Было дело… – раздался голос из воронки. – Только не на «Синем Озере», а на «Чёрном». Светлые песни на «Чёрном Озере». Музыкальный слёт. Картошка печёная была особенно хороша! Ну, и песни тоже ничего…

– Это точно он! Картошку я хорошо помню, – прошептал он Старшему и крикнул:

– Выходите, мы Вас ждём! И осторожнее – там кругом мины!

Все бойцы замерли в ожидании, сжимая в руках оружие. А из воронки сначала появились грязные руки, потом седая голова, а потом и весь Илия, с сумкой на плече, закутанный в серый миротворческий плащ, надетый поверх серой тюремной робы. Он шёл, внимательно глядя под ноги, перешагивая через мины.

– Привет, вояки! – усмехнулся он, подойдя к посту.

И, обернувшись к Стрелку с винтовкой, бросил ему пачку патронов и улыбнулся:

– На, держи гостинец. Бронебойные. Сердечник – металлокерамика. Кучность у них, конечно, похуже, чем у стандартных. И баллистический коэффициент не ахти. Но зато композитный броник прошивает навылет с полутора тысяч метров.

– Это же запрещённые боеприпасы! Где Вы их достали? – охнул Стрелок.

– Купил в канцелярском отделе. Там была хорошая скидка на пятидесятый калибр.

И добавил, глядя на Старшего:

– Проводишь меня к Паше, Сапожник? Я очень тороплюсь!

7 На развалинах

– Доченька, не упрекай меня, пожалуйста. Я тоже впервые буду ночевать в Пустоши. Но другого места для ночлега нам не найти. Папа грустно улыбнулся и развёл руками. На нём была полевая форма преподавателя Академии, песочного цвета, с нашивкой биологического факультета. В руке он держал форменный рюкзак и что-то пытался в нём найти.

– Господи! Да где же мои семена, – тяжело вздохнул он, шаря внутри рюкзака.

– Папа, а мне кажется, что там, в темноте, кто-то есть, – сказала младшая Любочка, боязливо оглядывая окружавшие их развалины. На ней была надета чуть приталенная куртка ученицы начальной школы при Академии.

– Здесь никого нет, доченька, не бойся. Сейчас разожжём огонь, и ты согреешься. Представь, что это Мамина история. И мы – герои катакомб и прячемся в развалинах…

– А вот скажи мне, Папа, – серьёзным голосом спросила Вера, – …а в Пустоши действуют те же законы, что и в Федерации?

– Ну, официально мы всё ещё внутри страны. И все законы здесь как бы тоже действуют. Но есть один нюанс. Бойцы Халифата тоже считают эти земли своей территорией. И регулярно сюда наведываются. Пристрелить пару Охотников, заминировать что-нибудь. А где-то там, посередине, пролегает условная граница. Именно она по-настоящему отделяет Федерацию от Халифата.

– Да уж, слава Богу за Пустошь и руины. В эту грязищу, забитую минами, ни один Охотник в здравом уме не сунется, – подала голос Надя.

Она ломала хворост и складывала его аккуратным домиком для будущего костра.

– Так что можете расслабиться! – усмехнулась она.

– Ага! Особенно расслабляет эта дивная табличка: «Проверено – мин нет!», – ответила ей Вера. – Вы только огонь сильно не разжигайте, – добавила она. – У беспилотников инфракрасное зрение, они теплый дым сразу засекут,  – объяснила она серьёзным тоном.

– Вот, Вера, ты откуда это знаешь? Тебе что, миннрав лично докладывает? Как устроены дроны, какие датчики, алгоритмы поиска, вооружение? Это же всё засекречено! – возмутилась средняя сестра.

– Девочки, не сейчас! – умоляюще попросил Папа. – Всё висит на волоске, и спорить нам ни к чему! Но что касается дыма, то я лично слышал, как на канале Министерства нравственности сообщили: «Религиозные фанатики вновь обстреляли боевой беспилотник. Машина вернётся в строй после замены инфракрасного датчика».

– Вот видите! Будьте аккуратнее с огнём. Не дай Бог, учуют, – сказала Вера, чуть поджав губы.

– Но, Папочка, – спросила Люба, – …если у дронов инфракрасное зрение, то они увидят нас, как бы мы ни прятались? Даже в темноте…

– Верно, милая, могут увидеть. Но я приготовил кое-что, что сможет обмануть их автоматику. Понимаешь, операторов сейчас не хватает, и поэтому во время патрулирования дроны летают на автопилоте. Их поисковые алгоритмы далеко не безупречны, и у нас есть шанс их обмануть.

– А мне всё равно страшно, – задумчиво проговорила Люба, не отрывая глаз от разгорающегося огня.

– Не переживайте, девочки, самое страшное позади, – облегчённо выдохнул Папа, облокачиваясь на бетонную стену. – Выйти из города, пройти внешний КПП – вот это было страшно! Я каждую секунду думал, как бы наши фальшивые чипы не заглючили на внешних сканах. А сейчас осталось всего ничего. Дождаться утра, семь километров по лесу – и мы в резервации, – сказал мужчина с надеждой, глядя на языки пламени.

– А я на КПП от страха чуть не померла, – вдруг весело вспомнила Надя. – Нет, правда, чего вы смеётесь. Я понимаю, женщина-преподаватель с тремя студентками едет за город в субботу ботаникой заниматься. Тут всё сразу понятно. Матрас надули – и вперёд. А тут взрослый мужик, три девицы и ни одного мальчика, это как-то странно для Академии? Вы не находите?

– Ну, тут не всё так просто. По документам, Вера, ты у нас – трансгендер.

– Я транс? – удивилась старшая дочь и рассмеялась. – Бойся меня, Надька, я теперь Привилегированная… А я-то думаю, чего на меня Миротворцы с такой завистью смотрели. Особенно та тётка накачанная, фельдфебельша. Теперь понятно, завидовала, как у меня всё красиво сделано.

– Да… Вот она, великая сила формы. Если ты идёшь в синем комбинезоне, с жёлтым крестом на груди, каждый Миротворец так и норовит у тебя документы проверить. Но стоит надеть форму «ЛГБТ-Академии», и сразу отношение другое, —мужчина глубоко вздохнул.

– Папочка, а ведь мы же её украли. Ну, форму, амуницию, браслеты. Это же грех, – заметила младшая Люба, пристально глядя на отца.

– С точки зрения Писания? Конечно! – ответил Папа и улыбнулся.

– А что на сей счёт говорит «Скрытое Писание»? – спросила Надя, серьёзно глядя на отца.

– Значит, оно существует! – воскликнула маленькая Люба, широко открыв глаза. – Это правда, Пап?

– С шестнадцати лет, только тогда и ни минутой раньше! – мрачно проговорил отец и отвернулся в сторону.

– Слушай, Папа, да расскажи ты ей всё как есть, мы и так уже нарушили все законы Радужной Федерации, так что давай. Тем более, завтра мы будем в резервации, где можно во весь голос петь псалмы. Я хоть попою вволю! – улыбнулась Надя.

– Ага, петь хором и пороть детей! Вот тебя, язва мелкая, давно пора выпороть! – Вера погрозила пальцем младшей сестре.

– В «Скрытом Писании» то, что мы взяли, называется «Добыча». Если ты на войне, то захваченное у неприятеля можно использовать для того, чтобы победить. Так царь Давид делал, – сказал Папа, глядя на Любочку.

– На сегодня Министерство нравственности засекретило почти все Писания, – продолжил Папа. – Конечно, не сразу, а постепенно. Сначала они запретили говорить о том, что содомия – это грех. Потом запретили наказывать детей, потом водить несовершеннолетних в церковь. Ну и, в конце концов, всех Несогласных выселили в гетто. Жизнь там не сахар, но зато в твою душу никто не лезет.

– По мне, уж лучше порка каждый день, чем изучать «Краткую историю ЛГБТ», – отозвалась старшая Вера, с хрустом ломая ветку. – Ты, Наденька, не косись, тебя миновала чаша сия, а я не только учила, но и экзамен успела сдать по этой гадости.

– Да, милая, то, что ты претерпела, врагу не пожелаешь. Мы с Мамой за те полгода, пока тебя не было, чуть с ума не сошли. Папа тряхнул головой, как будто стараясь отогнать воспоминание.

– Больше всего меня тогда напрягали не две «мамы», и не их постоянный «ТриКокс» с водкой. Больше всего меня достали «уроки порнографии», – произнесла Вера, не поднимая головы.

– Гендерное просвещение? – нахмурила бровь Надя.

– Ага… Только просвещением там и не пахло. Обычное промывание мозгов. Я даже тогда это понимала.

– А жизнь в приёмной семье? С двумя «мамками»? – спросил Папа.

– Тяжело, но терпимо. Я по Маме скучала очень. Ну, и по тебе, конечно. Но, Бог милостив, в отличие от других детей, никто из приёмных меня и пальцем не тронул. Давили только на мозги.

– Для идейных это как бизнес? – поинтересовалась Надя, не отрывая взгляда от сухих веток.

– Да, они получают неплохие деньги за каждого ребёнка. Но фишка не в этом.

– А в чём? – спросила Надя, поправляя костёр.

– В том, что если в шестнадцать лет ты делаешь Каминг-Аут, тогда и ты, и твои приёмные получают огромный бонус.

– Огромный – это какой?

Надя оторвала взгляд от костра и посмотрела на сестру.

– На дом в пригороде хватает, – пожала плечами та.

– Это что, типа программа такая, «Согни Несогласного»? – усмехнулась Надя.

– Скорее, «Купи Несогласного»! Там всё красиво. Тебя сытно кормят, сладко поят, одевают с иголочки. И развлекают там, куда негражданам вход запрещён. И всё это так по-доброму, с улыбочкой. Но при этом тебе постоянно говорят: «Смотри, это только для Привилегированных, пока ты маленькая, ты с нами, мы за тебя платим. Когда вырастешь, сделай правильный выбор. А мы подберём тебе невесту, приданое соберём…» И если ты заглотила наживку – тебе конец. К хорошему быстро привыкаешь, трудно отказаться…

– А тебе было трудно? – Любочка серьёзно смотрела на сестру.

– Мне – нет. Меня такая тоска мучила, хоть волком вой. Но по красивым платьям я иногда скучаю.

– Это я виноват, что с тобой так получилось, – проговорил Папа, опустив голову.

– Пап, опять двадцать пять… – со вздохом возразила Вера.

– Вер, побольше уважения! – обернулась Надя, нахмурив брови.

– Нет, правда! Когда можно было бежать, я тормозил, когда была возможность съехать в гетто, я не знал, что делать.

– Ты лечил Маму, – напомнила ему Вера.

– Маму можно было вылечить и в резервации, – парировал Папа. – К тому же ты знаешь, чем это лечение закончилось… – Папа опустил голову.

В тот же миг Надя метнула на Любочку выразительный взгляд и чуть шевельнула бровями.

– А правда, что в тёмные века ребёнка могли выпороть в любой момент? – спросила Люба максимально невинным голосом.

– Да нет, конечно! – радостно отозвался Папа. – По древним законам, ты мог наказывать только своих детей. Чужих – ни в коем случае, – проговорил он. За то, что ты тронул чужое дитя, сурово карали, а в некоторых местах могли даже убить. Так что родись ты лет на пятьдесят пораньше, если кто и мог тебя пороть, так это я или Мама.

После этих слов над маленьким костром опять повисла неловкая тишина.

– Не вини себя, Папа. Даже Любочка, и та понимает, что в одиночку ты не смог оплатить две лицензии на домашнее образование. С крестом на робе много не заработаешь.

– Да, равноправие у нас только для Привилегированных, а Несогласным лишь крошки с алтаря толерантности, – вздохнул Папа.

– А вот скажи мне, Пап! Мы всё на себе несём, у нас каждый грамм на счету, мы еды в обрез взяли. А вот семена ты для чего тащишь?

Папа поджал губы и пристально глянул на Веру, но не промолвил ни слова.

– Вер, ну ты как маленькая! Это ж цветы! Папа и семена – суть две вещи неразрывные! – рассмеялась Надя. – Ты же помнишь, Мама говорила, что наш Папа «электрик по специальности и садовник по призванию».

– Бог даст, въедем в новый дом, засадим лужайку… – глядя на небо, мечтательно заговорил Папа. – Клумбу сделаем, будем цветами любоваться и Маму вспоминать…

– А я бы прямо сейчас к Маме пошла, если бы могла. Только без семян… Мне с ней петь нравилось. Так и пела бы с ней, всю вечность…

Надя посмотрела на звёзды, постепенно исчезающие за надвигающейся тучей.

– Так, ладно. Я понимаю, что вам холодно и страшно, но всё-таки постарайтесь уснуть, – распорядился Папа, доставая спальник.

– А как же история! Ну, Папа! Сказка на ночь? – Любочка смотрела на него умоляющими глазами.

– Радость моя, – ответил он, – …я еле живой, и у меня болит под лопаткой, какие истории?!

– Ну, хотя бы коротенькую. Пожалуйста… – взмолилась Люба.

– Давай, Пап! Пара минут ничего не решат! – подключилась Вера.

– Ладно, – сдался он. – Только на историю у меня сил нет. А вот одно стихотворение, катакомбное, я сейчас вспомнил. Из того старого сборника…

Папа нахмурил лоб.

– «Безымянные поэты»? – подсказала Надя.

– Да, точно, оттуда, – вспомнил Папа и начал негромко читать:

«Отчего же по ночам я свои слагаю стоны,

Отчего, тоскою полны, звуки льются к небесам?

Отчего во тьме небес не найдётся мне ответа?..

Отчего же для Поэта Своих уст Ты не отверз?

На холодной, злой земле нет давно уж мне отрады.

Только чёрные громады мрачно реют вдалеке.

Но теперь моя слеза тихо падает на землю,

Я Твоим глаголам внемлю, созерцая небеса!»

– А у них правда имён не было? – спросила Любочка после длинной паузы.

– Да имена-то были, конечно. Но это же катакомбная лирика. Имена не сохранились, только номера на могилах…

– Жуть какая! – вздрогнула Вера.

– Ну да. Жутко… Но именно это стихотворение подписано. Автор – «Подвальный Певец». Это псевдоним, конечно… Наверное, в тюрьме мест не было, и его в подвале держали, – произнёс Папа с тяжёлым вздохом. – Но мне эти стихи нравятся. Читаешь их, и ясно становится, что им было намного хуже, чем нам.

– Да нам тут тоже не сладко! – бросила Вера.

– Ну, нас, по крайней мере, не расстреливают… – задумчиво сказала Надя.

– Так! Всё, дети,  – Папа встал и хлопнул себя по коленям. – Поболтали и спать! Любочка, надеюсь, что сегодня тебе не приснится кошмар. И во сне не придёт человек со шрамом.

– Он не приходит, он всегда на коленях стоит, как будто молится. Я уже столько раз его видела, что давно перестала бояться. Он и не страшный вовсе. Он несчастный какой-то, смотрит в пол и просит выпустить его на свободу. Я во сне говорю: – Скажи мне, как тебя выпустить? – а он молчит… – опечалилась Люба.

– Вот, Пап! Ну что я говорила! Она с ними разговаривает! – возмутилась Вера.

– Да, Люба, мы же вроде договорились? Помнишь, что сказал доктор? Никаких разговоров! – примирительно произнёс Папа.

– Но я не могу. Он такой несчастный. Мне его жалко…

– Люба! Он нереален! Это плод твоего больного воображения, – почти кричала Вера. – Если он снова придёт, никаких разговоров с ним! И вообще с кем-либо! Рот на замок! Иначе совсем умом тронешься.

– Да, милая, по сути, она права, – кивнул головой Папа и посмотрел на младшую дочь с сочувствием. – Ложись и постарайся заснуть.

Люба обиженно поджала губы и завернулась в спальный мешок.

– Может быть, я и вправду схожу с ума, просто не замечаю этого. Ну и что, что после таких разговоров во сне мне легко и радостно? – тихо проворчала Люба. – Ведь с другими, нормальными людьми, не происходит ничего подобного. Может быть, Вера права, и мне надо лечиться? —подумала она и застегнула спальник.

–– Но если это и болезнь, то очень приятная, – прошептала она, закрывая глаза.

Усталость и напряжение длинного дня быстро дали о себе знать, и Люба уснула почти моментально. Сон, который ей снился, она видела уже десятки раз. Но никогда не рассказывала о нём. Она наслаждалась им тихо. В одиночку.

Ей снилось её венчание. Не убогая федеративная регистрация, а настоящая, роскошная свадьба в гетто. Она видела, как перед ней распахиваются ворота огромного храма, и она медленно и торжественно идёт к алтарю. Сотни гостей, справа и слева, радостно кричат ей что-то.

Но она настолько счастлива, что почти не слышит их. Солнце играет в цветных витражах, и это самый лучший день в её жизни. Правда, как Любочка ни всматривалась, она так и не смогла разглядеть жениха. Но всё равно, нереальное ощущение счастья в этом сне было настолько сильным, что на эту мелочь она почти не обращала внимания.

Но был один момент, из-за которого она никому не рассказывала о своём сне. Дело в том, что к алтарю её вёл незнакомый пожилой мужчина в чёрном костюме. А не её Папа. И как бы Люба ни хотела поделиться этим сном, сказать Папе, что он не доживёт до её свадьбы, она никак не могла.

8 Поединок

В храме, стоящем в центре гетто, было тесно и душно. Маленькое здание с трудом вмещало всех. В церкви собрались все жители, кроме тех, кто стоял на постах. Несмотря на то, что в храм принесли все уцелевшие лавки и стулья, сидели на них только старики и женщины. Мужчины стояли, прислонившись к стенам. Молодёжь толпилась у входа. Только что отслужили вечерню, но никто не расходился по домам.

– Итак! Давайте начнём, – сказал невысокий плотный мужчина, одетый в жилетку, с зачёсанными на лоб волосами. Оглядев приход умными и печальными глазами, он начал:

– Возлюбленные братья и сёстры! Сегодня нам нужно решить очень важный вопрос. Продовольствия у нас осталось на 4 дня. Ну, максимум на неделю. Поставок ждать бесполезно. Снаружи к нам не пробиться, весь периметр обнесли колючей проволокой и сигнализацией.

– Пастырь, а он как пробрался? – раздался голос с галёрки.

И все глаза, как по команде, устремились на Илию.

– Змеёй прополз! – отшутился он. – На меня не смотрите, я пустой пришёл, не принёс ничего толком, – развёл он руками. – Так, коробку патронов, да перца на кухню. Ваш Пастырь прав, через стену уже ничего не протащить. Так что, сколько бы вы ни заплатили контрабандистам…

– А за перец тебе заплатили? Вновь выкрикнули из молодёжного угла.

– Не… Я ж не контрабандист, мне денег не надо. Да и к тому же, зачем покойнику деньги? – с милой улыбкой спросил Илия.

– Ты только скажи, мы заплатим золотом, – спокойно отозвалась хрупкая девушка с задней скамейки.

– Сестричка, тебе нечем платить! У тебя нет того, что мне нужно, – усмехнулся Илия.

– А вдруг? – задорно выкрикнула та.

– Хорошо, доченька! Я с радостью приму плитку хорошего чёрного шоколада в качестве оплаты, – громко произнёс Илия.

Ответом ему был дружный хохот. По исхудавшим лицам обитателей резервации было видно, что шоколад был съеден очень давно.

– Так, давайте вернёмся к нашей повестке, – призвал Пастырь, подняв руку.

Когда все утихли, он продолжил:

– Продовольствия у нас совсем мало. И в осаду нас взяли крепко. Вокруг – миротворческое зверьё…

– Извините, Пастырь. Один нюанс, – вновь подал голос Илия. – Миротворцы – это временно. Скоро сюда прибудут Охотники и возьмут на себя внутренний периметр. Третья женская дивизия.

– «Мёртвая голова», что ли? – поморщился Пастырь.

– Она самая. Под командованием Терезы Эйке. Так что ни подкупить, ни прорваться не получится. Эти – идейные, будут стоять насмерть.

– Что ж, всё это было предсказуемо… – вздохнул Пастырь.  – Поскольку, после подрыва двух танков и бульдозера, на приступ они вряд ли пойдут, выбор у нас невелик. Либо тихо помереть с голоду, либо сдать резервацию. И тут начинаются нюансы. Как сдать? Когда? На каких условиях? И как можно вообще договариваться с Эйке… Итак, у кого есть мысли – высказывайтесь.

В храме повисла тяжёлая тишина. Зная репутацию Терезы Эйке, все понимали, что с ней договориться невозможно. Это была самая злобная феминистка и лесбиянка во всей Федерации, гордо называвшая себя «Бешеной Сучкой». Третья бронетанковая дивизия понесла большие потери при зачистке Аль-Мансура, а теперь выдвигалась сюда, готовая разорвать гетто.

– У меня есть слово от Господа,  – поднял руку один из мужчин.

– Ну, что ж… Кто может возбранить слову? Говори, мы будем рассуждать, —Пастырь пригласил его к кафедре.

Тот смело вышел и начал громким голосом:

– Так говорит Господь! Бегите отсюда, дети мои, ибо земля сия не есть место покоя. Гетто обречено. Спасайте детей. Не верьте Охотникам, верьте Братьям. Не верьте Эйке, верьте Архипастырю. Бешеный пёс растерзает вас, Добрый Пастырь – поведёт на злачные пажити! Спасайте ваших детей! Договаривайтесь с братьями. Идите в Особый Район. Там благословлю вас и обращу руку мою на малых. Аминь и аминь!

Не успело пройти и секунды, как тотчас же раздался голос Илии:

– Закончил, Иуда? Теперь слушай: так говорит Настоящий Господь! Передай этому стратегу, полковнику Младичу, что это была отличная идея. Мы почти поверили. Скажи своему куратору, майору Войцеховскому, что он молодец. Так долго читать библейские тексты сможет не каждый Сын Ночи. Измучился, поди, бедняга. Передай также пламенный привет Сашеньке, Консультанту Искариотскому, скажи, что для восстановленцев, как и для всех отступников и предателей, забронированы лучшие места в аду.

Лицо «пророчествовавшего» за кафедрой вытянулось и побелело.

– А ещё скажи своей любовнице, секретарше Анечке Мюллер из Особого Управления, что нехорошо называть себя Идейной и Привилегированной и спать с агентом-мужчиною. Это, по меньшей мере, непрофессионально. И, наконец, самое главное – сделай томографию мозга, пока рак на первой стадии. Это только вначале голова кружится, а потом будет намного хуже. Ещё немного, и придется череп вскрывать, дырки сверлить… А если вовремя добежишь до больницы, отделаешься терапией и лёгким испугом.

С трясущимися руками лжепророк попятился к выходу.

– Это всё! – прокричал Илия вслед убегающему.

Дико вращая глазами, тот метнулся к дверям, расталкивая стоящую на пути молодёжь.

– Не наступи на мину! Беги, стукач, беги…

Вздох ужаса и удивления пробежал по церкви. Все, бывшие в храме, смотрели на Илию, который, казалось, был абсолютно спокоен.

– Он сюда во время перемирия пришёл, так ведь? – спросил Илия, обернувшись к Пастырю. Тот только кивнул головой.

– У них был чудесный план: после этого горе-пророка сюда приехал бы такой же лже-епископ, рукоположенный Детьми Ночи, из восстановленцев. Иуда содомский. Пел бы сладкие песни про свободу вероисповедания. Я этих песен в тюрьме наслушался. Знаем мы эту свободу.

– Илия! Скажи, а нам что делать? – раздался голос из зала.

– На самом деле шансы есть. Не у всех, но есть. Эту битву можно выиграть только в одном случае – если смиримся с тем, что мы уже мертвы. Я, вы, мы все. Принять это и успокоиться. У нас будут потери. Точно. Ещё боль и страдания, это я вам гарантирую. Кровь, пот и слёзы! Но только так у нас есть шанс спасти детей. При малейшей жалости к себе лучше уйти прямо сейчас. Вслед за этим Иудою, – громко сказал Илия, показывая на дверь.

Глаза всех в храме были устремлены на него.

– Всем нам надо твёрдо определиться с одним вопросом. Ответить на него честно, раз и навсегда. И это очень простой вопрос: «Бог есть или нет?» Ответить на него должен каждый сам для себя. Я ответил на него давным-давно. И поэтому я натянул свою жизнь, как струну. Если Бог есть, то после смерти нас ждёт рай, счастье и долгожданный отдых. Если Бог есть – значит, оно того стоит! Стоит жертв, стоит страданий, стоит самой жизни. Зная, что Бог есть, – за Него стоит умереть!

– Аминь! – выкрикнул рыженький мальчишка из молодёжного угла.

– Мы имеем право требовать правосудия у Канцлера. Он гарант по договору с гетто. Подпись его предшественника стоит на документе, гарантирующем нам свободу вероисповедания внутри этих стен. Но если мы согласимся на условия Эйке, нам конец. – Дело в том, что у Канцлера и Миротворцев есть разногласия. Там далеко не всё так монолитно, как кажется, и этим можно воспользоваться. Генералитет не особо охотно поддерживает его на выборах. Если мы договоримся напрямую с Канцлером, он поставит себе это в заслугу на выборах. И утрёт нос Миротворцам. Только так есть шансы сохранить детей. – Я вижу, что это можно сделать в два этапа. Сначала нужно договориться с представителями Канцлера. Потом, после предоставления гарантий неприкосновенности, резервацию покинут раненые, женщины и подростки. Когда все убедятся, что первая колонна дошла до Особого Района, тогда можно снимать флаги и собираться всем мужчинам с оружием.

– Вот тогда-то они и увидят, как нас было мало, и как плохо мы были вооружены, – пробормотал пожилой мужчина, сидевший в первом ряду.

– Но, как вы понимаете, это моё видение ситуации. Вам же нужно поступить так, как скажет ваш предстоятель…

– Спасибо на добром слове, – усмехнулся Пастырь.  – Но мне, как и остальным, очень интересно узнать твоё мнение.

Илия кивнул головой и подвёл итог:

– Нужны переговоры с Канцлером, нужно выходить в два этапа. Нужно быть готовыми к жертвам. Тогда есть шанс добраться до Особого Района. А оттуда можно перебираться в катакомбы.

9 Радужные соколы

Ранним утром огромная площадь перед величественным храмом Матери Милосердной была заполнена плотной толпою почти до краёв. Высокие ступени, ведущие в храм, были пусты, а двери закрыты. Стайка подростков в белом выделялась из серой толпы. Они стояли нестройными рядами рядом с храмом и возбуждённо перешёптывались. Все ждали выхода Верховной Жрицы и начала праздника.

Наконец, всю площадь наполнил громкий звук трубы. Почётные гости встали со своих мест, массивные двери распахнулись, и под звук фанфар на храмовые ступени торжественно вышла полная, немолодая, ярко накрашенная женщина, одетая в белоснежную тогу, отороченную золотом. Следом за ней двумя рядами шли одетые в белое, налысо выбритые жрецы.

– Воздайте славу Владычице Неба и Земли, Подательнице жизни – Великой Матери! – воскликнула Верховная Жрица, картинно воздев руки к небесам. Над храмом пронеслось троекратное:

– Славься, Мать! Славься, Мать! Славься, Мать!

После чего почётные гости сели, а остальные продолжали стоять.

– Сегодня мы приветствуем в наших рядах новое, молодое поколение сыновей и дочерей Великой Матери, юных граждан Радужной Федерации!

Голос Верховной Жрицы, многократно усиленный динамками, разносился над площадью. Она повернулась к подросткам, стоящим у самых ступеней, и торжественно произнесла:

– Теперь вы Радужные Соколы. Полноправные члены общества, его лучшая и самая прекрасная часть – Привилегированные. Но носить это гордое имя не только радость и счастье, это ещё и огромная ответственность!

Пафосный голос жрицы, разливаясь, плыл над толпой. Народ слушал, опустив головы. А в это время в ложе для почётных гостей, почти не обращая внимания на происходящее, два человека вели негромкий разговор. Было видно, что они давно знакомы, возможно, даже были сослуживцами, поскольку на обоих были зелёные охотничьи френчи. Тот, на котором, вопреки всем традициям, красовался сенаторский значок, был похож на сицилийца или испанца. Яркий брюнет с волнистыми волосами и красивыми карими глазами был типичным уроженцем юга.

Второй был его полной противоположностью. Он сидел, удобно расположившись на стуле. Зелёный охотничий френч, без единого знака отличия, что полностью соответствовало традициям, выдавал в нём добровольца-отставника. На нём были строгие чёрные брюки, а форменные ботинки тускло блестели при свете дня. Светлые волосы, были тщательно зачёсаны назад. Идеальной формы профиль и гладкая белоснежная кожа, оттеняемая стойкой френча, выдавали в нём северный, нордический тип. Он вполне мог бы сойти за молодого наследника или юного аристократа, если бы не глаза. В их синеве был разлит такой ум и холод, что, казалось, они видят собеседника насквозь. Немногие, очень немногие могли выдержать взгляд этих ледяных глаз…

– Как время летит! Из Орлят в Соколы… А где радужные галстуки? Я не понял?  – насмешливо спросил обладатель сенаторского значка.

– Сенатор, уж ты-то должен знать, что их носят только Орлята, – спокойно напомнил второй.

– Ах, точно! Вечно я забываю…

Сенатор устало махнул рукой:

– Напомни, Князь, ведь тех, кто носит галстуки, уже можно чпокать, верно?

– Да, можно, можно. Галстуки для этого и были придуманы. С 12-ти лет, официальный возраст согласия. Ты вообще о чём-то другом, кроме малолеток, можешь думать?

– Конечно, могу! – горячо отозвался Сенатор. – Вот об этом!

И, тряхнув чёрными кудрями, открыл небольшую фляжку и ловко сделал глоток.

– Да… – тяжело выдохнул он. – Раньше в 12 лет Бар-Мицву праздновали, а сейчас галстуки вяжут.

– Бар-Мицва в 13. В 12 Бат-Мицва, для девочек. Но смысл один и тот же.

– Блин, всё-то ты знаешь, интеллектуал хренов! – презрительно скривился Сенатор.

– Ну, извини… Образование не спрячешь, – развёл руками Князь, без всякой обиды.

– Ой, да ладно, не обижайся! – по-дружески пробурчал Сенатор и продолжил, вздохнув:

– Что у нас за страна такая долбанутая, даже Каминг-Аут невозможно сделать без церемоний и экзаменов. Раньше всё было проще. Посадил папу с мамой, сказал им: «Я – гей»! Они немного поплакали, и всё. А нынче – прям балаган какой то…

– Ну, вот что ты стебёшься! Стать Соколом – не так-то просто! Дети готовились, занимались. Там же куча нормативов! По физкультуре, по литературе, по обществоведению! Плюс экзамен по истории дискриминации. Ты его вряд ли сдашь, вот прямо сейчас, без подготовки. Зато теперь они – Радужные Соколы и посвящены Матери. Это же ритуал! Символ!!! А символы – это серьёзно, уважаемый Сенатор.

– Ну да… Серьёзнее некуда! Интересно, а никто не пробовал совершить Каминг-Аут по старинке? Без толп, молитв, песнопений… И без этих лысых кастратов! – проворчал Сенатор, указывая глазами на жрецов в белом.

– Самооскопление – это великая жертва Матери! – укорил Князь.

– Да, точно! Жертвы – превыше всего! Человеческие яйца – вот что Мамочка кушает на завтрак! – ухмыльнулся Сенатор и, снова достав флягу из нагрудного кармана, привычным движением сделал лихой глоток. И продолжил, как ни в чём не бывало:

– И все дети Великой Германии принадлежат Фюреру!

– Да заткнись ты уже, наконец! – возмутился Князь.

– А чего сразу заткнись?! Я тоже учил историю дискриминации…

– Ты же Сенатор! Побойся Мать, и помолчи хоть три минуты.

Сенатор обиженно отвернулся и попытался сосредоточиться на том, что происходило у храма. Пафосный речитатив Верховной Жрицы летел над площадью:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.