# Роскошь ослепительной разрухи

Александр Телегин

В средней школе нам преподавал литературу замечательный новосибирский поэт Анатолий Соколов, знакомством с которым я очень горжусь. Книга «Берёзка на крыше» включает пять повестей о времени, девизом к которому я выбрал строки из стихотворения Анатолия Евгеньевича «Невразумительные годы». Надеюсь, что время разбрасывания камней скоро закончится, как закончится литература развлекаловки, ржачки и веселья без причин. Приходит пора литературы осмысления и поиска спасительных путей.

© Александр Телегин, 2022


ISBN 978-5-0055-4655-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

> Жужжа, слетают ангелы и мухи,

> С шипеньем выползают орды змей

> На роскошь ослепительной разрухи

> Многострадальной Родины моей.

> Анатолий Соколов

## БЕРЁЗКА НА КРЫШЕ. Альбина Николаевна

В большом сибирском селе Красновка[1] на улице Советской жила Альбина Николаевна Н… – учительница английского языка.

Домик у неё был старый, бревенчатый, с трухлявым нижним венцом и осыпавшейся от дождя, ветра и зелёного дятла глиняной штукатуркой. Нынешней зимой краснокнижный, ранее не виданный в этих местах, зелёный дятел прилетал почти каждый день и, удобно устроившись у переплёта венцов, принимался стучать: «Тук-тук, тук-тук-тук». Хозяйка выбегала, прогоняла его, но он, выждав на ветке клёна, возвращался, и продолжал долбить штукатурку, усыпая ею сугроб над фундаментом.

Альбина Николаевна сердилась на дятла, опасаясь, что он может продолбить стену насквозь, но одновременно ей было весело на него смотреть: уж больно он был красив – светло-зелёный, с чуть более тёмными крыльями и красной полоской на голове.

– Я уже простыла, выбегая раздетой на мороз, – жаловалась учительница своей тридцатисемилетней дочери Юле, жившей с сыном Феденькой на другом конце села.

Но когда весной дятел перестал прилетать, Альбина Николаевна заскучала по нему, и долго ещё ждала, что раздастся глухой стук, но вместо него слышала, как о тарелку спутниковой антенны звонко бьётся капель.

Альбине Николаевне было чуть больше шестидесяти, но выглядела она намного моложе: роста была чуть выше среднего, держалась прямо, имела шикарные тёмно-каштановые волосы, густые и длинные, без единой сединки и, когда она укладывала их на темени, то будто корону надевала, и тогда в манере держать голову, в чуть заметной улыбке и во взгляде чувствовалось что-то царственное.

Уже четыре года Альбина Николаевна жила одна. Её муж Василий Павлович, бывший совхозный агроном, умер в январе пятнадцатого года от рака желудка. Смерть его была долгой, мучительной, потребовавшей её ухода из школы. Он плакал, кричал от боли и злился на неё за то, что давала недостаточную, по его мнению, дозу обезболивающего и запаздывала делать уколы.

Последние две недели были настоящим адом. Вася не спал сам и не давал ей. Стоило ей забыться, как он будил её криком, требуя, то укола, то холодной воды, то успокоительных капель, то прося поговорить с ним, жалуясь на жару, а через минуту на холод. Наконец, крещенским вечером Альбина Николаевна, сидя в кресле у постели мужа, провалилась в такой глубокий сон, из которого не выведешь даже стрельбой над самым ухом. Когда она проснулась, Вася уже был холодным.

На похороны приехало множество его родственников из Города, пришли её коллеги из школы и просто жители, знавшие Васю. Всё смешалось, закрутилось, замельтешило вокруг, мешая ей быть в этой суматохе самой собой и осознавать происходящее.

Вася лежал в гробу, будто был ей далёким и незнакомым человеком. Она удивлялась, что этот мужчина с провалившимися висками, впавшими щеками, жёлтым измученным лицом сорок лет был её мужем, и не испытывала ни горя, ни жалости, ни любви, никаких других чувств, а только отупение, безразличие и усталость, как снег, мертво застилавшую всё вокруг.

Когда были совершены какие положены обряды, включая поминки на девятый день, и все приезжавшие хоронить Васю, уехали, Альбина Николаевна зажила так, будто ничего не случилось. Мужа она вспоминала редко, и с тайной досадой.

Не зная этого и искренне желая хоть как-то поддержать её в первые, самые горькие дни утраты, приходила Васина сестра Зоя Павловна – тощая семидесятилетняя женщина, жившая по соседству с Юлей. Она садилась за стол, глядела на Васино место, вспоминала, как он последний раз ел приготовленный ею супчик и плакала:

– Две ложечки всего съел, а потом прошептал: «Всё! Съел я своё на этой земле».

Перейдя в зал, Зоя Павловна благоговейно смотрела на кресло, в котором сидел Василий и смотрел телевизор:

– Как он, миленький мой, любил про джентельменов удачи, как смеялся! – и она опять плакала.

Потом вставала, проводила сухонькой ручкой по сиденью и говорила:

– Будто тепло его ещё осталось.

Уходя, она утешала невестку:

– Крепись, Алечка! Всё в руках божьих. Не печалься уж очень. Скоро все там будем, все опять встретимся.

На сорок дней пришли только свои: Юля с Феденькой, Зоя Павловна да две соседки. Поставив на стол тарелку со стопкой блинов, золовка опять заплакала:

– Как он, братик мой миленький, любил блинки! Немного ж ему довелось их покушать.

За столом о Васе говорили меньше всего: соседки хвастались не по годам умными и бойкими внуками, коснулись вскользь растущих цен, соседка тётя Валя поделилась рецептом принесённого салата, так что даже Зоя Павловна попросила авторучку, чтобы записать и приготовить летом для обещавших приехать сына Василька и внука Василёчка.

Прощаясь, она начала, как всегда:

– Держись, Алечка! Всё в руках божьих. Не печалься уж очень, – и вдруг, поймав во взгляде родственницы не успевшую спрятаться усмешку, осеклась, – да ты, я вижу, не очень-то и печалишься!

– Ну почему же? Жалко. Всё-таки сорок лет вместе прожили…

– И всё?

– Разве этого недостаточно?

Чтобы чем-то развлечься в свободные зимние дни, Альбина Николаевна завела себе страничку в «Одноклассниках», поздравляла друзей и знакомых с днями рождения и праздниками, рассматривала чужие фотографии и выкладывала свои.

И вот в этом году, в день Васиной смерти, когда за окном ревела буря, и её дом содрогался от ударов ветра, а соседний – через дорогу – скрылся за несущимися снежными струями, попросился к ней в друзья Николай Р… Она вспомнила, что это её бывший сосед, друг детства, много лет назад живший в этом самом доме через дорогу, но ответить не успела из-за внезапного отключения света.

На другой день от Николая пришло такое письмо: «Здравствуй, Аля! Ты не ответила, вижу, не узнала меня! Мы были соседями. Ваш дом стоял против нашего через дорогу. Перед ним была зелёная лужайка, и вся уличная детвора собиралась на ней играть в лапту, вышибалы, „двенадцать палочек“, „выше земли“ и прочие игры, названия которых я уже забыл. За вашим огородом была низина, в которой после летних ливней собиралась тёплая вода – нам почти по пояс. И мы в этой луже барахтались как поросята, а вокруг бушевали репейники с уже лопнувшими лиловыми головками, тянулись сквозь ограду тыквенные плети с жёлтыми цветами, жужжали пчёлы, порхали бабочки, летали стрекозы с прозрачными крылышками; всё благоухало, сверкало, звучало, а мы кричали, визжали и прыгали от беспричинной радости. А после восьмого класса, мы уехали из Сибири на юг в тёплые края. Но, может быть, ты просто не хочешь со мной общаться. Может у тебя ревнивый муж, и я потревожил ваш семейный мир. Тогда прошу прощения за вторжение в него и обещаю больше никогда не писать тебе».

«Коля! – ответила она ему. – Ты нисколько меня не потревожил. Мой муж умер четыре года назад. Я тебя помню, и рада, что ты меня нашёл. Признаться, из всех мальчишек нашей улицы ты нравился мне больше всех. В наших играх ты был самый ловкий, быстрый, загорелый, а однажды спас меня. Помнишь, как я на речке провалилась в яму, наглоталась от страха воды, а ты меня вытащил?» – «Ты бы выплыла сама! – написал Николай. – Нам, пацанам, ты ни в чём не уступала: бегала быстрее всех, а однажды так влепила мне мячом в лоб, что я до сих пор, вспоминая, почёсываю его. Помню, как мы всей нашей компанией приходили к тебе. Родители купили тебе кинескоп, и мы, занавесив окно одеялом, смотрели на кухне диафильмы. Каждый хотел быть киномехаником и крутить картинки, а ты читала текст под ними. До сих пор помню: «Чудесный доктор», «Кот-скорняк», «Как мужик барина проучил», «Матрос Пётр Кошка», «Машинист последнего эшелона», «Приключения Пифа». – «Какое счастливое было время! – написала в ответ Альбина Николаевна. – Я ужасно боялась кадра гибели генерала Корнилова из фильма про матроса Кошку, зажмуривала глаза, а ты нарочно задерживал эту картинку на белой кухонной стене». – «Да, были у меня такие шуточки. И вот мне уже за шестьдесят… И жизнь прошла, словно бы и не жил, как говорил дедушка Фирс[2]… Забыл сказать, – с женой я развёлся год назад. Прости, а ты? Была ли ты счастлива с мужем?» – «Не очень», – ответила она.

Через несколько дней у Альбины Николаевны был день рождения. И почему-то ей очень хотелось получить поздравление именно от Коли. Проснувшись рано утром, она стала думать: поздравит или не поздравит, первый или не первый, и чувствовала, что от этого как-то зависит её будущее.

Встав часов в семь, она сразу включила компьютер и вошла в «Одноклассники». Письмо от него уже было в личных сообщениях: «Милая Аля! Поздравляю тебя со светлым днём твоего рожденья! Я всегда помнил тебя – солнечную девочку из моего счастливого детства. Сейчас на твоей странице я встретил роскошную царственную женщину, прекрасней которой не может быть на свете! Оставайся же вечно такой!»

Сладкое, никогда не испытанное чувство шевельнулось в груди Альбины Николаевны, и на глазах выступили счастливые слёзы. Что-то новое, огромное, радостное вошло в её жизнь, ярко-ярко её осветило, и в душе где-то под сердцем зазвучали чудесные струны. Весь день она вглядывалась в себя, слушала музыку этих струн, и сама играла на них: «Милая Аля!» – и струны отзывались! «Светлый день твоего рождения!» – музыка звучала! «Солнечная девочка моего детства» – и душа пела! «Царственная женщина, прекрасней которой не может быть на свете!» – боже мой! Как же хорошо!

Слова оставались свежими, не истирались от того, что она их повторяла, и раз за разом, извлекали из души одну и ту же чудесную музыку! Счастье! Вот оно какое! Ради него стоило жить и терпеть! Ради одного сегодняшнего дня! Ради одной минуты!

Альбина Николаевна изменилась даже внешне. Она светилась, лёгкая улыбка блуждала по лицу, и глаза были такими счастливыми, что это заметили пришедшие поздравлять её дочь Юля с восьмилетним Феденькой и Зоя Павловна.

– Да что с тобой сегодня? – спросила золовка, несколько раз получив от неё ответы невпопад. – Уж не влюбилась ли часом?

На что Альбина Николаевна звонко рассмеялась:

– Да в кого же?

– И правда… Вроде не в кого.

– Но ты, мама, правда, какая-то необычная сегодня! – сказала Юля.

– Да какая же?

– Счастливая.

– Бабушка счастливая, потому что мы пришли, что мы её любим! – пришёл ей на помощь Федя. – Правда, ба?

– Правда, правда, Феденька. Оставайся у меня ночевать. Уроки с тобой поделаем.

– А можно, я на твоём компьютере поиграю?

– Можно, можно, сегодня всё можно!

Альбина Николаевна ответила Николаю только на следующий день, подумав, что на сегодня ей достаточно счастья, надо что-то оставить и назавтра.

«Коленька! Родной ты мой! Если бы ты знал, какой счастливой я была вчера, получив твоё письмо»! Она испугалась этих слов, и поспешно удалила их. «Что это я?! В шестьдесят два года писать такое! Подумает, бог знает, что! Напишу лучше: спасибо, было очень приятно… Нет, холодно и сухо. Может даже обидно». И ответила полушутливо: «Ты меня прямо в смущение ввёл: ой, уж, царственная, ой уж не может быть прекрасней! – Обыкновенная баба!»

«Что ты, Аля! – написал Николай. – Сегодня целый день любовался тобой. Роскошные волосы! А во взгляде столько достоинства, благородства и ни капли надменности! Царица!»

Она внимательно оглядела себя в зеркале. Действительно, хороша! Водопад каштановых волос, улыбка… – очень хорошая, чуть заметная улыбка. Она поймала себя на том, что сама любуется собой, чего раньше никогда с ней не было. Но она опять написала, что ничего особенного в ней нет.

«Действительно, нет! – согласился Николай. – Ты обыкновенна так же, как обыкновенна Джоконда, Неизвестная Крамского… Да нет! Ты – это ты, и никто с тобой не сравнится».

С тех пор у Альбины Николаевны началась новая жизнь. Ощущение счастья не покидало её. До своего дня рождения она видела мир несправедливым, переполненным страданиями, нуждой, жестокими отношениями людей друг к другу, тупыми поступками; природу блёклой, безрадостной, депрессивной; её оскорблял вид разрушенных ферм, котельной, ремонтной мастерской, построенной её отцом; на неё наводили тоску трущобы, в которых жили алкаши, и которые у них в селе называли «Шанхаем». Теперь же оказалось, что прекрасно здание школы, Дом культуры под синим небом с вытянувшимися по обеим его сторонам, как солдаты в карауле, заснеженными соснами; отремонтированные дома с новыми крышами. И она стала стараться не гулять больше рядом с руинами и трущобами.

В конце зимы прилетели чудесные птицы с грудками цвета туманной зимней зари, с высокими хохолками на головах, лимонными полосками на распущенных хвостах и обклевали ранетку-дичку, усыпанную мелкими плодами, с осени специально для них оставленными.

Ранетка стояла близко против окна, и Альбина Николаевна сделала на купленный два года назад смартфон несколько эффектных снимков, которые ей самой очень понравились, и она выложила их в «Одноклассниках», собрав богатый урожай лайков и искренних восторженных комментариев.

Поразительно, но многие её знакомые, ахая и восторгаясь, спрашивали, как называются птицы, и ей пришлось объяснять, что это свиристели, что они прилетают к ней на ранетку каждый год, иногда по нескольку раз.

Николай тоже откликнулся, написав: «Изумительные по красоте фотографии! Как схвачен момент: свиристель тянется к красному яблочку, облепленному ноздреватым снегом, как крупинками сахара! И чистое голубое небо над этим чудом! Да ты, Аля, настоящий художник!»

Альбине Николаевне это очень понравилось, и она стала фотографировать небо, облака, закаты и рассветы, птиц, деревья, снег, вскрывшуюся речку и мокрые берёзовые колки[3] за селом, чувствуя в душе неизъяснимый восторг творчества, о существовании которого раньше даже не подозревала.

В конце апреля, когда снег сошёл, всё высохло, и пробилась трава, она сфотографировала вечернее небо над улицей. Перенеся фотографию на компьютер, Альбина Николаевна удивилась тому, что получилось: погружающиеся во мрак дома с высокими крышами, а над ними светлые облака с тончайшими переходами белого и серого, испачканные кроваво-красными мазками.

«Аля! – написал ей в личку Николай. – У тебя громадный талант! Ты сама не знаешь, какой ты замечательный художник! Твоя картина с облаками потрясла меня. Не только тем, что мастерски сделана, что ты передала контраст света и тьмы, переходы цветов и оттенков. Но эти облака… Тревога и жуть! Какое-то страшное пророчество. У меня прямо мурашки по спине! Аля! Если бы ты смогла приехать ко мне, я бы устроил у нас в городе выставку твоих работ. Уверен, что они потрясли бы всех, как потрясли меня!»

«Что ты, Коля! Какая из меня художница! Картины создаю не я. Это природа создаёт шедевры, а я их просто фиксирую, чтобы показать всем. Приехать к тебе я никак не смогу. У меня здесь дочь, внук, за которым нужно смотреть, пока его мать на работе. Он непоседа, вечно попадает в истории… Но спасибо тебе, за такую оценку. Ты не представляешь, как я счастлива, … – она подумала, дописала, – родной ты мой!» – и, зажмурившись, нажала: «Отправить».

После этого она уже не стеснялась называть его Коленькой, а он обращался к ней «Алечка, Алюшенька, царица моя».

Ко Дню Победы распустились листья на деревьях. Бывший ученик Альбины Николаевны вспахал мотоблоком её огород, и она одна посадила пять ведер картошки и множество грядок с огурцами, луком, чесноком, зеленью, редиской, морковью, свёклой и прочей овощной юриспруденцией, как сказано у А. П. Чехова[4].

Потом наступили почти летние дни. Двор зарос травами, и настала пора одуванчиков. Утром они открывали навстречу солнцу свои цветки, и двор превращался в ковёр с ярко-жёлтыми узорами на изумрудном фоне, над которым жужжали пчёлы и гудели шмели.

Над забором, обращённом на улицу, тесно смыкались клёны, оградив двор тёмно-зелёной стеной, не проницаемой для взглядов прохожих. Перед клёнами разрослись два куста вишни, исходившие сладким запахом листьев, два деревца крупноплодных ранеток с уже завязавшимися яблочками; в палисаднике против окон дома росли ранетки-дички, рябина и черёмуха. Несколько рядов весело зеленевших кустов малины и красной смородины отделяли двор от огорода.

От калитки до самого крыльца вела выложенная кирпичом дорожка, вдоль которой уже распустились тёмно-синие ирисы, голубые васильки, и ждали своей очереди на цветение лилии, мальвы и пионы.

И над всем этим висело празднично синее небо с высоким белыми облаками, неспешно плывшими на юг – может в Китай, а может в Монголию.

## Неожиданный гость

В последнюю субботу июня, когда на огороде взошла картошка, и на её нежных листочках уже сидели голодные и злые колорадские жуки, обещая непрерывную работу на всё лето, Альбина Николаевна с Юлей пошли полоть обозначившиеся рядки и собирать в бутылочку полосатых иммигрантов с их прожорливыми детишками, похожими на волчью ягоду.

В целях трудового воспитания Юля хотела привлечь и Федю, который в это время производил на дворе экзерциции с суковатой палкой, махая ею вокруг себя, делая выпады и поражая невидимых врагов.

– Федька, паразит! Ты чуть в лицо мне не попал! – вскрикнула Юля.

– Ой извини, мам, я тебя не заметил!

– Опять джедаев рубишь? – насмешливо спросила Альбина Николаевна.

– Бабушка! Джедаи хорошие! Это ситхи[5] плохие! Пора бы запомнить!

– Больно нужны мне и те, и другие! Бросай свой световой меч, пошли жуков ловить!

– Сейчас, – неохотно ответил Феденька.

Но трудового воспитания не получилось. Уже через пять минут за ним пришёл его друг Дениска – тринадцатилетний мальчик, приехавший из Города на каникулы к своей бабушке Даше, жившей на другом конце их улицы.

Дениска был современным мальчиком, то есть одевался, как он сам говорил, только в фирму; будучи жгучим брюнетом, имел на затылке кружок волос оранжевого цвета, закрывавший его голову будто крышка котелка. Пошептавшись с ним, внук сказал бабушке с матерью, что ему надо отлучиться ровно на десять минут.

Через десять минут запыхавшийся Федя, сероглазый и золотоволосый, как Есенин, прибежал на огород:

– Бабушка! Мама! Дайте мне, пожалуйста, сто шестьдесят рублей!

– Это зачем!? – сурово спросила Юля.

– Ну надо, очень надо!

– Пока не скажешь зачем, не дам!

– Ну, мам… В общем, мы с мальчишками играем. Каждый выстрогал себе кинжал, теперь надо покрасить ручки. Мы складываемся по сто шестьдесят рублей, чтобы купить краску.

– Федька! Ты в своём уме!? Сто шестьдесят рублей на покраску щепки!

– Мам! Ну это же особый кинжал! Такие кинжалы будут только у нас!

– У кого это, у вас?

– У нашего братства! И покрасить кинжалы надо особой краской, самой дорогой.

– Это Денис всё выдумывает! Ох, нехороший он мальчишка! Скажи ему, что я пожалуюсь бабе Даше, если не перестанет дурить вам головы, – сказала Альбина Николаевна.

– Ну, бабушка! – скуксился Федя, и на его ясных глазах выступили слёзы.

– Разговор окончен! – рявкнула мать.

Федя ушёл.

– Тревожит меня Федька, – сказала Юля, – подчиняется каждому встречному негодяю. У него совершенно нет воли! Этот его одноклассник Кирилл весь учебный год издевался над ним, теперь Денис! Встречу – прибью вместе с его бабкой! Был бы у Федьки отец, как у меня… Какой он у нас ни был, но за нас любому пасть бы порвал.

– Да уж. Как он говорил: «Я лев, моё дело защищать прайд, если надо, ценой жизни». Только от него самого кто бы нас защитил!

– Ну знаешь… Лучше такой, чем никакой! Других-то нет.

– Почему же нет?! Мы сами виноваты, что не можем разглядеть хорошего человека. Выходим за павлинов с индиговыми грудками и распущенными хвостами, а потом: ах-ах и оправдываемся, что все такие.

– Странно ты говоришь! Тётя Зоя мне на днях сказала: «Мать-то твоя не на белый свет глядит, а внутрь себя. А это бывает только, когда человек или смертельно болен, или бесконечно счастлив». Ты, правда, не влюбилась ли?

– А почему бы мне не влюбиться? Не вознаградить себя за сорок лет жизни с отцом, царствие ему небесное! Он мне хоть раз сказал доброе слово? Или цветок подарил? Или комплимент сделал? Красоту мою заметил?

– Мам! Ты что, действительно? Не шутишь?

– Да шучу, конечно! Шучу! Поздно мне.

– Бабушка, бабушка! – закричал неожиданно появившийся на огороде Федя. – Тебя какой-то дяденька спрашивает.

– Что за дяденька?

– Высокий, красивый…

Альбина Николаевна и любопытный Феденька поспешили к выходу с огорода. Навстречу шёл подтянутый седой мужчина в светло-серых брюках и белой рубашке:

– Ну здравствуй, Аля!

– Коля!! Ах, боже мой! Вот не ждала!

– Здравствуй, здравствуй, царица моя ненаглядная! – он обнял её, привлёк к себе горячими загорелыми руками и поцеловал в губы.

Мир, в котором она жила, куда-то пропал, и вместо него вспыхнул совсем другой – яркий, незнакомый, бесконечно счастливый…

– До чего же ты хороша, Алечка! – сказал Николай, и Альбина Николаевна очнулась.

Прежний мир встал на своё место, и первое, что она увидела, была неловкая улыбка Юльки, стоявшей перед рядами малины, и глупо-улыбающаяся рожица Феденьки.

– Коля! Да как же…

– У меня в Райцентре на Луговой улице тётя живёт – мамина сестра, решил навестить. Я у неё последний раз был двадцать семь лет назад. Я тогда постеснялся к тебе заехать. А сейчас подумал: заеду-ка, авось, не прогонит.

– Да ты что! Я так рада… Ты себе представить не можешь! Я знала, что ты приедешь! Я чувствовала, что увидимся! Коленька, дорогой ты мой, как я рада! Счастлива! Юля, да познакомься же! Это друг моего детства Николай Александрович! Я тебе когда-то говорила. Мы вместе в школу ходили, сидели за одной партой.

– Очень приятно, – всё с той же неловкой улыбкой сказала подошедшая Юля.

– А это, значит, твой внук? – сказал Николай. – Здравствуй, Фёдор!

– Здравствуйте! – ответил Феденька. – А откуда вы знаете, как меня зовут?

– Бабушка мне о тебе кое-что сообщила. Мы ведь с ней друзья в «Одноклассниках». Ты кем хочешь стать?

– Астрономом. Я уже все планеты знаю! И знаю, что таких вселенных, как наша, миллиарды! Представляете? – Миллиарды!

– Слушай! Какой умный у тебя внук! Молодец, Фёдор!

– Ну пойдём, пойдём в дом, Коленька! – сказала почти оправившаяся от потрясения Альбина Николаевна.

– Подожди, дай оглядеться. Избу-то нашу не узнать, – сказал Николай, глядя через дорогу на свой бывший дом.

– Да. Третьи хозяева переменились. В прошлом году сделали капитальный ремонт: нижние венцы поменяли, сайдингом обшили, крышу перекрыли, вон какая красивая – цвета морской волны.

– А у тебя всё по-старому.

– Мужских рук нет, да и не было никогда… А самой не по силам. За сорок лет только и сделали, что к центральному отоплению подключились.

– Постой, постой, а где же котельная? Она стояла там, за твоим огородом. Моя мама работала кочегаром. В её смену я иногда прибегал к ней мыться в душе – горячей воды было вволю. Намёрзнешься на улице – такое блаженство было принять горячий душ!

– Эту котельную давно разрушили. Видишь, развалины клёнами заросли. В девяносто третьем году ввели в эксплуатацию новую пятиэтажную – вон она стоит! Самое высокое здание в селе. Когда у совхоза не стало денег, её передали на баланс сельской администрации. А у неё и подавно денег не было. За тридцать лет выдрали и сдали в металлолом оборудование, мальчишки выбили окна и носятся по крыше и эстакаде. Видишь – на крыше уже берёзка выросла.

Миллион двести тысяч советских денег стоила. А потом построили маленькую, модульную, которая отапливает школу, детсад, медпункт. Соседи подключились к школе, а я к соседям. Впечатлений на всю оставшуюся жизнь хватит.

– Что-то случилось?

– Сварщик подсоединил нас через пластиковую трубу. А её сорвало. Погреб кипятком затопило. Картошка сварилась, фундамент размыло. Целый год ремонтировали. А я одна. В год Васиной смерти произошло. Он хоть сам ничего не умел, но знал кого позвать, где что достать… Да и постоять за нас умел. А мне пришлось к тому же сварщику второй раз обращаться; и он ещё раз с меня деньги содрал за работу.

– Скажи кто-такой, он тебе их в зубах на коленках принесёт!

– Что ты, Коля! Четыре года прошло! Я не хочу! Бог с ним!

– Добрая ты, боярыня!

– Ну пойдём, пойдём в дом!

– Зачем в дом? Я не просто так приехал. Шашлыком вас накормлю.

– Да как же? У меня ни шампуров, ни мангала, – сказала Альбина Николаевна.

– Нет проблем! Мясо, мангал, угли, шампуры – всё привёз! Я ведь на машине. Каршеринг – знаешь такое слово? У тёткиного соседа взял на день. Стоит в тенёчке под твоими клёнами. Но, требуются небольшие подготовительные мероприятия. Столик у вас есть, чтобы всё под рукой было? Противень или большое блюдо? Пока, пожалуй, всё.

– Столик у нас в гараже стоит, сейчас с Юлей помоем, блюдо тоже найдётся.

Альбина Николаевна с Юлей вынесли из гаража раскладной стол.

– Можем за ним и поесть здесь на дворе, под голубыми небесами в тени деревьев. Лучше не придумаешь! Шашлык любит простор и свежий воздух! Ты, Фёдор, будешь мне помогать. Шашлык-то любишь?

– Обожаю! Только я давно его не ел. Последний раз – перед тем, как папа ушёл. Я в школе ещё не учился.

– Тогда за мной!

И он побежал к калитке, легко и упруго, как спортсмен, но всё-таки бывший. За ним, кидая в стороны голые ноги, понёсся Феденька.

– Мама! – воскликнула Юля, делая страшные глаза.

– Молчи!

За клёнами захлопали дверцы, и через несколько минут Николай с Федей вернулись.

Левой рукой неожиданный гость прижимал к себе четырёхлитровую стеклянную кастрюлю с замаринованным мясом, в правой держал синюю дорожную сумку, Феденька нёс пакет с углями.

Поставив на чисто вымытый стол сумку и вынув из неё тяжёлый пакет, он сказал:

– Тут огурцы, помидоры, болгарские перцы. Порежьте всё дольками. Репчатый лук – кольцами. А это в холодильник пока поставьте, – он вынул из сумки две бутылки вина. – Из моего винограда. Собственного производства! Да, чуть не забыл: зелени нарвите, если есть.

– Есть свежий укроп, базилик, салат.

– Пойдёт! А я мангалом займусь. Федя подержи.

Работа закипела. Мангал был собран, радостно оживлённый Федя, легко прыгая по ступеням, носился в дом и из дома, то за ножом, то за картонкой для обмахивания огня, то за водой.

Загудел вырывающийся из баллончика газ, угли загорелись, шампуры были обожжены на огне, и Николай принялся нанизывать на них куски мяса. И вот торжественный момент: шампуры с мясом задымились над углями, и понёсся по двору и дальше по улице неповторимо приятный запах.

Вышла сияющая Альбина Николаевна в лёгком белом платье в горошек, перепоясанном чёрным ремешком. В руках у неё было большое круглое блюдо под шашлык.

– Федя, неси тарелки!

Феденька в три прыжка улетел в сени и вернулся со стопкой плоских тарелок, следом вышла Юля, неся в глубокой чашке круглую, исходящую паром картошку.

– Федя, принеси овощи – в чашке на столе стоят.

Феденька выполнил и эту команду бойко и весело.

– Что это у вас за праздник? – никто в оживлённой суете не заметил, как во дворе оказалась Зоя Павловна, за которой, переваливаясь, шёл рыхлый бледный парнишка – Федин ровесник. – Иду и думаю, откуда такой запах? А это вы шашлыки жарите! Здравствуйте! Хотела вас своими гостями порадовать, а у вас свои!

– Зоя, это мой одноклассник Николай Александрович. Мы с ним до восьмого класса за одной партой сидели. Коля, это моя золовка Зоя Павловна.

– Вот оно что! – сказала Зоя Павловна, вложив сухонькую ручку в протянутую ей большую мужскую ладонь.

– Очень рад! Милости просим к нашему столу. Как чувствовал, много нажарил, всем хватит. Кто этот молодой человек, которому так обрадовался наш внук?

– Это Василёчек – мой внучок. Вася сегодня приехал. Весь отпуск у меня пробудет. Потом ещё в сентябре на неделю приедет, когда откроется охотничий сезон.

– Он охотник! Так ведь и я был когда-то! И собака у меня была охотничья – ирландский сеттер. Будет нам о чём поговорить. Ну давайте, давайте за стол! Шашлык надо есть прямо с огня! Юлька, неси вино!

За разложенным столом всем хватило места.

Николай налил четыре фужера вина. Вино было рубинового цвета, в нём плескалось пойманное солнце.

– Чтобы все, собравшиеся за этим столом, были счастливы! – провозгласил Николай.

– Замечательный тост! – сказала Альбина Николаевна.

– Николай Александрович! А ничего, что вы за рулём? – спросила Юля.

– Я сегодня никуда не поеду. Надеюсь, Аля, у тебя найдётся для меня раскладушка?

– Конечно найдётся! Диван свободен.

Выпили:

– На чернила похоже, – сказала Зоя Павловна.

– Закусывайте, закусывайте! Федя, бери вот этот кусок! Василёк, какой на тебя смотрит? Выбирай сам!

– Василёк – это его папа, а он Василёчек, – поправил Федя.

– Целая наука! Теперь буду знать! Зоя Павловна, а вы почему мяса не берёте?

– Я мясо не буду, я вот картошечку.

– Почему?

– Сейчас петровский пост, мясо есть грех.

– Жаль! Аля, Юля! Вам-то можно! Давайте, нажимайте! Я сейчас вторую партию на угли отправлю!

– Нас приглашать не надо! Аппетит у нас прекрасный! Классный сюрприз ты нам сделал! Два часа назад и подумать не могли, что на обед будем есть шашлык. Коленька, как хорошо, что ты приехал!

– Дядя Коля! Можно ещё кусочек?

– Не можно, а нужно! Вкусно?

– Во! – сказал Феденька и показал большой палец.

– Ну и ешь на здоровье сколько влезет! Айн момент, как говорил Савва Игнатьевич[6], закладываю следующую партию, эту доедим, как раз новая поспеет! Фёдор! Следи, чтобы огонь не разгорелся! Чуть что – рявкни меня!

– Дядя Коля! А вы кем работаете? – спросила Юля.

– Был директором совхоза. Сейчас – глава агрофирмы. Производим еду: виноград, фрукты, помидоры, пшеницу, кукурузу. В общем, народ кормим. Ну и в городском совете заседаю. Но это по совместительству. Основное занятие – сельское хозяйство. Люблю я это дело. Никогда не надоедает! Приду домой – иду в свой собственный сад. Эх, Алечка! Как я хочу тебе показать его – сад мой чудесный!

– Вы прямо, как Савва Игнатьевич! Только встанет – сразу за «дрэль», а вы, только освободитесь – сразу в сад, – сказала Юля.

– Так это же прекрасно! Наш Василий Павлович, хоть и был агрономом, а говорил: «Ну не крестьянин я!» Ни разу не выходил ни картошку сажать, ни грядки поливать. Даже мешки с картошкой мы одни в погреб таскали!

– Ну давай, давай, охаивай моего братика! – зло исподлобья глядя на невестку, сказала Зоя Павловна.

– Ну раз так было!

– Не всем надо знать, как было!

– Ну что? По второй что ли? – поспешно сказал Николай.

– Я больше не буду, – сказала Зоя Павловна.

– А я буду! Наливай, Коленька! – махнула рукой Альбина Николаевна.

– Дядя Коля! А я бы ещё горяченького шашлычка! – сказал Федя.

– Аппетит едоков – лучшая оценка повара! Сейчас, Федя! Две минутки и будет готово! – сказал гость, проверив шампура. – А сейчас за прекрасную мою подругу, за лучшую женщину на свете, несравненную Альбину Николаевну Н…!

Пока пили этот тост, невестка глядела на золовку с такой ненавистью, что просто счастье, что та не заметила этот взгляд.

Николай принёс последнюю партию шампуров, снял ножом дымящиеся куски мяса и присыпал их луком и зеленью.

– Федя, Василёчек! Давайте, ешьте! Юленька, Зоя Павловна! Ах, простите, я забыл, что у вас пост!

Альбина Николаевна, раскрасневшаяся, светящаяся, вдруг сама взяла бутылку с вином, разлила оставшееся вино в три фужера и, подняв свой, звонко сказала:

– Дорогие мои! Я хочу выпить за друга моего детства, за дорогого мне Николая Александровича! Коленька, родной ты мой! Можно я тебя поцелую!

– Сорок восемь лет мечтал об этом! – ответил Николай.

И отставив свои фужеры, они поцеловались, как сегодня утром.

Полуденное июньское солнце высоко стояло в синем небе с плывущими куда-то белоснежными облаками, но стол под высоким клёном был наполовину в тени, из которой четыре зрителя с разными чувствами смотрели на ярко освещённую целующуюся пару: Зоя Павловна со злостью, Юля со смущением, Феденька с чистой восторженной улыбкой, а Василёчек смотрел бесстрастно, вяло пережёвывая кусок горячего мяса.

– Коленька, – сказала наконец Альбина Николаевна, – как же хорошо! Я совсем пьяная! Голова кружится и так сладко, сладко… Никогда так хорошо не было! Давай потанцуем! Кто-то сказал: если ты опьянел и при этом не поешь и не танцуешь, то вино пропало зря.

– Очень правильно сказал – умный был человек! Ты какой танец хочешь? – спросил Николай, достав из кармана смартфон.

– Да хоть какой.

– У меня есть Кумпарсита. Годится?

– Ещё бы! Мы танцевали её с тобой перед тем, как вы уехали!

Николай включил музыку.

– Коленька! Коленька! – зашипела Зоя Павловна, глядя Юле в глаза. – Отца твоего ни разу Васенькой не назвала! Бесстыдница!

Племянница лишь беспомощно улыбнулась в ответ.

При первых тактах Альбина Николаевна, прямая, с гордо поднятой головой, двинулась на Николая, остановилась перед ним, выставив вперёд оголившееся колено, потом резко повернулась, заваливаясь назад и высоко вскинув тугую полную ногу. Николай подхватил её, прижал к себе, и они заскользили по траве.

Феденька захлопал в ладоши, вскочил со своего места, восхищённо глядя на танцующих, которые двинулись к столу. В шаге от него Николай повернулся, рывком перенеся партнёршу по воздуху, так что подлетел подол её платья, и они пошли обратно, выделывая невероятно красивые движения.

– Мама, мама! – кричал, подпрыгивая, Феденька. – Смотри, как наша бабушка умеет!

Зоя Павловна плюнула, и с почерневшим лицом выбежала из-за стола. Злые слёзы блестели на её глазах.

– Юлька! Что с ней?! Что она творит, бесстыжая! – дохнула она племяннице в лицо. – Старуха, а туда же! Ноги моей у вас больше не будет! Пойдём отсюда, Василёчек!

Вечером Альбина Николаевна с Колей пошли гулять по селу. Солнце двигалось по самому длинному маршруту в году, стараясь забраться как можно дальше на север.

– Слушай, – сказал Николай, – а где была наша старая школа.

– Да вот же стоит.

– Не узнал. Мать здесь работала техничкой, когда мы учились в первом классе.

– Сколько ей сейчас?

– Восемьдесят шесть. Она уже не встаёт: ноги отказали, и «с головой не дружит». Помнится, так здесь раньше говорили?

– И сейчас говорят. А с кем твоя мама?

– Сейчас сестра в отпуске. А мать со мной живёт. Днём, когда я на работе, к ней приходила сиделка. Двадцать тысяч ей платил. А недавно прогнал.

– Плохо смотрела?

– Хуже! Прихожу, у матери синяки на руках. А эта дрянь говорит: «Недоглядела: выпала из кровати!» Я воткнул камеру наблюдения. Смотрю: она её бьёт! Сразу выгнал.

– Не понимаю, каким человеком надо быть, чтобы поднять руку на старого беспомощного человека!

– Увы! Встречаются такие выродки рода человеческого… А твои родители?

– Мои давно умерли.

– Жаль! Я их помню. Хорошие были люди.

– А это клуб, – сказала Альбина Николаевна. – Здесь особенно красиво зимой, когда сосны в снегу.

– Я знаю, он уже был, когда мы уехали. Только парка не было.

– Его заложили, когда я училась в девятом классе. Мы сажали эти берёзки после уроков.

– А это что?

– Торговый центр. Совхоз построил в последние годы своего существования. Сейчас частники держат свои магазинчики.

– Раньше в это время по селу проходило стадо, а теперь тишина. Неужели никто уже не держит хозяйство?

– А зачем. Всё можно купить в магазинах.

– И народу не видать.

– Кто постарше телевизор смотрит, а молодёжь или в соцсетях сидит, или в компьютерные игры играет. Раньше веселее было. Видел Зойкиного внука? Разъелся, сгорбился, одряб – днями с телефоном не расстаётся.

– Да, мы были не такие.

– Нам был нужен воздух, движение, общение! Любовь! Ведь правда! Мы все её искали, жаждали. Не находили, мучились, отчаивались. То, что у нас было с Васей – это эрзац любви, даже эрзац жизни. Я смирилась. И вот ты… Да за один день с тобой я бы отдала всю предыдущую жизнь! Плевать, что было прежде, что будет потом! Важно только, что есть сегодня, что я испытываю сейчас. И никто у меня этого счастья не отнимет, а как я за него буду расплачиваться – это моё дело.

– Милая моя Аля! Всё сделаю, чтобы ты не пожалела о нашей встрече! Слушай! Поехали со мной! У меня дом, сад, в километре от дома море!

– Поехали! Что меня здесь держит? Юлька, Феденька? Но ведь они могут к нам приехать! Денег у меня нет, но Юлька может взять ипотеку, я буду платить из пенсии…

– Какая ты отважная! Милая, милая Аля! – он поцеловал её в губы. – Не боишься, что я тебя компрометирую?

– Слушай! Плевать мне на всю Вселенную! Если ты со мной!

Через полчаса Василёчек вернулся домой и, нехорошо улыбаясь, сказал Зое Павловне:

– Бабушка! Мы с Федькой гуляли около магазина, а там тот дядька и тётя Аля целовались!

– Срамница! Бесстыжая! Как только греха не боится! А бог-то всё видит!

## Сумасшедшая любовь

На другой день незадолго до обеда прибежал рыдающий Феденька.

– Что случилось? – всполошилась Альбина Николаевна.

– Бабушка, они, они…

– Что они? Успокойся, попей водички, потом всё нам с дядей Колей расскажешь.

– Бабушка! Мы пришли на нашу тайную поляну.

– Кто мы?

– Наша команда. Денис сказал: «Давайте поклянёмся в вечной верности нашему братству!» И все сказали: «Давайте!» Мы вынули магические кинжалы и скрестили их, а Денис достал листок и стал читать клятву, а мы за ним повторяли. А потом он сказал, что клятву надо чем-то скрепить. Мы спросили: «Чем?» Он сказал: «Вообще-то клятву скрепляют кровью, но мы поступим иначе. Вот бутылка. Давайте, каждый в неё написает, а потом сделает из неё по три глотка!» И все согласились. Бабушка! – Федя опять зарыдал. – Бабушка! Они нассали целую полторашку, и Денис сказал: «Федя, ты у нас младший! Тебе мы доверяем первому скрепить нашу клятву!» Бабушка! Эта моча была такой противной, вонючей! Я не хотел… Но они сказали, что только так можно доказать верность братству. И я стал пить их ссаки. А они считали: «Раз, два, три!» И когда я сделал три глотка, они заржали и заорали: «Обманули дурака на четыре кулака! Ты наши ссаки выпил, а мы твои не будем! Ха-ха-ха!» Бабушкааа! Почему меня все ненавидят? Что я им сделал?!

Федя рыдал горько, безутешно, так что и Альбина Николаевна прослезилась от жалости к нему.

– Феденька! Ну что ты! Мы тебя все любим, а издеваются над тобой злые, невоспитанные мальчишки.

– Да, Фёдор! Кончай слёзы лить! Пойдём, разберёмся с ними по-мужски!

– Коля…

– Ничего, ничего! Негодяи должны получать мзду по делам своим! За мной, Фёдор!

Они пошли вдоль Советской улицы, покрытой чистым травяным ковром, прочерченным белёсой линией дороги.

На лужайке перед последним домом валялось несколько велосипедов. На лавочке в группе мальчишек сидел Дениска, показывая им что-то интересное в телефоне. Под забором лежала пластмассовая полуторалитровая бутылка с остатками жёлтой жидкости.

– Вам чего, дядя? – нагло спросил Дениска, подняв голову.

– Клятву с тебя хочу взять.

– Какую клятву? Ты что, дед, …?

Николай резко нагнулся, поднял бутылку и схватил Дениску за оранжевый кружок волос.

– Ай, больно же!

Мальчишки подскочили и отбежали подальше.

– Повторяй за мной: «Клянусь никогда не делать Феде того, чего не хотел бы, чтобы делали мне. Скрепляю клятву, выпив эту магическую жидкость!»

С этими словами Николай сунул Дениске в губы горлышко бутылки. Дениска отфыркивался, сжимая зубы, но Николай Александрович крепко прижимал бутылку к его рту, и жидкость лилась по Денискиному подбородку, стекала на футболку.

– Ты что делаешь! – из калитки выбежала женщина лет шестидесяти, в домашнем халате, с крашенными рыжими волосами. – Отпусти его сейчас же!

– С удовольствием! – Николай вылил Дениске на голову остатки мочи и толкнул его к бабушке.

– Но это не всё! Через полчаса к вам приедет милиция и по-своему разберётся с вашим внуком! Потом расскажете его родителям за что его поставили на учёт в комиссии по делам несовершеннолетних. Я, между прочим, депутат городского совета!

– Ты что опять натворил, барбос?! – бабушка перенесла свой гнев на Дениску. – Мало тебя дед лупил? Ещё получишь! Уж вы не обращайтесь, пожалуйста, в милицию! А Федя вам кто?

– Как кто? Внук.

– Не знала, что у него есть дедушка.

– Теперь знайте!

Феденька был в восторге.

– Бабушка! Бабушка! – закричал он, едва переступив порог дома. – Ты бы видела, как Денис занюнил: «Ы-ыы!» Как маленький!

– Коля, ты его бил?

– Нет, но кое-что ему внушил. Надеюсь, он понял – и он, и его бабка.

Федя вышел поиграть во дворе, а Альбина Николаевна, подойдя к Николаю и обняв его, сказала:

– Спасибо, Коля! Мальчишке так не хватает мужского воспитания. Федька с четырёх лет без отца. И вот результат: посмотри в окно. Что он делает?

– Машет какой-то палкой.

– Это он джедаев рубит световым мечом! При этом он ничего не видит, и не слышит. Погружён в себя, и чёрт знает, что в это время думает. В прошлом году махал, как сейчас, на школьном дворе и попал в лицо однокласснику – рассёк бровь. В школе каждый день что-нибудь теряет: то тетрадь, то учебник, то кроссовки. Я уверена, он уже тоскует по Денискиной компании. Никакой гордости и чувства собственного достоинства!

Федя пришёл в дом через полчаса:

– Ба, можно я пойду погуляю?

– Федя, сейчас мама с тётей Зоей придут на обед, а с ними дядя Вася и Василёчек.

– А после обеда мы все поедем на речку ловить рыбу! – сказал Николай.

– Ура! – закричал Федя и пошёл махать палками дальше.

Юля пришла одна.

– А что тёти Зои нет?

– Да так… Сказала, что нас и без них много.

– Ну что ж… А мы с Колей хотели сообщить вам важную новость. В следующую субботу я с ним уезжаю на юг.

– Мама! Ты с ума сошла! Надеюсь не насовсем!

– Как раз насовсем.

– А как же мы? Как я, Феденька? Ты нас бросаешь?

– Почему это бросаю?! Вы что, маленькие? Я тебя воспитывала без бабушек и дедушек!

– Невероятно! Мама! Опомнись! Опомнись! Неужели ты можешь так поступить с нами? Неужели ты нас променяешь неизвестно на кого!

– Это я-то неизвестно кто!? – возмутился Коля.

– А вы помолчите, Николай Александрович! Вы… вы…

– Что я?

– За один день всех нас опозорили! Всё село над мамой смеётся!

– Юля, замолчи сейчас же! – крикнула мать.

– Да, да! Все рассказывают, как вы ходили вчера по улицам в обнимку и целовались! Тётя Зоя отказалась прийти не потому, что у здесь места мало, а потому, что ей противно на тебя смотреть! Сказала, что ноги её у нас больше не будет, что ей невыносимо видеть, как чужой человек занимает за столом место её брата, сидит в его кресле, смотрит его телевизор…

– Бедная девочка! – сказал Николай. – Тебе тридцать семь лет, а ты уже старуха! И ты собираешься так жить до смерти, ничего не желая? Кто не хочет любви, ничего не хочет! Что у тебя впереди – долгий унылый путь к могиле!

– Юленька! Не осуждай меня! Мне плевать, что обо мне думают! Когда я после стольких лет снова встретила Колю, у меня открылись глаза. Любовь, это такое счастье, такая радость, за которую ничего не жаль отдать.

– Мама! Опомнись! Ну какая любовь в шестьдесят лет! Он тебя разлюбит, да и ты его. Всё кончится, огонь погаснет, останется один дым!

– Ну и пусть! Пусть всё пройдёт! Но это было! Это праздник, который всегда останется со мной! Никто у меня не отберёт пережитого мной счастья, даже если оно было обманом! Боже мой! Что значат насмешки глупцов! Я видела счастье, я видела небо в алмазах!

– Мама! Ты сумасшедшая! – закричала Юля, истерически разрыдавшись. – Я… я… я знать тебя больше не хочу! Прощай! Федька! Пошли отсюда!

– Ну мам! Мы хотели на рыбалку поехать! – заканючил Феденька.

– Никаких рыбалок! Играй с Василёчком, гуляй где хочешь, но к бабушке ни ногой!

В понедельник утром Николай Александрович по телефону – Альбина Николаевна ничего в этом не понимала – купил на субботу авиабилеты на двоих, а затем поехал с ней в Райцентр, чтобы сдать там тёткиному соседу арендованную машину.

Заплатив ему оставшиеся деньги, он привёл свою спутницу в маленький домик на улице Луговой, стоявшим над самой речкой. Перед домом над берегом, привязанная к вбитому в землю колышку, ходила белая козочка, противно и натужно ме-е-екая.

Тётка Николая, Мария Ефимовна, была восьмидесятилетней женщиной, всё ещё высокой, сильной и энергичной. Она носила очки в тонкой оправе, седые волосы её редко встречались с расчёской и лежали на голове как попало. И одежде своей тётя не придавала большого значения: на ней была мужская рубашка, пыльные брюки, а на ногах калоши сорок первого размера. Зато взгляд её серых глаз был прямым, бесхитростным и приятным.

– Ну что? – начала она, едва увидев Николая. – Как отдохнул? Мне уже известно о твоих подвигах! Это она и есть? Ну, ну! Что же ты, голубушка!? Поздно уже в твои годы сеять – урожай пожать не придётся! Кто поздно ходит, сам себе шкодит, как говорит русская пословица! Ну ладно, ладно! Не моё это дело! У меня привилегия – стара я, могу говорить, что думаю! Ну идёмте, идёмте в дом! Не побрезгуйте со старушкой рюмочку выпить! Племянничек привёз своей наливки, не везти же обратно!

Зашли в дом, которому Мария Ефимовна, видимо, уделяла больше внимания, чем своему платью: всё было чисто, опрятно, сильно чувствовалась смесь старого и современного: сени были застланы самоткаными пёстрыми половиками, на кухне стоял холодильник, в зале против дивана висел новый плоский телевизор. В спальне в одном углу стояла кровать с горкой подушек, за которой Альбина Николаевна увидела ковёр с популярным шестьдесят лет назад пейзажем, изображавшим горное озеро, оленей с настороженными ушами и романтичный домик вдали под горой. Тут же доживал свой век «ещё мамин» комод с бронзовыми ручками, покрытый кружевной скатертью.

Выпили вина, которое старушка упорно называла наливкой. После этого щёки и носик у неё покраснели, а слова так и посыпались наружу.

От стола она повела гостей в огород, который, как и дом, тоже был очень ухоженным.

– У тебя жук есть? – спросила Мария Ефимовна Альбину Николаевну.

– Как не быть, он у всех есть.

– А у меня нет! – перебила она. – Походи, посмотри, найди хоть одного!

Гостья прошла между рядками кустов и действительно, не увидела ни одного жука.

– Как это у вас получается? Травите?

– Боже упаси! Просто всё с молитвой делаю! Помолюсь и сажаю, помолюсь – и полю, помолюсь – окучиваю. Вот сосед мой, Петька Борисенко. Он безбожник – у него полно жука. Переноску сюда проложил, приделал к пылесосу лямки, навьючивает его на спину и обсасывает каждый куст! Умным себя считает! Даже в районку про своё изобретение статью написал. А жук у него как был, так и остался: ну что он там своим пылесосом высосет! Больше листьев, чек жука! Огурцы у тебя есть?

– Завязались. Дня через три можно рвать.

– А у меня сейчас уже навалом, не знаю куда девать. Поедете, не забудь напомнить, я тебе наберу. У меня уже и помидоры красные есть и перцы. Да я ведь с Колькой передавала.

– Мария Ефимовна, а зачем вам это? Вы же не съедите.

– Из города дети приедут, внуки, племянники, просто людям раздам. У меня и козочка есть. На днях привезут мне внука Вовика. Ему три года, коровьего молока нельзя – аллергия! А козье можно, для него и держу!

Далеко за полдень, накормив гостей обедом – картошкой с козьим молоком – она спросила:

– Ты, Николай, со мной останешься, или с ней поедешь?

– С ней тётя Маня, с ней. А в субботу мы вдвоём улетаем ко мне.

– Даже так! Ну что ж! Я чужому счастью препятствовать не хочу! Скажу только своё мнение. Не по закону это! На всё бог положил своё время. Пока нет детей и внуков, козликай сколько хочешь, а как пошли дети да внуки, у бабы остаётся только долг: сидеть с ними, гулять, варить мужу суп.

– Старомодная ты старушка, тётя Маня! Застряла в своём совке: долг, ответственность и прочая ахинея! Какой долг? У человека один долг – быть счастливым!

– Ну, ну! Будь! Я не против. Ах, я забыла огурцы и помидоры! Подождите!

– Мы же улетаем, зачем нам твои огурцы!

Вечером Зоя Павловна пришла к Юле:

– Мать твоя совсем с ума сошла. От людей стыдно! В магазин хоть не заходи – спрашивают: «Как это Федя вашему гостю внук?» – «Никакой он не внук, чего вы выдумываете?» – «Да он сам сказал!» По всему селу люди трепят: ехала сегодня со своим дружишкой из Райцентра. Сели в автобусе рядышком, и всю дорогу ворковали как голубки: «Какая славная у тебя тётя, Коленька!» – «Это ты у меня самая, самая славная!» – «Ах, Коленька, мне с тобой так хорошо!» – «Царица моя прекрасная! Дай я тебя обниму!» – «Коленька, я с тобой хоть на край света!» – «Алечка! Там нам будет так хорошо!» Фу, срам-то какой! Хоть бы молчали! Зачем напоказ-то выставлять? Где там? На краю света им будет хорошо?

– Нет, тётя Зоя! Вы ещё не знаете. Она ведь уезжает с ним!

– Ах, батюшки! Да не может быть! Да где же граница бесстыдства тоооо? – завыла Зоя Павловна. – Вы-то как? Кто за Федей присмотрит пока ты на работе-е-е? Ведь он и не поест и за уроки не сядет без команды-ы-ы!

– Ей на это плевать. Для неё всё на свете застит её любовь.

– Юлечка! Племянница моя дорогая! Позвони ты ей, пусть к нам придёт, надо же уговорить её! Погубит она и себя и нас.

– Он ведь одну не отпустит – с ней придёт. А я при нём не могу спокойно говорить – опять в истерику впаду, как вчера.

В пятницу перед отъездом Альбина Николаевна сама пришла проститься с Юлей и Феденькой.

– Мама! Бабушка пришла! – обрадовался внук.

Юля подошла к матери, обняла и, обливаясь слезами горячо зашептала:

– Мамочка, не уезжай! Люби его просто так, переписывайся, звони… Или пусть он здесь остаётся…

– Это невозможно. У него бизнес, дом, сад, мать лежачая…

– Ах вот что! Мама! Неужели ты не поняла? Ему нужна не ты, а нянька!

– Эх, Юля! Ну откуда это в тебе? Почему ты ищешь в людях только плохое?

– Мама, я трезва, а ты пьяна! Ты не видишь очевидных вещей! Мамочка, не надо! Откажись! Скажи, что Федя без тебя пропадёт! Ты же знаешь, какой он рохля!

– Юля! С чего ты решила, что я вас бросаю? Мы приедем, сразу начнём подыскивать вам квартиру, через два-три месяца приедете к нам!

– Мама! Ну почему ты решаешь за меня? Ты спросила хочу ли я поехать к тебе, к нему?! Он мне противен! Гадок! Я его ненавижу!

– Правильно, Юлечка! Правильно ты говоришь! – раздался из прихожей голос Зои Павловны. – Как, Аля?! Как ты могла променять Васю – самого благородного человека на свете – на этого бессовестного негодяя! Он ведь позорит тебя на каждом шагу?

– Это вы о своём брате говорите, что он был самым благородным человеком на свете!? Ну конечно! Это ведь не к вам его привозили с работы пьяным, грязным, гадким; не над вами он издевался до утра, не вам говорил мерзкие слова, не вас оскорблял, не в вас швырял свои грязные башмаки! Не вам кидал на волосы горящие спички! Не вам звонила его любовница: забери своего мужа, он мне больше не нужен! Не ты, а мы с Юлькой тащили его домой по сугробам! Ты умудрялась ничего этого не видеть! Потому что не хотела видеть! А я уеду! Обязательно уеду! Мне противен этот дом, где стоит ещё его запах – мерзкий запах вечного перегара! Ты его никогда не чувствовала, а меня до смерти будет от него тошнить! Ты Юльку спроси о благородстве твоего братца! Спроси, как она пятнадцатилетней девчонкой таскала мешки с огорода, а он лежал и смотрел телевизор! Да! Я ненавидела его! Признаюсь, что нарочно не давала ему обезболивающего, что мне приятно было смотреть, как он мучается! Это была моя месть за погубленную жизнь! За позор ходить в школу с загримированными синяками! А сейчас я хочу вознаградить себя! Да! Меня любят, обнимают, целуют! А вам завидно! Плевать мне на вас на всех! Я хоть поздно, хоть немного, но поживу счастливо!

## У самого синего моря

Николай Александрович Р… жил в курортном городке, на берегу Чёрного моря. От всегда оживлённого приморского бульвара перпендикулярно отходила улица с двумя санаториями на одной стороне, кинотеатром, музеем и парком на другой. Улица утопала в цветах и зелени.

Через километр её пересекали трамвайные пути, по которым давно не ходили трамваи, и дальше начинался частный сектор, тишину которого нарушало лишь гуденье пчёл, да рокоток изредка подъезжавших и отъезжавших иномарок.

Двухэтажный дом Николая под коричневой черепичной крышей был четвёртым в ряду коттеджей и не отличался особой роскошью по сравнению с соседними. Двор за железным забором со столбами из красного кирпича был виден, как на ладони, в то время, как соседние дворы прятались за высокими каменными оградами, окружавшими их со всех сторон.

К дому между всевозможными цветами вела асфальтированная дорожка, а перед самым входом из белой, под цвет стен, плитки была вымощена небольшая площадка. Слева за раздвижной стеклянной дверью – огромной, в полстены – располагался вестибюль с плетёными стульями, креслами и столиками для вечернего отдыха. Одна дверь вела из вестибюля в помещение, служившее домашним офисом своему хозяину.

Далее был выход на лестницу, крутые ступени которой, выкрашенные в красный цвет, вели на второй этаж, половину которого занимала гостевая комната, разделённая надвое по принципам зонирования. Слева от входа стоял длинный стол с двенадцатью стульями по сторонам, очень похожими на те, за которыми охотились Остап Бендер и Киса Воробьянинов. Через арочное окно гостевая сообщалась с кухней, из которой к столу подавались блюда. В правой части, в зоне отдыха, стояли два дивана – один, очень длинный, вдоль стены, другой против огромного телевизора, висевшего на стене.

По обе стороны от лестницы находились две спальни, душ и просторный туалет с ковриками на полу, тумбочками с цветами в горшочках и флакончиками с благовониями и средствами для придания белизны и свежести коже, оставшимися, вероятно от бывшей жены Николая.

Сразу за домом благоухал знаменитый сад, заканчивавшийся в пятидесяти метрах от дома у капитальной стены, с тыла защищавшей участок от беспокойных тинэйджеров – любителей воровать чужие фрукты для поднятия адреналина.

Николай с Альбиной приехали поздно вечером, так что море по берегу которого проходила дорога в город, виделось им чёрной равниной с качавшейся и дробившейся на ней лунной дорожкой.

Их встретила Колина сестра, ухаживавшая во время его отпуска за больной матерью:

– Вы меня, конечно, не помните, – сказала она мягким голосом, – я Инна. Мы уехали из Сибири, когда мне не было и года.

– Я помню только коляску, в которой вас возили.

– Пойдём, я представлю тебя с маме, – сказал Николай.

Они поднялись на второй этаж и вошли в спальню с высоким окном, задёрнутым на ночь тяжёлыми коричневыми шторами с белыми цветами. Альбина Николаевна увидела в углу кровать, рядом с ней тумбочку, на противоположной стене висел небольшой телевизор. Возле кровати стояло кресло.

– Кто это? – приподнявшись на кровати, спросила полная седая женщина с желтоватым лицом, когда Инна включила свет.

– Мама, это моя жена, – сказал Николай.

– Какая жена? Ты что, сдурел?

– Тётя Нюра, Анна Ефимовна, вы меня не помните? Мы были соседями в Красновке. Я Аля Н…

– Не знаю я никакой Али! – рассердилась старушка и отвернулась к стене.

– Она не в духе от того, что мы её разбудили. – сказал Коля. – Спокойной ночи, мама. Пойдёмте!

– Спокойной ночи! – пожелала Альбина Николаевна, зная, что ответа не будет.

– Заждалась вас совсем! Я, пожалуй, поеду. Целую неделю дома не была, ничего не делано, а в понедельник на работу. Надо прибраться, – сказала Инна.

– Ночью что ли будешь прибираться?

– Коля!

– Пожрать, конечно, нечего?

– Я маме манную кашу сварила. Да вы сами что-нибудь из холодильника приготовьте.

– Не волнуйтесь, мы ели в аэропорту, – поспешила успокоить её Альбина Николаевна.

– Ладно, иди! – сказал Коля.

– Не сердитесь!

– Иди, иди!

Инна уехала.

– Алечка!

– Коленька! Сделать яичницу?

– Да ну её! Ты правда не хочешь есть?

– Правда…

– Ну пойдём… В спальню… В нашу спальню.

Вошли. Включили свет.

– Подожди секундочку! – Альбина Николаевна вынула из причёски заколки, нагнулась, и волосы её рухнули до пола – и столько их, что не зажмёшь в руке, только обнять как сноп колосьев обеими руками.

Николай восхищённо ахнул. Уснули далеко за полночь.

Её разбудил крик из соседней комнаты:

– Эй! Инка! Колька! Кто есть?

Коля спал, глубоко и ровно дыша. Она подождала. Старушкин зов повторился, так и не разбудив Николая. Альбина Николаевна поднялась, пошла на зов, включила ночник.

– Ты кто? – встретила её сидевшая в постели тётя Нюра, и лицо её сразу стало злым.

– Я Альбина. Вчера приехала с Колей.

– Чего тебе здесь надо?

– Ничего. А вы что хотели?

– Есть хочу. Вы же меня вчера не кормили. Я голодная.

Альбина Николаевна вспомнила, что Инна говорила о манной каше, разыскала её в холодильнике, подогрела в микроволновке.

– Что так долго? Только за смертью тебя посылать, корова!

Аля села в кресло рядом с кроватью и долго смотрела, как, подёргиваясь шевелился ввалившийся рот, и судорожно двигались слабые челюсти. В жёлтом лице не было ни одной чёрточки, которую она помнила по тем временам, когда, встречая эту женщину, идущую на работу, кричала ей: «Здравствуйте, тётя Нюра!» А она, молодая, с румяными, круглыми как грудь снегиря щеками, с улыбкой во всё лицо отвечала: «Здравствуй, милая! Здравствуй, красавица!»

«Через двадцать лет и я буду такой, а может и раньше», – подумалось ей невольно.

Съев две ложки, старушка недовольно сказала:

– Противная каша! Готовить не умеешь! Скажу Коле, чтобы выгнал тебя! Горшок-то мой куда забесила?! Да постой! Вынесешь… А то будет здесь вонять!

Утром Альбина Николаевна спросила Николая:

– Она меня каждый день будет так оскорблять?

– Алечка! Сколько ей осталось? – Месяц, два? Потерпи уж! Впрочем, буду искать ей сиделку.

После завтрака Коля, надев рабочий халат, надвинув на глаза козырёк бейсболки, пошёл в сад, по работе в котором очень соскучился. Альбина Николаевна вышла следом. В воздухе тонко и сладко пахло розами. Сад, действительно, был роскошный: созревали жёлтые абрикосы и румяные персики, синели сливы, наливались красные яблоки и медовые груши, на лозе висели виноградные гроздья с ещё мелкими ягодками:

– Вот это столовые, а это винные сорта, – показал Николай.

– Покажи, что мне делать, – попросила Аля.

– Алечка, ты лучше с мамой посиди. Не дай бог выпадет из постели и сломает шейку бедра.

И Альбина Николаевна пошла смотреть за тётей Нюрой и готовить обед. В холодильнике она нашла судака и пожарила его, сделав гарниром картофельное пюре. Николай, нахваливая, ел с большим удовольствием, а его мать опять выругала её, назвала её блюдо помоями и есть не стала.

– Ничего страшного, проголодается – поест! И забудет, что только что говорила. У неё памяти ровно на две минуты! – сказал Коля. – Не обращай внимания!

– Коля, покажи где тут рынок и магазины.

– Зачем тебе? Скажи, что купить, и я привезу. Мать лучше не оставлять, она всё что хочешь может натворить.

После обеда Николаю стали звонить по телефону: в его агрофирме накопилась куча проблем, и подчинённые ждали-пождали его для их решения. Назавтра он уехал на работу в семь часов, сказав, чтобы не ждала его к обеду.

Альбина Николаевна нашла в холодильнике кусок грудинки, называемый соколком, и сварила к вечеру свой фирменный суп-харчо. Ей очень хотелось сделать своему Коленьке сюрприз. Готовила она с вдохновением, и сюрприз ей удался: соколок был мягким и сочным, суп огненно полыхал капельками жира, запах был такой, что даже Анна Ефимовна спросила: «Что ты там сварганила?» и даже съела полчашки, не забыв, конечно, в конце выругать её.

Увидев, что старушка заснула, она вышла со смартфоном пофотографировать чудо-сад – больше для того, чтобы в ожидании Коли скоротать время. Но день, видимо, был неблагоприятным для творчества: всё что она фотографировала, было красиво, но не трогало её.

Николай приехал, когда стемнело.

– Коленька! Пойдём ужинать, – сказала она, ластясь к нему.

– Спасибо, Алюша! Я сыт – по дороге поужинал в ресторане.

– Как жаль, я старалась, хотела сделать тебе сюрприз.

– Прости, Алечка! Раз ты старалась, давай сюрприз!

– Да нет, зачем же через силу?

– Не обижайся! Весь день мотался, как бобик! Так захотелось есть – не выдержал. Давай, давай скорей свой сюрприз – найдётся и ему место!

Николай съел целую тарелку, непрестанно нахваливая. Но, назавтра, зная, что он не ест вчерашнего, Альбина Николаевна вылила остатки своего вдохновения в помои.

Так пошли за днями дни. Утром она провожала Николая Александровича на работу, умывала и кормила завтраком тётю Нюру, которая каждый раз встречала её одним и тем же вопросом: «Ты кто? Что тебе нужно в нашем доме?», готовила старушке на обед какую-нибудь кашу, которой для экономии времени обедала и сама, смотрела телевизор, выходила на короткое время побродить по саду, наконец, приготавливала ужин для Коли, но уже без вдохновения.

– Коленька, – сказала она в субботу, – я уже неделю здесь и ещё не видела море. Пойдём сегодня на пляж.

– Да как же, Аленька? Мне на работу. С кем мама останется?

– Пусть Инна посидит.

– Она с семейством поехала на выходные в горы.

– Как жаль! Я так мечтала увидеть море!

– Алюша, давай так: я в понедельник дам объявление о сиделке, а пока чуть-чуть потерпи. Вот проведём уборку, наймём сиделку, будем каждый день ходить на море. А завтра я начну хлопотать о твоей выставке. Бьюсь о заклад – успех будет потрясающий!

Действительно, через несколько дней Николай сообщил, что договорился с директором городского музея о проведении в ближайшую субботу выставки её фотографий. Их обещал отпечатать в своём издательстве Колин старинный приятель и коллега по городскому законодательному собранию.

В субботу Николай Александрович уговорил Инну посидеть с матерью. Та долго отказывалась, говорила, что у неё дома полно дел, но в конце концов согласилась. Выставка должна была открыться в четыре часа, о чём было объявлено в нескольких номерах местной газеты, редактором которой тоже был Колин друг.

Альбина Николаевна очень волновалась, и в два часа поехала с Колей оформлять зал. Музей располагался на их улице в трёхстах метрах от моря в тени огромных деревьев, которые она никогда не видела в Сибири. Николай сказал, что это липы и каштаны. Вход в музей охраняли две пушки на тяжёлых литых лафетах, снятые с затопленных во время Крымской войны кораблей.

Времени до открытия выставки оставалось много, и двери выставочного зала были ещё заперты. Не оставалось ничего другого, как походить по музею, осматривая его экспонаты. В зале, посвящённом войне, увидели они морские мины: несколько небольших, круглых, чёрных и рогатых, а одну огромную, яйцевидную, высотой почти в человеческий рост, покрытую облупившейся розовой краской. Бойкий мальчишка Фединого возраста по рожкам вскарабкался на неё верхом и издавал победные клики.

Посмотрели макеты лидеров, крейсеров, эсминцев и подводных лодок, потом перешли в зал, посвящённый местной природе. Были здесь дельфины на подставках, катраны, какие-то огромные рыбины со свирепо-выпученными глазами, прочие жители моря помельче, но больше всего удивило Альбину Николаевну чучело волка, застреленного на льду Чёрного моря в пятьдесят четвёртом году, когда оно замёрзло на несколько километров от берега.

Наконец пришла женщина, представившаяся Еленой Алексеевной – тонкая брюнетка, в очках, одетая в строгий чёрный костюм и белую блузку. От неё исходил запах духов с нежным ароматом розы. Её волосы были гладко причёсаны и имели такой необыкновенный блеск, что в них отражался и переливался свет от окон и ламп.

Посетовав, что отпечатанные фотографии, доставленные только два часа назад, ещё лежат неразобранными у неё на столе, она открыла двери выставочного зала.

Картины были потрясающей красоты, а краски живее и ярче, чем казались на компьютере. Николай Александрович с Еленой Алексеевной пришли в неподдельный восторг и поминутно хвалили её. Она и сама видела, что сделанное ею великолепно, и когда Коля обнял и поцеловал её в копну волос, ей сделалось необыкновенно сладко, и вновь зазвучали струны, ожившие в её груди в тот день, когда он поздравил её с днём рождения.

Картины, которых было около тридцати, поместили в рамки – очень неброские и не отвлекавшие от того, что они окаймляли, и развесили по стенам.

И вот выставка открылась, вошли первые посетители, и Елена Алексеевна представила её как талантливую фотохудожницу из Сибири, сообщила, что выставка организована при содействии областного министерства культуры, зачитала положительные отзывы о её творчестве нескольких очень авторитетных в области, и совсем неизвестных ей деятелей, и закончила тем, что надеется на продолжение сотрудничества, на то, что она порадует ценителей искусства новыми работами.

После этого пришедшие стали ходить по залу, она прислушивалась, что говорят и слышала, что говорят только хорошее. Подошёл высокий старик, представившийся членом Союза художников России, и сказал, что глубоко тронут:

– В ваших работах всё прекрасно: и композиция, и освещение, но, кроме этого, в них есть самое главное, что делает картину искусством – душа. Позвольте поцеловать вашу руку.

Николай, отвлекавшийся на беседы то с одним, то с другим знакомым, подходил и спрашивал:

– Ты как?

– Коленька! Я счастлива! – отвечала она.

Люди уходили и приходили. Через полчаса в зале не осталось ни одного человека, кто слышал вступительное слово Елены Алексеевны. Николай у окна беседовал с бородатым молодым человеком, который с готовностью отвечал на все его тирады одной фразой: «Сделаем, Николай Александрович!».

Ей всё ещё хотелось услышать искреннее мнение зрителей, и она подошла к сделанной прошлым летом фотографии «Лунная композиция», у которой делились впечатлениями две молодые дамы – одна худая рыжая, другая полная блондинка:

– Кто такая эта Альбина Н…? – спросила рыжая.

– Не видишь, Р… здесь ошивается, – тихо сказала блондинка, склонившись к уху подруги.

Она сказала ещё что-то, но Альбина Николаевна не расслышала.

Рыжая хмыкнула и сказала:

– Кто бы она ни была, а ты сумеешь сфотографировать стрекозу на лунном небе?

– Нет не сумею, да и не хочу!

– Клянусь, во всём мире никто не сделал фотографии со стрекозой на фоне луны. Что говорить, её бог поцеловал – эту Альбину Н…! А Николай Александрович молодец, понимает в искусстве!

– А я его не люблю! Муж говорит, что он жулик, – сказала блондинка почти шёпотом.

– Завидует! – ответила рыжая.

После выставки человек десять, причастные к выставке, пошли в ресторан, где веселились до позднего вечера. Пили вино, произносили тосты в её честь, особенно усердствовал Николай Александрович, но в конце застолья неожиданно предложил выпить «за красавицу Елену Алексеевну, прекрасно проведшую это мероприятие». Взоры обратились на неё, и с таким же усердием, с каким только что восхищались ею, принялись восхищаться талантами музейной работницы.

На следующий день позвонила Юля – впервые за две недели:

– Юля, Юлечка! – обрадовалась она. – Ну как вы там?

– А ты как?

– У меня всё замечательно! Юля! Вчера Николай Александрович устроил выставку моих фотографий! Это было здорово! Меня так хвалили, называли настоящей художницей! Я счастлива! А вы-то, вы как? Как Феденька?

– Феденька, как прежде, дурак. На днях соседи на работу позвонили: «Ваш Федька бегает по крыше котельной и по эстакаде. Сама знаешь, там всё голубями загажено. Поскользнётся, нога поедет – и конец котёнку! Я ему вечером дала чертей, а он: «Я же не один бегал, а с Денисом и другими пацанами. Я не хотел, а они сказали: «Ага! Боишься!? Зассал?» Ну дурак, и другим уже не будет! Убьётся когда-нибудь! Своей башки нет – только бы друзьям понравиться! А приглядеть некому – у бабушки любовь…

– Юля, давай не будем!

– Ладно, ладно… В море-то купалась?

– Нет, даже ещё не видела его.

– Ого! Затворницей живёшь? А мы тебя предупреждали! Ну ладно. Звони. А то мне дорого в роуминге торчать.

## В плену обстоятельств

Прошёл июль, заканчивался август, а для Альбины Николаевны ничего не менялось. Николай по-прежнему любил её: целовал, уходя на работу, ласкал, возвращаясь вечером, зарывался лицом в её чудесные мягкие волосы и говорил самые нежные слова. Но что-то было уже не так, как раньше. Всё реже вибрировали в её груди волшебные струны, всё реже звучала сладкая музыка.

Она чувствовала себя пленницей в Колином доме, птицей, попавшейся в золотую клетку. И никто не был в этом виноват. Оставить Анну Ефимовну одну действительно было нельзя. Не слыша никого в доме, она принималась рвать наволочки, простыни, бельё на себе, пыталась выбраться из постели, падала, а потом, скуля и плача, дожидалась кого-нибудь на полу перед кроватью. Поднять её обратно было не просто, потому что старушка воспринимала подругу сына как врага, вырывалась, царапалась и щипалась.

В последнюю пятницу августа Коля приехал пораньше и сообщил, что наконец-то может устроить себе завтра выходной.

– Давай проведём его на море, – предложила Альбина Николаевна, обнимая и целуя его.

– Увы, Алечка! Назавтра у меня работы на целый день: надо собрать виноград, отжать сок и поставить бродить. А на море пойдём в воскресенье. Я ведь, хорошая моя, нанял сиделку.

– Слава богу! Коля, я измучилась за эти два месяца. Твоя мать меня ненавидит на каком-то биологическом уровне. Мне, конечно, жаль её, я понимаю, она старый человек и не виновата в своём нынешнем состоянии. Но, пойми и меня, я бы с радостью ухаживала за ней, но, когда это становится моим единственным занятием, и не видно конца… Может я плохой человек, но в душе моей, просыпаются нехорошие чувства.

– Ну полно, полно, Алечка! Как она сегодня?

– Утром принесла ей манную кашу, пошла на кухню. Вернулась, а она вывалила всю тарелку в постель и размазала по покрывалу и наволочке. Пришлось всё перестилать и стирать.

– Ну потерпи ещё немного! Всё когда-нибудь кончится. И тогда будем жить для себя.

– Коля, но смогу ли я уважать себя, желая смерти другому человеку?

– Давай, не будем об этом думать. Я сегодня что-то устал. Полежу перед телевизором, а потом спать, спать, не просыпаясь!

«А мне три раза вставать к твоей сумасшедшей матери!» – невольно промелькнуло в её голове.

В субботу тридцатого августа была чудесная погода. Солнце поднялось и разогнало лёгкий туман. В десятом часу пришла сиделка – блёкло-рыжая, немолодая, болезненного вида, скромно одетая, представившаяся Валентиной Викуловной. Обувь она сняла ещё перед домом, не заходя в вестибюль.

Николай Александрович объяснил её обязанности и на всякий случай пригрозил, что выгонит её, как предыдущую сиделку, не заплатив за работу, если узнает о малейшей грубости и насилии в отношении его матери. При этом он добавил:

– Моя жена будет следить за вами!

Это было так неожиданно, так неприятно, что Альбина Николаевна смутилась, хотела возразить, но не решилась.

Облачившись в рабочий халат, она вышла с Колей из дома. Вот она – желанная свобода! Воздух был лёгок и свеж, пахло цветами и морем. Небо светилось синевой. День разгорался.

На площадке перед задним фасадом Николай расстелил двухслойную полиэтиленовую плёнку, на которую принялись носить в корзинах срезанные секаторами тяжёлые виноградные гроздья. Альбина Николаевна раскраснелась от работы, стала ещё привлекательней. Николай смотрел восхищённо, останавливался:

– Постой, моя царица! Дай я тебя сфотографирую! Смотри, какая прелесть! – и протягивал ей смартфон, чтобы она посмотрела на саму себя.

В половине второго сиделка позвала обедать. Накрыв длинный стол в гостиной, она пошла к выходу.

– Подождите, Валентина Викуловна, садитесь с нами, – пригласила почти счастливая Аля.

– Спасибо, я принесла бутерброды из дома, – отказалась сиделка.

– Отчего же? Нам будет очень приятно. Правда, Коля?

Николай что-то хмыкнул, и Валентина Викуловна приняла это хмыканье за приглашение.

Она принесла ещё одну тарелку и села против хозяйки, которая, с неподдельным интересом стала расспрашивать о её жизни. Оказалось, что до пенсии Валентина Викуловна работала массажисткой в детском санатории, у неё сын и две внучки. У сына рассеянный склероз, сноха то находит, то теряет работу, денег нет, и вот уже десять лет она подрабатывает сиделкой, а вечерами ходит делать массаж богатым клиентам.

Когда после короткого отдыха Коля с Альбиной вернулись в сад, он сказал ей мягко, но с какими-то неприятными нотками:

– Алюшенька! Никогда больше так не делай!

– Как, Коленька?

– Прислуга должна знать своё место. Ты добрая, в тебе ещё крепки совковые привычки, но от них надо избавляться: прислуга нам не рóвня, и Валентина Викуловна даже на минуту не должна впускать в свою голову мысль, что равна мне или тебе! Имей это в виду! – и он добродушно засмеялся, чтобы Альбина Николаевна, не дай бог, не обиделась.

Коля уже не первый раз произносил слово совок, ненавидимое ею со дня его введения в обиход, но теперь она твёрдо знала, что никакая политика не стóит того, чтобы отказываться из-за неё от счастья и ссориться с дорогими ей людьми. Поэтому, раньше ни разу не подав виду что оно ей неприятно, Альбина Николаевна промолчала и на этот раз.

Вечером, после ухода сиделки, она приняла от неё пост, предвкушая завтрашний отдых на пляже, а Николай носил виноград в подвал и пропускал его через специальную давилку до самой темноты.

Ночью, третий раз встав на зов тёти Нюры, Альбина Николаевна увидела блеснувшую в темноте зарницу, услышала близкие раскаты грома, а через полчаса за окнами уже во всю шумел дождь.

Наступил хмурый рассвет, ветер и дождь усилились. Стало холодно.

– Хорошо, что вчера мы убрали виноград! – радовался Николай Александрович.

– Сама природа не пускает меня на море, – мрачно ответила она.

В гостиную вошла Валентина Викуловна в плаще, с зонтиком:

– Здравствуйте, хозяева! Вот как меняется погода! Вчера стояла теплынь, а сегодня ветер – холодный, как в Сибири, – у неё было хорошее настроение и со вчерашнего обеда ошибочное представление, что хозяева считают её равной себе.

– Верхнюю одежду и мокрый зонтик могли бы снять внизу, – высокомерно сказал Николай, глядя на неё сверху вниз.

Лицо сиделки дёрнулось и погасло:

– Извините, – прошелестела она и выбежала вон.

«Коля! Зачем ты так!?» – хотелось крикнуть Альбине, но она опять промолчала, а вслух сказала:

– Давай сходим к морю.

– Далось тебе это море! Успеем ещё!

– Тогда я одна пойду! – ответила она раздражением на раздражение.

– Иди.

– Я люблю гулять под дождём, – улыбнулась она, чтобы сгладить вырвавшиеся наружу отрицательные эмоции.

На лестнице она столкнулась с поднимавшейся Валентиной Викуловной. Она прятала в рукав скомканный платочек.

– Простите нас, ради бога! – тихо сказала Альбина Николаевна.

– Ничего, – шепнула сиделка.

На улице было мрачно, тёмной листвой шумели деревья, дождь стал мелким осенним. Со стволов пушек у входа в городской музей как слёзы капала вода.

Сердце учительницы забилось: сейчас она увидит море! Вот оно! За мраморным парапетом. Она вынула смартфон и сфотографировала его. Огромное Чёрное море! Небо над ним было тёмно-серым, и оно не было самым синим – скорее серым, или свинцовым. На берег набегали волны, с барашками на гребнях. Альбина Николаевна спустилась на безлюдный пляж. Песок был мокрым, бежево-серым. На нём чётко отпечатывались её следы.

Подойдя к самому берегу, она стала смотреть как гнались друг за другом волны: поднимались как солдаты в атаку, падали, разбивались, тонким слоем ползли вперёд, таща за собой пену, разглаживая песок; останавливались и откатывались назад. Но следом на помощь спешила следующая волна, подхватывала остатки разбитого войска, поднимала вверх и вновь обрушивалась на берег, чтобы разбиться.

Что-то было завораживающее в этом бесконечном наступлении-отступлении, и долго Альбина Николаевна не могла оторвать от него взгляда. Потом лихорадочно стала щёлкать камерой смартфона: море, небо, волны, которые с близкого расстояния оказались наполненные зеленоватым светом.

Домой идти не хотелось. Она пошла по набережной вдоль ряда розовых кустов. За розами на наклонной грядке зелёной травкой было выложено «31 августа».

«Кончилось лето, – подумала она, – Феденька завтра пойдёт в школу. А я не провожу его на линейку, не нарву букет из моих цветов – георгинов, астр и гладиолусов». И что-то тревожно кольнуло её под сердце. Зашла в кафе, выпила чашку горячего кофе, посидела в кинотеатре. Шёл скучный американский фильм. Не досмотрев, пошла домой.

Николай был у матери и о чём-то с ней ворковал.

– Как погуляла? – спросил он.

– Нормально. А где Валентина Викуловна?

– Сбежала наша Викуловна. Накормила мать завтраком и исчезла. Через час позвонила: «Я у вас работать не буду». Ладно, чёрт с ней, другую найдём! Потерпи ещё немного.

– Коленька, мне кажется, что ты и правда взял меня нянькой для своей матери?

– Аля! Мне оскорбительно, что ты так обо мне думаешь! Я ведь точно так же, как ты, в плену обстоятельств.

– Коленька, прости меня! Я устала, я ужасно устала! Но мне всё чаще кажется, что твоя любовь растворяется в наших буднях, как соль в воде.

## Берёзка на крыше

И вот уже прошёл октябрь. С тех пор, как ушла Валентина Викуловна у них побывало ещё три сиделки. Одна ушла на следующий день, после того, как Анна Ефимовна, обозвав её неприличными словами, вылила на постель миску супа; вторая выдержала три дня и убежала, укушенная беспокойной старушкой при попытке спасти терзаемую ею наволочку; третья выдержала две недели, но была изгнана Николаем Александровичем, когда, вернувшись неожиданно рано, он застал её в подвале за дегустацией своего вина. Все трое, естественно, не получили за работу ни рубля.

Все труды по уходу за Колиной матерью опять легли на Альбину Николаевну. Постепенно, почти незаметно, остывала и их любовь. Поцелуи Николая Александровича при отъезде на работу и возвращении домой стали ритуальными и бесчувственными; любимая его Алюшенька всё дальше отодвигалась на второй план, и всё больше занимали его работа и начавшиеся после каникул заседания в городском заксобрании, которые продолжались иногда до позднего вечера.

Однажды он вернулся оживлённый, от него пахло хорошими коньяком, и он не подошёл к ней для обычного поцелуя.

– Алечка! Сегодня я провернул такое дело! Представляешь, приняли моё предложение по финансированию строительства консервного завода! Мощности такие, что проблемы с переработкой останутся в прошлом!

– Звонила Юля. Феденька зарос в двойках.

– А? Ах да. Ну ничего страшного! Когда поймёт, что за поводок его водить некому, станет самостоятельным! О чём я? А! Представляешь, один Земзюлин был против! Орал, что я жулик и проталкиваю свои бизнес-интересы! Никто его не слушал – сел в лужу, только посмешищем себя выставил! Ох! Устал я что-то! Полежу, посмотрю телевизор.

– Коля! – сказала Альбина Николаевна, усевшись рядом, посмотри мои новые фотографии.

– А? Да-да, очень хорошие фотографии. – ответил он, едва взглянув на экран. – Нет, ты только послушай, что этот идиот говорит! По совку соскучился!

И вдруг она уловила запах духов со сладким ароматом розы. Мир перевернулся, в глазах потемнело:

– Коля! Я не переношу это слово! – крикнула она

– А раньше переносила. Что случилось?

– То, что ты меня больше не любишь. Я чувствую.

– Ну что ты…

– Да, да… Нет, я тебя не виню. Я была готова, что всё этим кончится. Спасибо и за те счастливые дни, что ты мне подарил. Признаться, я рассчитывала, что их будет больше. Не так я представляла нашу жизнь! Я ехала к любимому человеку, который называл меня царицей! А сделал… а сделал…!

– Ну договаривай, договаривай! Кем я тебя сделал?

– Банальной любовницей и служанкой своей сумасшедшей матери!

– Альбина Николаевна! – он впервые назвал её так. – Альбина Николаевна! Запомните – кто оскорбляет мою мать, оскорбляет меня!

Она встала, выпрямилась и, глядя на него сверху вниз, сказала:

– И вы, Николай Александрович, запомните – ни у вас, ни у вашей матери я служанкой больше не буду!

Он развёл руками:

– Ну что ж! Вольному воля! Я вас не держу.

Она ушла в спальню, а когда поднялась ночью к его матери, он спал в гостиной на диване, укрывшись пледом.

– Надо уезжать, надо уезжать, – твердила она, и до рассвета пролежала с открытыми глазами.

Утром за завтраком Николай сказал:

– Ты права, что-то в наших отношениях сломалось. Я чувствую твоё недовольство, атмосфера в доме становится тягостной. Но что ты от меня хочешь? Чтобы я убил свою мать? Я клянусь тебе, что моя любовь к тебе была самой искренней и не имела никакой связи с практическими расчётами!

– Вот видишь! Ты уже говоришь о ней в прошлом времени! Ты подарил мне несколько недель счастья. Спасибо. Я действительно благодарна, но жить здесь дальше нет смысла.

– И я тебе благодарен. Но… Вы, женщины, слишком многого от нас ждёте.

– Я поняла, твой пыл угас…

Он уехал, не поцеловав её. У неё болела голова. Она не могла поверить, что Коля, друг детства, который так любил её, которого она так любила, фактически выставил её вон из своего дома! Эти мысли ворочались в её голове, причиняя ужасные мучения.

– Ничего страшного не произошло, – успокаивала она себя, – вернусь домой и буду жить, как раньше. Я нужна Юльке и Феденьке. Я виновата, но они простят. Так-так. Сегодня ещё останусь, а завтра полечу домой. Конечно будут злорадствовать: «Кончилась Альбинкина любовь! – Что-то быстро надоела своему дружишке!» Дружишка – это Зойка так говорит – Зоя Павловна. Откуда она взяла это слово? Неужели Шергина читала? Да плевать, что будут говорить! Плевать, плевать, плевать!

Конечно, он разлюбил её… Запах розовых духов… Вспомнила! Так пахло от Елены Алексеевны – заведующей выставочным залом. Неужели она его любовница? А что? Очень может быть. Так вот он какой – её Коленька!

Альбина Николаевна сварила кашу, понесла тёте Нюре. Та попробовала и запустила в неё ложкой:

– Ты что мне принесла, овечка цунарозная[7]? – взвизгнула она, и с размаха шмякнула тарелку на одеяло.

И тут с Альбиной Николаевной случилось ужасное. Чёрная, незнакомая злоба захватила всё её существо, затмила глаза, отшибла разум, нестерпимой болью задрожала в каждой клеточке:

– Ах ты, старая свинья! – крикнула она страшным, не своим голосом и кинулась к старушке. – Долго ты ещё будешь издеваться надо мной?!

«Остановиться, остановиться!» – кричал где-то очень далеко слабый голосок человечности.

Альбина Николаевна увидела, как Анна Ефимовна вздрогнула и подалась назад, как жалкий ужас наполнил её глаза, как открывался её беззубый рот, из которого хотел, но никак не мог вырваться крик.

Эта безобразная картина должна была остановить её, но не остановила – животное начало победило. Она отмахнула старческую ручонку с обвисшей кожей и шлёпнула по седым волосам раз, другой, а потом по мягкой, как желе, щёчке.

– Что я делаю! Что я делаю! – крикнула бывшая учительница и, схватив осеннее пальто, выскочила из дома.

День был ясный, без единого облачка на небе. Ослепительное солнце заливало этот прекрасный мир. С севера дул пронизывающий ветер. Ей казалось, что не ветер, а солнце прошивает её холодными лучами. С деревьев, вспыхивая золотом, густо летели листья.

«Какая же я дрянь! Какая же я дрянь! – повторяла она сквозь слёзы, несясь прочь, куда глаза глядят, от ненавистного дома. – Неужели надо было полюбить такой огромной яркой любовью, попробовать маленький кусочек счастья, отвергнуть родных, всю предыдущую жизнь только для того, чтобы узнать какая я дрянь!?»

Когда к ней вернулась способность рассуждать и ориентироваться в пространстве, Альбина Николаевна поняла, что идёт к морю. Оно притягивало её к себе, единственное что было для неё родным в этом городишке.

Да-да! Увидеть его последний раз и проститься. А потом уехать! Сегодня же! А тётя Нюра? Может её удар хватил? – Вряд ли! Ну её! Будь что будет!

# Примечания

1

Все географические названия, имена и фамилии выдуманы и совпадения случайны.

2

Персонаж пьесы А. П. Чехова «Вишнёвый сад».

3

Небольшие берёзово-осиновые лесочки в Западной Сибири

4

Рассказ А. П. Чехова «Сирена».

5

Джедаи и ситхи – персонажи североамериканской фантастической медиафраншизы Джлрджа Лукаса «Звёздные войны».

6

Персонаж фильма «Покровские ворота»

7

Искажённое название болезни овец ценуроз