Юлия Бружайте
Мария из Брюгге

© Бружайте Ю. Ю., текст, 2021

© Бружайте Ю. Ю., иллюстрации, 2021

© Издательство «Союз писателей», оформление, 2021

За порывом холодного ветра на границу сна и реальности

У каждой истории непременно есть своя предыстория. Иногда она намного более романтичная, захватывающая и красивая. Нужно лишь оглянуться назад и попытаться мысленно возвратиться к истокам, в сферы, куда не проникнуть с помощью разума, которым не дать определения и объяснения, используя сухую логику. Такое по силам только тому, кто способен растворяться в фантазии и терять себя между строк завораживающих книг, чтобы в конечном итоге найти нечто неожиданное и провести параллели, существование которых неочевидно.

Объединив прошлое и настоящее, фантазию и реальность в своем романе «Мария из Брюгге», Юлия Бружайте предоставила читателям такой шанс. Она закружила их в водовороте событий под мелодию старинного вальса, звучащего в ее душе, и позволила самим судить о том, что было, а что является лишь сном, увиденным чувствительной особой, получившей порцию сильных впечатлений от соприкосновения с искусством.

Книга проникнута колоритом старой Европы, сочетающим в себе величие и серость, красоту и уродство. Она населена персонажами с живыми характерами и яркими чувствами, которые контрастируют друг с другом и взаимодействуют, рождая конфликты внутри отдельно взятых личностей, опьяненных собственными эмоциями и переживаниями.

Начавшись обыденно, как могло бы начаться рядовое произведение, например, о любви или приключениях путешественника в новой для него стране, роман уводит читателя прочь из повседневности и предлагает ему резко сменить декорации, знакомые по фотографиям из туристических буклетов на нечто принципиально иное. Следуя за героиней, ведомой любопытством и поддавшейся сиюминутному порыву, он оказывается в иной эпохе, погружаясь полностью в ее атмосферу, воссозданную автором со знанием исторических реалий, пониманием особенностей менталитета людей прошлого и большой страстью к творчеству.

Мистические нотки врываются в постылую мелодию реальности внезапно, вместе с дуновением холодного ветерка. «Она остановилась. “Откуда здесь сквозняк?” – подумала удивленно. Закрылась рукой от следующей волны холодного воздуха и развернулась лицом к картине. Ветер подталкивал ее в спину, направляя к огромному полотну. Уходящие вдаль путники казались еще реальнее. Ее взгляд упал на ребенка, спящего на руках мужчины». Сон мешается с явью. Знакомые объятия притупляют чувство опасности. Глаза невольно закрываются. А когда их удается вновь открыть, пейзаж меняется и возникает совершенно новая действительность. Но это не кажется странным или ненормальным, не вызывает удивления. Жизнь продолжается, просто теперь она другая. Возможно, настоящая? Более правильная? Нельзя сказать наверняка, предугадать, как будет развиваться сюжет и каким образом судьба Марии связана с интермедией о конце цивилизации, заставляющей мурашки бежать по коже: «Громадные дворцы с прекрасными залами были полностью затоплены. Плавающие в грязной воде шедевры великих мастеров и подтопленные монументальные изваяния с усмешкой напоминали о своем былом величии. Мебель, оружие, одежда, библиотеки – былая роскошь и всё то, что составляло величие цивилизации, гнило и расползалось от сырости и плесени. Разрушенные дороги, мосты, средства передвижения – вся великая планетарная империя в один момент превратилась в безжизненное пространство, заполненное кишащими крысами и барабанной дробью монотонного дождя…»

Художественная ценность и сила книги Юлии Бружайте в ярких образах, которые она создает, в непредсказуемости, что интригует и сводит с ума, заставляя думать, искать, сопоставлять и теряться в догадках. При всем своем романтизме и фантастичности она не лишена натуралистичности в описаниях. Ей свойственна глубокая эмоциональность и искренняя, неподдельная нежность, центром которой является сердце главной героини.

Финал произведения ошеломляет. Кульминация припасена на потом и поднимает читателя на эмоциональный пик в последних абзацах, когда вместе с Марией он видит реальный след, оставленный совершенно невозможным приключением. И вот писательница ставит точку. Роман «Мария из Брюгге» завершен, а кажется, что вопросов стало лишь больше. Запертый в лабиринте собственных предположений, читатель хочет вернуться на страницы и вновь пройтись по вехам гипнотизирующей его истории, чтобы сделать для себя однозначные выводы. Но это так не работает. Юлии Бружайте чужда определенность. Ее книга на грани сна и яви, там и останется, будоража чувства и воображение.

Ирина МАЛКОВА,

президент Академии литературного успеха, член Союза писателей России

Глава первая
Брюссельский королевский музей

Прохладный осенний ветерок сперва вежливо постучал в окно, но потом с грохотом слегка распахнул приоткрытую форточку Влетел в комнату, покружил над ней. Радостно пробежал по одеялу, пощекотал кончик носа спящего человека и разогнал сон. Сознание, как в компьютере, прочитало информацию: «Я в Бельгии, в Брюсселе, у Тани дома».

Маша, потянувшись, резко свернулась под одеялом в комочек. Дом плохо отапливался, как во многих городах Европы, что совсем непривычно для русских. Да еще такой огромный – старый, трехэтажный, с высокими потолками, большими комнатами, с окнами во всю стену.

На полу рядом с кроватью стоял открытый чемодан с не разобранными вещами. Маша прилетела накануне вечером и вот теперь проснулась в центре Брюсселя, в старом особняке XIX века, озаренном солнечными лучами. Резким движением она откинула одеяло, вскочила, натянула на себя джинсы, теплый свитер и босиком побежала по старой скрипучей лестнице со второго этажа на первый, где были кухня и гостиная, – туда, откуда исходил призывный запах только что приготовленного кофе.

На кухне Таня готовила завтрак и, услышав быстрые шаги, весело защебетала:

– А-А-А-А-А-А… Проснулась!.. Почему босиком? А я тебя уже собралась будить. Как спалось? Не замерзла? Я, живя в Брюсселе, уже давно привыкла к этому холоду. Кофе готов.

Маша, предчувствуя фантастический день, ощущала необыкновенную бодрость во всем теле.

Счастливые от того, что им наконец-то удалось встретиться, радостные, подружки сели завтракать.

– Итак… Машенька, что у нас сегодня по плану? Быстро перекусим и – в Брюссельский музей живописи! Тебе это будет очень интересно, ведь ты художник. Там замечательные выставки. Один Рене Магритт чего стоит! А то когда еще ты меня посетишь? Я доведу тебя до музея и там оставлю. Сама на выставку не пойду, вернусь готовить обед. Освободишься – позвони на мобильный, я приду за тобой, ну а если дорогу запомнишь, то и сама дойдешь. Это несложно…

Таня замужем за бельгийцем десять лет. У них двое детей, одному – восемь, другому – девять. Построенный еще в XIX веке дом, в котором они живут, обладает всеми характерными чертами таинственного жилища: скрипучая лестница с половицами и едва уловимый сырой запах повидавших виды стен. Содержать в порядке старый особняк очень сложно. Для экономии денег Таня всё делает сама, хотя и с большим трудом, но как-то справляется. Помогает в этом ее неуемная энергия, легкий нрав и постоянная, на все случаи жизни, белоснежная улыбка.

Сегодня с раннего утра муж ушел на работу, дети отправились в школу – и всё это происходило очень тихо, чтобы не разбудить московскую гостью.

Таня не замолкая рассказывала о красоте и достопримечательностях города, которые Машеньке в эти три дня ее приезда необходимо посетить. Возможно, они даже поедут в Брюгге, если будет хорошая погода и не пойдет дождь. Однако это завтра, а сегодня – Брюссельский королевский музей.

Покончив с завтраком, они быстро навели порядок и надели непромокаемые куртки. В Брюсселе, тем более в октябре, погода может испортиться в любой момент.

Подружки вышли из дома.

– Так… когда освободишься – позвони. Я свой адрес написала на бумажке, положи в карман. На всякий случай. Вот смотри… это храм Иоанна Крестителя при Бегинаже, ты его видишь из своей комнаты, он прямо напротив нашего дома. Там внутри очень красиво, но сходим туда завтра…

Таня легкой походкой шла впереди. Размахивая руками, она увлеченно рассказывала историю храма и показывала другие достопримечательности города, попадавшиеся на пути. Маша старалась внимательно слушать, еле поспевая за ней. Брюссельский октябрь, где-то 14 градусов тепла… Солнышко периодически выглядывало из-за туч, ласково грело Машины щёки и щекотало реснички. Было чувство, что где-то совсем недалеко – Большая вода.

Ветерок подбадривал, резвился в светлых кудрях девушки, развевая их в разные стороны. Дома завораживали ее своей красотой. Она рассматривала всё вокруг, буквально открыв рот, и восторженно улыбалась от счастья пребывания в сказочном городе.

Они шли проулками, переулками, маленькими улочками – и вот наконец очутились на широком проспекте, заполненном множеством прохожих и проезжающими мимо автомобилями.

Машу удивило состояние дорог и тротуаров в сравнении с красотой домов. Трассы были буквально разбиты, раскопаны, перекрыты бесконечными ограждениями, препятствующими передвижению людей и проезду машин. Прохожие в большинстве своем оказались людьми восточной и африканской наружности, что совершенно не гармонировало с обликом и климатом города. Толпы людей в монотонной темной одежде двигались по тротуарам, заходили в магазины, кафе или просто стояли посреди улицы, мешая прохожим, и уже привычные к этому бельгийцы огибали их ручейками по обеим сторонам. «Беженцы… да, те самые, что столько раз видела в московских новостях! Сколько же их?» – мелькнуло в голове Маши, но чувство стыдливости и неудобства не позволило задать Тане вопрос на больную политическую тему о «пресловутой европейской толерантности». На улицах было много нищих – и тоже восточной наружности. Они сидели прямо на земле вдоль домов, с протянутой рукой и с ничего не выражающими лицами (видимо, это для них давно было привычным занятием).

– Это не беженцы, это местные цыгане, – четким голосом гида произнесла Таня, как бы прочитав мысли русской подруги, и отмахнулась от попрошаек.

«Как же всё вокруг разбито, разрыто, словно была война и город захватили чужеземцы», – подумала Маша и вдруг почувствовала, что Таня крепко взяла ее ладонь и еще более быстрым шагом повела в какое-то здание.

– Мы пройдем здесь, через этот магазин. Он длинный сквозной. Буду держать тебя за руку. Тут легко потеряться – много народа и торговцев. Зато самый короткий путь, – продолжала информировать подругу Таня. – А вот здесь очень хорошая выпечка. А тут неплохой магазин обуви… Мы обязательно еще придем сюда и выберем тебе что-нибудь, – бесконечно тараторила заботливая подруга.

Они вышли из здания, поднялись по лестнице на холм, еще немного вперед – и наконец-то подошли к музею.

– Две экспозиции: Рене Магритт и живопись второй половины XIX – начала XX века. Тебе нужно определиться, на какую пойти. Я предлагаю Рене Магритт – этого хватит часа на два-три. Две выставки ты не выдержишь, устанешь; вторую посетишь, когда снова приедешь. Или как? Как ты хочешь? – предложила Таня вариант посещения музея.

Имея опыт пребывания в этом здании, она прекрасно осознавала, сколько времени это займет.

Маша задумалась. Да, конечно, наверно, лучше Магритт, хотя и другая выставка тоже весьма привлекательна, учитывая род ее занятий живописью. Уходить в музей на весь день? Это когда всего три она будет в Бельгии? Хотелось посмотреть и успеть посетить многие другие места, а еще – насладиться обществом подруги.

– Да… ты права. Я выбираю Магритт. Где касса? – поинтересовалась Маша.

– Нет! Плачу я! Это мой подарок тебе. Не спорь – обижусь, – и Таня решительно, остерегаясь возражений, направилась ко входу.

Маша, согласившись, поспешила за Таней. Были приятны внимание и забота подружки, да еще такой замечательный подарок, как посещение выставки. Таня оплатила билет, Маша сдала куртку в гардероб. Они подошли к аппарату прохода. Подруга расплылась в своей необыкновенно лучезарной улыбке, откинула небрежным жестом темно-русые волосы и подтолкнула Машу:

– Ну, иди. У тебя для посещения целых три этажа. Приятного просмотра, дорогая!

Глава вторая
Выставка Рене Магритт

В музеях живописи, да и в других тоже, удивительно завораживающая тишина. Звук каблуков грубо разрезает ее, отчего посетители непроизвольно стараются ступать как можно более осторожно, беззвучно. Разговаривают шёпотом, чтобы не нарушать мысленного прикосновения таких же посетителей к шедеврам мастеров, не мешать уединению и погружению в мир живописи.

Здесь так же успокоительно и умиротворённо, как в храмах. Но тут не молятся и ничего не просят. Здесь, как нигде, человек ощущает себя Творцом, Богом, способным понять, почувствовать, осознать, запросто мысленно поболтать и даже поспорить с самим художником, с самим Творцом – таким же смертным, как и он, посетитель, но Богом. Здесь, как нигде, человек Божественен по обе стороны, и в незримом единении смотрящий с художником разговаривают на равных – по-приятельски.

Вот «Людской удел». Широкое окно, по бокам – занавески, за окном – милый сердцу пейзаж, что так приятно видеть каждый день тому, кто живет в этой комнате. Похоже, дело ближе к вечеру. Уже синеют не такой уж и дальний лесной массив и заросший луг. Одинокое дерево, как неприкаянное, – в центре всей композиции: «Я одиноко, давно не молодо, скоро закат, завтра наступит новый день, но я не буду новым – всё проходит. Художник, я смотрю на твое окно каждый день, каждый год и старею вместе с тобой. И всё проходит, как эти облака, что сменяют друг друга и уплывают вдаль, но, как всегда, молодо и вечно синее небо». Однако вижу, что это не пейзаж за окном, а картина на мольберте в оконном проеме. Получается, художник – это я, смотрящий. И дерево глядит на меня, а я – на него. И размышления о вечном – не просто разговор мастера со зрителем, это беседа Творца с Творцом.

А вот «Ностальгия». На мосту – лев и ангел с опущенными крыльями. «Я должен быть с теми, кого люблю и кому нужен, чтобы защищать», – говорит лев. «Я должен быть там, где я нужен, но там меня не ждут», – произносит грустный ангел.

– Друзья, мне хочется быть с вами! Мост – это лучшее место для понимания себя, – неожиданно громко промолвила Маша – и тут же испугалась звука собственного голоса, что вернул ее в реальность, нарушив умиротворяющую тишину зала.

Она огляделась вокруг. Посетители продолжали медленно переходить от картины к картине с невозмутимым значительным видом, полностью погруженные в созерцание, не обращая внимания на чей-то возглас.

Вот «Карт-бланш» или «Препятствие пустоты». Молодая девушка, держа лошадь под уздцы, пробирается сквозь лесную чащу. На ней платье наездницы, золотистые кудри выбились из-под головного убора для верховой езды. Руки в перчатках, в правой ладони стек. Всё ее изображение вертикально прорезают большие деревья и дальний лес, а она, как некое параллельное пространство, появляется из Ниоткуда…

– Ты пришла сюда из другого мира? Как хорошо придумал художник! Что есть реальность – ты или лес? – молвила Маша, вглядываясь в изображение девушки. – Мы похожи друг на друга, у тебя такие же волосы, как у меня, но я не путешествую через пространство, – сказала она и с сожалением вздохнула.

Двухчасовой осмотр выставки наконец-то завершился. Долговременное пребывание на ногах, подробное погружение в мир живописи Рене Магритт и желание побыстрее вернуться домой к обеду побудили девушку покинуть музей.

Путь проходил мимо лифта. В тот момент, когда она приблизилась, его двери открылись и выходящая изнутри толпа преградила ей дорогу. Маша, остановившись, стала терпеливо ждать. Делегация медленно, не спеша вышла, громко обсуждая что-то, и растворилась неподалеку от выхода.

Маша стояла перед пустым открытым лифтом, и его внутренности в сумеречном освещении как будто чего-то ожидали и даже приглашали… «Он приехал снизу, – подсказал ей внутренний голос. – А что там?»

Девушка застыла у лифта в нерешительности. Присущий ей авантюризм принимал приглашение войти, но хорошее воспитание вкупе с благоразумием требовали отказаться от опрометчивых поступков. Она внимательно прислушивалась к душевной борьбе своей двойственной натуры и смотрела на себя в огромное – во всю стену кабины – зеркало лифта. Высокая стройная девушка в потертых джинсах и свитере, на ногах – белые кроссовки. Непослушные золотистые кудри разбросаны по плечам, крупные выразительные черты: большие светло-карие глаза, овальное лицо с пухлыми щечками, прямой нос, четко очерченные чувственные губы и лукавое выражение симпатичной мордашки. Еще секунда сомнений – и она уверенно шагнула в кабину лифта навстречу своему отражению. Дверь бесшумно закрылась, над ней радостно заплясали цифры. Лифт мягко поехал вниз: 1, -2, -3.

Глава третья
«Продавцы мела. Вечером»

В дверном проеме лифта открылся длинный проход, тянувшийся через большую залу Тихо. Безлюдно. Только картины, развешанные по стенам. От них веяло теплой, уютной жизнью давно ушедших людей. Одна зала сменяла другую, поражая просторами помещений. Мягкий неяркий свет и отсутствие посетителей создавали у случайной гостьи ощущение собственного пространства, будто она главная хозяйка, пришедшая в личные владения.

С картин за Машей наблюдали и рассказывали о своих горестях и радостях простые люди разных ремесел. Множество разнообразных сценок и сюжетов с детьми. Они весело приветствовали гостью и, перебивая друг друга, сообщали ей обо всех своих детских радостях. «Моя история тебе понравится, послушай меня!» – прошептал один подросток и только начал рассказывать, как кто-то с соседнего полотна перебил его. «Нет, не слушай его, он – зануда. Слушай меня, моя история веселая, тебе она понравится!» – заливался смехом карапуз из семейной сценки. «Ты очень многое потеряешь, если не выслушаешь меня», – требовал внимания малыш на соседнем холсте, плача от обиды навзрыд. «Никого не слушай. Слушай только нас. Мы самые-самые!.. И нас много!» – весело перебивая друг друга, настойчиво требовало внимания бесчисленное множество детей с огромного холста. «Мы любим тебя! Мы – это и есть ты. Мы – это и есть сама жизнь. Мы – любовь!» И они все вместе заверещали хором, каждый рассказывая свою неповторимую историю. Разобрать подробности в этом веселом гвалте было совершенно невозможно, и Маша, заткнув уши пальцами, быстро перебежала в другой зал.

Там было тихо, как и положено в музее. Она облегченно вздохнула и огляделась. Небольшая, в отличие от прежних зал, комната, и прямо напротив входа на стене – три массивные картины. Маша направилась сначала к центральной. Там семья работяг с детьми, усевшись прямо на земле, отдыхала после скудного обеда. Уставшие, замученные люди, не имеющие сил даже пошевелиться.

Маша взглянула на картину слева от центральной. Мужчина и женщина, с ними – мальчик. Они идут по дороге – прямо на зрителя, смотрящего на полотно.

Что-то странное отличало эти картины от остальных. Но что? И вдруг к Маше пришло осознание. Картины молчали. Никто не кричал с полотна, даже дети. Безропотное молчаливое смирение несчастных людей и невозможность что-либо изменить создавали горькую тишину, исходящую от них. Маша подошла к правой от центральной картине.

Вечереет. По дороге спиной к зрителю бредут вдаль женщина с мальчиком и мужчина с ребенком на руках. Мальчонке, которого ведет за руку женщина, лет семь-восемь. Они босые, идут по грязной глинистой дороге. На спинах родителей – поклажа. На путниках рваная грязная одежда. Головы мальчика и женщины закутаны в платки. На мальце короткие, не по росту, штанишки. Все изображенные явно замерзли. Это, скорее всего, глубокая осень. Скользкая от недавно прошедшего дождя дорога идет вверх, что затрудняет передвижение и так уже уставших промокших путников. Слева виднеется вымазанный глиной низенький домик, наверно – придорожный трактир. Справа – холм с протоптанными тропинками, ведущими к высокому строению, похожему на старый замок. Картина довольно большого размера и настолько подробно прописана, что вызывает полное ощущение реальности происходящего. «Как же красиво и при этом… трагично! Что-то знакомое, как будто я уже видела это».

Она подошла поближе. «The chalk sellers. In the evening. 1882–1883. Leon Frederic», – прочитала на табличке. «Продавцы мела. Вечером. 1882–1883. Леон Фредерик», – перевела Маша, заглянув в интернет на мобильном.

«Ладно, пора домой. Я слишком задержалась. Скоро пять часов, а я здесь с утра. Всё. Хватит». Маша, резко отвернувшись от полотна, решительным шагом направилась к лифту. При выходе из залы прохладный резкий ветер дунул ей в лицо и растрепал волосы. Она остановилась. «Откуда здесь сквозняк?» – подумала удивленно. Закрылась рукой от следующей волны холодного воздуха и развернулась лицом к картине. Ветер подталкивал ее в спину, направляя к огромному полотну. Уходящие вдаль путники казались еще реальнее. Ее взгляд упал на ребенка, спящего на руках мужчины. Это была девочка лет пяти-шести. Голова закутана в платочек, из-под него выбиваются светлые волосы. Девчушка сладко спала, согретая теплом своего заботливого отца. Мужчина, крепко держа ее в объятиях, устало передвигался в истоптанных, рваных башмаках. Впереди, уже совсем близко, виднелось пристанище, которое даст возможность утомленной, измученной семье согреться и получить, если повезет, хоть какое-то пропитание.

Маша, потянувшись к полотну, кончиками пальцев с нежным сочувствием дотронулась до головы ребенка. Вдруг ощутила, как чьи-то сильные руки подняли ее и она оказалась в крепких знакомых объятиях! И тут Маша узнала его. Давно забытое чувство защищённости маленькой девочки на руках родного человека яркой вспышкой озарило ее сознание. Сладкое томление пробежало по маленькому детскому телу. Она обняла мужчину, крепко прижалась к нему и провалилась в глубокий сон.

Холодный ветер вихрем закружил по пустой зале и устремился вслед за путниками, медленно уходящими по дороге в даль.

Глава четвертая
Новый храм

Солнце медленно подымалось от горизонта и косыми ласковыми лучами целовало купол храма. Прохладный майский ветерок, не желая согреваться назойливым светилом, быстро пробежал по широким каменным ступеням, ведущим вверх, и без каких-либо препятствий влетел в пустующее помещение через настежь распахнутое окно колокольни. Только недавно отстроенное здание храма гостеприимно предоставляло пристанище уставшим от ночных забав воздушным стихиям. Ветерок выгнал стаю сонных голубей навстречу майскому утру и по-хозяйски облетел вокруг каменного свода. Осторожно, не тормоша строительную пыль, умиротворенно расползся по каменному полу и наконец-то затих.

Солнечные лучи покрывалом расстилались на верхушках леса и далее – на холмах и полях, возвещая о рождении нового дня. Было раннее, пока еще прохладное весеннее майское утро. Уже вовсю щебетали птицы. Природа поражала взор буйством красок. Мухи, муравьи и все другие лесные жители радостно летали, ползали, щебетали, озабоченные своими обязанностями обустройства лесного порядка.

Новый храм виднелся издалека. Гордость архитектора-строителя Федора Елисеева – тщеславие Творца, довольного своим величественным творением. Для строительства храма было выбрано самое высокое место. Огромная каменная возвышенность обрабатывалась передовой строительной техникой. Была построена внушительных масштабов площадка, к которой вели широкие ступени, – они шли по кругу, открывая доступ к ней со всех сторон света. Монолитные гранитные глыбы здесь же, у подножия холма, были обработаны и сформированы в строительные блоки. Остатки неиспользованных каменных блоков предназначались для завершения обустройства платформы вокруг храма. Местные жители с нетерпением ждали завершения строительства, исходя не только из религиозных интересов, но также из своих личных потребностей: остатки гранитных блоков прекрасно подходили для обустройства домов. Люди периодически навещали Федора Елисеева с вкусными лесными дарами, задабривая архитектора.

Федору минуло сорок лет. Был он огромного роста – четыре с половиной метра, с приятным открытым лицом. Отличался невероятной силой, добрым сердцем, имел образование – архитектор окончил Петербургский университет, что позволяло ему быть главным строителем местного округа и очень уважаемым человеком. К нему с различными просьбами приходили все жители ближайших деревень и городков: кому дом, кому хлев, а кому и дороги построить. Вот не так давно, благодаря Федору и его рабочим-помощникам, таким же великанам, как и он, была вырыта огромная глубокая яма под озеро, весьма необходимое местным жителям для разведения рыбы. Берега его засадили хвойными деревьями и разнообразной растительностью для комфортного проживания дикой живности. Во всей округе ощущались хозяйственность и порядок.

Но старый многовековый храм уже не вмещал всего приходящего народа, особенно в большие праздники, поэтому встал вопрос: новому храму быть? и где? Федору было поручено возведение храма на века.

И вот на незаселенном пустующем месте, неподалеку от городка Северянка, развернулось строительство невиданных масштабов. Федор отнесся к поручению с присущим ему талантом не только архитектора, но и художника. Громадное гордое строение с каменными широкими ступенями по окружности холма, ведущими вверх к храму, возвышалось над окрестными просторами, вызывая невольное восхищение у всех, кто к нему приближался: равное по четырем направлениям, с четырьмя входами, ориентированными по сторонам света, с большими сводными проемами выше роста великана. Барабан купола был значительно поднят благодаря повышенным подпружным аркам. Стройные пропорции здания подчеркивались острыми завершениями закомар[1] и рядом кокошников в основании барабана купола. Фасады членились по горизонтали полосами орнаментальной резьбы, а по вертикали были разбиты тонкими полуколоннами. Ярус звона сооружен над самим помещением храма под куполом.

Храм был готов, оставался финальный этап: грунтовка, побелка, разрисовка стен и обустройство площадки вокруг здания оставшимися строительными блоками, что находятся внизу, у подножия горы.

Этим ранним майским утром Федор пришел закончить обустройство площадки вокруг храма в приподнятом расположении духа. Подобное чувство хорошо известно художникам: когда картина почти готова и осталось совсем немного, этот завершающий момент он неосознанно оттягивает, будто не желая расставаться с собственным творением, которое после завершения получает свою, свободную от художника жизнь. С трепетным волнением он вошел в центр креста залы и, закинув голову, стал рассматривать каменный свод. «Э-Э-Э-Э-Э-ЭЙ!!!» – крикнул Федор. Эхо повторило и… высоко, в самый центр свода, полетела стародавняя песня, оживила пока еще холодные пустые стены, а эхо унесло ее высоко в поднебесье и… стихло. Недовольный вынужденным пробуждением, ветерок всколыхнул строительную пыль на каменном полу и вновь расстелился прохладным ковром.

Громкий радостный собачий лай прервал тишину. К Федору, радостно виляя хвостом, бежала крупная мохнатая собака Буся, белая в черных пятнах. За ней в дверном проеме появился маленький старичок Викентий – местный пастух и помощник в организации рабочих. На вид – сто лет, а скорее всего, и того больше. Маленький седенький, с редкой белой бородой, в обычной крестьянской одежде, через плечо – котомка.

– Радостей тебе, Федор! Я еще с подъёма слышал, как ты поёшь. На всю округу слыхать, – приветствовал его старичок с поклоном.

– И тебе радостей, Викентий! – ответил Федор также с поклоном, теребя за холку собаку Бусю, пытающуюся дотянуться до его носа и непременно лизнуть в знак приветствия. – И тебе тоже, Буся! Ну что, пришли поработать? Вот и хорошо! Ваша помощь нужна.

И они вышли из храма на еще не до конца обустроенную площадку, где несколько рядов блоков нашли себе место рядом со входом.

– Ну вот. Технику строительную уже убрали. Осталось поднять блоки снизу и уложить их в ряд по площади, на том сегодня и закончим, – дал разнарядку на день Федор.

– А к Перуну дню успеешь «наряд» и «помазку», как ты сам думаешь? – спросил старичок с опаской: а вдруг и впрямь не успеет Федор раскрасить храм?

– К Перуну успею, если всё пойдет как надо, – без тени сомнения ответил Федор.

На дворе – конец мая. Раннее прохладное утро, но день обещает быть жарким.

– Пойду, подгоню Животину, – юркий Викентий вместе с собакой Бусей, так похожей веселым нравом и подвижностью на своего хозяина, стал спускаться по ступеням с холма вниз, где уже аккуратно лежали блоки камней для подъёма к храму.

Затем, проследовав дальше и выйдя на пустое поле, Викентий присел на траву, достал из пастушьей сумки небольшой можжевеловый рожок и заиграл. Пронзительный, но при этом мягкий звук простой пастушьей песенки взлетел над просторами и дальше, в глубь леса. Старичок, закончив играть, вместе с собакой Бусей замер в напряженном ожидании, глядя в сторону лесного массива. Так они просидели не шелохнувшись несколько минут, не обращая внимания на приставания назойливых мух, громким жужжанием разрезающих тишину.

Вдруг Буся оживилась, уши ее затрепетали, и она тихо, по-старушечьи заворчала, забурчала, как будто делясь со своим хозяином Викентием радостью окончания долгожданного ожидания: «Ну, наконец-то, вот они!!!»

Внезапно лес зашуршал, задвигался, зашептал, словно невидимая лесная рука стала раздвигать ветви деревьев. Тяжелой глухой поступью из него медленно, не спеша вышли мамонты.

Впереди всех шел вожак – гигантское животное около пяти метров высотой, буро-черного окраса с толстым покровом шерсти и высоким горбом на спине, массивной головой, длинным хоботом и огромными мощными столпами ног. Облик мамонта дополняли крепкие бивни, имевшие своеобразную спиральную изогнутость. При выходе из челюсти они были направлены вниз и немного в стороны, а концы загибались внутрь и как бы вверх, навстречу друг другу. За ним так же, не спеша, почти в ряд шли его сородичи. Стадо численностью около десяти монументальных животных направлялось к Викентию и собаке Бусе.

– Вот она – Животина! – ласково приветствовал в поклоне мамонтов Викентий, и обезумевшая от радости встречи Буся с восторженным лаем понеслась навстречу им.

Глава пятая
Потоп

Солнце стояло уже высоко в зените, когда последние блоки были наконец-то подняты с помощью мамонтов и установлены на площадке храма. И хорошо, что успели. Мамонты много и долго работать не любят. Как только солнце поднимается высоко, они сами прекращают работу и как по мановению волшебной палочки, а скорее – по незримому, только им понятному знаку вожака – останавливаются, и никакие уговоры не действуют. Они спокойно, с достоинством уходят обратно в лес.

Так и сейчас – в один момент работа прекратилась и вся мамонтиная строительная бригада, словно по волшебству, двинулась в свои владения под благодарный лай собаки Буси. Пришла Ольга, внучка Викентия, местная крестьянка – покормить простой крестьянской пищей. Федор и Викентий уселись в тени храма и стали обедать. Затем Викентий и Ольга остались прибрать площадку от строительной грязи, а Федор, желая искупаться, спустился к реке.

Он снял с себя мокрую от пота одежду и вошел в прохладную воду. Его уставшее тело ощутило, как проточная вода обняла его и потянула за собой. Федор плавал долго, растворяясь в водной стихии, наслаждаясь полным единением с природой. Выйдя из воды, упал в траву на спину. Горячее солнце на чистом безоблачном небе радужными лучами пробегало по мокрой коже, обдуваемой легким щекотным ветерком. Солнечные иглы, проникая сквозь капли воды на коже, приятно покалывали. Он слегка прикрыл глаза и внезапно, ослепленный солнечной вспышкой, почувствовал, как по всему телу пробежала сладкая сонная истома.

Вдруг Федор всецело ощутил, что прохладная тень заслонила солнечный диск и наклонилась к нему. Мелкая дрожь пробежала по его лицу, а слух различил знакомый родной шепот: «Федор». Он приоткрыл веки и слипшимися от воды глазами, разгоряченными солнцем, разглядел размытый контур женского лица, склоненного к нему. Длинные непослушные пряди темных волос, развеваемые ветерком, ласково струились по его телу, покрывая мужчину шатром. Резкий холодок пробежал от кончиков пальцев на его ногах, далее вверх и, остановившись на губах, преобразовался в холодную дымку.

– Богдана?! – глухим голосом вымолвил Федор, узнав в женском облике свою давно, много лет назад умершую жену. – Ты пришла ко мне… Я так скучал по тебе. Как хорошо… – с большим усилием произнес он, чувствуя, что сознание проваливается в туманную черную бездну.

«Федор, беги, ты еще можешь спастись…» – тихий голос Богданы звучал хрипло. В ее глазах сквозила грустная заботливая нежность к супругу.

– Не уходи! Останься… – прошептал Федор. – Я так скучал по тебе.

Вдруг выражение лица Богданы изменилось: губы сжались, серые глаза почернели, как темная вода в реке, и теперь уже резкий, стальной голос всё громче и громче отчеканил каждое слово, отдающееся ударом в висок: «Беги в храм, ты еще можешь спастись! Беги в храм, ты еще можешь спастись!»

Федор потянулся рукой к жене, кончиками пальцев дотронулся до ее лица – и ощутил, что касается чего-то обжигающе ледяного. Ее лицо исказила гримаса ужаса, оно стало рассыпаться, как песок на ветру, обезображивая прекрасные черты, и тут он услышал яростный вопль: «П Р О С Н И С Ь!!! БЕГИ!!!»

Федор очнулся. Видение исчезло. Он слышал громкое глухое биение собственного сердца, готового выпрыгнуть из груди. Дикий страх непонимания происходящего охватил его. Мужчина еще не до конца осознавал возвращение из сновидения в мир реальности. В его пульсирующем мозгу продолжал звучать истошный вопль Богданы: «Беги в храм! Беги в храм! Беги в храм!»

Федор огляделся. Сильный порывистый ветер вздымал водную поверхность реки, пригибал к земле траву, резкими рывками вместе с песком и каменной галькой поднимая вверх песочную стену. При каждом вздохе Федора ветер с песком попадали ему в легкие. Он с трудом, не имея возможности свободно вдохнуть, возвел глаза к солнцу. Очертания диска еле угадывались на небе. Мимо него стрелой пробегали мелкие и крупные животные: лисы, зайцы, тигры, кабаны, волки и многие другие, в одном направлении – от леса в сторону горы.

Федор, обуреваемый общим животным страхом, бросился бежать за огромным бурым медведем. Быстрее туда, наверх, в храм! Он ощущал позади себя, как со стороны леса надвигается какая-то страшная Сила, поднимающаяся до небес и сметающая всё на своем пути. Он слышал, как огромный лес вековых деревьев с корнем вырывался из земли и разламывался, будто сухой бурелом, и эта неведомая Сила расшвыривала в разные стороны разломанные, растерзанные стволы деревьев, с грохотом падающие на землю совсем рядом с бегущим Федором. Дико трубящие мамонты накрывались ледяным смрадом и уничтожались в адском месиве. И весь этот кошмар двигался по следу бегущего Федора и других животных, спасающих свои жизни. Всё это ужасающе страшное, не щадящее ничего вокруг ревело и сплошной стеной надвигалось от бывшего леса по лугам, по реке, настигая по пятам бегущих от смерти к храму в надежде на спасение. Небесный свод разверзся, и на землю полился ледяной серо-коричневый дождь, омывая камни и землю, превращаясь в слизкую, скользкую жижу. Федор падал в это липкое месиво, поднимался и, полностью залитый грязью вперемешку с собственной кровью, продолжал подъем, обуреваемый страхом и гонимый чеканным холодным голосом Богданы: «Беги! Беги! Беги!»

Каменные ступени, ведущие к храму, были полностью залиты грязной жижей и скользили под ногами. В очередной раз оступившись, он уткнулся в лежащую на ступенях промокшую большую дикую кошку. Она уже полностью обессилела и не могла двигаться дальше по скользкой поверхности… Шерсть, пропитанная глиной и грязью, отяжелела. Он поднял кошку, и она, истошно хрипя, прильнула к Федору всем своим продрогшим телом, вцепилась в его кожу когтями.

Он бежал, падая и поднимаясь, всё выше и выше. Осталось совсем немного. На очередной ступени Федор подобрал ещё одно живое существо: волка, с трудом узнаваемого из-за полностью залепившей шерсть глины. И, наконец, вслед за бегущим медведем архитектор выскочил на площадку перед храмом. Вместе со спасенными им животными и медведем, насквозь пропитанным жидкой грязью, он буквально проехал по скользкой площадке, гонимый потоком, и, вопя во всё горло, влетел в открытый проем внутрь здания.

– Федор!!! Помоги-и-и-и!!! Двери-и-и!!! – истошно орала Ольга, закрывая дверь южного входа, откуда не хлестал поток грязной воды, благодаря чему закрыть ее могла и женщина.

– Я запер вход в колокольню! – прокричал Викентий.

Он уже спустился сверху из-под свода храма и молниеносно, несмотря на старческий возраст, ринулся закрывать восточный вход.

Федор бросился обратно к северному входу, откуда хлестал основной поток бурной плотной грязи, принесший его сюда. В двери храма вместе с потоком грязной глинистой жижи влетали успевшие добраться сюда животные, всё больше и больше заполняя помещение. В дикой панике они сталкивались и, суетясь, прилипали друг к другу. Полчище птиц металось под сводами храма. Звуки, издаваемые этими несчастными существами, сливались в единый непрерывный жалобный стон.

Федор сильным рывком захлопнул двери северного входа и ринулся через помещение храма – по животным, по грязи, заполнившей убежище, – закрывать западный вход. Огромные тяжелые двери лязгнули, погрузив спасенных в кромешную мглу. В этот самый момент люди услышали оглушающий грохот, раздавшийся над их головами. Колокольню и купол срезало, будто острой бритвой, невидимая сила смяла их, как тесто, и выплюнула в разные стороны бесформенными кусками.

Стены храма дрожали, и все находившиеся в нем животные и люди молили о спасении своих маленьких хрупких жизней. Они слышали, как беспощадный монстр за пределами их убежища нещадно перемалывал, пережевывал, а затем выплевывал всё вокруг, не щадя никого, несся вперед, дальше – туда, куда с остервенением направлялся всемирный потоп.

Глава шестая
Гибель цивилизации

Небеса разверзлись, будто невидимая рука с грохотом распахнула старую проржавевшую дверь потайной комнаты, и всё то, что было заперто в ней, яркой радостной вспышкой устремилось вниз, на свободу Вся космическая мощь оружия разгневанных богов обрушилась на север планеты. Голодная пасть беспощадного Зверя, наконец-то спущенного с цепи, не имея преград, с жадным аппетитом всё быстрее и быстрее неслась во все стороны света с единственной целью – проглотить, сожрать всё ненавистное и одновременно страстно желанное и набить свой голодный желудок.

Раздираемые в клочья огромные древние леса и города превращались в адское месиво, заливаемое с небес глиняным ледяным дождем, стоящим стеной. И всё это стремительным жидким потоком неслось вперед, заполняя собой захваченные территории. Звериная пасть космической машины подняла воды океанов и морей до невидимой высоты. Наглотавшись воды и растратив силы, она приутихла, а ее глиняно-водный шлейф стремился дальше и дальше, затопляя и уничтожая саму жизнь.

Небеса, раздираемые молниями, выливали океаны грязной ледяной воды на планету. Города и страны в один момент превращались в руины. Тысячи людей на улицах не успевали добежать до какого-либо укрытия, их поглощал глиняный поток, навеки оставляя в общих могилах. Разрушенные дома затоплялись, и улицы городов заполняло бесчисленным множеством погибших людей и животных, несущихся в бурном месиве жидкой грязи.

Всю эту страшную разрушительную энергию невиданного оружия влекло всё дальше и дальше с севера на юг по всем частям света, она хоронила города и страны, поднимая уровень морей и океанов, затапливая планету и уничтожая цивилизацию в планетарном масштабе. И только дойдя до южного края, растеряла свою мощь. Утомленно присыпала оставшимися от ее шлейфа песком и грязной глиной континенты, осмотрела свои деяния по всем сторонам света и, вполне довольная, разбудила обожравшуюся звериную пасть на дне океана. Изрядно подуставшая и подрастерявшая силы, энергия Зверя, поджав хвосты и призакрыв пасть, поднялась к небесному своду и с просящим ревом лениво протиснулась в образовавшуюся маленькую щель. Дверь захлопнулась.

Беспросветное небо. Глиняный моросящий дождь, хотя и не представляющий серьезной опасности, продолжал непрестанно лить с неба, заполняя собой всё пространство. Серое низкое небо не пропускало солнечных лучей, и земля не могла согреться. Бесконечная зима и голод по всем континентам. У тех, кто не погиб в этой катастрофе, была одна задача: как-то выживать дальше.

Разрушенные и затопленные пустые города. Нехватка продовольствия и невозможность его производства. Кто-то как-то перебивался в развалинах домов, находя остатки пропитания. К тому же короткие дни без какого-либо просвета на небе быстро переходили в ночи. Отсутствие освещения приковывало людей к определенному месту, не позволяя им найти что-то лучшее для себя. Огромная смертность от голода и болезней. Отсутствие чистой питьевой воды. Стремительно распространяющиеся инфекции продолжали уносить множество жизней…

Все держались небольшими кучками, чтобы не давать болезням возможности быстро распространяться. Выживали в развалинах верхних этажей домов, куда не дошла вода и где было более-менее сухо. Бесчисленное множество мертвых тел лежало на поверхности под дождем – их нереально было похоронить. Большинство спасшихся оказалось в горах, на склонах, высоко над уровнем моря. Там можно было добраться до чистой воды.

Люди на всей планете учились жить заново. Некогда красивые сытые города с продвинутыми технологиями теперь застыли в своей беспомощности и бессилии помочь живым. Громадные дворцы с прекрасными залами были полностью затоплены. Плавающие в грязной воде шедевры великих мастеров и подтопленные монументальные изваяния с усмешкой напоминали о своем былом величии. Мебель, оружие, одежда, библиотеки – былая роскошь и всё то, что составляло величие цивилизации, гнило и расползалось от сырости и плесени. Разрушенные дороги, мосты, средства передвижения – вся великая планетарная империя в один момент превратилась в безжизненное пространство, заполненное кишащими крысами и барабанной дробью монотонного дождя… Никто не знал, сколько прошло времени, никто не считал эти темные холодные ночи и беспросветные дни, сменяющие друг друга равнодушной ленточной змейкой.

И вдруг однажды дождь прекратился и стих. Тишина охватила всю землю – как будто в преддверии чего-то очень важного. Словно переполненный зал затих, погасли свечи и зрители, затаив дыхание, застыли в ожидании магического взмаха дирижерской палочки. Вдруг тонкий солнечный лучик протиснулся сквозь серую дымку, осветил вход в пещеру на горе и уже более уверенно пробежал внутрь каменного убежища и остановился в глазах маленького ребенка, завороженного волшебством света.

– Солнце?! – воскликнул ребенок и устремился ко входу в укрытие.

– Солнце! – вторили ему все, кто выходил наружу и завороженно смотрел вверх – как на самое большое чудо и счастье своей маленькой жизни.

Солнечные лучи всё больше и больше раздвигали тяжелое, мрачное воздушное пространство, и уже беспрепятственно длинными теплыми нитями касались своими иголочками склонов гор, останков разрушенных городов и затопленных земель. И отовсюду, куда дотягивались солнечные лучи, – из убежищ, укрытий развалившихся зданий – выползали в молчаливом удивлении измученные люди. Толпы детей в оборванной одежде с полными восторга глазами тянулись руками туда, вверх, в небо, и кричали радостно:

– Мама, смотри, солнце!!!

Глава седьмая
Хельга Суэн

Хельга Суэн жила в Белой башне на территории старой крепости, что на высоком холме.

Крепость была изрядно потрепана. При взгляде на ее кирпичные останки, невольно возникало щемящее чувство сожаления не только от вида пострадавшего, когда-то необыкновенно красивого архитектурного творения, но и от того, что творение это было разрушено воздействием то ли природного катаклизма, то ли военной техники, не пощадившей ее былой красоты. Более-менее в нормальном состоянии для проживания сохранилась круглая кирпичная башня, облицованная белым камнем и потому прозванная местным населением Белой башней. Она занимала довольно обширное пространство территории, была в семь этажей высотой, с высокими узкими окнами по всей окружности. Во многих местах уже облетевший белый камень обнажал ее красно-кирпичную кладку.

Все остальные здания на территории крепости также представляли собой грустное зрелище. Несколько небольших трубных башенок, покачивающихся и скрипящих от ветра в безжизненном пространстве, держались из последних сил на честном слове и обещали уже в совсем скором времени очередным ковром разбитых кирпичей дополнить картину разрушения. Вся территория крепости – то ли военного, то ли заводского предназначения, а скорее, и того и другого, – представляла собой сплошные руины. Кое-где еще сохранилась булыжная кладка дорог, по которым передвигались когда-то местные обитатели, проступающая сквозь грязную глинистую почву.

Крепостные стены вместе с их некогда защитными бастионами также пребывали в состоянии разрухи и запустения. Они давно поросли травой и кустарниками поверх кирпичной кладки и могли бы вызвать бешеный восторг у какого-нибудь романтичного художника, вдохновив его написать картины не хуже, чем у Пиранези. Но у Хельги Суэн они восторга не вызывали. Каждое утро, проснувшись, она первым делом подходила к окну спальни, расположенной на самом верхнем этаже башни, и с горьким сожалением разглядывала разруху в своих владениях. Ежедневно просчитывала-высчитывала у себя в голове, во сколько же ей обойдется масштабное строительство. И каждый раз, сводя дебет с кредитом вплоть до последней копейки, убеждалась и соглашалась, что таких денег у нее нет и взять их неоткуда. «Ну и пусть будет так, как есть, – говорила себе в очередной раз Хельга Суэн. – Как-нибудь проживем».

Осень в этом году стояла промозглая и сырая. Почти бесконечно шли проливные дожди, размывая грязную глинистую почву, превращая тракты в бездорожье. Иногда нежданным праздником выглядывало солнышко, косыми лучами радостно освещало всё вокруг – и быстро закрывалось жадными тучами.

Этот день пролетел, как обычно, незаметно, полный хлопот по хозяйству. В деревянных пристройках рядом с башней содержались куры с петухом, несколько поросят, козы, конюшня с лошадьми. Со всей этой живностью справлялись племянница Хельги Дана, конюх Парис и мальчик Жан девяти лет. Хельга Суэн и сама не гнушалась физического труда, тем более что содержать большее количество прислуги она не имела финансовой возможности. Да и здоровье вполне позволяло, несмотря на возраст – хорошо за пятьдесят.

Вечером рабочую одежду она сменила на свое любимое платье времен императора Наполеона. Расположилась в уютном мягком кожаном кресле рядом с растопленным камином в большой приемной зале на первом этаже.

Необходимо уделить особое внимание платью. Когда-то белоснежное, из мягкого, нежнейшего шёлка, отороченное кружевами в области груди и по всей длине рукавов, оно развевалось в вихре вальса на балах на очень высокой стройной девушке и вызывало восхищение влюбленных кавалеров и заботливых родителей. Когда-то… но очень давно. Теперь оно потеряло свою белоснежность, приобретя серо-желтый оттенок и жирные пятна по всей длине, которые уже не отстирывались. Кружева потемнели и расползлись бесформенным рисунком, бесстыдно и нагло рваными дырками обнажая руки. Платье, подпоясанное алой атласной ленточкой под грудь по моде светских красавиц времен бесчисленных походов императора Наполеона, явно было не по росту Хельге Суэн. Ее невысокая фигура буквально утопала в буйстве шёлка. Платье было настолько длинным, что Хельге не оставалось ничего другого, как подвязывать его обыкновенным шнурком, выпуская поверх большими пышными воланами. Алая ленточка, призванная обхватывать грудную клетку, обвивала Хельгу в области талии. Излишне длинные кружевные рукава были несколько раз подвернуты до локтя.

Полное несоответствие платья и его хозяйки подчеркивал надетый на ее голову бикорн – потертая черная двуугольная шляпа из войлока, головной убор европейской армии.

Хельга расположилась в мягком кресле, вытянув босые ноги в сторону камина. Она смотрела на потрескивающий огонь – и чувство истомы бежало по ее уставшему телу. Хельга напоминала кошку, которая согревает любимое место своего хозяина до момента, пока ее не прогонят.

«Ну и гарь от него! По всему дому расползается… Ну что ты будешь делать? Как же они топили? Да нет, вовсе и не топили. А как-то иначе…» – Ее взгляд блуждал по танцующему огню, с треском пожирающему дрова, по камину, по странным набалдашникам, которые украшали его или вовсе и не украшали… возможно, они для чего-то нужны… потом опять возвращался к огню. Ее глаза, заполненные туманной пеленой сладкой дремы, закрылись под собственное негромкое сопение.

Чей-то всхлип и сдержанный стон разбудили Хельгу. Она почувствовала, как с ее руки скатываются капельки воды и звонко ударяются о каменный пол. «Вода?!!» Она, окончательно проснувшись, в ужасе вскочила с кресла. На коленях рядом с ним стояла Дана и горько плакала. Слёзы текли ручьем с ее милого личика и омывали руку спящей, что вызвало ужас в сознании Хельги.

– А-А-А-А!!! Что случилось?

Дана протерла лицо, мокрое от слёз и соплей, рукавом платья и громко неразборчиво запричитала.

– Что? Что ты говоришь, я не понимаю? Где, что случилось?

Хельга бросилась было к двери, но Дана попыталась схватить ее за ногу – и неудачно. Она потянула на себя слишком хрупкий подол платья, раздался треск разорванной материи – это привело Хельгу в бешенство:

– Да что ты творишь?!! Мое платье! – Хельга с ужасом глядела на разорванный подол. Ее огромные голубые глаза моментально наполнились слезами – Нет!!! Ну ты посмотри, посмотри, что ты наделала! Негодная… Говори, что случилось! Или вон с моих глаз!!!

Дана тут же от испуга прекратила причитать, поток слёз остановился, и она дребезжащим скрипучим голосом произнесла:

– Тетушка, простите меня, бога ради.

Хельга удивленно взглянула на Дану и рассмеялась своим грубым заразительным смехом, совершенно не соответствующим ее социальному статусу, как размер платья – ее невысокому росту:

– Ха-ха-ха!!! Нет, ну только посмотрите на нее! Разорвала мое любимое платье, и я должна ее простить. Взять и простить. Не отделаешься, голуба моя. Оштрафую тебя. Никаких поездок в поселок и не жди в ближайший месяц.

Дана опустила глаза в пол, и ее плечи стали вздрагивать от наплыва очередного слезного потока.

– Стоп! Хватит ныть. Говори, что случилось, – внезапно осознав, что дело не в глобальном катаклизме, а в чем-то совсем другом, Хельга упала в кресло. Неприятное предчувствие защекотало у нее где-то в желудке.

Дана, несмело глядя в глаза тетушки, надтреснутым от страха голосом произнесла:

– Я беременна.

Огонь в камине еще тлел в угольках. То и дело импульсивными всплесками он пытался вырваться наружу, но тут же лениво успокаивался, и только мягкое потрескивание нарушало повисшую тишину.

– Как? Кто он? – тихо произнесла Хельга, где-то в глубине души предчувствуя ответ.

– Парис? Какой ужас! Конюх… Вдовец с двумя детьми… Вот почему ты так часто проводишь время в поселке. Благодетельница!!! Обманули мое доверие. Да они же нищие. Пришлые. Я дала ему работу, кормлю его детей…

Хельга негодовала, и ее крики долетали аж до седьмого этажа башни.

– Как ты могла?! Ты забыла, кто ты и кто он? Ты позоришь наш род. О, бедные твои родители! Слава богу, не видят этого позора с того света. Но и хороша же я, не углядела за тобой и не сдержала обещания удачно выдать замуж. Какой срок?

Дана, напряженно попытавшись подсчитать, неуверенно ответила:

– Ну, где-то три. Ну, с начала августа. Тетушка, он будет мне хорошим мужем. Он любит меня. Он заботливый, работящий. Я люблю его детей. Они привязались ко мне. Нам всем будет так только лучше…

– Лучше? Да чем же лучше? Теперь я пущу их в свой дом? Никогда! Убирайся к себе в комнату и не смей оттуда выходить без моего позволения и решения относительно тебя самой! Поняла?!

В моменты гнева Хельга всегда переходила на пафосный тон, свойственный ее темпераментной натуре. В ней явно жила великая трагическая актриса, не желающая мириться с отсутствием зрителей и превращающая свою родную племянницу и всех остальных людей без разбора в безмолвных зрителей, не смеющих ей перечить. Всё это сопровождалось страстной жестикуляцией, прекрасным громким голосом, горящими голубыми глазами.

Хельга вскочила с кресла, поправила платье, посильнее нахлобучила двуугольную шляпу, встала в величественную позу Юлия Цезаря, что на картине над камином, и царственным жестом руки, направленной куда-то вверх, чеканя каждое слово, громогласно произнесла:

– Вон!!! К себе в комнату!!! Не смей оттуда выходить без моего позволения!

Дана, вся в слезах, тут же убежала наверх, а Хельга, устало опустившись в кресло, тяжело выдохнула и погрузилась в размышления…

Прошло не так уж много времени. Тишину прервал мальчик Жан, поспешно вбежавший в покои своей госпожи.

– Хозяйка, мисс, вам срочно письмо…

– Откуда? – Хельга удивилась столь позднему посланию.

– С трактира… срочно.

Она раздраженно развернула послание и стала читать. Завершив прочтение, замерла в явном замешательстве. Подошла к камину. Залпом выпила воды из кувшина, стоящего на полу, и вдруг засуетилась: посмотрела в сторону окон, где багровый закат окрасил черно-фиолетовые тучи, бросилась в сторону двери, затем обратно к камину.

– Жа-а-ан! – закричала она.

– Я здесь, мисс. Я никуда не уходил, – спокойно ответил мальчик, стоя у двери и ожидая дальнейших распоряжений.

– Так… Жан, запрягай. Едем. Зажги факел.

Быстро стемнело. Не так давно прошел дождь. Холодный ветер спешил на ночное гуляние. Повозка, запряженная лошадью и подгоняемая огромной рыжей сторожевой собакой Лисой, выехала с территории крепости. Хельга сидела на дрожках, укутанная во что-то черное, напоминающее военное обмундирование. Жан с чувством важной миссии шел перед каретой, освещая горящим факелом дорогу. Лошадь осторожно ступала по скользкой глинистой земле. Проехали мимо разрушенных крепостных стен, затем через ворота длинного деревянного забора, обозначающего границу частных владений. Далее так же осторожно, медленно, неспешным шагом – вдоль пустынных полей и холмов. Наконец повозка остановилась у старого придорожного строения.

Лиса громко залаяла, оповещая о приезде важного гостя. Ей навстречу выбежал местный сторожевой пес Тар, приветствуя давнюю знакомую ответным громким лаем. Жан цыкнул на них. Они тотчас стихли и прилегли рядом со входом в заведение. Хельга торопливо соскочила с повозки и вошла в трактир. Ее встретил хозяин заведения Ганс и молча знаком руки указал наверх.

Хельга торопливо поднялась по лестнице на второй этаж и уже ровным спокойным шагом, тихо ступая, подошла к указанной двери. Прислушалась. Стук сердца громко отдавался в висках. Она несколько раз резко выдохнула, пытаясь восстановить сбитое дыхание и успокоиться. Наконец-то решилась. Постучала костяшками пальцев, уверенно толкнула дверь и вошла.

Это была небольшая комната. По центру – стол. На нем, на старинном подсвечнике, – горящая свечка. Внезапный сквозной ветерок влетел в комнату, покружил над столом, приветственно потрепал огонек, и он в радостном танце зашуршал, затрепетал.

У стены, справа от окна, на железной кровати в изголовье сидела женщина. Двое детей – мальчик и девочка, – укрытые шерстяным одеялом, сладко спали, обнявшись, слившись в единый комочек. Рядом с кроватью, спиной к двери, стоял необыкновенно высокий худой мужчина.

Хельга, прикрыв за собой дверь, шагнула к нему, желая сказать что-то, но он резко повернулся к женщине и предупредительно приложил палец к губам.

Глава восьмая
«Радуйся, дева, радуйся!»

Свеча догорала. Они сидели за столом и шептались, чтобы, не дай бог, не разбудить детей.

Женщина периодически подходила к постели поправить одеяло. Мальчик спал беспокойно, что-то тревожно переживая во сне. Он откидывал одеяло, и девочка оставалась неприкрытой. Женщина вновь подходила к постели, заботливо накрывала их. Опять возвращалась к столу и включалась в разговор, тревожно поглядывая на спящих.

Девочка спала глубоко. Несмотря на беспокойный сон брата, она ни разу не проснулась, тихо посапывая и чему-то улыбаясь. Легкий румянец на щеках, ровное дыхание, рассыпанные по подушке золотистые длинные кудри. Ничто не мешало ее глубокому сну и безмятежной встрече нового дня.

– Возьмите детей, пока они спят, и переберемся в Белую башню. Лучше заняться этим сейчас. В башне безопасно. Завра с утра сделать всё незаметно будет сложнее, – Хельга громким шипящим шёпотом настаивала на своем предложении.

– А много народу проходит по этой дороге? – в голосе мужчины чувствовалась глубокая тревога. Его глаза блестели зеленым влажным светом.

– Народ разный: странники, мигранты, пришлые с дальних мест, да и все кто ни попадя… В основном, с детьми, как и вы. Все идут и идут, конца и края этому нет. Добираются до таможни и там проходят контроль – проверку документов. Если не возникает проблем, то дальше – дорога на Брюгге. У вас ведь нет новых документов?

Хельга, внимательно вглядевшись в уставшие сонные лица мужчины и женщины в поисках важной для себя информации, продолжила рассуждать:

– Да и откуда им быть. Теперь везде границы и с документами очень строго. Хорошо хоть, сюда дошли без особых проблем.

Мужчина устало покачал головой:

– У нас есть старые документы, но у них закончился срок и контроль они не пройдут. За нами идет человек. Он легко проходит все границы, спрашивает про нас в каждом трактире. Этот человек загнал нас в тупик, дальше идти некуда. Ты права, Хельга! Лучше будет, если мы сейчас же возьмем детей и, пока темно, переберемся в Башню. Там безопаснее. Этот человек не сегодня – завтра появится, и нам опасно здесь находиться.

Все тут же поднялись из-за стола и быстро засобирались.

Через непродолжительное время из дома вышла группа людей. Первым шел Ганс, хозяин трактира. Он держал в руке фонарь с горящей свечой, освещая дорогу. Вслед за ним выскочила Хельга Суэн. Быстро перебирая маленькими ножками по земле, она подбежала к повозке. Разбудила мальчика Жана, который сладко спал в телеге, свернувшись клубочком, и привычно взгромоздилась на место возницы.

Затем, держа на руках детей, из дома вышли мужчина и женщина. Они осторожно, боясь разбудить их, согревая теплом своих объятий, уселись в повозке рядом друг с другом. Собака Лиса коротко попрощалась с дружком, местным сторожевым псом, и в ожидании команды гордо заняла главенствующую позицию перед лошадью. Мальчик Жан выдернул из земли горящий факел. Подбежав к собаке, он круговым движением факела сообщил вознице о своей готовности.

Хельга произвела непередаваемый словами резкий носовой звук, будто давая добро на дальнейшее передвижение, взмахнула поводьями, и гужевая повозка тронулась.

Рассвет только начинался, когда они въехали на территорию Белой башни. Уставшие, сонные, Хельга и таинственные путники вошли в дом. По крутой лестнице, освещая путь подсвечником с горящими в нем свечами, они спустились в подвал, где оказалось несколько просторных обустроенных комнат со старой, удивительно хорошо сохранившейся мебелью, пригодной для вполне комфортного проживания. Путники уложили детей на просторную кровать огромных размеров, заправленную белоснежным бельем, и тут же рядом с ними, больше не сопротивляясь усталости, окунулись с головой в сладкий сон.

Хельга стояла возле огромной кровати и рассматривала спящих. По какой-то лишь ей известной причине она не могла отвести от них взгляда. Женщина что-то упорно обдумывала. Наконец, найдя, видимо, решение, взяла в руки подсвечник с уже почти догоревшими свечами и подошла к винтовой лестнице. Рядом была пустая, ничем не заставленная стена. Женщина, приблизившись к ней вплотную, нажала на еле заметную круглую кнопку. Стена зашуршала и со змеиным шипением раздвинулась, обнажая довольно большой полукруглый проем с каменным полом. Хельга уверенно шагнула в него.

На внутренней стене лифта вертикально друг над другом располагались около десяти кнопок. Она нажала на одну из верхних, и стена снова с тем же шипением змеи задвинулась. Какой-то невидимый механизм заскрежетал, что-то повернулось с равномерными ударами по чему-то железному, металлическому… Грохот давно не смазанных проржавевших деталей был не особо приятным, но всё же механизм исправно работал. Кабина с Хельгой медленно поднималась… и внезапно застыла. Стена снова раздвинулась. Хельга ступила в темную комнату на одном из верхних этажей башни. Дребезжащий огонек уже почти истлевших свечек осветил спящее лицо Даны. Ее заплаканные глаза опухли от слёз, на милом личике застыло выражение горькой обиды. Она была похожа на маленькую девочку, которую лишили, в наказание за какой-то нежелательный проступок, любимой игрушки. Даже во сне она продолжала проживать свою обиду, то и дело всхлипывая и тяжело вздыхая.

– Дана!!! Дана, проснись! – громкий трубный голос резко нарушил тишину комнаты.

Хельга бесцеремонно обхватила пальцами пухлые щёки девушки и начала трясти ее. Та проснулась, вытаращила испуганные глаза и неожиданно взвизгнула и замахала руками. Перед ней стояла ее родная тетушка – в черном плаще, двуугольной шляпе-бикорн, с растрепанными седыми волосами и безумными смеющимися глазами.

– Дана, спишь, негодная?!! А я к тебе с радостной вестью! – Тетушка громко чеканила каждое слово, чтобы донести до племянницы свое твердое решение. – Замуж пойдешь за своего Париса. Сегодня же с утра поедете в поселок за его чадами и жить все будете здесь, в Башне, на законном основании. Нынче же вас распишут. Я об этом позабочусь. Ну что, рада?

Хельга хитро прищурила глаза, ухмыльнулась уголками губ и внезапно рассмеялась громким заразительным грубым смехом, свойственным только ей одной.

– Что уставилась на меня? Радуйся, дева, радуйся!

И она запела «Оду к радости»:

– Радость, пламя неземное,
Райский дух, слетевший к нам.
Опьяненные тобою,
Мы вошли в твой светлый храм…

Необыкновенно красивый мощный голос заполнил собой пространство Белой башни – с верхних этажей до самых нижних.

– Не нужны богам рыданья!
Будем равны им в одном:
К общей чаше ликованья
Всех скорбящих созовем…

Хельга, страстно размахивая руками, как неистовый дирижер перед оркестром, продолжала петь «Оду к радости», войдя снова в кабину лифта. Ее громогласный голос уплывал всё дальше и дальше вниз, растворяясь в утренней тишине нового дня.

Глава девятая
Черный человек

Легкий прохладный ветерок нетерпеливо постучал в окно и резким рывком распахнул форточку Влетел в просторную залу первого этажа Белой башни, покружил над потрескивающим дровами камином, раздразнил огонь своим прохладным хвостом. Не найдя ничего, что было бы ему интересно, вылетел из залы, пролетел по лестнице вниз по ступенькам и задержался у полуоткрытой двери. Высоченная деревянная дверь приветственно заскрипела и распахнулась настежь, доброжелательно впуская старого северного приятеля.

Ветерок беспрепятственно проникнул в потайную комнату и подлетел к кровати. Пробежался по одеялу, всколыхнул волосы, беспорядочно разбросанные по подушке, и пощекотал нос.

Мария, чихнув, открыла глаза. Она села на постели и огляделась. Утренний солнечный свет пробежал вслед за ветерком по ступенькам первого этажа Белой башни и через проем открытой двери осветил комнату, уткнувшись в огромное старое зеркало, обрамленное ажурной резьбой деревянной рамы. Оно висело на противоположной от входа стене, и солнечные игривые зайчики через зеркальное отражение весело забегали по потолку, стенам и в глазах Марии. Она, вскочив с постели, подбежала к зеркалу. На нее смотрела девочка в белой длинной рубашке, с разметавшимися по плечам светлыми кудрями. Овальное личико с пухлыми щечками, маленький нос, красиво очерченные детские губы и большие, с лукавым прищуром светло-светло-карие глаза, цвет которых переходил в желтый оттенок от танцующего в них солнечного блика. Ее забавная лукавая мордашка напоминала маленьких ангелочков со старых музейных картин.

Мария потянулась рукой к своему отражению – и девочка в зеркале сделала такой же ответный жест в ее направлении. Их руки соприкоснулись в холодной зеркальной поверхности, что вызвало веселый смех у обеих.

– Мама! Папа! – она радостно закричала и побежала к двери, откуда лился яркий свет.

Быстро поднялась по ступенькам и, не найдя своих родных на первом этаже, подбежала к главной входной двери Башни.

Деревянная дверь внушительных размеров – темного, почти черно-бурого цвета – возвышалась перед ней, преграждая дорогу. С центра двери на Марию грозно смотрела вырезанная из дерева морда огромного льва с пышной гривой косматых волос и строгим взглядом храброго воина. В прикрытой львиной пасти блестело большое металлическое круглое кольцо. Мария схватилась за него двумя руками и резким рывком потянула на себя. Дверь, поддавшись, медленно распахнулась.

Осенний воздух укутал босоногую девочку в свое прохладное одеяло и дунул в лицо, растрепав непослушные длинные кудри. Она вышла на площадку перед Башней и огляделась. Солнце стояло высоко, временами прячась за темные тучи. Разрушенные строения вдали выглядели необыкновенно заманчиво для детских фантазий с точки зрения возможности таинственных развлечений. Оттуда слышались детские голоса и веселый лай собаки Лисы. Дети конюха Париса – Яков и Анна – играли в какую-то игру. Здесь же был и брат Марии – Павел. Они настолько увлеклись игрой, что Марии тоже захотелось быть с ними, и немедленно.

– Ребята, я с вами! – крикнула она что есть силы.

Услышав ее крик, дети с собакой Лисой дружно побежали навстречу.

– Быстро иди, одевайся, тебе оставили завтрак в каминной… и только тогда будешь с нами играть. Поняла? – еще не успев добежать до Марии, кричал ей Павел повелительным тоном заботливого брата.

– Папа, мама, Хельга и Жан уехали по делам с утра и сказали, чтобы ты меня слушалась во всем. Поняла? – последние слова Павел произнес, уже стоя перед Марией. Он мягко, но требовательно подтолкнул ее обратно к входной двери: – Быстро! Не ходи босиком и раздетая, а то простудишься.

Мария вбежала обратно в дом. Она помчалась по ступенькам в спальню, быстро натянула на себя теплые чулки, шерстяную юбку, огромную, не на свой рост, шерстяную длинную кофту, теплые ботинки – и буквально влетела в каминную залу, где на столе ее ждал уже давно остывший завтрак. Мигом проглотила овсяную кашу, выпила кружку молока и ринулась на воздух, к ребятам – играть.

А знакома ли вам игра в прятки? А известно ли, как в нее играли раньше, когда-то, в старые добрые времена? Мария и Павел научились ей только здесь, на территории Белой Башни, от детей Париса, и она заворожила их своей таинственностью Черного человека. Это была первая игра, которую они переняли у местной детворы, – Анны и Якова.

Собираются в круг несколько детей, желательно – не меньше четырех. Выбирают Ведущего, и он становится в центр круга. Остальные дети хлопают в ладоши все вместе, в одном и том же ритме, а Ведущий раскладывает текст по ритму, указывая на каждого, передвигаясь по часовой стрелке и на последнем слове стиха определяет того, кто и есть Черный человек.

1. Черный-черный человек
Ходит по свету сто лет.
Черный-черный человек
Ищет клад златых монет.

2. Не шумите, не кричите
И все двери отоприте.
Всё равно я вас найду
И монеты отберу.

3. Черный-черный человек
Входит в комнату мою.
Если клад не получу,
Отдавайте жизнь свою.

4. Почернела ночь в окошке,
И дрожат от страха крошки.
Ты в глазницы не смотри,
Раз, два, три, Скорей беги!

Выбранный Черным человеком остается один на месте, закрывает глаза руками и громко произносит: «Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать!» Разбежавшиеся дети должны быстро где-нибудь спрятаться, но желательно недалеко, потому что тот, кому повезло быть не найденным, должен незаметно успеть вернуться на то место, где начиналась игра, встать на кон и крикнуть «Золото мое!». Это значит, что он спас и свое золото, и свою душу.

Задача же Черного человека – найти жертву, которая прячется, и обязательно дотронуться до нее рукой. Жертва убегает от Черного человека со всех ног, лучше в ту сторону, где началась игра. Черный человек изо всех сил пытается дотронуться до Жертвы, пока она не встала на точку, откуда началась игра, – на кон. Если Черный человек не успел дотронуться, а Жертве удалось встать на точку начала игры и крикнуть «Золото мое», она спаслась, и теперь Черный человек должен искать следующего спрятавшегося. Бывает так, что он всем проигрывает, никого не найдя или не догнав, а бывает, находит поочередно и дотрагивается до всех Жертв. Тогда и Жертв, и Золота у него много, а значит, он – победитель. Вот такая игра.

Мария с Павлом быстро увлеклись и обучились ей. Они уже играли несколько часов. Родители вместе с Хельгой, Парисом, Даной и мальчиком Жаном всё никак не возвращались, предоставляя полную свободу безудержной детской энергии. Черный человек выпал на Якова, и его сестра Анна побежала в сторону развалин. Мария не успела отбежать – Павел, схватив ее за руку, потянул в сторону когда-то главных ворот крепости. Собака Лиса устремилась за ними. Они пробежали под воротами и остановились на повороте дороги.

– Давай в трактир! – крикнул Павел. – Там нас точно не найдут. А потом обойдем с другой стороны и внезапно появимся. Да?

– Да! Давай! Всех обхитрим! – крикнула в ответ Мария и первая ринулась в сторону трактира.

Они летели по дороге вместе с рыжей собакой Лисой в едином ощущении щенячьего восторга, полностью забыв о наказе родителей не убегать за территорию крепости.

Когда подбежали к трактиру, местный сторожевой пес Тар счастливым лаем приветствовал детей и Лису как старых добрых знакомых. Он часто бывал на территории Башни вместе со своим хозяином Гансом, привозившим продовольствие. Дети вбежали в трактир, но на первом этаже никого не было.

«Наверно, Ганс где-то наверху, общается с жильцами», – подумали они. И тут услышали шаги на лестнице. Не желая выдавать своего присутствия, как настоящие заговорщики и упрямцы, ослушавшиеся своих родителей, они вместе с Лисой спрятались в углу стены под барной стойкой и замерли.

Ее старые полусгнившие деревянные доски, скреплённые по горизонтали от пола, с узкими проемными щелями позволяли беспрепятственно наблюдать и при этом оставаться незамеченными.

Ганс спустился в прихожую и стал расставлять чистую посуду на подносе, когда что-то остановило его. Он внимательно прислушался сначала к еле различимому через приоткрытую дверь, а затем всё более нарастающему стуку копыт. Звук раздавался всё ближе и ближе.

– Кого это опять черт несет? – устало пробубнил Ганс.

Он не стал выходить наружу, чтобы встретить приезжего, а начал разливать напитки. Из дальних мест каждый день прибывало множество людей, почти все – большими семьями. Ганс уже по стуку копыт и скрежету повозки мог определить, какой категории народец подъезжает к его заведению.

Однако звук, который он услышал сейчас, насторожил его. Стучали хорошо подкованные копыта, а наездники на таких лошадях не часто посещали здешние места. Тар выбежал навстречу всаднику, захлебываясь лаем, но внезапно испуганно заскулил, вбежал обратно в дом через приоткрытую дверь и прижался к ногам хозяина. Кто-то подъехал верхом и спешился. Приезжий подвел к стойлу фыркающего коня и привязал его. Были слышны шуршание плаща и тяжелая поступь сапог человека, направляющегося к двери.

Она распахнулась настежь, и на пороге, заслонив свет, появился необыкновенно высокий мужчина, полностью закутанный в черный длинный, почти в пол, дорожный плащ.

На голову его был накинут объёмный черный капюшон, спускающийся на глаза и почти полностью закрывающий лицо. Черные кожаные сапоги под плащом чеканили каждый шаг. Он был настолько высокого роста, что ему пришлось сильно нагнуться, чтобы пройти в проем двери и осторожно выпрямиться, определяя высоту потолка. Убедившись, что рост вполне позволяет ему расправить плечи, человек в черном плаще остался стоять в шаге от двери, и, казалось, его черная тень от капюшона вместо лица обратилась к Гансу:

– Хозяин?

Тембр незнакомца был как самые низкие частоты органа в храме. Его громкий и одновременно грудной голос, шедший как будто откуда-то из недр земли, моментально развернули Ганса от кружек в сторону посетителя. Трактирщик испуганно уткнулся взглядом в черный плащ и стал медленно поднимать глаза вверх, к потолку, пока не уткнулся в черный проем капюшона невидимого лица.

– Хозяин? – как будто сомневаясь, повторил Ганс. – Ганс…

Представившись, Ганс почувствовал, что его маленькое увесистое тело не в состоянии удерживаться на дрожащих от страха больных ногах, – и прислонился к стойке. Человек в черном плаще медленно, чеканя каждый шаг, тяжелой поступью прошел мимо стойки, внимательно разглядывая антураж. Мебель в зале была старенькая, но вполне крепкая: два деревянных стола, несколько стульев… Затем неизвестный внезапно остановился рядом с барной перегородкой, за которой, замерев от страха и затаив дыхание, сквозь щели следили за происходящим три пары глаз. Развернувшись к Гансу, незнакомец уже более спокойным, тем же низким басистым голосом произнес:

– Кто из постояльцев?

– Одна семья из двух взрослых, мужа и жены с востока, и с ними четверо детей – в одной комнате; затем семья из трех человек с юга: мужчина, женщина, дедушка и с ними семеро детей – в двух комнатах; еще, похоже, цыгане: мужчина, женщина и с ними семеро детей – тоже в двух комнатах, и все они на втором этаже. Все комнаты заполнены. Пустых нет. Уходят завтра на таможню, в Брюгге. Все с документами, – как бравый солдат отчеканил Ганс, сам весьма удивившись этому.

«Да а он кто ж таков?» – только и успел подумать трактирщик, как тут же неизвестный в капюшоне прервал его мысли следующим вопросом:

– Высокий мужчина, с ним женщина и двое детей – мальчик лет десяти и девочка, на вид, лет восьми, – за эту неделю останавливались?

Ганс почувствовал, как из-под капюшона глаза незнакомца пристально уставились на него. Он ощутил вдруг, что полностью проваливается в черную бездну вместе со своим маленьким оплывшим телом. Собака Тар взвизгнула, выскочила из-под ног и, продолжая скулить, выбежала во двор. Ганс очнулся:

– Нет. Таких нет. Я помню всех постояльцев, – тихо, но с уверенностью в голосе произнес он.

«Не смотри ему в глаза… не смотри…» – вдруг подсказало ему подсознание. «Господи, да у него и глаз-то нет», – в ужасе мысленно констатировал Ганс.

Человек в черном плаще подошел к двери и вдруг так же внезапно остановился. Резким движением головы указал в правый угол:

– Это чье?

На полу в углу лежали две котомки. Из них выпало несколько кусков мела.

– А-а-а… Так это мое. Вот, собрался на днях на ярмарку. Приготовил. Вдруг продастся или обменяю на что-нибудь. Время сейчас тяжелое. Шахт здесь, в округе, полно, а пришлые берут любо-дорого.

Ганс всё больше обретал уверенность. Страх понемногу исчез, и к парню вернулась присущая трактирщику простонародная болтливость.

– Может, покушать чего хотите? Коня-то накормить надо. Да и в порядок его привести не помешает. Устал ведь с дороги.

Человек в черном плаще вышел во двор. Ганс выбежал за ним, быстро семеня маленькими ножками, и захлопотал возле коня незнакомца.

Жеребец был вороной красавец огромного роста – мускулистый, поджарый, не то что местные тяжеловозы.

«Наверно, издалека. Таких у нас нет», – подумал трактирщик, сравнивая коня незнакомца со стоящими рядом цыганскими лошадьми, чьи хозяева остановились в трактире на постой. Ганс напоил-накормил уставшего коня, не переставая всё это время болтать что-то, – про погоду, дороги, людей, что всё прибывают и прибывают…

Человек в черном плаще молчал, как будто даже его не слушал, а стоял в раздумьях и внимательно смотрел на разрушенные стены крепости и Белую башню вдали.

– Это что? Это чье? – резко прервал он болтовню Ганса.

– А-а-а… это? Так это допотопная… Белая башня, лишь она и осталась. Хозяйка – Хельга Суэн. Ой, ну и стерва, я вам скажу. Жадная. Никого к себе не пускает. Никакой от нее помощи. Грубая. Скандальная. Уважением и доверием не пользуется. А земли́-то у нее, смотрите, сколько. Всех можно было бы разместить. Но нет. Всё только себе. А собаки у нее какие злые! Любого, кто приблизится, разорвут, не то что мой Тар. Вот недавно приходила к ней община за помощью по суду, так собаки всех и порвали. Я сам не видел, но в поселке рассказывали. Все ее боятся, стороной обходят. Говорят она КУКУ… СУМАШЕДШАЯ, – Ганс покрутил пальцем у виска, демонстрируя психическое состояние Хельги Суэн.

«Господи-и-и… Что я несу?! Слышала б меня Хельга. Ну да ладно!»

Ганс настолько увлекся, что уже был не в состоянии остановить поток негатива, изливающегося из его уст на Хельгу.

Человек в черном плаще опять резко прервал его:

– Это дорога на Брюгге через таможню, – произнес он, как бы размышляя вслух.

– Да, здесь проходят только с документами, иначе не пропустят. А вот дорога на Амстердам, с которой вы свернули сюда, еще свободна, туда больше всего поток, а потом уходят на юг и дальше.

Ганс долго еще рассказывал бы о проблемах переселенцев, но человек в черном плаще внезапно отвязал вороного, вскочил на него и поскакал обратно – в ту сторону, откуда появился.

– Эх, дурак, загубит коня. Эх, жаль, загубит. Даже толком и отдохнуть ему не дал. Но, может, это и к лучшему, что быстро убрался. А я, хитрец, – отправил его на Амстердам! Ну, Хельга, ты мне должна!!!

Ганс еще долго хвалился бы сам перед собой, радуясь собственной хитрости и смекалистости, если бы не столкнулся с Павлом и Марией. Они с визгом выбежали из дверей. За ними спешила собака Лиса.

– Черный человек! Черный человек! – в ужасе кричали дети, пока не скрылись за поворотом дороги, ведущей в сторону Белой башни, и их голоса не растворились в шуме начавшегося проливного дождя.

Глава десятая
«Не смотри ему в глаза!»

Дождь лил стеной как из ведра. Павел крепко держал Марию за руку, но периодически то он, то она поскальзывались и падали в жидкую грязь. Тут же вскакивали и продолжали бежать в направлении башни.

Вот наконец показались главные ворота. Стало резко темнеть. Низкий тяжелый туман с проливным дождем накрыл территорию крепости, бурным потоком затопляя развалины жидкой глиной. Грязевой поток смывал детей, оттаскивал их обратно от ворот, и они, падая, уже не могли подняться из-за промокшей от дождя и глины одежды. Собака Лиса, полностью измазанная грязью до кончика носа, жалобно скуля, изо всех сил цеплялась лапами за скользкую поверхность и всё больше отдалялась от детей, уносимая куда-то в сторону параллельным потоком. Дети сидели в грязной воде и, уже не имея возможности сопротивляться, крепко держались за руки, скатываясь с возвышенности крепости вниз, к дороге – как с ледяной горки.

Вдруг чьи-то сильные руки подняли ребят высоко-высоко и кто-то крепко прижал их к груди.

– Папа!!! – радостно воскликнули дети, узнав в сильном высоком человеке своего отца. – Лиса! Спаси Лису! – закричали они.

Где-то недалеко раздавался скулящий собачий лай.

В скором времени спасённая Лиса была поднята из грязи и передана в счастливые объятия Марии. Высокий мужчина с детьми и собакой на руках благополучно преодолел бурные дождевые потоки, прошел территорию крепости, приблизился к дверям Белой башни и постучал в нее ботинком. Дверь распахнулась, и мужчина со спасёнными на руках вошел в здание.

Радость матери Нины, Хельги Суэн, Даны, слуги Жана, конюха Париса и его детей, Анны и Якова, не имела предела. Они наперебой восторженно кричали, обнимали, целовали детей – и всё это время делились своими эмоциями и переживаниями. Тут же растопили камин. Собаку Лису завернули в сухие тряпки, и она, свернувшись клубком, быстро уснула под треск веселых угольков. На столе появилась вкусная горячая еда. Промокших деток переодели во всё сухое и чистое. Яков и Анна весело щебетали вокруг своих друзей.

На протяжении всей этой радостной суеты Мария с Павлом, как заговоренные, всё повторяли и повторяли, глядя каждому в лицо и пытаясь донести важное известие: «Черный человек! Черный человек!» Над ними все подшучивали, мол, игра уже закончилась, завтра поиграете еще. Все смеялись и вымаливали у Марии с Павлом обещание, что за территорию крепости без разрешения они не сунутся БОЛЬШЕ НИКОГДА, БОЛЬШЕ НИКОГДА…

Громкий требовательный стук во входную дверь прервал щебетание счастливого семейства. Счастливцы притихли. Кому это понадобилось в такую непогоду? Никто не изъявлял желания пойти и открыть дверь. Все только удивленно оглядывались друг на друга. Стук в дверь повторился с еще большей силой и настойчивостью.

– Не открывайте! – в испуге закричали Мария и Павел. – Это… Это…

– Кто бы это ни был, – прервала Хельга испуганные вскрики детей, – нехорошо держать под дождем путника. Я сама открою, – и она уверенно направилась из каминной в прихожую.

Послышался звук отодвигаемого засова и скрип медленно открывающейся двери. Кто-то вошел в прихожую и направился в каминную залу.

В проеме дверей появился человек в длинном, до пят темном плаще, с капюшоном на голове, что полностью скрывал лицо. Плащ был мокрым от дождя и при свете догорающих свечек на столе казался черным.

Мария и Павел в испуге закричали.

– Так, детвора, тихо, это я! Добрый вечер! – Человек в плаще откинул с головы капюшон, и все узнали хозяина трактира. – Это я, Ганс!

Он не спеша прошел в центр залы, приблизился к сидящим за столом, внимательно всех оглядел и обратился к Нине и Александру:

– За вами сегодня приходил странный человек.

– Это Черный человек, – Мария и Павел перебили Ганса и стали наперебой рассказывать о происшествии, – мы вам пытались рассказать, но вы нас не слушали.

– Так, детвора, спокойно. Я сейчас сам всё подробно расскажу.

И Ганс в подробностях поведал, как странный человек огромного роста в черном плаще, с капюшоном на голове, полностью закрывающим лицо, появился в трактире и как он, Ганс, хитростью отправил его на другую дорогу, ведущую в сторону Амстердама.

– Как только дождь немного поутих, я тут же поспешил к вам. Примерно часа через три дождь совсем стихнет. Когда этот человек доберется до границы Амстердама, он узнает, что вы там не проходили, и наверняка разгадает мой обман. Тогда вернется сюда. Скорее всего, по дороге обратно где-нибудь переночует – даст отдых себе и своему вороному. Так что не раньше девяти утра будет здесь. Это самое меньшее.

Новость повергла всех в шок.

Молчание прервала Нина:

– Рано или поздно это должно было случиться. Давайте не будем обсуждать при детях создавшуюся ситуацию и пугать их. Я отведу их в спальню и приму дальнейшее решение, – последние слова были обращены непосредственно к Александру. Затем она обратилась к Марии с Павлом: – Попрощайтесь с друзьями и отправляйтесь к себе в комнату. Вам нужно отдохнуть перед дорогой.

Прощание было недолгим. Дети обнялись. Каждый из них интуитивно чувствовал, что они, скорее всего, больше никогда не увидятся. Мария и Павел отличались высоким ростом. Анна, Яков и Жан, несмотря на то, что были на два года старше Марии с Павлом, были ниже и буквально утонули в их объятиях.

– Прощай, Мария! Я всегда буду помнить тебя! – тихо сказала Анна на ушко девочке, и большая крупная слеза скатилась по ее щеке.

– И я всегда буду помнить тебя, Якова и Жана… – тяжелые соленые слёзы ручьями лились по детским щекам.

Пятеро ребятишек, обнявшись, образовали сплоченный круг из сцепленных рук. Они соприкоснулись головами друг с другом, как заговорщики, и Яков тихо произнес – так, чтобы было слышно только им, детям:

– Помните: что бы ни случилось – не смотрите ему в глаза.

Круг цепких детских рук разомкнулся. Нина взяла за руки Марию и Павла и вывела их из комнаты.

Глава одиннадцатая
Сон

– Мамочка, у тебя самые красивые волосы, – тихим шёпотом произнесла Мария и кончиками пальцев дотронулась до маминых светлых волос, струящихся по плечам.

Нина, наклонившись к лицу Марии, так же тихо произнесла:

– Дорогая моя доченька, ты должна уснуть. Постарайся. Нас ожидает долгий путь. Я разбужу тебя и Павла очень рано. – Она ласково погладила Марию по щеке и нежно поцеловала: – Смотри, твой брат уже спит, и ты спи, солнышко мое!

Мария внимательно рассматривала лицо матери. Нина обладала необыкновенной природной красотой: нежная бело-розовая кожа, зеленый цвет глаз, переходящий в светло-карий оттенок, скульптурные мраморные черты лица, светло-русые волосы, необыкновенно красивые тонкие руки с точеными пальцами. Весь ее облик был живым воплощением скульптур богинь из древних мифов и легенд. И к этому царственному облику – мягкий добрый характер. Она путешествовала уже достаточно давно, была лишена комфорта и ухода, и эта жизнь, наполненная постоянными переживаниями, страхами, конечно, оставила следы и на ее внешности. Она была слишком худой и несколько нервной, постоянно сдерживала себя, как чересчур сильно натянутая скрипичная струна, готовая вот-вот лопнуть.

На лице Нины лежал отпечаток грусти и усталости. Прежде чем заснуть, Мария любила играть с ее роскошными волосами. При этом ее не покидало чувство, что, когда она дотрагивалась до матери, прикосновение к ней проходило через тонкое, невидимое глазом, совсем не материальное Нечто, не объяснимое словами. Это Нечто было настолько хрупким и тонким, что от соприкосновения с ним у Марии что-то сжималось в душе и хотелось плакать.

– Мамочка, я люблю тебя… – прошептала она и погрузилась в сон.

Необыкновенно легкое ощущение возникло в ее маленьком теле. Она, как пушинка, поднялась над кроватью и полетела. Промчавшись сквозь закрытую дверь и далее – из подвала по ступенькам вверх, ещё выше, она оказалась над Белой башней.

«Я лечу… как это здорово!!! Я умею летать! Почему я не знала об этом раньше? – удивилась Мария. – Ведь это так просто…» И ей захотелось подняться еще выше. Мария полетела высоко-высоко, откуда Белая башня и развалины крепости показались ей такими маленькими – будто игрушечными.

«А что там дальше?» – только подумала она, как вдруг поняла, что устремилась в некую невидимую даль. Всё дальше и дальше. Внизу она едва различала какие-то дороги, холмы, деревеньки. Затем впереди показалось множество радужных огоньков.

«Хочу туда… Что там? Как много огней и света!» – Мария устремилась вперед, восторгаясь разворачивающейся перед ней картиной. Она опустилась пониже, чтобы разглядеть огоньки, и вдруг поняла, что все они – это огромные здания.

«Какие большие дома! Я никогда не видела таких! Я не знаю этого города… ах нет, я знаю этот город! Вон тот дом – он мне знаком. И эта дорога мне знакома. И вот окно – это же мое окно!»

Мария влетела сквозь окно в помещение и вдруг ясно осознала, что она бывала здесь много раз и ей тут всё известно. Вот старинное зеркало на стене, вот большой черный музыкальный инструмент на трех ножках. За роялем сидела молодая женщина и перебирала пальцами клавиши. Что-то знакомое почудилось Марии в ее внешности. Вдруг она узнала ее: «Это я! Ведь это я!!!»

Такое открытие совсем не испугало девочку, а, наоборот, вызвало бурю восторга, как восхищаются фокусником, который удачно исполнил сложный фокус. Мария, рассмеявшись, повернулась в воздухе к старинному зеркалу на стене, обрамленному резной деревянной рамой цвета черной вишни. В зеркале она увидела отражение комнаты: мягкий диван, полки с книгами, длинный черный рояль, картины на стенах и себя – совсем взрослую, за роялем.

«Это я… это всё мне знакомо, до боли знакомо…»

Вдруг отражение в зеркале заполнилось облачным туманом, и она увидела безлюдную дорогу, уходящую вдаль. Дорога шла по холмам, по какой-то пустынной местности – грязная, размытая дождем. И только свет от ярко-желтой луны, периодически скрывающейся за быстро бегущими облаками, не давал ночному тоскливому пейзажу полностью погрузиться в черноту.

Дул промозглый, холодный ветер. Где-то вдали появилось красное зарево, предвещая скорый рассвет. По дороге медленно передвигался усталый всадник, закутанный в черный плащ, с капюшоном на голове.

«Это… это же… Черный человек! – внезапное осознание повергло Марию в ужас. – Нет… нет… это всего лишь сон», – вспомнила она.

– Мария, проснись! Мария, проснись! – чей-то настойчивый голос звучал всё ближе и ближе. – Мария, проснись! – голос Нины окончательно вернул ее в реальность. – Все уже одеты. Я дала тебе возможность поспать подольше. Быстро одевайся, дорогая моя! Все уже готовы. Мы уходим.

Глава двенадцатая
Прощание

Было сырое, промозглое раннее утро. Снег тихо падал большими хлопьями на заледеневшую глинистую почву, покрывая ее белоснежным ковром. Ветер утих.

У дверей Белой башни стояла телега, запряженная белогривой молодой лошадью. Рядом с повозкой бегала собака Лиса, тревожно поглядывая в сторону повозки и грустно поскуливая. Все члены семьи: Александр, Нина, Мария и Павел – уже сидели в телеге на соломе. В теплой одежде, укутанные шерстяными платками – не то что раньше, когда только появились в этих местах. К ним подошел слуга Жан – удостовериться, что все в сборе и можно ехать. Затем он сел на место возницы, и после его указующего знака лошадь тронулась медленной, осторожной поступью по заледеневшей дороге в направлении главных ворот. Собака Лиса бежала перед повозкой.

Мария, крепко прижавшись к матери, старалась в последний раз разглядеть древние развалины, покрытые белоснежным покровом. Лошадь медленно прошла мимо двух скрипучих высоких башенок, возвышающихся над развалинами. Девочка вспомнила, как они, дети, так весело играли среди этих таинственных стен и всё казалось безмятежным, полным покоя и радости. Две маленькие высокие башни как будто тоже прощались, тихо перешёптываясь и еле заметно покачиваясь в разные стороны.

Телега выехала за ворота, проехала дальше вперед и оказалась на главной дороге, на перепутье: налево – к трактиру, направо – путь в неизвестность. Они повернули направо, проехали еще немного – и внезапно уперлись в повозку с тряпичным верхом…

Мария услышала знакомые голоса. Это Хельга Суэн, Ганс, Дана и Парис подошли к ним, неожиданно появившись из темноты.

– Ну вот, наконец-то, а то мы заждались, – низкий трубный голос Хельги обрадовал Марию.

– Хельга, я боялась, что не попрощаюсь с тобой!

– Не волнуйся, моя дорогая, мы все здесь. Мы ведь должны вас проводить и быть спокойны.

И, уже обращаясь к Александру с Ниной, Хельга открыла свой ридикюль, достала небольшой пакет и сверток и отдала всё это Александру:

– Здесь документы на имя Париса и Даны Суэн, а также их двоих детей. Теперь эти бумаги ваши. Слава богу, что мы всё успели сделать. Скажите детям об их новых именах, как о дополнении к своим, чтобы не возникало подозрений. Здесь же письмо моей приятельнице и адрес в Брюгге, где вы сможете остановиться. В этом свертке вам еда в дорогу. Да, и вот еще что…

Хельга слегка распахнула свой плащ Наполеона, обнажив под ним белое шелковое платье, и сняла с шейного шнурка маленький темный мешочек.

– Нина, возьми… это те немногие драгоценности, которые оставались у меня. Вам они пригодятся, – и Хельга вложила мешочек в руку Нины.

Та попыталась воспротивиться, однако Хельга тем же требовательным голосом пресекла все возражения:

– Не спорь… Это не тебе… это детям.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Закомара – в русской архитектуре полукруглое или килевидное завершение наружного участка стены, воспроизводящее своими очертаниями прилегающий к ней внутренний цилиндрический свод.

Вернуться