# Ангелы не курят. Откровения начинающего грешника

Евгений Рычков

У молодого и чертовски талантливого ресторанного музыканта Михаила Казанцева нет никаких шансов стать человеком. Пьянки, гулянки и шальные деньги ведут его к одному концу. Не в самый прекрасный для себя день он заключает странный договор. И вдруг поперло. Правда, бизнесменов в 90-х хоронили пачками. Михаил больше не может ставить ля минор на пятом ладу. Кисть левой руки раздроблена в клочья. Но наш герой соблюдает условия договора и вновь выходит сухим из воды. Оказывается, он не единственный, кто знает секрет. Кто эти силы, которые вставляют человеку палки в колеса и мешают выжить, как их победил Казанцев и другие персонажи этого сборника рассказов, вы узнаете, открыв книгу.

## Время собирать камни

В утренний час в пивную, что в самом центре города, ввалился потрепанный человек. Входная дверь распахнулась от удара его модного ботинка, покрытого слоем пыли. Рубаха с оторванным карманом была заправлена в джинсы «Montana» только с левой стороны. Игнорируя небольшую очередь, он по-свойски направился прямо к барной стойке, из которой торчал кран, разливающий живительную пенную влагу. Облокотившись, парень положил на ладони свои небритые скулы и, расплывшись в улыбке, принялся гипнотизировать стоящую у крана служащую общепита. Какое-то время она делала вид, что не замечает его. Через минуту все же раздраженно кинула в его сторону:

– Чего тебе?

– Плесни кружечку.

– В долг не наливаю.

– Ну, что тебе жалко, я разве когда-нибудь не рассчитывался?

– Хватит бухать! Тебя уже на работе потеряли. Иди, проспись. Не налью, – сурово отрезала девушка.

– Ох, и стерва же ты, Валька! Сколько раз в кабаке за мой счет гуляли, я хоть копейку пожалел когда?

С этими словами он ловко перехватил только что налитую кружку пива для дождавшегося своей очереди вполне приличного гражданина и жадно засадил ее одним залпом. Первой завопила Валя. Облапошенный посетитель пивбара схватил наглеца за грудки, тот ответил ему ударом под дых. Окружающие взялись их разнимать. Завязалась не то что бы драка, а скорее, пьяная возня, в результате которой кто-то толкнул высокий пивной стол. Он, недолго покачавшись, опрокинулся на витрину. Стекло громко зазвенело, вывалившись на тротуар. Тут же через разбитое окно послышался милицейский свисток. Возмутитель спокойствия понял, что пора уносить ноги. Ловко избавившись от объятий своего поединщика, дебошир выскочил в дверь, перебежал через дорогу и хотел было уйти сквером. Но для этого ему предстояло перемахнуть через старинную кованую ограду. Высота плевая – метра полтора. Он оперся руками, оттолкнулся – ноги с запасом преодолели препятствие, а вот спина чуток не прошла. Кожаным ремнем своих импортных джинсов прыгун зацепился за торчащую вверх пику старинного литья. В результате комично повис на кружевном заборе на радость постовым и на потеху зевакам. Он напоминал повешенного на гвоздь Буратино. Беспомощно болтал ногами и просовывал за спину руки, тщетно пытаясь спрыгнуть, соскочить.

– Слышь, пацан. Помоги дяде, дай опереться, – в отчаянии прохрипел он проходящему мимо пионеру.

Так я познакомился с Казанцевым. Помочь ему, увы, не смог. Тут же подбежали двое постовых, сняли Буратино с крюка и, умело заломив руки, увели в отделение.

Спустя две недели я увидел его вновь в пионерском лагере. На открытие и закрытие каждой смены приезжал вокально-инструментальный ансамбль, и танцы в клубе проходили не под магнитофон, а под живую музыку. По краям сцены стояли большие колонки, посередине барабанщик, справа от него – девушка на ионике, слева – бас-гитарист. По центру с гитарой у микрофона стоял он.

Михаил Казанцев руководил коллективом, играл и был основным солистом группы. На сей раз мой случайный уличный знакомец выглядел вполне прилично. На нем были дефицитные кроссовки «Адидас», модные брюки из плащевой ткани и красивая рубашка. Завершали образ кудрявая шевелюра и усы. Словом, он вполне соответствовал статусу эстрадной звезды, пусть и районного масштаба. Конечно, меня не узнал.

В те годы Михаил много работал и, случалось, пил по-черному. Поговаривали, что временами хоть святых вон выноси. Одаренный музыкант, после армии закончил эстрадно-джазовое отделение училища искусств по классу гитары. Прекрасный вокалист. Сами понимаете, с такими талантами пройти мимо ресторана его судьба не имела никакого шанса. Так все и вышло. Как говорят в подобных случаях, деньги – пачками, девки – тачками.

Играл в кабаке почти каждый вечер, сыт, пьян, и нос в табаке. Бесконечные халтуры и пьянство уже скоро почти довели до отчисления из училища. С горем пополам его все же закончил, но с ресторанами пришлось на какое-то время завязать. Перебрался из областного центра в родной провинциальный город, получил в местном Доме культуры хорошую должность руководителя ВИА, а через два года – новую двухкомнатную квартиру. Все бы ничего, но подвела востребованность. Вокально-инструментальные ансамбли в конце семидесятых были очень популярны, а специалистов на периферии не хватало. Город хоть и маленький, но промышленный, каждый порядочный директор каждого предприятия желал иметь свой личный ВИА. А в городе, где работал Михаил, такое ощущение, что директора соревновались в порядочности. Молодого музыканта выручил его предпринимательский гений.

В понедельник он руководил ансамблем на деревообрабатывающем комбинате, во вторник – на машиностроительном, в среду – на ликеро-водочном заводе и так далее по графику на все дни недели. Восьмой творческий коллектив из уважения к представителям профессии тоже был включен в рабочий график и размещался в красном уголке местного РОВД. Везде платили зарплату, и Казанцев работал бы еще больше, но, увы, физически не успевал.

При этом никто не отменял единственный в городе ресторан, где он тоже был руководителем ансамбля и главной эстрадной звездой легендарного по местным меркам ВИА «Время». Востребованность, видимо, воспитала в нем удивительную самоорганизованность и работоспособность. Но не питайте иллюзий, что в этих условиях его пристрастие к алкоголю испарилось. Черта с два! Оно лишь претерпело организационные изменения и было адаптировано к условиям жизни. Правило первое – не пить с утра. Похмелиться – дело другое. Вечером на эстраду посуху выходил редко. Но здесь Михаил разработал целую систему. В зависимости от крепости напитка, состояния организма, продолжительности выступления и некоторых других факторов он пытался соблюсти меру. Другими словами, задача состояла в том, чтобы не перебрать лишнего. С одной стороны, нужно быть навеселе, с другой – необходимо руководить группой, не забыть тексты песен и попадать в аккорды. Проколы, конечно, случались.

Бывало, ресторан оставался без главного солиста на несколько дней. Пока шел запой, остальные музыканты как-то выкручивались. Окончательно и бесповоротно пить он бросил, когда случился первый сердечный приступ. В то же время от него ушла жена, справедливо оставив за собой ту самую двухкомнатную квартиру. Спустя много лет Казанцев рассказал мне, как в тот момент ему было плохо, страшно и одиноко. Позади музыка, кабаки и пьянство. Состояние предынфарктное, врачи не дают никаких гарантий. Жена ушла навсегда, жилья нет. Он лежал один в пустой комнате съемного жилья, глядя в потолок. В этот момент раздался жуткий звон и грохот. Висевшие на стене старинные часы рухнули на пол, корпус раскололся, отдельные элементы раскатились по полу.

Время для Казанцева остановилось. Ему предстояло делать выбор, как жить. Видимо, он все решил правильно. Вот уже почти 29 лет Михаил живет по новому для себя времени. Не пьет. Совсем. Не стесняется признаться, что был законченным алкоголиком. И, насколько я знаю, искренне пытается спасти от пьянства и неминуемой гибели одного нашего общего хорошего знакомого.


## У Бога нет других рук, кроме твоих

Михаил Казанцев завязал не только с пьянкой, но и с ресторанной музыкой. К счастью для него, на дворе тогда сменилась эпоха. На смену вокально-инструментальным ансамблям пришли дискотеки. Теперь для проведения танцевального вечера, юбилея или свадьбы требовался всего один человек и один магнитофон, а не банда талантливых и порой пьющих музыкантов. Выходило дешевле и спокойнее. Так в начале восьмидесятых прогресс потихоньку вытеснил коллективное творчество и живую музыку. Следом пришли перестройка, новое веяние, демократия, гласность и их первое детище – кооперативы.

Как человек трезвомыслящий, Казанцев быстро сориентировался в окружающей действительности. Арендовал кафешку, в которой когда-то работал барменом, создал собственный кооператив, а затем небольшое хлебопекарное производство. Много лет он пахал на новой работе по восемнадцать часов, без отпусков и отдыха. Времена были лихие. Чего только не случалось в бизнесе. Гранату в его магазин кидали, а после тяжелого ДТП его буквально чудом собрали врачи. Особенно пострадала левая кисть. Та самая, которой гитарист ставит на грифе сложные аккорды. Что-то все время его пасло и хранило для чего-то большего и нужного.

Через годы его детище разрослось до масштабов приличного холдинга. Сеть магазинов, большая производственная база. Хлебопечение он довел до серьезных масштабов и высоких стандартов качества, выпекая в промышленных объемах, но исключительно на основе старинных рецептов и только на дровах. Хлеб в его городе, кстати, в народе до сих пор с любовью и доверием называют «Казановским». Есть в холдинге и свой ресторан, в котором маэстро иногда поет по вечерам перед зрителями. Без денег, просто так, для души и всегда трезвый. Два раза Михаила Казанцева избирали депутатом городской думы. И не по партийным спискам, а как кандидата по одномандатному округу.

Несколько лет назад он ушел и с этой работы, передав бразды правления фирмой наемному директору, но оставив за собой пакет акций. Все началось с того, что в глухой, умирающей деревне он купил старый деревянный дом под дачу. Оказалось, напротив его дома когда-то стоял деревянный храм Казанской иконы Божией Матери. Уцелел в лихолетье тридцатых-сороковых годов, но сгорел дотла в начале восьмидесятых, когда его использовали под склад для сена, аккурат в то время, когда друг мой, говоря языком современной молодежи, жег по ресторанам и кабакам. Уж не знаю, какие параллели он проводил, но только на месте алтаря Казанцев решил установить большой поклонный крест. Торжественно освятили его 4 ноября – в престольный и государственный праздник.

Слух прошел по округе, что в селе, где проживают четыре человека, поселился городской чудак. Журналисты отовсюду поехали, репортажи давай снимать про бизнесмена-отшельника. Этакий Герман Стерлигов районного масштаба получился. Благодаря этому сюда потянулись местные с окрестных деревень и поселков, выходцы из здешних мест. В какой-то момент всем стало понятно, что для сохранения жизни на селе и в память о предках здесь нужно восстанавливать церковь. Но что значит восстанавливать? Читай, строить заново.

Фундамент залили чуть в стороне от креста. Конечно, Казанцев вкладывал немало личных средств. По Божией милости, было у него кое-что за душой. Даром разве он столько лет свой бизнес развивал. Но и добрые люди помогали. Здесь, что немаловажно, крепко выручал наработанный годами в бизнесе авторитет. Михаила многие знали и доверяли ему. Если кто помогал деньгами или стройматериалами, то не сомневался, что ни копейки, ни гвоздя не пропадет и не будет прикарманено. Местные жители из окрестных деревень и поселков часто приезжают сюда потрудиться, дети здесь нередкие гости.

Сейчас на высоком угоре уже стоит красавец-храм, сияя золотым куполом и крестом. Издалека видно. Михаил собирает и изучает историю Казанско-Богородицкой церкви, находит в архивах судьбы священников, служивших здесь и пострадавших в годы гонений. Растет и приходское подворье. Здесь своя столярная мастерская, пасека, домик для паломников. Недавно впервые за сто последних лет была совершена первая Божественная литургия архиерейским чином. Народу собралось множество. Говорят, Владыка любит бывать в этих уединенных местах, где на сотню километров бескрайняя таежная даль. Жаль, дела нечасто позволяют приехать. Особенно красивые виды открываются от самого храма осенью в ясный и солнечный день. Панорама здесь такая, что хоть картины пиши, и благодать непередаваемая.

Удивительным образом плетется нить судьбы. Кабацкий лабух мог спиться еще в середине семидесятых, а бизнесмен Казанцев погибнуть в лихие девяностые. Но все происходит наоборот по чьему-то мудро составленному плану, по кем-то разработанному алгоритму программы, где нет случайностей, и даже, на первый взгляд, изъян оказывается необходимой деталью, дающей впоследствии свои результаты. Как Бог выбирает таких людей? По силе таланта, данного Им же? А может быть, по чистоте сердца. Мы не знаем, что там сказал Ему Казанцев, когда со стены с грохотом упали часы. Это был его разговор с Богом. И мне кажется, что Михаил свое слово сдержал. Причем имейте в виду, что эта история еще не закончена.

Мой друг зачем-то записался на миссионерские курсы, изучает церковные науки, помогает на всех службах батюшке в одном их городских храмов. Недавно с гордостью сообщил, что ему доверили читать «Апостола». Что из этого выйдет? Ведь в его Казанско-Богородицком храме до сих пор нет штатного священника.

Михаил никогда не был мне наставником в прямом смысле этого слова. Но, глядя на него, я многому учусь. Навсегда запомнились три его любимые выражения, которые он порой нет-нет да и скажет: «В гробу карманов нет», «Хочешь сделать хорошо – делай сам» и «У Бога нет других рук, кроме твоих».


## Тень граненого стакана

Мой друг Михаил – человек удивительно многогранный. Он успешно развивал свой бизнес, параллельно вел домашнее хозяйство и держал скотину. При этом никогда не бросал занятий музыкой, каждое его утро начинается с полуторачасовой пробежки и физкультуры, в какой-то момент он увлекся пчелами. Причем все, за что он берется, делает основательно и фундаментально, предварительно дотошно изучив в теории всю матчасть и уже имеющийся чужой опыт. Меня всегда поражало, как у него на все начинания и проекты хватает энергии и времени. Все, за что он брался, заканчивалось успехом. Он, как батарейка «Энерджайзер» с ее знаменитым слоганом: «Ничто не работает дольше, чем Energizer. Он продолжает идти и идти». Но Казанцев – это вам не рекламный трюк и не батарейка, а живой человек из плоти и крови, который много лет молотит на моих глазах, не останавливаясь. В чем источник его энергии и побед, я долго не мог понять.

Один из обязательных пунктов его годичного цикла – распилка дров на подворье неблизкого монастыря. Казалось бы, пустяк. Ан, нет. В монастыре 24 прожорливые печи, в чреве которых в течение года исчезает около 150 кубометров дров. Находятся люди добрые, жертвуют лес. Но его кто-то потом должен распилить. Несколько раз в бригаде пильщиков довелось оказаться и мне. Много нового о монастырской жизни открыл я для себя в тех поездках.

Один человек в монастыре сразу привлек мое внимание, впрочем, думаю, не только мое. Отец Павел, рядовой монах, становился другом каждому в силу открытого и веселого характера. Мы встретили его, как только прошли за монастырские ворота. Первым к нему бросился обниматься Казанцев, они братались и целовались, как родные, долго похлопывая друг друга по плечам. Михаил ростом под метр восемьдесят, а у монашествующего по макушке клобука было от силы полтора метра.

– Мишка приехал! – кричал инок на всю округу.

Я подумал сначала, что они старые друзья, может быть, даже раньше в одном ансамбле играли или учились вместе. Видимо, у них было что-то общее в прежние годы, что-то, очевидно, их объединяло. Казанцев не очень коммуникабельный человек, а тут, ну, просто душа нараспашку.

Отец Павел по-хозяйски проводил нас до места расположения. Он ключарь, говоря мирским языком, заместитель игумена монастыря по хозяйственной части. Все это время отец Павел балагурил, шутил, был явно на кураже. Все его рассказы и наставления по хозяйству сопровождались шутками да прибаутками. «Надо же, какой веселый монах», – подумал я. Он совершенно не соответствовал моему представлению об иночестве. Но его развязность испарялась, как только он переступал порог храма. Я даже не сразу узнал его. Мы уже стояли на службе, когда мимо нас пронесся ураган. Он шел очень быстрым шагом, отбивая ритм по напольным металлическим плитам каблуками своих кирзовых сапог. Ленты клобука и монашеская мантия развевались за стремительно идущим хозяином. Подбородок был поднят, лицо серьезно и исполнено чувства долга. Отец Павел зашел на клирос, где и простоял до конца всенощной.

После службы была трапеза. За ней последовали молитвы и наставления игумена на завтрашний день. Отец-наместник распорядился вначале что-то относительно богослужений, далее последовали указания по хозяйству. Добрались и до нас. Батюшка поприветствовал нашу бригаду, представил братии, благословил на труды и определил фронт работ.

– Отец Павел, вечером после работы организуй для наших гостей баню, устанут, помоются, – сказал спокойным голосом отец Федор.

– Батя, помилуй, – явно вызывающе отвечал Павел. – Мне ж молиться надо! Я им все покажу, сами справятся. – Затем он повернулся в нашу сторону, продолжая вещать, явно работая на публику. – Меня, когда на работы определяют, я всегда говорю, что приехал сюда молиться. Если на службу зовут, говорю: а кто работать будет?

– Паша! – грозно постучал пальцем по столу наместник.

Отец Павел сразу урезонился, остальные монахи как-то странно не отреагировали и даже не обратили внимания на этот его перфоманс. Судя по всему, не первый на их веку. Уж не знаю, был ли еще какой разговор между начальником и подчиненным после, но только на следующей трапезе возмутитель спокойствия почему-то сидел на сундуке, ничего не вкушая, а лишь болтал ногами, глядя по сторонам. После благодарственных молитв вновь была планерка. Перед тем, как расходиться, наместник негромко обратился к своему ключарю, охранявшему не понятно от кого стоящий в углу сундук.

– Отец Павел, брось! Иди поешь, хотя бы чаю с пряниками попей.

– Спасибо, Рождество придет, тогда и наемся, – с покаянием в голосе ответил ключарь.

Отец Федор покачал головой, все разошлись.

В один из вечеров мы с Казанцевым навестили отца Павла в его келье, где он смирял свою душу и вел нехитрый быт. Кто-то из монашествующих жил в братских комнатах по несколько человек, а половина, как мой новый знакомый, самостоятельно. Его рубленый «особняк» имел размеры не больше чем два на три метра, с холодным тамбуром. Деревенские бани и то больше. Внутри была неказистая печка, напротив топчан во всю ширину, у единственного маленького окошка столик, под ним единственная же табуретка, на полке книги, и иконы в углу.

Втроем на этом пространстве мы уместились едва-едва. Отец Павел был гостеприимен и предложил чаю. Михаил протянул ему небольшой съестной гостинец. Хозяин не отказался, поблагодарил, но отложил в сторонку.

Говорили про жизнь в монастыре, Казанцев интересовался судьбой монахов и людей, которые подвизались здесь в прежние годы. Кто-то уехал, иных уж нет. За разговорами выяснилось, что мы с отцом Павлом коллеги. Вот те на! Мы даже нашли общих знакомых.

Уже потом, спустя время, я навел справки и узнал о непростой судьбе Василия Ивановича, как его звали в миру. У него трагически погибла единственная взрослая дочь. Убитый горем отец еще крепче сел на стакан. Рассказали, что пил крепко, бывало, подолгу. По понятным причинам менял работу. Наверное, совсем бы оскотинился и сгинул, если бы его не подобрал один иеромонах (тот самый отец Федор), служивший на городском приходе. Уже не молодого человека батюшка отлучил от пагубного пристрастия и обратил в святое православие. Когда священника перевели на новое место службы, Василий Иванович поехал с ним обустраивать обитель. Вскоре уже здесь принял монашеский постриг.

Словом, они не играли с Казанцевым вместе ни в каком ансамбле, никогда не встречались, пока оба волею судеб не оказались в одном монастыре. Совершенно разные, они интуитивно почувствовали друг друга. Беспробудное пьянство в прежние годы – вот что было их общей гранью. Но куда важнее другая общность – их победа над зеленым змием, усилия, которые пришлось приложить обоим, чтобы избавиться от зависимости. И, конечно же, вера да святая православная церковь, спасшая их от неминуемой гибели. Ей теперь они оба служат каждый по-своему, как могут. Друг для друга они – доказательство своей правоты и правильно сделанного в свое время выбора.


## Иной – значит не такой, как все

Я тоже благодарен отцу Павлу за одну ситуацию и науку. Как-то на распил дров в монастырь я решил взять с собой в помощники подрастающее поколение – моего сына Севку и крестника Женьку. Одному было пятнадцать, другому – четырнадцать лет, и я решил, что эта поездка, несомненно, пойдет им на пользу для физического и тем более духовного развития. Если с сыном мы периодически вместе ходили в храм и на причастие, то с крестником дела обстояли сложнее. Он жил в другом городе, и, к сожалению, я не давал ему должного православного воспитания. Формат паломничества подходил как нельзя кстати.

По дороге я рассказал Евгению историю обители, в меру сил объяснил смысл монашества и особенности жизни здесь. К моему сожалению, оказалось, что уровень его православных знаний оставляет желать лучшего. Он не знал наизусть даже основных молитв. Мы по частям разобрали значение каждого члена «Отче наш». В качестве первого задания я определил ему за время поездки зазубрить молитву Господню. Вечером перед сном повторили еще раз. Он лежал, уткнувшись в книгу, но наука не шла. Женя при проверке сбивался, то и дело забывал текст. Я уже начал злиться.

– Ну, как так! Элементарная же вещь, в школе вам стихотворения, наверняка, длиннее задают учить, и ничего. А тут все намного проще, а результата нет, – возмущался я на крестника.

Не исключено, что с его стороны это была такая форма протеста. Как преодолеть психологический барьер подростка, я не знал. Женька открыто со мной не спорил. Возможно, не хотел связываться и, может быть, побаивался авторитета взрослого человека. Но очевидно саботировал науку.

Думаю, в качестве вызова он, как на грех, перед самой поездкой еще сделал себе дурацкую прическу. Выбрил на голове панковский ирокез. Я, как увидел, аж обомлел. Ну, елки-палки! Едем в святое место, а у него на голове черт те что. А он, как нарочно, куда ни зайдет, шапку сразу снимает, чтобы все видели. Но, слава Богу, в монастыре никто виду не подавал. Никто, кроме отца Павла.

– Ух ты, панки к нам приехали! – возопил инок, как только увидел моего крестника без головного убора. – Что слушаешь, какие группы нынче в моде? – Женька ответил что-то смущенно, а инок не унимался. – Рок – это сила! Мы вот «Арию» в свое время слушали и так же подстригались. – И тут отец Павел рэпчиком начал читать по памяти:

– Пока не поздно, спасайте мир,

Нельзя нам больше терпеть,

Когда мы вместе, то берегись,

Любому чудищу смерть.


Все, во что ты навеки влюблен,

Уничтожит разом

Тысячеглавый убийца-дракон,

Должен быть повержен он.

Сильнее всяких войн

Воля и разум, воля и разум.

Воля и разум, воля и разум.


Смотрю, Женька мой расплылся в улыбке, руками ритм отбивает, пританцовывает. У меня нижняя челюсть отвисла. Отец Павел приобнял пацана, и они запели из «Алисы», кажется, «Небо славян». Женька достал наушники, включил что-то в своем телефоне. Один динамик вставил себе в ухо, другой отдал монаху, и оба вместе ритмично замотали головами. Оставшиеся несколько дней они были не разлей вода. Женька совершенно перестал бояться монастыря и церквей, его недоверие и протест улетучились. На службах они перемигивались с отцом Павлом, и крестник мой выучил не только «Отче наш», но и «Символ Веры».

Уже когда прощались, я в присутствии Женьки поблагодарил отца Павла за внимание к подростку, нарочито подивился его знаниям молодежной субкультуры. Откровенно признался, что никак не ожидал от монашествующего ничего подобного.

– А что тут такого, – ответил он. – Как сказано в сто пятидесятом псалме, «Хвалите Бога во святых Его, хвалите Его во утвержении силы Его. Хвалите Его во гласе трубнем, хвалите Его во псалтири и гуслех. Хвалите Его в тимпане и лице, хвалите Его во струнах и органе. Хвалите Его в кимвалех доброгласных, хвалите Его в кимвалех восклицания. Всякое дыхание да хвалит Господа». А гитара рок-музыканта разве не струны? Все хорошо, что звучит во славу Божию!

Мы обнялись на прощание и сфотографировались. Я обратил внимание, что в тот же вечер на своей страничке в социальной сети Женька опубликовал этот снимок, где он, долговязый школьник с ирокезом на голове, стоит в обнимку с невысокого роста бородатым монахом. А к фотографии прикреплена композиция «Воля и разум» группы «Ария».


## Судьба ЦЕЛОГО ВЕКА

Моя бабушка по отцовской линии Раиса Васильевна была человеком необразованным. Три класса сельской школы, суровый крестьянский быт, раскулачивание, ссылка да восемь детей – вот ее университеты. Она родилась в 1909 году в глухой вятской деревне на границе с Коми. Ее отец, мой прадед Василий Андреевич имел крепкое хозяйство. Кроме прочего, наладил дегтярное производство. Деготь в те времена был в цене, поскольку имел широкое применение. Им смазывали колеса, пропитывали деревянные изделия, сбруи, обувь. Не думаю, что у прадеда было производство в промышленных объемах. Так, кустарщина, скорее всего. Но деготь позволял зарабатывать копеечку, а не просто жить натуральным крестьянским хозяйством.

По бабушкиным рассказам, это был очень тяжелый труд. Нужно заготавливать дрова, обдирать бересту, затем каким-то до сих пор не ведомым для меня образом получать варкой конечный продукт. Во время этого технологического процесса, если верить преданиям, от котлов не отходили даже по нужде. Ели и спали тоже прямо тут. Деготь мои предки варили в деревне, а продавали в уездном городе Слободском, что, приблизительно, в ста километрах от их починка. Бочки грузили на телегу и ехали на ярмарку.

Торговля занимала несколько дней, а то и больше недели. Василий Андреевич старался всегда брать с собой маленькую Раю. Вдвоем сподручнее. Торговали, в основном, летом, поэтому в городе ночевали прямо на телеге. Днем торгуют, ночью товар стерегут. Была у Раисы и одна специальная секретная миссия. В этой экспедиции она еще выполняла функции инкассатора. Когда выручка от реализации набирала достаточный объем, отец отправлял ребенка обратно в деревню с наличностью. Как говорится, от греха подальше. Согласитесь, рискованное предприятие. Лично я бы своего ребенка на такое дело не поставил. Но в этом, видимо, и состоял предприимчивый крестьянский расчет. Кто подумает, что маленькая девочка несет с собой узелок наличности.

Глаза Раисы в городе горели от удивления, а голова крутилась во все стороны. Еще бы, это вам не деревня! Люди в чудных одеждах, экипажи, а не телеги, большие каменные дома, а не избы. Ярмарка на городской площади – вообще отдельный праздник: толчея, торговля, товары всяческие, забавы. Дети, они во все времена одинаковые. Бывало, отец с выручки баловал дочку. Наряд какой-нибудь покупал или вкуснятину. Вот здесь особенно не обольщайтесь и отключите банальную гастрономическую фантазию современного человека. Лично я немало удивился, когда в моем детстве услышал от бабушки рассказ о том, как отец купил на ярмарке не виданное доселе угощение – большие красные плоды с тонкой кожицей. Не сладкие, но водянистые. Откусываешь его, сок брызжет, а внутри косточки мелкие, белые и мягкие. Догадались? Конечно, помидор. Оказывается, в наших северных широтах в начале прошлого века томаты не выращивали.

Все было хорошо на ярмарке: веселье, люди, папкины гостинцы. Нравилось Раисе и спать под открытым небом на телеге, укрывшись тулупом и уткнувшись носом в небритую отцову щеку. Все хорошо, кроме одного – дороги домой. Проблема даже не в том, что приходилось расставаться с городом. Добираться одной было страшно. Хоть и было ей мало лет, но даже детским умом она понимала, что деньги – это всегда опасность. Из города уезжала со знакомыми на лошади, с ними же ночевала в ближайшем селе. Наутро пристраивалась к кому-то другому в телегу, а дальше как Бог даст. Случалось и пешком от деревни до деревни хаживать. Представляете, идет такая Красная Шапочка, несет узелок, а в нем не пирожки и горшочек с маслом, а вырученные отцом деньги.

Василий Андреевич, отсылая дочь домой, всегда тихонько отводил ее в сторонку и шептал на ухо: «Языком шибко не болтай, узел из рук не выпускай». Затем осенял крестным знамением и отправлял с Богом. Дорога занимала два, а то и три дня. Всякое случалось. То мужики-попутчики запьют на ночевке до драки, то гроза. Однажды пришлось Раисе идти часть пути пешком. Дело к ночи, а деревни на горизонте не видно. Запаниковала, затревожилась. Еще, на тебе, лисица дорогу перебежала. Девчонка от неожиданности заплакала. Поди знай, а вдруг следом волк или медведь выскочит.

– Господи, помилуй! Спаси и сохрани! – вслух начала повторять она одну и ту же фразу. Прижала узелок к груди и что есть духу побежала по лесной дороге. Уже скоро добралась до деревни, в которой жили родственники. Те приютили путешественницу, к обеду следующего дня она была дома.

Вскоре пришла советская власть, а за ней и коллективизация. Василий Андреевич как человек, привыкший жить на починке своим хозяйством, не разделял принципов общежития. Однажды в сердцах при посторонних людях небрежно бросил фразу, мол, лучше я свою лошадь сгною, чем в колхоз отдам. Прошло немного времени, деваться некуда, прадед мой в колхоз все же вступил и лошадь отдал. Но надо же такому случиться, кобыла утонула. Я не верю, что хозяин сам Сивку порешил. А вот колхозная общественность, наоборот. Нашелся свидетель, ранее нещадно эксплуатированный подозреваемым на дегтярном производстве, который показал следствию, что имели место антисоветские высказывания и угрозы нарочно заморить животину. Обвинили предка моего в умышленной порче народного имущества, пришили вредительство. Как водится, арестовали. Затем суд да дело, в итоге сослали Василия Андреевича в неизвестном направлении. Где могила его, одному Богу известно.

Раису в восемнадцать лет выдали замуж за сверстника, человека хорошего, но по расчету. А был он прост – избежать раскулачивания. Семья у жениха была большая, хозяйство у родителей крепкое. Как говорили в те времена, нужно было разделиться. Не помогло. Уже вскоре после свадьбы их с моим дедом Анатолием Васильевичем как кулацких элементов отправили в свадебное путешествие – сослали на Урал строить трубный завод. Как рассказывала бабушка, ехали в товарном вагоне, как сельди в бочке, мужики, бабы, дети – все вместе. Вместо туалета – ведро. Высадили в чистом поле у лесочка, дали лопаты, топоры, пилы и велели строить для жилья землянки. Так начиналась взрослая, замужняя жизнь моей бабушки.

В землянке, в бараках, в съемной комнате, но они выжили. На Урале у них родилось восемь детей. Старшая Тамара умерла в одиннадцать лет, еще трое в младенчестве. Выжившие четверо стали достойными людьми, получив образование, послужив людям.

Деда по болезни в армию не взяли, и всю войну они с бабушкой работали на Уральском трубном заводе. Раиса Васильевна рассказывала, как с великой радостью они встретили Победу. Немного погодя, когда срок кулацкой ссылки истек, зов предков потянул на малую родину, и, собрав свой выводок, небогатый скарб, они вернулись на Вятку. В свою глухомань не сунулись. Решили искать счастья в том самом уездном городе Слободском, где Раиса вместе с отцом торговала дегтем. Дед мой был слесарь-инструментальщик, имел золотые руки, поэтому без труда устроился на меховую фабрику, где и проработал до самой пенсии. Бабушка не работала, сидела дома с детьми и двумя старухами – своей и мужниной матерями. Впрочем, назвать домом их стесненные условия быта можно с натяжкой.

С Урала они привезли какие-никакие сбережения. Копили, недоедали, экономили на себе и детях, чтобы вернуться на родину. Их скромных сбережений по тем временам хватало, чтобы купить в городе небольшой дом. Они все время мечтали вернуть прежнюю вольную жизнь, чтоб завести скотину и жить своим хозяйством, как это было в детстве. Не вышло. Забыла бабушка отцов наказ: «Языком шибко не болтай, узел из рук не выпускай». Дальний родственник, приютивший их в городе, как прознал про сбережения, попросил взаймы. Те по простоте душевной одолжили. До сих пор не вернул.

Дальше ввосьмером долгое время жили они в маленькой комнате фабричного барака. Условия спартанские, но в тесноте, да не в обиде. Под кроватью держали курочек. Дед после работы слесарил всякую бытовую мелочь: вилки, бидоны и прочее. После войны ничего не было. Это обстоятельство навело мою бабушку на одну хорошую мысль. Даром, что ли, в ней текла кулацкая предприимчивая кровь. Поскольку в послевоенные годы в стране, по понятным причинам, наблюдался дефицит товаров народного потребления, спрос на предметы быта оставался высоким. Дед с бабушкой решили освоить производство корзин – незаменимой тогда вещи.

Это мы сейчас ассоциируем корзинку только со сбором грибов, а тогда это была очень востребованная в любом хозяйстве вещь. Белье полоскали на колоде, поэтому носили его бабы исключительно в корзинах, в долгушках – дрова, с маленькими – на базар и по магазинам. Словом, ходовой товар. Дед как опытный слесарь разработал конструкцию и технологии. Сырья по берегам вятских рек полно. Все плесы – сплошные заросли ивняка. Работай, не ленись. Они и не ленились. Корзинки выходили ладные и крепкие. Бабушка вновь вернулась в занятие из детства – торговлю. По выходным они с дедом стояли на рынке и реализовывали все, что произвели долгими будними вечерами. Дед торговли стеснялся, а бабушка была, как рыба в воде. Все было легально – патент на торговлю, который они получали в горфо, уплачивая налог. Имели официальное торговое место на рынке. На сей раз у государства не было претензий к желанию кулаков честно зарабатывать. Фактически, с этого момента началась их спокойная, а значит, счастливая жизнь.

Корзинки помогли реализовать мечту о собственном жилище. Трое из четверых детей закончили институты при поддержке родительской копеечки на общежитский быт. Даже нас, внуков, плетение корзин приучило к труду. Во время летних каникул нас обязательно брали на заготовку виц. Если б вы знали, как мы с братом ненавидели это дело. Наши сверстники летними днями резвились во дворе на свежем воздухе, а мы, как каторжные, спозаранку отправлялись на реку за вицами. В дни летних каникул, проснувшись поутру, мы с братом первым делом бежали к окну посмотреть, не идет ли дождик. Если за окном было ненастье, мы незаметно от взрослых радовались тому, что сегодня не придется ехать за вицами.

Дед и отец резали их ножами. Мы под бабушкиным руководством обдирали листву с кожицей, а затем раскладывали вицы на просушку. К концу дня готовую продукцию связывали в снопы и вывозили ближе к дому. У деда была лодка «Казанка» с мотором, и пока он был помоложе, за вицами ездили водным транспортом. Это было самым приятным моментом во всем предприятии. Прокатиться жарким летним днем с ветерком по водной глади было здорово! Мы добирались до какого-нибудь плеса и вставали лагерем. Усевшись рядком на бревне в тенечке, начинали драть вицы. Монотонность операции, детская неусидчивость, жара и пауты вынуждали нас возненавидеть народный промысел. Нам позволялось недолго купаться, но потом вновь приходилось садиться за работу. Особой морокой было возвращение домой, тем более, когда на место заготовки и обратно приходилось добираться общественным транспортом. Сейчас не могу объяснить, но тогда было почему-то стыдно. В автобусе то и дело встречались знакомые, и каждый считал своим долгом спросить, что это мы везем и с какой целью. Приходилось что-то нехотя объяснять, оправдываться. Во времена моего детства, в середине восьмидесятых, не очень-то приветствовалось предпринимательство. Помню, однажды какая-то женщина съязвила в автобусе в наш адрес, дескать, вот они, люди, занимающиеся получением нетрудовых доходов. Тогда велась большая пропагандистская компания по борьбе с этим явлением, и словосочетание «нетрудовые доходы» было у всех на слуху. Стало как-то очень обидно услышать такое в свой адрес. Во-первых, особых доходов мы с братом не видели, одни труды. А во-вторых, я был активным членом школьной пионерской дружины и никак не был готов попадать в категорию людей, с которыми наше советское общество вело непримиримую борьбу. Мне очень не хотелось становиться врагом народа.

Бабушка никогда не запрещала нам быть пионерами. Все ее дети, к слову, и вовсе состояли в КПСС.

– Надо, так надо, – приговаривала она. – Только Бога не забывайте.

По этому поводу я никогда не спорил с ней. Мне было понятно и очевидно. Все было так, как нам объясняли в школе. Моя бабушка верит в Бога, потому что она старенькая, необразованная. Она родилась еще в царской России, а сейчас на дворе конец двадцатого века: прогресс, процветание науки, человек давно в космосе и не видел там никакого Бога. Я со снисхождением относился к бабушкиным заблуждениям, пропуская часть ее рассказов мимо ушей, над чем-то откровенно смеялся. Вот, например, рассказывала, что в деревне, когда она была еще маленькой девочкой, они с мамой из коровьего молока делали сметану и масло.

– Во время поста, помню, даже ложку не оближешь, когда сметану в кадушку перекладываешь, – рассказывала бабушка.

Ну, что за глупость! С дедом они регулярно ходили в единственную действующую в нашем городе церковь. Зачем, мне было не понятно. Дважды в год (через несколько дней после Нового года и потом когда-то весной) дед и бабушка просыпались в полночь, зажигали свечи в своей комнате и крестились, стоя напротив иконы, которая находилась неприметно в углу за дверью. Несколько раз я тоже просыпался в этот момент и по дороге в туалет или на кухню за водой становился невольным свидетелем их ночных молитв. «Вот не спится старикам! О чем они там просят своего несуществующего Бога? Ну да ладно, мне-то от этого ни хорошо, ни плохо, – рассуждал я по-пионерски. – Хорошо, что мы уже не такие, а современные, просвещенные, не наивные».

Однажды, когда дома никого не было, из любопытства я решил посмотреть на этого самого Бога на иконе. На деревянной доске, закопченной и потасканной, размером меньше альбомного листа, не очень искусно был нарисован портрет худощавого молодого мужчины с длинными волосами и бородкой на фоне белого платка. Ничего особенного. Пускай себе молятся, если хотят.

Мы с братом справедливо считали, что нам повезло меньше, чем другим внукам – нашим двоюродным братьям. Им хорошо, они жили отдельно, в других квартирах со своими родителями. Некоторые даже в других городах. Когда иногородние внуки приезжали на историческую родину, их носили на руках. А нас чего баловать, мы же каждый день рядом. В силу этого обстоятельства вицы были только нашей повинностью. Но даже детским умом мы понимали, что дед с бабушкой материально помогают всем одинаково. Это была не жадность, а скорее, обида, что нам достается больше забот, чем остальным.

Было у меня еще одно бабушкино послушание. Я получил его, как только в школе научился писать. С определенной периодичностью бабушка Рая подзывала меня в свою комнату, и мы писали письма моим дорогим иногородним двоюродным братьям и их родителям. Бабушка по причине слабого зрения и неграмотности шариковую ручку в руки брала всего один раз в месяц, когда расписывалась в ведомости за получение пенсии. Все остальное время в течение многих лет ее штатным писарем был я. Это ничуть меня не утомляло. Мне даже нравилось писать под бабушкину диктовку. В эти моменты я как будто сам вживую общался с родней, представляя, как они будут читать мое послание. Наши письма начинались всегда одинаково, например, так: «Здравствуйте, дорогие мои детеныши Витя, Таня, внуки Алеша и Надя! Как вы там поживаете, что у вас нового? Не болеете ли…». Бабушка почему-то ласково всех нас называла словом «детеныши». Заканчивались письма тоже однотипно, что-то вроде: «…оставайтесь с Богом. Мама и папа».

Ее лексикон – это вообще находка для диалектолога. Мы часто с братьями посмеивались над бабушкиными словечками. Свои больные колени она называла «колинями», ступени и лестницы – «сходнями», автобус – «антобусом», сухую погоду – «вёдро» и так далее. Перед «ф» она почему-то всегда произносила звук «х». Так, свою сноху называла «Хфаина». Много было у бабушки разных чудных словечек. Спустя много лет в институте на этом материале я с успехом защитил прекрасную курсовую работу по лингвистике на тему «Диалекты вятского севера». Спасибо тебе, бабушка Рая. Жаль, ты не почитала этой работы.

Как штатный бабушкин писарь я знал больше, чем другие внуки. Бабушка любила не только диктовать, но и просто рассказывать о своем детстве и жизни. К десяти годам я знал всю родословную семьи с именами участников генеалогического древа по отцовской линии, названия починков, деревень, сел и населенных пунктов, по которым помотала судьба моих предков. Однажды заговорила бабушка и про ту самую икону. Оказывается, она проехала с ними по всем местам вынужденного проживания. Во время раскулачивания образ Спаса Нерукотворного первым делом положили в небольшой узелок личных вещей, которые дозволялось взять с собой в ссылку. Спасала она моих пращуров в землянке и заводском бараке. Словом, всю жизнь они молились Богу перед Его иконой Нерукотворного Образа.

Поскольку мы, к своему «несчастью», жили вместе с бабушкой, то и назидала нас она больше других внуков. Хоть я и пропускал наставления о Боге мимо ушей, но четко запомнил ее слова: «Никогда не отрекайся от Бога. Если будет трудно или страшно, повторяй: «Господи, помилуй! Спаси и сохрани!»

Став старше, я все еще сомневался в бабушкиной правоте, но когда становилось невмоготу, нет-нет, да и прибегал к ее совету. И чем старше я становился, тем чаще повторял эти слова. Еще бабушка через палку как-то заставила меня выучить наизусть молитву «Отче наш». Руководствуясь принципом дипломатии, что быстрее отвяжется, если я выучу, чем спорить и убеждать, так-таки зазубрил в свое время. Бабушка моего подвоха не поняла, но была счастлива и успокоилась.

Помню, в детстве на новом отцовом «Москвиче», купленном, наверное, в том числе и на «нетрудовые доходы» с корзинок, всей семьей, с бабушкой и дедом, поехали мы на родину предков. Нет уже давно разработанного Василием Андреевичем починка, заросли лесом и травами здешние некогда плодородные поля. Дальняя родня радушно встречала нас на краю жизни в небольшом поселке, за которым начиналась безлюдная тайга. На другой день меня как старшего брата все же взяли в экспедицию по поиску прадедовского дома. Нашли. Во всяком случае, так сказала бабушка. Помню лишь лес на краю заросшего поля и какие-то камни. Бабушка заплакала, упала на свои больные колени перед валунами и, обняв, долго целовала их. Спустя годы, уже много лет после смерти бабушки Раисы, став взрослыми людьми, мы с отцом и братом попытались повторить экспедицию, которая увенчалась еще меньшим успехом. Жизнь отступила от нашего починка еще на тридцать километров, и теперь уже не только поля, но и дороги заросли непроходимым лесом.

Зато мы побывали в селе Николаево, где еще проживало несколько семей. В нем сохранились останки церкви Успения Пресвятой Богородицы. Скажу вам, огромный по сельским меркам храм с колокольней и дивной архитектуры! Штукатурка со стен давно осыпалась, но даже своим красным кирпичом он представлял собой произведение искусства. Сбоку центральной части варварским способом прорублены большие ворота. Скорее всего, церковь постигла участь многих сельских храмов, и она была переоборудована под машинно-тракторную станцию или склад. Но на колокольне еще сохранился деревянный купол.

Методом исключения я сделал вывод, что это та самая церковь, с которой была связана вся юношеская жизнь моей бабушки. Другой в окрестных местах больше попросту не было. Скорее всего, именно здесь, в этом Успенском храме, крестили младенца Раису, сюда со своими родителями по воскресеньям на лошади она ездила на литургию, здесь венчалась с дедом Толей, и та самая икона Спаса Нерукотворного была ими куплена тоже здесь. Случайно или нет, но родилась моя бабушка аккурат на Успение Пресвятой Богородицы. Стоя в центре ее храма, я словно вновь встретил ее. Большая бабушкина жизнь в один миг пролетела в моей голове, наполнив сердце радостью встречи. И теперь уже я целовал эти камни.

Вернувшись из экспедиции, я робко намекнул своей тетушке, у которой хранилась бабушкина икона, дескать, берегите святыню, чтоб спустя годы она не исчезла в неизвестном направлении. Мол, прошу меня считать после Вас первым наследником. Я был максимально деликатен, потому как понимал: икона тоже дорога ей, поскольку это последнее, что осталось у нее от матери. К моему удивлению, тетка, не раздумывая, выразила готовность передать мне Спаса. Образ, конечно, дорог ей. Но она, рассказав притчу, что если кто-то просит у тебя в дар икону, нужно, не колеблясь, отдать, передала мне бесценный дар. Я, перекрестившись, приложился к образу и принял с великой благодарностью. Уже дома на обороте обнаружил бумажку, чисто написанную теткиным почерком и столь же аккуратно прикрепленную к задней стороне доски. Это были названия городов и весей, а также адреса, по которым путешествовала икона в течение своей жизни. Я, следуя семейной традиции, столь же аккуратно написал два своих. Теперь она стоит у меня в доме так же незаметно в красном углу за комнатной дверью.

Несмотря на бытовое благополучие, моя бабушка до конца дней оставалась антисоветчицей. Она не любила советскую власть и не могла ей простить отобранного при раскулачивании сундука с девичьими нарядами, разоренного отчего дома, погубленного отца и своей ссылки. Неграмотная деревенская женщина, побитая жизнью, она не была диссидентом, не устраивала протестов и демаршей, не писала обличающих власть мемуаров. Она просто не любила советскую власть.

– Я-то не доживу, а вы, детеныши, обязательно увидите, как выкинут из мавзолея плешатую голову, – часто приговаривала бабушка Рая, имея в виду вождя мирового пролетариата. В силу малого образования все свои лишения и пережитое горе она справедливо ассоциировала с ним, Лениным.

Я учился в пятом классе, когда к руководству страной пришел М. С. Горбачев. Он с первых дней стал любимым бабушкиным героем. Уже старенькая, в своих больших очках она могла подолгу сидеть перед самым кинескопом телевизора на маленьком детском стульчике и слушать выступления лидера страны. Конечно, после кремлевских старцев, выступающих по бумажке, Михаил Сергеевич, думаю, имел успех у многих советских бабушек. Но моя-то была особенная, она не любила советскую власть. А тут, на тебе! Ударилась в политику на старости лет. Уверен, что из льющегося на нее словоблудия она не понимала ни бельмеса, но всегда внимательно слушала и хвалила Горбачева. Уже тогда мне виделась очевидная нестыковка. О бабушкиной нелюбви к Ленину я знал с малых лет. Горбачев – очередной руководитель компартии после ее создателя, и вдруг он оказался не просто амнистирован кулацкой дочкой, но еще и угодил в любимчики. Где логика? Бабушка старенькая, что с нее взять, махнул я тогда свой пионерской рукой.

Об этом противоречии я вспомнил, спустя 22 года, на встрече с Владыкой Хрисанфом. По благословению Святейшего Патриарха и Святейшего Синода он был назначен на кировскую кафедру еще в 1978 году, которая тогда называлась «Кировская и Слободская». На Вятке очень любили своего правящего архиерея, отдавшего служению здесь более тридцати лет. Во время встречи мы говорили с ним о возрождении православия на вятской земле, о его второй кафедре, о духовенстве, возрождении Великорецкого крестного хода и многом другом. Владыка, помню, разоткровенничался и признался, что самым большим чудом в своей жизни считает падение коммунистического режима и советской власти. По словам митрополита, это была мощнейшая идеологическая машина, разрушающая православие. С годами она становилась все сильнее и сильнее. Архипастырь, по его признанию, не сомневался в ее неминуемом крахе, но никак не надеялся увидеть это чудо на своем веку. И вот в одночасье железный занавес рухнул. Людям разрешили ходить в церковь, в стране в 1988 году широко отметили 1000-летие крещения Руси, начали возвращать прихожанам храмы. Во время этого рассказа глаза митрополита Хрисанфа наполнялись радостью и счастьем.

Я тут же вспомнил свою бабушку, сидящую перед телевизором и внимательно слушающую бредни Михаила Сергеевича. Конечно, она ничего не понимала из его пространных речей. Но всю жизнь верив, в 1985 году почувствовала то, что выпускник Московской духовной академии митрополит Хрисанф назвал словом «чудо».