Жюльетт Сапфо
Египтянин. Путь воина

«Дай мне твои руки, что держат твой дух,

Чтобы я смог принять его и жить им.

Называй меня моим именем вечно – а мне

Без тебя всегда чего-то будет недоставать»

Из надписи на могиле в Долине царей.

Первая часть: « Саис »
1

Над красной, раскалённой от солнца долиной дрожал, переливаясь и струясь, знойный воздух. Верхушки пальм и корявые ветви сикоморов, росших по берегам Великой реки («итеру аа»), которую позже назовут Нилом, были покрыты таким слоем пыли, что их было трудно отличить от песка пустыни. Над Та Кемет¹ пронёсся палящий жгучий ветер, который дул почти пятьдесят дней, поднимая в вихрях тучи пыли и песка. И теперь посеревшая поникшая зелень деревьев и трав, и сухая, растрескавшаяся земля, и обессилевшие от зноя и пыли люди и животные – всё жаждало влаги. На смену шему – самому страшному для жителей страны времени года – уже шёл благословенный ахет. А с ним и спасительный северный ветер, который сдувал пыль и освежал от зноя всю долину.

Солнце уже клонилось к горизонту, но от земли по-прежнему исходил горячий пар, духота становилась невыносимой, и в ней – ещё более плотными испарения потной толпы, двигавшейся по полузасыпанной песком дороге. Поднимая клубы пыли, рабы – полуголые, наголо остриженные, изнеможённые – тянули от реки к храму огромные сани с грузом каменных плит. Время от времени раздавались вскрикивания и хлёсткие удары плетей из гиппопотамовой кожи, которыми надсмотрщики подгоняли невольников.

Солнечные лучи заскользили по стенам недостроенного храма, по его гигантским пилонам и колоннам, проникли внутрь святилища, выхватывая из темноты треугольник двери и покрытый барельефами каменный массив. Нежно-розовыми тонами окрасило предзакатное солнце глыбы гранита, базальта и алебастра, громоздившиеся у стен храма, и уже отделанные колонны, вокруг которых было множество осколков и мелкого щебня.

Загорелый мускулистый юноша, одетый в белую набедренную повязку, сидел во дворе храма и следил за изготовлением гранитных блоков, предназначенных для создания обелисков. Взгляд его тёмных продолговатого разреза глаз под густыми, сросшимися у переносицы бровями выражал любопытство и пристальное внимание. Наблюдая за работой каменотёсов, он схватывал каждое движение, каждый изгиб человеческого тела. По выражению его лица было видно, как его изумляло и приводило в восторг это разнообразие форм, положений, поворотов. Он был так увлечён своими наблюдениями, что не сразу обратил внимание на окликнувший его голос.

– Ренси, – уже громче повторил один из мастеров, работавших при храме, – тебя зовёт зодчий!

Нехотя, с усилием Ренси оторвался от увлёкшего его занятия и направился к небольшому деревянному дому, где временно, пока шло строительство храма, жил руководивший всеми работами зодчий Анху.

Отец Ренси был придворным писцом и вместе с немалым наследством завещал ему свою профессию. Он постоянно твердил сыну, что должность писца – самая лучшая, потому что писец всегда начальник, его почитают и боятся. Свою уверенность он подкреплял изречением из книги поучений «Кемит»: «Что касается писца, который имеет какую-либо должность в столице, то он не будет в ней бедным». Дав сыну блестящее образование, он не сумел, однако, убедить его в превосходстве своего ремесла над другими. Ренси, ещё в детстве, глядя на рубивших гранит мастеров, изнывал от желания познать сущность камня, овладеть секретами ваяния. Стать скульптором, лучшим из лучших, – ничего большего он не хотел. Художник изображал человеческую фигуру в красках, ваятель – в камне, но, по мнению Ренси, созданное ими было одинаково безжизненно, лишено движений, чувств. Ренси же стремился в созданное им творения из камня вдохнуть жизнь. Стремился оправдать значение имени, которым египтяне издавна называли скульптора: «тот, кто создаёт жизнь»…

Зодчий Анху сидел на циновке за низким столом, сложив перед собою руки, большие, натруженные, с въевшейся в трещины серой каменной пылью; его широкое, с крупным орлиным носом лицо выражало суровость.

Сгибаясь в пояснице, Ренси неуклюже поклонился.

Продолжая хранить молчание, зодчий выложил на стол папирусный свиток и жестом предложил Ренси ознакомиться с его содержанием. Ренси развернул свиток и, увидев печать одного влиятельного саисского вельможи, начал читать. Вельможа, состоявший в тесных отношениях с жреческой коллегией, возмущался тем, что скульптор Ренси, работая над изваянием племянника фараона, принца Танутамона, пренебрёг установленными формами и пропорциями.

Канон требовал воплощения в изображении идеального, не имеющего примет возраста облика. Согласно этого канона статуи подчинялись неизменным правилам: левая сторона была зеркальным отражением правой, голова поставлена прямо, губы плотно сомкнуты, глаза широко открыты, взгляд устремлён перед собой. Ренси отошёл от передавашихся из века в век правил и придал статуе Танутамона портретное сходство, отобразив неповторимые, присущие лишь ему черты. Подстрекаемый жрецами, которые ревностно следили за тем, чтобы художники и скульпторы следовали установленным канонам, вельможа предлагал Ренси оставить мысли о «богохульном» ваянии, иначе оно обернётся для него настоящей бедой.

Ренси прочитал донос с невозмутимым видом и передал его обратно зодчему, который всё это время внимательно наблюдал за ним.

– Ты понимаешь, Ренси, если бы не уважение к твоему отцу, – да снизойдёт на него благодать Осириса! – я должен был бы немедленно избавиться от тебя, – заговорил Анху, поднимаясь из-за стола. – Ты умеешь трудиться и делаешь это с любовью и сноровкой. Я допускаю, что из тебя получится превосходный скульптор, но вместе с тем советую не пытаться своими нововведениями затмить славу Аменхотепа, сына Хапи².

– Никогда не помышлял об этом, – спокойно ответил Ренси.

Анху слегка наклонился, чтобы заглянуть ему в глаза.

– Боги избрали тебя, наделив талантом ваятеля, чтобы ты служил им, прославляя их величие и бессмертие фараонов. Помимо этого, у тебя есть упорство. Но вместе с тем тебе присуще чувство превосходства над другими, что рождает непримиримость с чужим мнением. Подозреваю, что ты способен на опрометчивые и крайне рискованные поступки.

Ренси молча смотрел на зодчего; взгляд его глубоких карих глаз был мрачен.

– Ваятель властвует над временем, – продолжал Анху, – в его силах прибавить лет своему герою или же убавить. Но существуют незыблемые правила, от которых не смеет отступать ни один, пусть даже самый талантливый и прославленный, ваятель.

Анху выдержал паузу и прибавил с укором:

– Морщины, которыми ты избороздил чело статуи его высочества, выдают его подлинный возраст и делают его облик более угрюмым.

Наконец Ренси, поняв, что нужно как-то оправдаться перед зодчим, терпеливо пояснил:

– В то время, как я работал над изображением принца, он был чем-то крайне удручён, и мне захотелось в камне отразить состояние его души.

– И ради этого ты пренебрёг канонами, – вставил Анху.

– Ваятель не канонист, – твёрдо возразил Ренси, – это привилегия жрецов. Ваятель должен создавать нечто новое, опираясь на традиции, но не повторяя их!

Ему показалось, что в глазах зодчего что-то дрогнуло, но в следующее мгновение взгляд его принял прежнее выражение.

– Ренси, я оказался в трудном положении, – сказал Анху, подойдя к юноше вплотную и положив руку ему на плечо. – Я преклоняюсь перед твоим талантом, я готов предоставить в твоё распоряжение любой камень, но не имею права идти против воли жрецов. Я вынужден отстранить тебя от твоего любимого занятия. С завтрашнего дня ты будешь заниматься росписью потолка во внутреннем святилище.

– Синее небо, жёлтые звёзды, парящие коршуны, – с усмешкой проговорил Ренси, не пытаясь скрыть досаду.

– Работа с восковыми красками, – уточнил Анху. И, учитывая упрямый и непокорный нрав ученика, на всякий случай напомнил: – О камне пока придётся забыть.

Наступила тишина, нарушаемая лишь доносившимися с улицы ударами молотков о каменные глыбы.

Внутри у Ренси всё кипело от негодования, однако из уважения к зодчему он промолчал. И всё же самолюбие его было уязвлено. Неужели даже Анху не признаёт его правоту?

С чувством горького отчаяния Ренси стиснул зубы и повернулся, чтобы уйти, но ноги не слушались его. Он снова взглянул на зодчего, пытаясь поймать его взгляд, не теряя надежды уговорить старика.

– Нет, Ренси, я тебе уже ничем не могу помочь, – ответил на его немую просьбу Анху и, моргнув, отвёл глаза.

2

На следующее утро Ренси приступил к своей новой работе – росписи внутреннего помещения храма. Хотя это занятие не приносило ему столько радости и удовольствия, сколько ваяние, он увлёкся им и даже не заметил, как наступил вечер. Придирчивым взглядом он осмотрел выполненную часть работы и собирался спускаться с лесов, как на пороге храма неожиданно возник невысокий коренастый человек. На нём была рубашка из тонкого льна, перетянутая по талии широким поясом и спускавшаяся ниже колен мягкими складками; грудь украшало массивное золотое ожерелье, отделанное бирюзой, сапфирами и лазуритом; поверх парика был повязан полосатый клафт, концы которого падали на плечи. Ренси узнал саисского номарха Нехо.

Но девушку, которая сопровождала Нехо, тоненькую и хрупкую, словно стебелёк лотоса, Ренси видел впервые. Она сразу же завладела его вниманием, так что он, не таясь, жадно, разглядывал её. Ничто – ни самая мелкая черта её облика, ни самая незначительная деталь её одежды – не ускользнуло от намётанного острого взгляда опытного ваятеля. Ослепительно-белое льняное одеяние обтягивало её узкие бёдра, маленькую грудь и длинные стройные ноги в сандалиях с застёжками из жемчуга. Небольшая диадема, также усыпанная жемчугами, украшала её голову, и из-под неё ниспадали на точёные плечи густые чёрные кудри. Лицо у девушки было круглое, с чуть заострённым подбородком, с мягко очерченным носом, пухлыми губами и большими раскосыми глазами.

Ренси с трудом отвёл взгляд от милого, показавшегося ему волшебным видением, существа, и разлепив губы, едва владея голосом, спросил у подмастерья:

– Кто это?

– Разве ты не знаешь? – удивился тот. – Это же господин Нехо, владетель Саиса и Мемфиса!

– Нет, я говорю о девушке.

– А, Мерет! Это любимая племянница Нехо, в последнее время он с ней ни на день не расстаётся…

– Мерет, – повторил Ренси, впервые произнося девичье имя с каким-то тайным восторгом. – Мне кажется, в ней есть примесь кушитской³ крови. У неё такая тёмная кожа…

– Ты не ошибся: Мерет – побочная дочь фараона Тахарки, да будет он жив, невредим, здоров. – Подмастерье приблизился к Ренси и тихим голосом прибавил: – Говорят, Нехо подложил свою сестру под фараона, чтобы быть ближе к трону. Бедняжка умерла родами, и теперь наш номарх все свои надежды возлагает на Мерет…

Между тем Нехо остановился недалеко от того места, где работал Ренси, и заговорил с Ипи, правой рукой зодчего Анху. Ипи принялся что-то объяснять, а потом вскинул голову и, глазами отыскав притаившегося на лесах Ренси, поманил его выразительным жестом. Ренси не оставалось ничего другого, как подчиниться, и он, спустившись вниз, побрёл к поджидавшему его в явном нетерпении Нехо. Чем ближе он подходил, тем сильнее стучало у него сердце, тяжелее становилась поступь и учащённее дыхание: ведь рядом с Нехо стояла Она!

В какой-то миг Ренси встретился взглядом с глазами Мерет, которые вблизи были вовсе не чёрными, как он думал, а удивительно синими, почти фиолетовыми. Ему показалось, что она посмотрела на него с любопытством, и от этого он разволновался ещё сильнее. Он даже не сразу понял, что Нехо уже о чём-то рассказывает ему.

– Таким образом, – только повысив голос, Нехо сумел наконец привлечь внимание юноши, – ты должен покинуть Саис и на моей барке добраться до третьего порога Великой реки, где находится храм Гемпатон.

Выражение лица номарха, тон, которым были произнесены слова, обращённые к Ренси, не допускали ни малейших возражений.

– Я слышал, строительство храма, о котором идёт речь, завершено. – К Ренси вернулась присущая его нраву строптивость.

Нехо уловил это в его замечании и, надменно вскинув подбородок, холодно проговорил:

– Когда меня заинтересует то, что ты слышал, я тебя спрошу. Тебе поручено работать над коронационной стелой, установленной в храме Гемпатон, и ты должен благодарить меня за то, что я замолвил за тебя слово перед самим фараоном.

– Весьма благодарен. Только я вряд ли смогу оправдать твоё доверие.

– Отчего же? – Изумился Нехо, явно не ожидавший такого ответа.

– Во-первых, я не закончил расписывать стены саисского храма; во-вторых, я не присутствовал на коронации фараона и никогда не видел его, – пояснил молодой ваятель и в заключение прибавил: – Я не смогу придать портрету фараона сходство с его обликом – и вряд ли он будет доволен моей работой.

– Глупости! – сердито прервал его Нехо. – Тебе покажут готовое изваяние фараона, и ты, глядя на него, изобразишь его в момент коронации. Что же касается мнения фараона, то в ближайшее время мы его не услышим.

С последними словами номарха никто не стал бы спорить. Каждый житель Египта в эти дни пребывал в тревоге и напряжённом ожидании. Стоявшая под Мемфисом армия ассирийского царя Ашшурбанипала не оставляла сомнений даже у самого тёмного крестьянина: война с Ассирией⁴ неизбежна. Зато о месте, где скрывался Тахарка, мятежный фараон, бросивший вызов самому царю Ассирии, не знали даже его придворные.

– Всё же я должен признаться, что не готов принять твоё предложение, – как можно вежливее сказал Ренси и, прижав к груди обе руки, поклонился.

Нехо подскочил, как будто его ужалила змея. Его грубое с крупными чертами лицо побагровело от гнева.

– Да кто ты такой, чтобы возражать мне?! – вскричал он, глядя на Ренси испепеляющим презрением взором. – Отчего ты возомнил себя выше, чем другой наёмный работник?

Ренси смотрел на него и словно бы слышал голос своего отца: «Подумай сам, разве благородное это дело – быть ваятелем! Это всё равно что быть слугой: каждый помыкает, каждый волен накричать, унизить. Писец же повсюду окружён почётом и уважением. Смотри, нет должности, где не было бы начальника, кроме должности писца, ибо он сам начальник…»

– При храме трудятся десятки мастеровых, и, если я прикажу любому из них сделать что-то, никто не станет мне перечить! – продолжал между тем Нехо, всё сильнее распаляясь от гнева. – Ты должен подчиниться моему приказу, кем бы ты там себя не воображал!

Подавляя злость, Ренси спокойно ответил:

– Я – не «любой мастеровой». Я подчиняюсь непосредственно его высочеству Танутамону, который нанял меня для работы в этом храме.

Он нарочно выделил слово «этом», давая Нехо понять, что менять своё местопребывание не намерен.

Глаза номарха вспыхнули опасным огнём.

– Немедленно собирай свои пожитки и убирайся вон из Саиса! В конце концов это мой город, и мне одному решать, кому здесь жить и работать, а кому здесь совсем не место. И я не думаю, что принц будет возражать против этого!

С подобным приказом не рискнул бы спорить даже самый упрямый и значительный сановник.

– Как скажешь, господин.

Ренси снова поклонился, как требовал обычай, потом развернулся и, уже не различая ни лиц, ни дороги, вышел из храма.

Придя к себе в каморку, которая служила как место для ночлега, Ренси начал собирать вещи. На сердце у него было тяжело; к горлу подступил тугой комок, и противно защипало в глазах. Однако гнев его был сильнее обиды. Он ценил свой дар, гордился им, он привык принимать восхищение людей и потому обращение Нехо воспринял как жестокое и незаслуженное оскорбление. И надо же такому случиться, что свидетельницей его унижения стала Мерет!

Ренси был так занят своими переживаниями, что не услышал, как дверь отворилась и к нему вошли.

– Скажи мне правду, отчего ты отказался работать над стелой?

Слова, которые раздались за спиной у Ренси, были произнесены тихим голосом, но юноша, услышав этот голос, вздрогнул как от грома.

Девушка, о которой он только что думал, стояла так близко, что Ренси ощутил тепло её тела и волнующе-сладкий запах её волос. Смущённый её неожиданным появлением, он не мог произнести ни слова – язык у него словно прирос к нёбу.

– Неужели для тебя вправду так важно увидеть человека своими глазами прежде, чем приступить к созданию его образа в камне? – продолжала Мерет своим удивительно нежным голосом. – Неужели это и есть причина твоего отказа?

Ренси выпрямился.

– Я отказался, потому что Нехо был непозволительно груб со мной! Но я не его раб и не позволю ему так обращаться со мной.

– Ты очень горд! Я видела твои изваяния и уже тогда подумала, что такую красоту мог создать только человек, знающий себе цену, – сказала Мерет, с острым интересом разглядывая юношу. И вдруг, погрустнев, прибавила: – Мастер Ренси, мне будет жаль, если ты уедешь из Саиса…

Ренси промолчал, не зная, что сказать.

Не получив от него ответа, Мерет смущённо опустила глаза, прикрыв их пушистыми ресницами. Её тонкие трепетные пальцы скользили по крышке бронзового ларца, в котором хранились письменные принадлежности, доставшиеся Ренси от отца. Она хотела создать видимость, будто её заинтересовал украшавший ларец орнамент, но было ясно, что в этот момент мысли её далеки от искусства.

– Если бы ты остался в Саисе, мы, возможно, могли бы подружиться, – снова заговорила Мерет, не меняя позы и даже не глядя в его сторону.

Ренси не верил своим ушам. Разве такое бывает? Никто прежде не говорил ему таких слов, и уж тем более он не ожидал их услышать от девушки, да ещё дочери фараона.

– Подружиться? – переспросил он, пряча за спину как-то сразу вспотевшие ладони.

– Не думала, что моё предложение так поразит тебя. – Мерет как будто обиделась. – Я здесь недавно и нуждаюсь в друзьях. Мне кажется, ты тоже нуждаешься в них.

– Странно, что дочь фараона чувствует себя одинокой, – заметил Ренси изменившимся голосом; лицо его помрачнело. – А, впрочем, он же оставил не только свою семью…

После его последних слов столь уловимое мгновение назад волшебство вдруг растаяло, улетучилось бесследно.

– Мне кажется, ты не очень-то уважительно отзываешься о фараоне, – сказала Мерет, принимая величественный вид.

– Как всякий верный обычаям предков египтянин, – начал было Ренси, но девушка отмахнулась от него.

– Я догадываюсь, о чём ты хочешь говорить – всё это я слышала уже много раз. Но позволь спросить, разве не фараоны кушитской династии принесли Та Кемет мир и процветание? Разве не они сохранили независимость страны от самого Куша, их родины? Тебе, должно быть, известно, как много сделал для египетского народа Шабака, основатель кушитской династии…

– Гор Хент-эн-Метри покровительствует лишь фараонам египетского происхождения, – Ренси возвысил голос, не дав ей договорить, – в противном случае Та Кемет ждут смуты и кровопролитие. Тахарка, коему отданы в правление престолы Обеих Земель, возмутил народ против ассирийских наместников, навлёк беду на всю страну, а сам скрылся. Чужеземцы заполонили окрестности Мемфиса, жаждут крови, вымещая злобу на мирном населении. А где же мудрый кушитский воитель, наделённый всемогущим Ра искусством без промедления одолевать своих врагов? Где, за чьими спинами он прячется?

В чудесных фиалковых глазах Мерет вспыхнул гнев – они сразу потемнели, стали совсем чёрными.

– Не смей так разговаривать с дочерью фараона! – вскричала она. – Ты уже нажил себе врага в лице номарха Нехо, моего дяди! Неужели тебе нужно поссориться ещё и со мной?

– Полагаю, размолвка с каким-то мастеровым не слишком огорчит дочь фараона? – не без едкой усмешки огрызнулся Ренси.

В бездонных зрачках глаз Мерет полыхнуло пламя.

– Я ошибалась, когда думала, что мы могли бы стать друзьями, – холодно проговорила девушка и, вскинув подбородок, направилась к двери.

Когда Мерет ушла, Ренси побрёл к ложу и, повалившись на него, уткнулся в подушку пылающим лицом. Он злился на себя за ту невероятную способность настраивать против себя людей, из-за которой всегда пребывал в одиночестве. Эту черту его непостоянного характера мать Ренси называла заносчивостью, а отец видел в этом твёрдость духа.

Что же теперь делать? Куда идти? – спросил у себя Ренси, поднимаясь.

На улице было свежо. Надоевшая за день жара укрылась где-то далеко за горизонтом вместе с золотоносным Амоном-Ра до рассвета. В этот час окраина Саиса с разбросанными среди пальмовых рощ домами выглядела безлюдной. В свете луны глыбы белого мрамора светились, словно были совсем прозрачными, а плиты из хатнубского алебастра сияли молочной белизной.

Ренси замер, очарованный этим волшебным сиянием, и долго был не в силах сдвинуться с места.

– Пожалуй, всё же придётся попросить прощения у того, кто меня оскорбил. И только ради того, чтобы мне позволили снова заниматься любимым делом, – вслух подумал Ренси и нахмурился, злясь на себя самого. Уж себе-то он мог бы не врать: он хотел остаться в Саисе не только ради своей работы, но больше – из-за Мерет.

Он совершил бы насилие над собственной гордостью и искал бы встречи с Нехо, если б судьба не подарила ему ещё одну удивительную встречу.

– Мастер Ренси! Ты всегда разговариваешь сам с собой? – Таким было начало нового знакомства.

3

Дувший с моря ветер не унимался, мешая барке двигаться вверх по течению; по мутной зелёной от перегнивших растений поверхности Великой реки бежали, настигая одна другую, короткие сердитые волны.

Тяжёлые вёсла мерно поднимались и опускались; ливийские гребцы – рослые сильные мужчины в деревянных колодках – низкими голосами пели песню, слова которой были понятны только им. Под эту песню забывалась усталость и слаженней становились движения: раз-два, раз-два…

Качка было едва ощутима, что позволяло пассажирам судна вести беседы на палубе, наслаждаясь прохладным, насыщенным речной влагой воздухом.

– Я изучил походку мужского изображения и осанку женского, поднятие руки у поражающего бегемота и поступь бегущего, научился изображать, как глядит око и какие мысли сокрыты под челом, – рассказывал Ренси собеседнику, при этом не глядя на него: печальный взор юноши был устремлён к берегу.

Мимо проплывали убогие хижины, развалины какого-то храма с ещё сохранившимися пилонами, пальмовые рощи; на прибрежных склонах пастухи пасли стада быков и баранов.

– Мастер Гертисен, у которого я учился искусству ваяния, говорил: « Глаза видят, уши слышат, нос обоняет воздух; они доводят воспринятое до сердца; оно даёт всему умозаключение; язык повторяет задуманное сердцем. Так совершается всякая работа, всякое мастерство, творчество рук». Стихотворец, живописец, зодчий, ваятель должны быть людьми наблюдательными, тонкими, с чутким сердцем и богатым воображением… – Ренси прервал свою речь, когда к нему подошёл разносчик пива, от которого он отмахнулся небрежным нетерпеливым жестом.

Собеседник Ренси также отказался от пива. Но не столько потому, что был увлечён беседой с молодым ваятелем, а скорее по той причине, что любимый напиток египтян был ему не по вкусу. Вот если бы ему предложили сейчас чашу доброго хиосского вина, он принял бы её с огромным удовольствием!

– Любой вид творчества – будь то скульптура, живопись или стихосложение – это дыхание жизни, – продолжал между тем Ренси, и его лицо светлело, озаряясь внутренним сиянием одухотворённости, – это верный путь к тому, чтобы рассеять мрак невежества и забвения. Творить значит познавать. Познавать культуру народа, его образ жизни, его историю… А ещё творить – значит приносить людям счастье, – да, да, счастье, если даже они видят просто изображение сада с пальмами или мрачную сцену Последнего суда в царстве Осириса…

– Отрадно слышать подобные речи от человека, столь юного годами, – с одобрением заметил собеседник Ренси, вступая в разговор. – Ты не только талантлив, но и мудр. Ты заслуживаешь уважения. Видно, сама Афина-Паллада покровительствует тебе!

– Не каждый в Та Кемет умеет по достоинству оценить талант, – отозвался Ренси глухим голосом; при воспоминании о Нехо лицо его помрачнело.

Неделя прошла с того дня, как он – после ссоры с номархом и знакомства с дочерью фараона – покинул Саис.

–…Мастер Ренси, ты всегда разговариваешь сам с собой?

Услышав незнакомый голос, Ренси обернулся и увидел бородатого человека, облачённого в необычную для египтян одежду: кусок ткани, скреплённый на плечах пряжками.

– Уверен, что никогда не был знаком с тобою, но тебе откуда-то известно моё имя, – сказал Ренси, с любопытством разглядывая незнакомца.

– Мне рассказал о тебе зодчий Анху. Я давно искал встречи с тобой, – пояснил тот. Было заметно, как он с трудом подбирал нужные слова, запинался, морщил лоб.

– Откуда ты? – прямо спросил Ренси у чужеземца.

– Я родом с Самоса, я – эллин. Феодор – так меня зовут, – после этих слов грек протянул египтянину свою жилистую руку.

Рукопожатие его было горячим и крепким.

– Год назад, – продолжал Феодор, – будучи в Мемфисе, я повстречался с зодчим Анху. Он показал мне твои работы. Я хотел сразу найти тебя, но неотложные дела призвали меня покинуть Египет. Однако я взял с собой на Самос одну из твоих работ, Восхваляющий Ра, и показал её Поликрату. Он был восхищён не меньше меня! Но я говорю это тебе не ради слов благодарности. Дело в том, что я сам ваятель и знаю толк в скульптуре не хуже, чем Креофил – в поэзии.

Ренси смущённо осведомился, кто такой Поликрат.

– Правитель Самоса и известный покровитель искусств! – с гордостью ответил Феодор. – При дворе Поликрата живут и творят одарённые люди: художники, поэты, скульпторы. Он надеется, что я смогу уговорить тебя приехать на Самос, и предлагает тебе участвовать в строительстве храма Геры. Между нами говоря, я и сам занят в этом строительстве. Так что, ты согласен?

Наступила короткая пауза, после которой Ренси настороженно спросил:

– А что я должен буду ваять? Кто станет указывать мне, как и над чем работать?

Ответ Феодора его изумил:

– Ты будешь волен делать то, что посчитаешь верным. В конце концов твой самый лучший наставник – это ты сам!

Раздумывая над его предложением, Ренси задал себе вопрос: в самом деле, отчего бы не принять то, за что любой ваятель ухватился бы не мешкая ни мгновения? Да и в его нынешнем положении появление этого грека означало избавление. Ему не нужно унижаться перед Нехо, не нужно терпеть его высокомерие – у него снова будет его любимая работа, он больше не расстанется с камнем. Кроме того, он будет ваять в своей, никем не навязанной манере! Разве можно желать чего-то большего?..

Однако на рассвете, шагая по улицам Саиса рядом с Феодором, Ренси чувствовал себя едва ли не предателем. Он знал, что немало египетских ваятелей странствуют от двора ко двору, от одного покровителя к другому, обретая приличный кров и даже славу. Но он знал также и то, что ни один из них никогда не покидал пределов своей страны…

– Не горюй! – Грек по-дружески хлопнул Ренси ладонью по спине. – На Самосе тебя примут с радостью и должными почестями! Вот увидишь, Поликрат даст тебе всё, что ты пожелаешь.

В ответ Ренси лишь рассеянно улыбнулся. Он вслушивался в долетавшие до него с берега слова песни:

– Привет тебе, Хапи, выходящий из этой земли, / Приходящий, чтобы напитать Та Кемет сокровенной сущностью. / Созданный богом Ра, чтобы напитать весь скот, / И напоить пустыню, отдалённую от воды…

Когда последние слова песни, которую пел хор высоких чистых голосов, замерли где-то вдалеке, Феодор вдруг сказал:

– Если ты спросишь, что меня поразило больше всего в этой стране, я отвечу: Нил! Поистине, это божественная река! И поистине справедливы слова этой песни: Египет создан Нилом и существует благодаря ему.

Ренси быстро взглянул на грека:

– Ты успел полюбить эту землю, не так ли?

– Мы, эллины, быстро привыкаем к земле, на которой приходится жить, но никогда не забываем, откуда мы родом, – с гордостью ответил Феодор. – Наши боги, обычаи, культура всегда с нами, в сердце каждого из нас.

– Я слышал, эллины любят странствовать по миру больше, чем любой другой народ. Египтяне же ненавидят жизнь на чужбине, – отозвался Ренси с горьким отчаянием.

Он умолк, до хруста в пальцах сжав кулаки.

Неужели, неужели разлука с родиной неизбежна?.. Смогу ли я избавиться от тоски по земле своих предков, смогу ли без сожаления войти под чужой кров? И – смогу ли забыть Мерет?.. – думалось ему.

А вскоре он уже следовал за Феодором на самосский корабль, который поджидал их в порту. Палуба, на которую Ренси ступил, была частью той далёкой и чужой земли, где его ждала новая жизнь.

Подхваченный внезапной волной, корабль качнулся; по знаку кормчего подняли паруса. Ренси вздрогнул от неожиданности, когда прямо над ним с тяжёлым хлопанием развернулась толстая холстина, наполнившаяся ветром. Корабль резко накренился и затем пошёл, оставляя пенный след, ныряя и раскачиваясь, по заданному курсу.

Ренси старался не терять из виду очертания портовых складов, неровную полосу берега, но вот всё отступило в последний раз – и море плотно сомкнуло свои воды. Ветер крепчал; всё круче и круче становились волны, с рокотом разбивавшиеся о борта судна; пенные брызги окатывали гребцов и пассажиров корабля.

Ренси собирался покинуть палубу и спуститься в свою каюту, но его вдруг стошнило: он едва успел добежать до борта.

Неожиданно позади корабля, нёсшего Ренси к далёкому Самосу, появилась лёгкая быстроходная барка с одной мачтой и треугольным парусом. Человек, стоявший на самом носу барки, сложив ладони в виде рупора, прокричал во всё горло:

– Эй, на корабле! Мне нужно поговорить с капитаном! Это срочно!

Голос показался Ренси знакомым, и он, побежав ему навстречу, громко спросил:

– Хунануп, тебя ли я слышу?

– Ренси? – удивился в свою чередь человек с барки.

Хунануп был доверенным лицом принца Танутамона; он исполнял обязанности переводчика и, в случае крайней необходимости, тайного гонца. Это был образованный, владеющий пятью языками человек, и Ренси относился к нему с должным уважением.

– Что случилось, Хунануп? – спросил Ренси земляка, когда тот по перекинутому с барки на корабль мостику перебрался на палубу.

– Хочу просить капитана взять меня на борт, – ответил Хунануп, понизив голос. – Я везу послание в Сарды, к лидийскому царю Гигесу от его высочества Танутамона. Войско фараона Тахарки разбито, а он сам бежал в Фивы…

Ренси был потрясён и от волнения невольно приложил к груди обе руки.

– Для чего же принцу понадобился царь Лидии? – спросил он немного погодя.

– Ты же понимаешь, что я не обязан отвечать на подобные вопросы всем любопытным, – холодно ответил ему Хунануп.

Но потом, видимо, вспомнив, что Ренси не отличался болтливостью, смягчился и доверительным шёпотом сообщил:

– Ассирийцы заняли многие города Нижнего царства, оставив там свои гарнизоны. Война не окончена: это только передышка. Его высочество понимает, что фараон нуждается в подмоге, и надеется получить её от Гигеса…

– Кто хотел меня видеть? – раздался зычный голос капитана самосского корабля, и Хунануп устремился к нему.

Ренси успел схватить гонца принца за руку:

– У фараона Тахарки есть дочь… Мерет… Ты знаешь, где она теперь? Что с нею?

– Мерет осталась в Саисе, – после этих слов Хунануп попрощался с Ренси и побежал к капитану.

Молодой ваятель не знал, чем закончился их разговор. Скорее всего, капитан согласился взять гонца на борт своего корабля. За щедрую плату, разумеется: принц Танутамон никогда не скупился, если дело касалось интересов династии.

Никто на палубе корабля не успел понять, что произошло, как Ренси с криком: «Эй, на барке! Подождите! Я с вами!» бросился в воду. Несколько сильных рывков – и его, мокрого, обессилевшего от борьбы с волнами, втащили на борт быстроходной барки.

Самосский ваятель Феодор смотрел вслед прыгавшей по волнам египетской барке взором, полным грусти, досады и вместе с тем понимания.

Я не ошибся в нём, – думал Феодор, – но лучше бы я оказался неправ… Его отчаянная храбрость его же и погубит. Его таланту не суждено расцвесть; его имени не суждено обрести славу; его народу не суждено увидеть новые чудесные творения. А его стране не суждено представить миру великого мастера, опередившего своё время…

4

Всю дорогу, до самого Саиса, Ренси не мог думать ни о чём другом, кроме Мерет и той смертельной опасности, в которой она, дочь Тахарки, сейчас находилась. Успеть, успеть, успеть!.. На главной дороге, которая вела к Саису вдоль Нила, ему приходилось с трудом пробиваться в потоке людей и повозок, двигавшемся навстречу, из города.

Из уст в уста передавали, что ассирийцы скоро будут в городе, что его разграбят, а жителей вырежут вплоть до последнего младенца, – и вскоре по всем улицам и площадям, во всём Саисе от края до края, волной прокатился призыв спасаться бегством. Пробиваться к дворцу правителя было нелегко, так как давка на улицах всё увеличивалась. Порою Ренси приходилось прокладывать себе путь силой, а иногда он прижимался к стене, выжидая, пока очередная толпа беглецов пройдёт мимо.

Наконец он очутился у ворот между двумя колоннами с усечёнными верхушками, или пилонами, стены которых были украшены барельефами и иероглифами. Обычно перед этими воротами, которые вели в дом номарха, толпились солдаты и дворцовая челядь, однако, сейчас здесь не было ни души.

Шатаясь от усталости, Ренси шёл по бесконечно длинной галерее дворца, удивляясь, что так никого и не встретил на своём пути. Огромная резиденция саисского номарха выглядела безлюдной, подозрительно пустой.

Он остановился у одной из колонн и, переводя дыхание, привалился к ней плечом. Время – по секундам, минутам – проходило быстро и незаметно, и Ренси потерял ему счёт. Он не знал, сколько длилось его бездействие, и сомнения в разумности принятого решения постепенно овладевали им. Отвага, решимость и нетерпение покинули его; он уже не совсем понимал, что делать дальше и где искать Мерет. Скорее всего, говорил он себе, она покинула дворец вместе с остальными, и её след отыскать будет непросто: ведь Египет велик…

В какой-то миг ему показалось, что он услышал тихие, но различимые в безмолвии дворца всхлипывания. Кто бы это ни был, он мог подсказать Ренси, где найти Мерет! С этой мыслью Ренси побежал по коридору, потом остановился, чтобы прислушаться и убедиться, что не ошибся, что плач ему не привиделся. Он и не заметил, что стоял теперь у порога женской половины дворца.

Мерет сидела в комнате, выложенной изразцами, на полу среди множества подушек, расшитых золотым шитьём. Маленькая, одинокая, всеми покинутая. Голова её была опущена; она плакала, закрыв лицо руками. При виде девушки сердце у Ренси забилось сильно и часто, но в следующее мгновение сжалось от нежности и жалости к ней.

Мерет услышала его шаги и, подняв голову, провела ладонью по щекам, вытирая слёзы.

– Ренси?! – изумлённо воскликнула она и поднялась навстречу юноше. – Как же я рада видеть тебя снова! Мне было так страшно, так одиноко… Видишь, даже слуги покинули меня…

В свете настенных факелов кожа Мерет казалась бронзовой, прекрасные фиалковые глаза – непроницаемо чёрными. На ней не было ни ожерелья, ни серёг, ни других украшений, и она, в лёгком платье, облекавшем её всю до самых сандалий, походила сейчас на обычную нубийскую девушку. Но для Ренси она была прекраснее и изысканнее всех на свете.

– Неужели все разбежались? – спросил Ренси, с трудом разлепив пересохшие губы. – И рабы, и придворные чиновники, и… сам номарх?

Последние слова он произнёс с насмешкой, как бы намекая на трусость Нехо.

– Мой дядя отправился в лагерь ассирийского царя на переговоры, – пояснила ему Мерет таким тоном, будто оправдывалась за Нехо. – Он хочет просить ассирийцев не входить в Саис и пощадить его жителей. Довольно и кровавой участи Мемфиса… Но во дворце одни не поверили в благоразумие намерений номарха, другие решили, что живым его больше не увидят. Вот и мой отец: защитят ли его боги-покровители? вернётся ли он живым и невредимым?

Мерет вздохнула и склонила голову; густая чёрная прядь упала ей на лицо, скрыв горячий блеск её глаз.

– О Мерет… – прошептал Ренси, у которого от жалости к девушке сжалось сердце. – Я искренне сочувствую тебе и верю, что с твоим отцом не случится ничего плохого.

Мерет промолчала, и Ренси подумал, что она не поверила его словам. Но о чём молчат уста, скажут глаза. Ласковая, хотя и загрубевшая от работы с камнем рука юноши тронула Мерет за подбородок. Подняв ей голову и перехватив её взгляд, Ренси понял, что она не забыла разговор, послуживший причиной их ссоры.

– Послушай, Мерет, я здесь для того, чтобы помочь тебе бежать. Можно достать барку и отправиться в Сиут или Абидос, подальше от этих мест. Тебе нельзя оставаться в Саисе: ты – дочь мятежного фараона. И если ассирийцы войдут в город, ты будешь первой, кого они не пощадят.

– Я останусь здесь, во дворце. Буду ждать возвращения дяди: он теперь – моя семья, – ответила Мерет, не дав Ренси договорить. – Мне некуда бежать.

В её голосе звучала безнадёжность, полная покорность судьбе. Но именно это отчего-то сильнее всего подействовало на Ренси. Позабыв обо всём, что их разделяло, он в неудержимом порыве привлёк девушку к себе и с жадностью приник к её дрогнувшим устам.

Мерет не отстранилась, как можно было ожидать, не оттолкнула дерзкого юношу. Она как будто повиновалась непонятному, новому чувству, который вряд ли сумела бы определить сама. Но это чувство было сильнее всего – сильнее тревоги о судьбе отца, сильнее внушённых с детства правил, сильнее страха перед неизвестным будущим. Она стояла не шевелясь, покорной пленницей обвивших её сильных рук, опаливших её поцелуем губ. Этот дерзкий юноша казался ей сейчас, когда всё вокруг готово было рухнуть, единственной прочной опорой во всём мире.

Несколько бесконечно долгих мгновений простояли они так, прижавшись друг к другу, задохнувшись от слияния губ, и биение их сердец отдавалось в груди каждого из них.

Неожиданно Мерет сделала резкое движение, освобождаясь от объятий Ренси, и, точно пристыженная, опустила глаза. Ренси обернулся и увидел Нехо. За спиной у номарха стояла добрая дюжина вооружённых до зубов шемсу⁵.

– Так, значит, ты вообразил, что тебе всё позволено, как ты захочешь, так и будет, – сказал Нехо, вперив в юношу недобрый, пронизывающий до самого сердца взгляд.

Было что-то зловещее и в выражении его костлявого грубого лица, и в его напряжённой позе. В этот раз Нехо, как и Мерет, был в простой одежде; парик у него съехал набок, а клафт он держал в руках, точно это был обычный платок.

– Мои действия кажутся кому-то неблагоразумными? – отозвался Ренси, пытаясь, и безуспешно, сдержать негодование, которое возникало у него всякий раз, когда речь заходила о свободе его поступков.

– Более того, нет сомнения в том, что все твои намерения возмутительны, наглы и отвратительны, – холодно, с присущим ему высокомерием ответил Нехо и перевёл свой осуждающий взгляд на Мерет.

Девушка выглядела растерянной и испуганной. Пушистые ресницы то поднимались, то опускались, словно она одновременно хотела и заплакать, и сдержать слёзы.

– Не следовало тебе приходить сюда. – Нехо снова смотрел на Ренси в упор тяжёлым немигающим взглядом. – И особенно после того, как я выгнал тебя из Саиса.

Это было похоже на угрозу.

Чувствуя, как к горлу подкатывает тугой ком, Ренси спросил:

– Меня схватят немедленно или при выходе из дворца?

Нехо смерил его презрительным взглядом с головы до ног и ухмыльнулся.

– Кому ты нужен? Иди, куда хочешь, – никто и слова тебе не скажет. Но держись подальше от Мерет. Иначе я не ручаюсь за то, что однажды тебя не найдут в какой-нибудь каменоломне с раскроенным черепом.

Несмотря на столь серьёзное предупреждение, Ренси только упрямо выдвинул окаменевший подбородок и не сдвинулся с места. Глядя на него, Нехо не то вопросительно, не то удивлённо выгнул насурьмленную бровь.

– Уходи, Ренси, – шёпотом, чтобы слышал только юноша, проговорила Мерет, не поднимая глаз, и отвернулась.

Ренси не оставалось ничего другого, как подчиниться: ему больше нечего было ждать. Но только: здесь и сегодня.

5

Ассирийский царь Ашшурбанипал был доволен спокойствием в подчинившемся его власти Египте. Строптивая, но укрощённая силой оружия страна Та Кемет продолжала жить, хотя её закрома были расхищены, хотя и уходили гружёные зерном, золотом и драгоценными благовониями караваны в Ассирию, хотя и заправляли всем на свой лад ассирийские наместники. Раздражённые бесконечными поборами и надзором города начинали глухо роптать, а владыка престолов Обеих Земель тайно собирал силы, засев с преданными ему людьми в Фивах.

Тем временем могущественная сестра Тахарки, «божественная супруга Амона», Шепенупет, продолжала в Саисе, на противоположном берегу Нила, строительные работы, начатые фараоном незадолго до войны. Готовясь к освободительной войне против ассирийских захватчиков, Тахарка не забывал при этом заботиться о своей будущей – вечной – жизни в царстве Осириса.

Для работ в заупокойном храме – «жилище вечности», как ещё называли гробницы, из всех провинций были созваны в Саис самые лучшие мастера: каменщики, резчики, скульпторы и художники. Не был обойдён высоким вниманием и Ренси, о котором Шепенупет узнала благодаря его предыдущим работам и хвалебным отзывам принца Танутамона.

Окунувшись в ежедневные привычные заботы, Ренси был почти счастлив, что остался в Саисе и что мог снова заниматься любимой работой. Для ощущения полного счастья ему не хватало лишь одного: Мерет.

Закончив обтёсывать кусок элефантинского гранита, который называли также сиенитом, Ренси почувствовал, как ноют от усталости плечи и спина. Он подумал, что заслужил полноценный отдых, и решил на пару дней уехать в Саис. Он вышел к берегу реки и попросился в попутчики к управлявшему баркой торговцу финиками. Спустя какое-то время Ренси шёл по знакомой тропе к белеющему вдали храму, окружённому глыбами гранита и алебастра. Вокруг храма, где он когда-то работал над росписью потолка и где впервые увидел Мерет, царило затишье. Оказавшись у дома Анху, Ренси со стыдом признался себе в том, что непозволительно долго не навещал зодчего, человека, которого почитал как своего отца.

Дверь открыл Ипи, один из учеников зодчего и его правая рука. Ренси поразился необыкновенной бледности его лица и тусклым взором обычно живых блестящих глаз.

– Что случилось, Ипи? О чём слёзы? – с тревогой спросил у него Ренси.

– Зодчий Анху в безнадёжном положении. Давно не встаёт с постели, ничего не ест и почти не пьёт, – печально ответил тот, впуская ваятеля в дом.

– Он болен?

– Несчастный случай. Плохо установленное перекрытие в одном из залов храма обрушилось как раз в тот момент, когда зодчий осматривал этот зал. У него переломаны рёбра, кости обеих ног… Чудо ещё, что остался жив!

Зодчий лежал, закутанный полотняными покрывалами, точно спелёнутая мумия; лицо высохло и потемнело, глаза, обведённые синими кругами, страшно ввалились. Однако при виде Ренси в них затеплилась радость.

– Ренси! Я слышал, что тебя позвали на храмовые работы, – произнёс Анху неузнаваемым, каким-то свистящим голосом. – Это меня обрадовало… Было бы печально потерять такого ваятеля, как ты…

Ренси смущённо опустил глаза, словно слышал похвалу из уст зодчего в первый раз.

– Поскольку ты в Саисе, – с трудом переведя дыхание, продолжил Анху, – это означает, что тебя снова наняли. Любопытно, кто?

– Фараон Тахарка, – ответил Ренси и торопливо прибавил: – Вернее, его сестра, госпожа Шепенупет.

– Что же ты намерен изваять для его величества, да будет он жив, невредим, здоров?

– «… И вошли они в свою плоть из всякого дерева, всякого камня, всякой глины и обернулись ими», – в ответ Ренси процитировал строки из знаменитого мемфисского трактата.

– Нет ни единого сомнения, что твои статуи «двойников» будут великолепны, – отозвался зодчий, заранее похвалив молодого ваятеля. – Сочетание жизненного правдоподобия с обобщённым благообразием присуще всем твоим творениям.

– Но я не намерен ограничиваться готовыми образцами и общепринятыми канонами, – в голосе Ренси теперь звучало упрямство. – Я буду ваять в той манере, которую, как и прежде, считаю единственно верной. Если уж «двойник» отождествляется с оригиналом, то он должен непременно походить на него. К сожалению, мне не удалось увидеть фараона своими глазами, но я постараюсь с наибольшей точностью изобразить лишь ему одному присущие черты, тщательно изучив его портреты.

– Жрецы полагают, что можно довольствоваться более условными изображениями, – возразил Анху, и в его глазах появилась лукавая искорка. Он точно поддразнивал Ренси.

Но тот серьёзно воспринял его замечание.

– Надеюсь, что на этот раз жрецы не будут вмешиваться в моё дело. Им и самим предстоит немало работы. Многие храмы страны серьёзно пострадали во время ассирийского нашествия.

– Должен разочаровать тебя, Ренси, – со вздохом проговорил зодчий. – Никогда прежде жречество не боролось за возврат к древним образцам так рьяно и беспощадно, как ныне. Многие из священнослужителей, близких ко двору, ратуют за возрождение идеального портрета.

– А разве нельзя положиться на его величество? Разве не он пожелал, чтобы я участвовал в украшении его поминального храма? – настаивал Ренси.

– На него можно положиться, если только ты, мой упрямый Ренси, не будешь излишне одухотворять свои статуи. Фараон, безусловно, весьма образованный человек, но вместе с тем он слишком подвержен влиянию жрецов. У него обострённое чувство связи с прошлым: именно поэтому он сопротивляется ассирийскому владычеству и стремится вернуть Та Кемет независимость и былое величие. Древние жреческие учения, как и культы древних могущественных царей, у него в особом почёте. К тому же, за соблюдением традиций строго следит его сестра, у которой ты теперь в личном подчинении.

– Учитель, ты должен беречь силы, – вмешался в разговор Ипи, при этом выразительно посмотрев на Ренси.

Тот понял, что пора уходить.

Зодчий Анху скончался поздним вечером на следующий день. Перед тем, как оставить мир земной и уйти в Аменти, он успел попрощаться с Ренси.

– Ренси, ты знаешь, я любил тебя как сына, одарённого, хотя упрямого и непокорного. Я хочу завещать тебе то, что обогатит тебя необходимыми знаниями, что, возможно, убережёт тебя от ошибок. Это переписанные мною на папирус надписи из заупокойного храма Аменхотепа Третьего, называемого также Мемнонием. В этих надписях содержится опыт талантливейших мастеров: зодчих Инени и Сенмута, архитектора Майа, скульптора Тутмоса, создавшего удивительные портреты Нефертити…

– Буду хранить этот папирус как самое дорогое сокровище, – пообещал Ренси и прижал к груди свёрнутый в трубочку лист.

На измученном лице зодчего он уловил тень улыбки и отвернулся, глотая слёзы.

– Ренси, он хочет, чтобы ты подошёл поближе, – сказал один из сыновей зодчего.

Молодой ваятель приблизился к умирающему наставнику, склонился.

– Будь осторожнее, мой мальчик, – прошептал тот ему на ухо. – Твоя привязанность к дочери Тахарки может обернуться для тебя большой бедой. Слухи в Саисе расходятся быстро, и я хочу тебя предупредить. Ты должен знать, что при дворе номарха многие недолюбливают тебя: кто из зависти к твоему таланту, кто из-за твоего строптивого нрава. Но самый опасный твой враг – Нехо. Берегись его, Ренси. Он злопамятен и мстителен… А о Мерет постарайся забыть: вам всё равно не быть вместе…

Анху хотел ещё что-то прибавить к сказанному, но силы покинули его. Затем дыхание его пресеклось, и глаза закрылись уже навсегда.

Ренси молча простился с ним и вышел. Сердце его, казалось ему, вот-вот разорвётся. Во второй раз в жизни – впервые это было после смерти отца – он испытывал потерянность и безысходность. От него ушёл не просто великий мастер, на которого во многом хотелось походить, но – его наставник, чьи поддержка и участие столько раз облегчали ему жизнь.

Последние слова Анху ещё долго звучали в голове у Ренси. Но забыть о Мерет он даже не старался. Напротив, желание встретиться с нею с каждым днём становилось всё сильнее, нестерпимее. Однако появиться в Саисском дворце без приглашения Нехо или кого-либо из придворных он не смел. Дни пролетали в работе, ночи – в бессоннице, сладких грёзах и томительном ожидании желанного чуда.

6

Минула жаркая пора – отделочные работы в поминальном храме фараона Тахарки были полностью завершены. Четырёхугольники стен сбросили обычную белизну и облачились в радующее взор одеяние росписей; вместе с солнечными лучами оживали и двигались врезанные в камень контуры фигур.

Вот он – царь Верхнего и Нижнего Египта, владыка Обеих Земель Небмаатра, наследник Ра, сын Ра, владыка венцов Тахарка – возвышается над всеми, обозревая пояса мелких изображений. Помимо обязательных сцен общения фараона с богами на стенах ходов и склепа высекли заклинания, которые должны провозглашаться во время заупокойной службы с тем, чтобы обезопасить и осчастливить фараона после смерти. Все изображения были расположены в определённом порядке относительно впадины в стене, называемой ложной дверью, откуда якобы появлялся мертвец. У входа в храм стояли великолепные изваяния «двойников» фараона, в коих, по верованиям египтян, он почивал до очередного пробуждения.

Египтяне не видели разницы между сном и смертью. Они считали, что когда человек спит, он не видит, не слышит – это значит «душа», Ка, ушла из него. Пробудился спящий, ожил – следовательно, Ка возвратилась. Но смерть наступает только потому, что Ка покидает тело. Однако она может вернуться, думали египтяне. Для этого требовалось сохранить тело: чтобы «душа» могла найти его. Поэтому для умерших строили «дома вечности» – надёжные каменные гробницы; правда, подобной чести удостаивались только люди знатные и богатые, фараоны и их приближённые, бедняков же зарывали в самые обыкновенные ямы…

Ренси не присутствовал на церемонии освящения храма.

Сидя в шене⁶, где его вкусно кормил хозяин, брат Ипи, он вспоминал свой последний разговор с сановником, через которого сестра фараона общалась с трудившимися над усыпальницей людьми.

– Божественная Шепенупет осталась довольна твоей работой, ваятель.

– Я счастлив. – Ренси поклонился.

– Однако тебе не стоило вмешиваться в роспись внутренних стен храма. Мне сказали, ты просил художников уделить побольше внимания фигурам рабочих, и в особенности – изображению зодчего, – заметил сановник с пренебрежением. – Его величество приказал изобразить этих людей получающими от него подношение и приписать, что молится за них и приносит храмовые жертвы. Изображать зодчего на помосте, во время работы, да ещё в окружении учеников, было излишне.

Ренси не стал спорить, хотя ему было что сказать. К тому же он был полностью удовлетворён: высеченное им на храмовой стене изображение зодчего – дань памяти Анху – останется наряду с изображением фараона на века.

– Всем остальным, особенно же статуями «двойников», божественная, как я и говорил, довольна, – продолжал сановник с важным видом человека, гордого своим статусом. – И ныне я получил для тебя новый приказ: ты будешь работать во дворце.

– Придворным ваятелем? – изумился Ренси.

– Именно. Только на этот раз ты будешь работать не для его величества.

– Тогда для кого же? – Ренси насторожился.

И не напрасно. Ответ, который он услышал, одновременно и обрадовал, и удручил его. У него появилась надежда повидаться с Мерет, но общение с Нехо сулило ему – он знал это заранее – одни неприятности.

Прибыв на следующий день в резиденцию саисского номарха, Ренси поразился переменам, преобразившим облик дворца. Он будто только теперь понял, как быстро пролетело время. К боковому крылу дворца, где размещались покои семьи Нехо, пристроили ещё одно здание. Правда, не каменное, а кирпичное, но зато чудовищных размеров. Один двор следовал за другим, отделяясь от предыдущего двойными башнями или гранёными колоннами; дворы окружали бесчисленные мелкие помещения.

В одной из таких пристроек размещалось также новое жилище Ренси – светлая комната с низкой кроватью, циновкой на глиняном полу, столом, двумя сундуками для хранения вещей и масляными светильниками. Ренси удивился: тот, кто его нанимал, скупостью явно не отличался, но, если учитывать, что нанимателем был Нехо, такое внимание с его стороны казалось подозрительным.

К Нехо его позвали на следующий день. Тот сидел в залитом солнечным светом просторном зале, где ещё пахло свежей краской, в глубоком кресле, нарядный и ухоженный, при парике и клафте. Когда Ренси встал перед ним, склонившись в почтительном поклоне, Нехо посмотрел на него снизу вверх, не отвечая на приветствие.

Молчание затягивалось. Ренси недоумевал: для чего он позвал меня? испытывает моё терпение? хочет унизить?

Наконец номарх разомкнул губы, до этого сжатые в одну линию:

– Я даю тебе новую работу, здесь, во дворце.

Сказал подчёркнуто небрежно, давая Ренси понять: отныне я – твой господин и ты будешь делать то, что я прикажу.

– Я принимаю предложение, – ответил Ренси учтиво, но вместе с тем как бы оставляя за собой право выбора.

Нехо удивлённо выгнул насурьмленную, удлинённую к виску бровь.

– Не ожидал столь скорого согласия. Ты ведь даже не спросил, чем тебе предстоит заниматься.

– Сейчас это не так уж важно. Только бы не сидеть без дела. Это – меня уничтожит, – отозвался Ренси, изо всех сил стараясь быть убедительным.

Он думал теперь только о том, что где-то рядом – Мерет. Что она делает? Отчего её всегда держат взаперти? Какую участь задумал для неё Нехо? Былая тревога за судьбу любимой девушки снова наполнила душу Ренси.

Нехо окинул его недоверчивым взглядом, но ничего не сказал.

По его зову в зал вошёл загорелый до черноты мужчина средних лет, с наголо остриженной головой, в одной лишь набедренной повязке, и, согнувшись пополам, замер перед номархом.

– Это Депет, – слегка поведя в его сторону подбородком, сказал Нехо. – Даю его тебе в помощники. Он расскажет, что нужно делать.

Ренси хотел возразить, что ему привычнее обходиться без помощников, и уже открыл рот, когда услышал резкое требование:

– Теперь иди.

С трудом скрывая негодование, Ренси взглянул на Нехо: грозно сошедшиеся у переносицы брови и острые глаза, нацеленные на него, точно две стрелы.

– Иди!

Ренси не оставалось ничего другого, как молча поклониться и выйти из зала.

Подмастерье со странным именем догнал его во внутреннем дворе.

– К работе нужно приступать немедленно, – сказал он, глядя на Ренси широко поставленными, чуть косящими глазами. – Пойдём, я покажу тебе, чего желает Нехо.

Как оказалось, фасад той части дворца, где обитал номарх, соединялся с покоями его семьи висящим над улицей крытым переходом. Именно эту своеобразную галерею Нехо задумал украсить декором, воспевающим природу: цветы лотоса, виноградные лозы, заросли папируса. Такую работу мог выполнить любой мало-мальски обученный художник, но Нехо пожелал, чтобы этим занялся именно Ренси: словно хотел унизить его как скульптора, уравнять его с остальными.

Ренси обречённо вздохнул и взглянул на Депета.

– Ты живописец?

– Мои фрески украшают поминальную стелу предыдущего фараона, Шабатаки. Я не знал другого ремесла, да и знать не хочу. Но когда я увидел твои работы, то понял, что мне нужно ещё много учиться, перенимать твоё мастерство.

– Для этого ты напросился ко мне в помощники?

В ответ Депет смущённо улыбнулся:

– Решение принял Нехо, но я этому только обрадовался.

– Ясно, – кивнул Ренси и вдруг спросил: – Отчего тебя так назвали? Ведь твоё имя означает «лодка»?

– Та, которая произвела меня на свет, не пожелала быть мне матерью и, положив меня в лодку, отправила по течению Великой реки. Но владычица Хатор-Сохмет, Око Ра, смилостивилась надо мной и не дала погибнуть. Человек, что нашёл меня в лодке, нарёк меня Депет…

Депет оказался хорошим напарником. Ловкий и понятливый, всё знал, ничего не нужно было объяснять, мысли ловил на лету. Работа спорилась. Депет растирал, размешивал краски, Ренси занимался росписью; в обеденное время они сидели плечо к плечу, пили пиво, ели из одной миски и неспеша разговаривали. И однажды Ренси не удержался, заговорил с Депетом о том, что уже давно мучило его сердце.

– Ты давно работаешь во дворце. Не приходилось ли тебе видеть Мерет, племянницу Нехо? Не знаешь, где её прячут?

Депет вскинул голову. Показалось ли Ренси, будто он уже ждал этого вопроса?

– Покои Мерет – на половине вдовы Арти, в самой крайней части дворца. Её редко оттуда выпускают, а за тем, чтобы к ней никто не входил, наблюдает стража.

– Арти – это мать Нехо?

– Нет, это одна из жён Шабатаки, которая приходится Нехо родной тёткой. Между нами говоря, эта старая ведьма ненавидит всех, кто так или иначе связан родством с её ныне усопшим царственным супругом. Думаю, Мерет приходится несладко под её бдительным надзором.

– Неужели Мерет нельзя увидеть даже издалека? – выслушав Депета, спросил Ренси; в его голосе прозвучало отчаяние. – Хотя бы во время прогулки по дворцовому саду… хотя бы краем глаза?

В ответ Депет лишь молча пожал плечами.

7

Как каждый год в месяц паофи, второй месяц разлива Нила, в стране наступил праздник Опет. Непременным условием этого праздника было участие в нём царской семьи, а самые пышные торжества, с шествием жрецов и величественным спектаклем на берегах Нила, устраивались в Фивах. В этот раз всё было иначе. Ассирийские наместники зорко наблюдали за перемещениями членов царской семьи, самому же фараону, хотя он и находился в Фивах, в столь трудное для страны время было совсем не до торжеств.

Зато номарх пятого нижнеегипетского нома пожелал, несмотря ни на что, соблюсти старинный обычай проведения праздника. Разумеется, без церемонии с участием фараона. Главным героем праздника Нехо посчитал… самого себя, полагая, что заслужил этого спасением города от ассирийского разгрома. Приказав устроить для жителей нома уличные торжества с угощениями, Нехо стремился в первую очередь удивить их своей щедростью. По-праздничному украсили разноцветными стягами ворота дворца; в курильницы наполнили благовониями. Над главной площадью Саиса был сооружён широкий навес с колоннами в форме цветков лотоса, с которых, по последней моде, свисали стилизованные виноградные грозди. На карнизах помещались священные змеи с солнечными дисками на головах. Внизу, на деревянном настиле, стояли мальчики и девочки – дети придворных вельмож, одетые в белые льняные одежды, с цветными яркими поясами на талиях. Распевая песни под руководством жрецов, дети бросали в толпы горожан букеты цветов.

Подобное зрелище в то время, как в стране хозяйничал враг, возмущало Ренси. Все одиннадцать дней праздника, на время которого работы во дворце были приостановлены, Ренси просидел дома. Он никуда не выходил из своей комнаты, заваленной дощеками, кусочками угля и различными принадлежностями для рисования. На полу были разложены палитры, кисти, краски и разноцветные порошки в глиняных мисках для настенных росписей. В углу, на стене, висели изображения женского лица – эскизы образа, который теснил Ренси грудь, от которого он потерял покой и уже не находил себе места. Страсть охватывала сердце и чресла юноши каждый раз, когда он думал о Мерет, когда вспоминал её губы, её тело и тот жар, который шёл от него…

В последний день празднеств к Ренси неожиданно заглянул Депет, в нарядной одежде, с широкой белозубой улыбкой на загорелом лице:

– Не ждал?

Гостей у Ренси никогда не бывало, он давно привык к одиночеству, но появлению Депета обрадовался.

– Садись, – он сделал приглашающий жест рукой, а сам засуетился: – Сейчас поищу, чем тебя угостить. Обильной трапезы не обещаю: я непритязателен к еде, этому научила жизнь. Давно живу один, привык обходиться самым простым.

Пока Ренси разливал по кубкам пенистое пиво, Депет с нескрываемым любопытством осматривал его жилище.

– Твои работы великолепны. Я никогда не видел ничего подобного, – сказал он, когда они уселись на циновке вокруг круглого низкого стола. – У тебя острый глаз и потрясающая память. Такое впечатление, будто Мерет была здесь и ты рисовал прямо с неё…

– Это всего лишь наброски, – неохотно отозвался Ренси, подливая гостю пива.

– Твои рисунки совершенны, я не кривлю душой, а говорю с искренним восхищением. Ты стремишься передать природную красоту лика, такую, какой её создали боги. Никто не делал этого прежде. Ни один художник…

– Ты забываешь, что я – прежде всего ваятель.

– Какая разница, чем ты занимаешься? Ты – мастер, и этим всё сказано.

– Разница очевидна, – возразил Ренси. – Живопись – это лишь иллюзия; она подвержена гибели: пожар или ливень – и фреска обсыпается. Камень же вечен! Время неподвластно ему. Он был на этой земле задолго до нашего появления и он останется здесь, что бы там ни случилось. Он твёрд и холоден, но в нём – душа мира, всей вселенной, в нём – истина…

– Знаешь, Ренси, – выслушав его, задумчиво сказал Депет, – знакомство с тобой изменило не только моё понимание о скульптуре, но и мнение о ваятелях. Прежде я думал, что даже самому талантливому ваятелю достаточно сильных рук, а голова у него может быть пустая. Но в беседах с тобой я не перестаю удивляться твоему светлому уму, твоим мудрым рассуждениям…

– Послушай, Депет, – произнёс Ренси, понизив голос, – мне бы не хотелось, чтобы о моих рисунках узнали. Ты же понимаешь, о чём я говорю? Если жрецам станет известно, что я так открыто нарушаю все установленные каноны не только в статуях, но и в живописи, у меня будут большие неприятности. К тому же ни жрецам, ни номарху не понравится то, что я так вольно создаю портреты дочери фараона.

Депет посмотрел на него сощуренными глазами и, поставив на стол пустой кубок, поднялся.

– Я тебе не враг, Ренси. Пойдём со мной: сегодня ты сможешь увидеть Мерет…

Вскоре одетый в свежую набедренную повязку, с блестящей от сандалового масла обнажённой мускулистой грудью, Ренси вместе с Депетом вышел на улицу. Солнце уже зашло с запада и залило крыши домов и храмов густыми красноватыми лучами.

Он увидел Мерет, шедшую в толпе нарядных девушек, рассыпавших на улицах охапки лотосов. На ней были самые изысканные одежды и драгоценности, она смотрела прямо перед собой, высоко вскинув голову. И, конечно, не сразу заметила юношу, подошедшего к ней сбоку.

– Рад видеть тебя, Мерет. Пусть хранят тебя боги!

В свете заходящего солнца Ренси жадно разглядывал лицо девушки, такое нежное и в то же время такое страстное.

– И тебя тоже, – по традиции ответила Мерет. Скрывая своё смущение, вызванное этой встречей, она огляделась: – Так много людей вокруг, посмотри…

– Вижу, – отозвался Ренси, по-прежнему не сводя с неё глаз. – Можно легко затеряться в толпе, правда?

– И куда же ты меня уведёшь? – Мерет приняла его игру.

Ренси не успел ответить, как девушка вложила свою руку в его ладонь, – и всё у него внутри как бы перевернулось. Эти короткие минуты решили дело.

До наступления темноты они были вместе – и не хотели разлучаться: бродили по улицам города, о чём-то говорили, смеялись и как бы невзначай касались друг друга руками, плечами, бёдрами. Иногда Мерет вдруг останавливалась и заглядывала Ренси в глаза – и тогда кровь, как горячее вино, бурлила у него в груди, переполняя сердце.

– Когда я смогу увидеть тебя вновь? – с грустью от предстоящей разлуки спросил Ренси, когда пришла пора прощаться.

– Как только я найду верный способ обмануть стражу, – ответила Мерет, и в её голосе прозвучала неожиданная решимость. Правда, потом она со вздохом прибавила: – Труднее будет усыпить бдительность старой Арти: она старается ни на миг не упускать меня из виду. Постоянно твердит: сиди дома, неприлично дочери фараона носиться по городу как какой-нибудь простолюдинке.

– Я буду тосковать по тебе. – Ренси страдальчески улыбнулся. Но тут же, набравшись храбрости, признался: – Дни и ночи в голове, в сердце моём – ты одна.

– Неужели только я? – Мерет сделала вид, что удивилась. И с лукавой улыбкой прибавила: – Тогда ты должен быть всегда со мной. Всегда, слышишь? Иначе: пропадёшь без меня!

– Мерет… Мерет, – прошептал Ренси с любовью и нежностью, ласково касаясь её лица. – Отчего же у меня такое чувство, что я увижу тебя не скоро?

– Время течёт быстрее вод Великой реки, – успокоила его Мерет. – Мы ведь уже были в разлуке. Однажды придёт час – и я останусь с тобой навсегда…

Лёжа ночью в своей комнате, пропахшей красками, Ренси снова и снова слышал её слова, весь дрожа от возбуждения, как в лихорадке.

«Придёт час – и я останусь с тобой навсегда…» Но когда, когда же придёт этот час?..

8

А на следующий день поднялся страшный ветер – ураган пролетел над всем городом, разрушил пёстрый навес на площади, залил потоками воды улицы, сорвал гирлянды цветов с крыш домов и храмов.

Депет, уже взобравшись на подмостки, громко окликнул Ренси, зовя его к себе. Оказалось, оштукатуренная часть стены пострадала от потоков воды, смешанной с песком и илом. Теперь они должны были работать быстрее прежнего: наложенную штукатурку следовало со стены сбить и заменить свежей. Спустя какое-то время Депет уже размешивал минеральные краски в горшочках с водой, а Ренси, отжав пальцами кисть, начал роспись.

Чем дальше продвигалась работа, тем больше радовался Ренси: любая часть фрески, просыхая, приобретала именно те цветовые оттенки, какие он замыслил в своём воображении. Депет, затаив дыхание, наблюдал, как стену наполняют один за другим замечательные фрагменты: финиковые пальмы, два жирафа, лакомящиеся плодами; прямоугольный пруд с рыбами, над которым порхают птицы, и цветущие у берега лотосы.

– Даже не знаю, который из твоих талантов удивительнее: ваятеля или живописца, – наконец с восторгом сказал он. – Какую красоту создаёт твоя кисть, сколько новизны в рисунке и красках! Так больше никто не умеет…

Ренси, держа в руках миску с красками, продолжал молча рисовать. Он был сосредоточен и не заметил, как во дворе в сопровождении свиты и носильщиков опахал появился Нехо. Рядом с номархом семенил, стараясь от него не отставать, упитанный коротышка, с обритой наголо головой, в ослепительно-белом одеянии с жёлтыми полосами по краям.

– Меня зовут Сенмин, я жрец великой богини Нейт – покровительницы нашего города, – важно выпятив круглый живот, представился коротышка после того, как Нехо через слугу приказал Ренси спуститься с подмосток. – С завтрашнего дня ты, мастер Ренси, будешь работать над изваянием богини в мастерской при храме. Этой огромной чести удостаиваются лишь лучшие ваятели царства, а для тебя этот заказ может стать самым значительным заказом в жизни. Высекать портреты родственников фараона или «двойников» самого фараона это, несомненно, весьма почётный труд, но ваять статую богини – этого нужно ещё заслужить.

У Ренси от волнения заколотилось сердце. Изваяние богини Нейт, матери всех солнечных божеств, той, рождение которой непостижимо, той, о которой говорят: «Она всё бывшее, настоящее и грядущее»! Мыслимо ли, чтобы жрецы богини выбрали его, Ренси? И за какие заслуги? За портрет принца Танутамона? Или за все его работы, что рассеялись по стране, словно песчинки, осев в многочисленных храмах и гробницах высоких вельмож?

Как ни был Ренси польщён неожиданным заказом, но он нашёл в себе силы ровным и твёрдым голосом ответить:

– Благодарю за оказанную мне высокую честь, но я не могу принять это предложение. Я должен закончить роспись.

В разговор немедленно вмешался Нехо:

– Роспись может подождать! А город и его жители не могут. Боги послали бурю в наказание за то, что у изваяния богини-покровительницы Саиса какой-то варвар отбил корону. Храму нужна новая статуя, а людям – спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. Я освобождаю тебя от своего заказа. Когда закончишь ваять статую богини Нейт, вновь возьмёшься за роспись.

Нехо выдержал паузу и прибавил с язвительной усмешкой:

– Если, конечно, её к тому времени не закончит Депет.

С усилием преодолев внезапную сухость в горле, Ренси произнёс с сомнением:

– Не знаю, хватит ли у меня сил изваять статую, в которой соединилось бы одновременно мужское и женское начало: ведь госпожу Нейт принято считать «отцом отцов и матерью матерей»…

Вместо номарха ему ответил жрец:

– Об этом придётся думать тебе самому, мастер Ренси. И не столько как ваятелю, сколько как смиренному и богобоязненному сыну Та Кемет.

9

Ренси проводили в храмовую мастерскую, где он заперся, потребовав от жрецов не беспокоить его ни под каким предлогом. Блок известняка уже был здесь: он лежал на земле, взывая к мастеру, готовый отдаться в полную его власть.

Руки Ренси нежно огладили камень, будто он был живым существом, одухотворённым и чувствующим. Ренси уже знал, как этот камень будет выглядеть, когда работа над ним завершится. В его воображении стоял лишь один образ: образ, который глубоко очаровал его, который поглотил его жизнь без остатка. Образ любимой… земной женщины.

Дрожа от нетерпения, Ренси приступил к работе – без предварительной восковой или глиняной модели, без каких-либо пометок углём. Он прижал резец к камню и уверенно нанёс по нему первый удар молотком. Всем телом он прилаживался к ритму ударов; руки его становились проворнее и сильнее. Осколки известняка отлетали от блока; мягкий камень подавался навстречу, уступая, и Ренси чудилось, что это Мерет в его руках отдаёт ему своё тело. Он словно ощущал её рядом: так много он думал о ней, так часто вспоминал каждое мгновение, проведённое с ней. Это был его самый великолепный опыт в работе над камнем: никогда ещё не бывало у него такого ощущения близости, проникновения и глубины страсти.

Ренси работал с рассвета до позднего вечера, съедал чёрствую лепёшку, запивая её тёплым пивом, и засыпал словно убитый. Он исхудал, щетина на впалых щеках становилась гуще, а одежда – такой же неряшливой, какой выглядела теперь мастерская, пол которой был покрыт осколками и белой пылью. Забыв обо всём на свете, он думал лишь о том, как побыстрее закончить изваяние, чтобы вдоволь полюбоваться Мерет: пусть не настоящей, пусть каменной, но принадлежащей ему одному.

Хотя Сенмин уже не раз пытался войти в мастерскую, чтобы посмотреть, как продвигается работа, Ренси неизменно отвечал ему отказом. Он понимал, что его новое творение отвергает ту приверженность канонам, которую веками утверждали в искусстве жрецы. Но знал, что всё равно не отступит, даже если за своё своеволие подвергнется осуждению; если же жрецы расторгнут с ним соглашение, то пусть это случится после того, как он закончит статую.

Ренси предполагал, что затратив ещё несколько дней, он отполирует изваяние, добившись на его поверхности игры света, и приступит к раскрашиванию. Согласно канонов, изображения женщин следовало окрашивать в желтоватые цвета, а обожжённых солнцем мужчин – в красновато-бурый. Но Ренси думал о том, какие краски смешать, чтобы получить тот чудесный орехово-золотистый цвет, которым отличалась бархатистая кожа Мерет.

Незадолго до завершения работы Депету наконец удалось выманить его из мастерской. Он принёс кувшин свежего пива, и, когда они устроились в тени, под навесом, спросил:

– Ренси, эта твоя новая скульптура – она окончена?

– Если ты говоришь об изваянии богини Нейт, то она окончена.

– А я могу её увидеть?

После того, как Ренси снял со статуи богини скрывающие её покровы, Депет долго молча стоял перед ней. Потом с тихим восхищением сказал:

– Никогда прежде я не видел изваяния женской фигуры, в котором была бы так выражена внутренняя сила жизни.

– На самом деле, нет жизни, нет и скульптуры, – отозвался Ренси с горделиво-удовлетворённым чувством. – В человеческих фигурах ничего не надо выдумывать: просто ваять то, что ты видишь и, главное, что чувствуешь. А твёрдая уверенная рука придаст изваянию дух подлинной жизни.

– Я слышал, для того, чтобы высечь изваяние, надо чему-то поклоняться. Чему же поклоняешься ты, высекая из камня этот божественной красоты лик?

– Самому прекрасному и ценному, что только есть в мире: любви…

После этого разговора Депет не заглядывал в мастерскую Ренси несколько дней. Зато явился другой посетитель: Сенмин.

Увидев изваяние богини, жрец отшатнулся от него и закрыл лицо руками, точно увидел облик самого бога Сета.

– Это изваяние непристойно и кощунственно, – заявил он немного погодя, с осуждением глядя на Ренси. – Я буду возражать против того, чтобы его поставили в храме. Думаю, от него нужно немедленно избавиться.

– Избавиться?! – вскричал Ренси, ошеломлённый.

– Именно! Разбить его, бросить в костёр. Уничтожить!

– Что же может казаться кощунственным в изображении богини? – Ренси решил не уступать жрецу.

– Богини? – взвизгнул Сенмин; его тёмное лоснящееся от благовонных масел лицо позеленело. – В этом изваянии нет ни капли божественного! Всё в нём – поза, взгляд, черты лица – полны движения и простоты, присущей смертным существам. Глядя на него, можно подумать, что это обычная женщина замедлила шаг, что пройдёт ещё мгновение – и она продолжит свой путь по земле…

– Что же в этом непристойного? – упрямо настаивал Ренси, хмуря лоб. – Что плохого в том, чтобы в наше неизменное в течение веков искусство, боготворящее смерть, вдохнуть человечность?

– Вдохнуть человечность в… в богов?! – завопил жрец, выкатывая глаза. – Да за такие речи тебя дОлжно превратить в раба, а, чтобы ты больше не высекал богопротивные статуи, тебе нужно отрубить обе руки!.. Бунтарь!.. Богохульник!..

Не выдержав, Ренси схватил свой молоток и резец и почти бегом покинул мастерскую: гневный голос жреца настигал его даже на улице. Он пересёк площадь, вошёл во дворец номарха и укрылся в своём жилище: его всего трясло, будто в лихорадке. Он твёрдо решил: в храм он больше не пойдёт – какое ему дело до забот жрецов или тревог жителей Саиса? Но не успел он перевести дух, как за ним пришёл слуга номарха с требованием немедленно вернуться в мастерскую.

Номарх появился в мастерской спустя несколько минут после того, как туда вошёл Ренси. Увидев изваяние, Нехо остановился, как вкопанный. Так, замерев, он долго смотрел на изображение богини и не произносил ни слова. Он разглядывал статую часть за частью, линию за линией, черту за чертой, на щеках у него проступил густой румянец.

Предчувствуя недоброе, Ренси покрепче упёрся ногами в пол и наклонил голову, чтобы встретить самый бурный взрыв ярости Нехо. Предчувствие не обмануло его.

– Укажи мне в этом идоле хоть какой-то признак божественности! – начал кричать Нехо, багровый от возмущения и гнева. – В том, что ты изваял, я вижу не что иное, как стремление выделиться и удовлетворить собственное тщеславие. Только ты забыл, что египетский храм – это не дом какого-нибудь развращённого греческого вельможи; в жилище бога люди должны молиться и размышлять о вечности, а не глядеть на бесстыдные статуи!

– Позволь напомнить, что из нас двоих только один ваятель, и этот ваятель – я, – стараясь сохранять спокойствие, отозвался Ренси. – Ты не вправе поучать меня.

– А ты не забывай, с кем говоришь! – Нехо угрожающе двинулся на Ренси. – И неужели ты думаешь, что никто не догадался, кого ты здесь изобразил? Предупреждаю, если ты видел её обнажённой, ты пожалеешь о том, что твоя мать произвела тебя на свет!

– Клянусь Маат – защитницей правды, что твои подозрения беспочвенны, – попытался объясниться Ренси.

– Да? – недоверчиво сощурил на него глаза Нехо. – Тогда как ты узнал, что у неё прекрасная грудь и восхитительные ямочки ниже спины?

– Ты забываешь, что я – ваятель, – ответил Ренси, во второй раз с гордостью указав своё ремесло. А сам подумал с затаённой ревностью: откуда номарху известны столь интимные части тела его племянницы?

Нехо так и передёрнуло от злости.

– Неужели ты вправду вообразил себя непревзойдённым мастером? Решил, что во всей Та Кемет не найти подобного тебе?! Но можешь поверить моему слову: я больше не позволю какому-то ремесленнику общаться на короткой ноге с дочерью фараона!

Глядя в искажённое от гнева лицо номарха, Ренси понял, что отвечать ему нет никакого смысла.

– Если один из нас ваятель, то только другому дано решать, что делать с изваянием! – вскричал Нехо и, повернувшись к столпившимся в мастерской жрецам, сделал повелительный жест рукой.

Служители богини Нейт будто только и ждали этого знака: вооружённые молотами на длинных палках, они кинулись к изваянию, точно стая коршунов на лебедя. Когда от статуи откололи голову, и она со стуком упала на пол, у Ренси было такое чувство, словно это упало его сердце.

Он хотел броситься в толпу, но вместо этого стоял не двигаясь, в каком-то неодолимом оцепенении. Он тяжело дышал, ноздри у него трепетали. Сжав кулаки в бессильной ярости, он только прошептал:

– Мерзавцы, мерзавцы!..

А жрецы, окружив статую, продолжали отрубывать от неё кусок за куском. Удары смешивались с проклятиями в сторону мастера-богохульника и каким-то сладострастным смехом: точно варварский процесс уничтожения чудесного творения вызывал у этих людей некое возбуждение.

Ренси, прикованный к месту, будто в страшном и нелепом сне, смотрел, как разрушается его лучшее создание. Быть может, самое прекрасное за всю его жизнь…

Конечно, он мог изваять статую Нейт вдвое быстрей, если бы следовал канонам. Но он потратил отнявшие у него столько энергии недели, ибо хотел, чтобы эта работа на века запечатлела образ Мерет, её красоту и его любовь к ней. То, что случилось с его творением, Ренси воспринимал как непоправимую потерю.

В какой-то миг он почти кожей ощутил пронизывающий его взгляд и повернул голову. Долгие минуты, будто целую вечность, противники стояли, впившись друг в друга глазами. Потом Нехо, вдоволь насладившись своим триумфом, как всегда величаво-надменный, вскинул голову и вышел из мастерской.

Волны сильнейшего потрясения охватывали Ренси, пока он, спотыкаясь и едва угадывая дорогу, брёл по улицам Саиса. Самое страшное унижение для каждого уважающего себя скульптора – быть свидетелем того, как уничтожают его любимое творение. Он говорил себе, что не останется в Саисском дворце и что больше не возьмёт в руки наполненную краской кисть, чтобы закончить заказ номарха. И ещё он точно знал, что не простит Нехо за нанесённое ему бесчестие.

10

Ренси вернулся в свою комнату и быстро собрал вещи. Он думал о том, что Саис так и не принял его, что для всех он остался здесь чужаком, и решил возвращаться домой, в родной Танис, где жила его мать. Но, как и прежде, медлил: в нём жила надежда снова увидеться с Мерет.

Он сказал об этом Депету, и тот с неожиданной для Ренси готовностью предложил ему свой кров:

– Живи у меня, сколько хочешь.

– Я не хочу стеснять тебя, к тому же, мне привычнее жить одному, – сдерживая радость, скромно отозвался Ренси. – Полагаю, тебе тоже. Как только я найду подходящее жильё, избавлю тебя от своего присутствия.

Депет пропустил его слова мимо ушей.

– Вода на очаге уже закипела. Может, ты вымоешься, – это тебя освежит. А я тем временем приготовлю нам поесть.

Депет наполнил горячей водой длинный овальный ушат. Ренси разделся, кинув свою набедренную повязку прямо на пол, опустился в воду и со вздохом облегчения вытянул ноги. Он мылся долго и с удовольствием, тщательно выпаривая известняковую пыль из всех пор. Затем, взбив мыльные стружки до появления пены, сбрил щетину и удалил волосы под мышками и на лобке. Депет же помог ему обрить голову.

– Жрецы поручили тебе работу, и ты исполнил её: тебя не за что винить, – говорил Депет немного погодя, потягивая прохладное пиво и закусывая его маленькой маринованной луковицей. – Уверен, никто не справился бы с этим заказом лучше тебя.

– У Нехо, как и у жрецов, на этот счёт иное мнение, – хмуро возразил Ренси, в груди у него всё ещё клокотали обида и гнев.

Они сидели на циновке, за столом, уставленным блюдами с гороховой похлёбкой, жареной уткой, салатом из огурцов и посыпанными сезамом хрустящими хлебцами. Депет всё-таки закончил роспись стены, над которой до этого трудился вместе с Ренси, и на часть выплаченных номархом денег закупил свежие продукты для ужина.

– Не могу объяснить их поступок иначе, как невежеством и косностью ума. Или просто завистью к твоему таланту. А, может, всем вместе взятым, – высказал своё мнение Депет и, взяв с блюда утиную грудку, впился в неё зубами.

Ренси с задумчивым видом сделал глоток пива и, помолчав, произнёс:

– Мне кажется, Нехо испытывает ко мне личную неприязнь. Возможно, из-за моих отношений с Мерет.

– Тогда тебе следовало бы выкинуть Мерет из головы, – посоветовал ему Депет. – Насколько я знаю Нехо, этот человек ничего не забывает и ничего не прощает. Я бы никому не пожелал заполучить в нём врага.

– Думаю, что я его уже заполучил, – угрюмо отозвался Ренси, ощущая неясную тревогу.

На следующий день Ренси принялся подыскивать новые заказы, заходя в храмы, расспрашивая знатных горожан, не нужен ли мастер для работ в возводящихся ими гробницах. Ему отвечали отказом: где сдержанно-вежливо, а где – холодно и даже враждебно. К концу недели безуспешных поисков, когда Ренси уже отчаялся найти хотя бы какую-то работу, в доме Депета появилась неожиданная заказчица.

Пару минут оба мастера не могли оторвать взгляд от стройной молодой женщины, над головой которой юная служанка держала зонтик от солнца. Очень светлая, с перламутровым оттенком кожа, серые глаза и золотистые волосы – необыкновенный для египтянки облик поразил Ренси. Платье на ней было цветистое, из тонкой ткани, сквозь которую просвечивало совершенных линий тело; на изящных ножках – белые полусапожки с вырезом, непривычная для египтян обувь. И всё же блеск волосам она придавала, следуя египетской моде, с помощью ароматных масел: её окружало облако из запахов розы и жасмина.

– Я Фаида, – представилась женщина просто и в то же время с неким вызовом, может, даже с гордостью.

– Фаида? Ты? – У Депета округлились глаза.

– Ну да, я. Не пойму, что тебя так удивило. – Красавица вскинула тонкие брови. Лёгкое чужеземное произношение придавало её речи особенное очарование.

– Я слышал, что некая Фаида отказала в свидании самому Ипусеру, члену Кенбета⁷, хотя он предлагал ей мешок золота весом в десять дебенов⁸, – прибавил Депет, беззастенчиво разглядывая женщину с головы до ног.

Серые глаза Фаиды сощурились от сдерживаемого смеха.

– Люди любят преувеличивать. Но сколько бы дебенов ни весил тот мешок, правда в том, что я бы не продала за них ни своё время, ни свои ласки. Такие мужчины, как этот надутый индюк Ипусер, определённо не в моём вкусе.

Хотя Ренси достиг зрелости мужа, о развлечениях плоти со случайными женщинами он не помышлял. Те женщины, которые «годились для постели», были чужды ему. У него никогда не появлялось желание пойти в «Дом утех», чтобы купить любовь за деньги. Фаида была одной из таких «жриц любви», только услуги её стоили очень дорого и она могла сама выбирать, от кого принять предложение, а кому отказать.

– Я скажу без обиняков, зачем пришла, – продолжила гетера, серьёзно глядя на Ренси. – Я хочу заказать у тебя статую.

– Почему именно у меня? – удивился Ренси.

– Потому что я считаю, что у тебя крепкая рука. Убедительное объяснение?

Ренси пожал плечами.

– Ты представляешь, сколько ваятелей с не менее крепкими руками будут бранить тебя? – с лёгкой иронией сказал он. – Ведь здесь у тебя богатейший выбор – в Саисе живут полдюжины лучших мастеров Та Кемет…

– Послушай, мастер Ренси, – в нетерпении перебила его Фаида. – Я хочу, чтобы мою статую изваял ты, и ни о ком другом слышать не желаю. Мешочек с золотыми кольцами в треть дюжины дебенов тебя устроит? Щедрая плата, не правда ли? Ну как, по рукам?

– Я не нуждаюсь в деньгах: об этом позаботился мой отец, когда решил завещать мне свои сбережения.

Однако несговорчивость Ренси, вызванная напором гетеры, ничуть не поколебала её настойчивости.

– Тогда почему бы тебе не принять мой заказ только из любви к ваянию? – неожиданно предложила она, слегка склонив голову набок и с лукавыми искорками в глазах разглядывая юношу.

Какое-то время они молчали, глядя друг другу в глаза и будто изучая друг друга.

– Меня насторожили слова «мою статую», – наконец произнёс Ренси раздумчиво. – Ты что же, намерена построить для себя усыпальницу здесь, в Саисе?

Короткий негромкий смешок был ему ответом.

– С чего ты взял, что мне нужна статуя для гробницы? Я пока не собираюсь отправляться в царство Аида. Нет, мастер Ренси, я хочу, чтобы ты ваял с меня цветущей и полной жизни. А своей статуей я собираюсь украсить свой же собственный дом. Или сад, я ещё не решила.

Ренси был откровенно озадачен. В его стране изваяниями правителей и вельмож обставляли «дома вечности»: в них душа умершего ждала своего возрождения. Смерть, которая не считалась концом существования человека, возвеличивала царя и знать: искусство скульптуры было ориентировано на потустороннюю жизнь. Лишь в храмах разрешалось помещать статуи фараона, чтобы его подданные могли лицезреть божественный облик сына Ра и восхищаться его величием. Самое большее, что можно было встретить в доме египтянина, это статуэтка бога-карлика Беса, который оберегал домашний очаг.

– Я хочу, чтобы ты сделал с меня статую нимфы, – деловито продолжала Фаида, не обращая внимания на задумавшегося Ренси. – Нимфа в переводе с моего языка значит невеста, юная дева. Это богини, которые посылают удачу и плодородие…

– Чтобы я ваял богиню с земной женщины? – осторожно уточнил Ренси.

– Не вижу в этом ничего предосудительного, – возмутилась гречанка. – Ты думаешь, прославленные скульпторы моей страны, создавая изображения богинь, не брали в качестве моделей известных гетер или своих любовниц? А, впрочем, зачем я это говорю? Разве твоя последняя работа – статуя богини Нейт – не была копией смертной женщины?

Лицо Ренси болезненно сморщилось: последними словами гречанка невольно разбередила его рану.

– Я стоял на неверном пути, когда согласился принять заказ жрецов храма Нейт, – проговорил он голосом, в котором, вопреки его словам, не было ни капли сожаления. – Но с тех пор я не делаю статуй женщин.

Он заметил, как вспыхнули щёки и сошлись брови у Фаиды.

– Вижу, ты совсем возгордился! Только вряд ли твоя гордыня принесёт тебе славу больше той, что разнесли по стране твои работы, – с этими словами гречанка повернулась, сделала знак служанке с зонтиком, и обе покинули дом Депета.

Ренси повернул голову к Депету, пристально вгляделся в его лицо.

– Откуда она узнала про статую богини Нейт? Ведь её видели только жрецы и Нехо… Кто же тогда разнёс по городу слух об этой работе?

Депет промолчал, отведя глаза в сторону.

– Депет? – требовательно вопросил Ренси.

Виноватый взгляд исподлобья был ему ответом.

11

Надвигалась тяжкая знойная пора. Цветы в саисских садах увяли от зноя, листва на деревьях и кустах выгорела и побурела. В безветрии сильнее, чем обычно, ощущался в воздухе сладкий аромат благовоний: из храмовых курильниц поднимались к небу дымные струи аравийских смол. Зато над кварталами бедноты и над окраинами города висел удушливый запах рыбы и овощей, пролежавших весь день на жаре.

Над той частью Саиса, где располагались мастерские и жилища ремесленников, клубились облака пыли. С утра и до позднего вечера улицы здесь были полны народу. Мастера по выделке обуви шили сандалии из папируса или кожи, которые не каждому египтянину были по карману: наличие обуви считалось признаком состоятельности и благополучия; над мастерскими кожевников в пыльном воздухе витал смрадный запах шкур, мокнущих в чанах. Без устали трудились ткачи, торопясь выполнять заказы в срок: помимо схенти⁹, доступных каждому, большим спросом пользовались разнообразные плащи и заимствованный у сирийцев нарамник¹⁰. В ювелирных мастерских толпились, любуясь уже готовыми золотыми цепями, кольцами, ожерельями и браслетами, зажиточные заказчики. Кузнецы трудились в кожаных фартуках, обнажив свои плотные тела до пояса; из мастерских по изготовлению алебастровых рельефов доносился стук молотков и визг напильников.

Ренси раздражали и эти звуки, и люди, постоянно входившие и выходившие из мастерской художников, что была напротив дома, где жил Депет. Уличный шум, возгласы и толпы прохожих – всё это усиливало тоску и ощущение его ненужности. Съезжать от Депета ему не хотелось по той же причине: мысли о полном одиночестве теперь уже пугали его.

Он жестоко страдал: его руки жаждали молотка и резца, но заказов больше не было. Казалось, весь Саис, нет, весь ном, ополчился против него. Это подтверждало заявление Нехо о том, что город находился у него в полном подчинении: любой человек, неугодный номарху, становился здесь изгоем.

– Я сижу совсем без работы, – поделился Ренси своей печалью с Депетом. – Меня не зовут в храмы, местные вельможи при строительстве своих усыпальниц не предлагают мне даже роспись заупокойных плит. Мне необходим хоть какой-нибудь заказ, иначе я погибну.

– Тогда не лучше ли будет для тебя, – осторожно проговорил Депет, – если ты отнесёшься к предложению Фаиды более благосклонно?

– Я уже сказал, что не хочу принимать этот заказ. Я не уверен, что смогу снова ваять женские фигуры, – ответил Ренси, и в голосе его прозвучала мука.

– Без работы, мой друг, ты будешь самым несчастным человеком на свете. И что за беда, если тебе придётся высекать изваяние жрицы любви? Она такая же женщина как все остальные, только, может, красивее многих и… – тут Депет ухмыльнулся и прибавил: – намного веселее…

Ренси покачал головой:

– Говорю тебе, я не знаю, смогу ли снова ваять женщин…

Депет положил свою тяжёлую ладонь на руку юноши и сказал:

– Ренси, посмотри на дело серьёзно. Ты хочешь работать с камнем – значит, бери заказ у гречанки и выполняй его на совесть. Разве для тебя, ваятеля, этот заказ не то же самое, что все предыдущие?

Ренси обречённо вздохнул:

– Пожалуй, ты прав. Что мне ещё остаётся делать? Я согласен…

Дом прославленной в Саисе гетеры, прибывшей в Египет из заморского Милета, стоял на холме, укрытый от солнца акациями, пальмами и тамарисками. Ренси назвал своё имя привратнику, и тот сразу пригласил гостя войти, как будто его здесь уже давно ждали.

Он нашёл Фаиду на веранде под высокой крышей, подпёртой пальмовыми столбами и обнесённой барьером из красного камня. Ренси знал, что это гранит, привезённый с юга страны; ему часто приходилось с таким работать. В невольном порыве он, вместо того, чтобы приветствовать хозяйку дома, устремился к гранитному барьеру, словно к старому знакомому. Его искушённые руки скользнули по гладкой, впитавшей прохладу прошедшей ночи поверхности камня.

– Для меня остаётся загадкой, что может так притягивать в камне? – заговорила Фаида, наблюдая за юношей, и движением руки пригласила его сесть рядом с собой на покрытую барсовой шкурой скамью.

– Если мастер любит свою работу, прикосновение к камню каждый раз обновляет его, – отозвался Ренси, продолжая стоять у барьера. – В руках мастера камень оживает и отдаёт ему своё тепло.

– Камень отдаёт тепло? – ещё больше удивилась гречанка. – Он же холоден и, на мой взгляд, годится только для того, чтобы из него строили или ваяли…

– Во время работы происходит взаимодействие: когда мастер придаёт камню трепет живого тёплого тела. С камнем и обращаться надо как с человеком: прежде чем начать дело, следует постигнуть его существо, заглянуть внутрь.

– Было бы любопытно узнать, что же у меня внутри? – спросила Фаида с присущей ей лукавой улыбкой.

– Будет понятно, как только ты оставишь меня наедине с таким вот камнем, – Ренси провёл по поверхности гранита всей своей широкой ладонью. – Если твой заказ по-прежнему в силе, я готов посетить твою мастерскую.

– Великолепно! – От радости Фаида захлопала в ладоши словно маленькая девочка. – Можешь приходить сегодня же после обеда.

– Я буду здесь завтра, после того, как сияние Амона-Ра окрасит небо, – ответил ей Ренси и, приложив руку к сердцу в знак твёрдого обещания, поклонился. Последнее слово он всё же оставил за собой.

На следующий день Ренси начал набрасывать с обнажённой Фаиды рисунки. Гетера позировала ему без тени стыда или смущения. Напротив, казалось, она гордилась, выставляя напоказ своё совершенное и в этой вызывающей наготе соблазнительное тело.

– Ты должна стать ближе к свету… Откинь назад волосы, склони голову.

Фаида безропотно повиновалась.

– А теперь заложи руки за голову… Да, вот так… так хорошо…

Ренси велел гречанке менять позу десятки раз в день; он то усаживал её, то снова просил подняться, и обходил её со всех сторон, внимательно разглядывая каждую линию её тела. И каждый раз Фаида подчинялась, любопытствуя, что же будет дальше.

А вечером он оттачивал резцы, применялся к весу молотка. С рассветом он начал рубить камень, и работа закипела. Едкая пыль набивалась ему в ноздри и рот, покрывала его потное мускулистое тело, как просеянная пшеничная мука. Он не думал об отдыхе и о еде: его томил лишь давний голод – голод по работе с камнем, и он утолял его дни и ночи напролёт.

С началом работы над скульптурой гетеры Ренси переехал жить к ней в дом; теперь он и ваял, и спал в просторном светлом помещении, которое Фаида отвела под мастерскую. Хотя парадный вход находился с другой стороны дома, до слуха Ренси порою доносились мужские голоса и звонкий смех Фаиды. Их встречи стали реже: Ренси знал, что присутствие гречанки ему больше не нужно, но странная тоска накатывала на него, если Фаида не заходила в мастерскую несколько дней кряду.

Но и мысли о Мерет не покидали его ни на день. Только теперь, когда Саисский дворец был навсегда закрыт для него, Мерет казалась ему более недосягаемой, чем когда-либо. И он терзал себя вопросом, на который не было ответа: помнит ли она ещё о нём?..

Ренси обтачивал круглые бёдра статуи, когда к нему вошла Фаида, позвякивая браслетами на лодыжках, с тяжёлым узлом золотистых волос на затылке, окутанная ароматным облаком, точно незримой вуалью.

– Знаешь, мастер Ренси, если бы в Саисе проводили состязание на лучшую скульптуру, ты бы в нём несомненно победил! – воскликнула гречанка, любуясь изваянием.

– Не так просто состязаться с природой, копируя её лучшие творения, – скромно отозвался Ренси. – Не думаю, что победа в подобном состязании досталась бы мне.

– Значит, по-твоему, я – одно из лучших творений природы? – спросила Фаида, вдруг став серьёзной.

– Ты – само совершенство, – так же, серьёзно, ответил Ренси.

Фаида подошла ближе, благоухая своими любимыми ароматными маслами; её светлые глаза были слегка затуманены. Медленным, хотя и заученным движением она развязала пояс, и одеяние, которое она называла хитон, упало к её ногам.

Она стояла обнажённая, лицо её разрумянилось от наплыва желания. Ренси не сводил с неё глаз, потом коснулся её рта, её груди, её живота и отступил назад.

– Ты знаешь, я свободна в выборе мужчин, – произнесла Фаида голосом, обволакивающим слух. – Могу отдать себя за большую цену, могу отказаться. А могу не взять никакой цены и сама избрать того, с кем заняться любовью… Ты мне мил, мастер Ренси. Ты мне желанен…

Ренси не двинулся с места.

– Боюсь, ты обманываешься на мой счёт. Я не тот, который нужен тебе.

– Ты именно тот, которого я ждала всю жизнь. Ты не как все, ты совсем другой, только я не умею сказать…

Чувствуя, как у него горят щёки от слов гречанки, её голоса, её взгляда, Ренси сделал движение, чтобы уйти, но Фаида вдруг крепко схватила его за руку.

– Твои чресла невинны, ведь так?

– Да, – с запинкой, не сразу признался юноша.

– Не смущайся. Нет тайны и недостойного в целомудрии: всему приходит своё время.

Фаида протянула к Ренси руку и кончиками пальцев дотронулась до его гладкой мускулистой груди. По тому, как изменилось у неё выражение лица, как затрепетали её тонкие ноздри, Ренси решил, будто от него дурно пахнет. И он готов был признать, что так оно и есть: ведь он не мылся уже несколько дней.

– И запаха своего тела тебе тоже не нужно стыдиться. Запах пота, который тебе присущ, это запах здорового сильного мужчины. У многих женщин такой запах вызывает сладострастное возбуждение…

Ренси молчал, потрясённый. Никто никогда не говорил ему подобных слов.

А Фаида, как ни в чём не бывало, подняла с пола свой хитон, оделась и спросила:

– Когда ты ел в последний раз?..

Приведя Ренси в свои покои, она усадила его за круглый стол, отделанный слоновой костью. Ренси опустошил горшок с чечевичной похлёбкой, съел целую утку, рыбу, зажаренные в меду пирожки, запивая всё холодным пивом.

Он так набил себе живот, что еле сгибался, когда полез в деревянный ушат, наполненный мыльной водой.

Когда вечером в дом гречанки пожаловал Депет, и они уединились в саду, рассказывая друг другу о своей работе, Ренси спросил, нет ли новостей о Мерет.

– Я думал, ты давно забыл её! – воскликнул Депет, не то удивлённый, не то разочарованный. И, подмигнув юноше, прибавил: – С такой красоткой, как твоя заказчица, можно совсем не глядеть на других женщин, не то что грезить о недоступных.

Ренси покачал головой:

– Нет, Депет. Ты ошибся. Кроме Мерет, мне никто не нужен.

– Наверное, это у тебя болезнь такая, вроде горячки, – белозубо улыбаясь, поддразнивал мастера Депет. – Придётся нам всерьёз заняться твоим лечением.

– Перестань смеяться, – одёрнул его Ренси. – Это не горячка. Это как шип прекрасной розы, вонзившийся мне в сердце…

Через пару дней Фаида явилась в мастерскую удостовериться, хорошо ли идёт работа.

– Как по-твоему, ты достаточно продвинулся, чтобы показать статую старшине греческой общины? Я хочу пригласить его сюда: мне важно знать, что он думает о твоей работе.

От этого неожиданного заявления Ренси растерялся.

– Ты не могла бы подождать ещё неделю? Ни одному ваятелю не хочется, чтобы его работу смотрели в незавершённом виде.

– Нет, не могу, – вздохнула Фаида. – Дело в том, что я уже пообещала Токсариду познакомить вас как можно раньше. Это знакомство будет очень полезно тебе, Ренси. Токсарид – глава милетских греков, среди которых много купцов. Все они – весьма состоятельные люди. Я могу привести их сюда, чтобы здесь утвердить условия сделки.

– О какой сделке идёт речь?

– Узнаешь об этом от самого Токсарида.

12

Токсарид – и с ним десять человек – пришёл точно в назначенное время. Ренси, представленный им Фаидой, вежливо поздоровался со всеми, припомнив (наученный гречанкой), как на их языке будет звучать приветствие. Милетцы, все как один, были облачены в непривычную для египтян одежду, собранную в мягкие складки и скреплённую на плечах булавками. Некоторые из них чертами лица и формой бороды напоминали Феодора, о котором у Ренси остались тёплые воспоминания.

Все одиннадцать человек столпились у полурождённой нимфы с обликом Фаиды и изумлённо оглядывали её. Потом они заговорили громко и возбуждённо, взмахивая руками и восклицая что-то одобрительное. Под конец все, как один, согнулись в поклоне перед ошеломлённым Ренси и степенно, друг за другом, вышли из мастерской. Остался только Токсарид. Как выяснилось минуту спустя, глава милетских греков неплохо знал язык египтян.

– Купцы остались очень довольны, – сказал он, потрепав Ренси по плечу. – Они сказали, что твоё творение больше подходит под образ любимой греками богини Афродиты, чем нимфы. Но это и неудивительно: наша очаровательная Фаида и богиня любви созданы по одному канону.

– Я возражаю против слова «канон», – нахмурился Ренси. – Слепое следование установленным традицией образцам не в моих правилах. Без излишней скромности могу сказать, что лучшие из моих творений были созданы, когда я отступал от канонов и отказывался копировать работы старых мастеров. Что же до женских статуй, они меня не вдохновляли… до недавнего времени.

Токсарид улыбнулся в чёрную, как уголь, курчавую бороду:

– Наверное, это потому, что прежде ни одна из них не сумела завладеть тобой.

Ренси покраснел от смущения, поняв, что грек о многом догадался.

А Токсарид взял его под руку, как будто они были давними друзьями, и продолжил говорить своим низким голосом:

– У нас скульпторы воспевают красоту женщин, воплощая её в камне. А за то, что они отдают эту красоту людям, их самих прославляют. Если твоя статуя Фаиды в образе нимфы, – хотя она больше похожа на Афродиту, – прославится среди ваятелей, ты станешь знаменит, как того заслуживаешь.

– Я не ваятель женщин, – снова возразил Ренси. – К тому же, в моей стране нет понимания женской красоты, которая служила бы для создания изображений богинь. Всё в египетской скульптуре – и величественные статуи богинь, и изваяния смертных женщин в усыпальницах – подчинено канонам.

– Нет, мастер Ренси, не всё! Ты ведь сам сказал, что в своей работе не приемлешь слова «канон».

И глава милетских греков, и оставшийся безвестным в истории мастер из Саиса, если бы смогли прозревать будущее, удивились бы, узнав, что тысячелетия спустя основные принципы скульптуры египтян (наряду с такими элементами архитектуры, как львы и сфинксы) будут заимствованы греками, а через них – восприняты европейским искусством.

– Беда в том, что я родился слишком рано. Или… слишком поздно, – с печалью в голосе ответил греку Ренси.

– Разве в прошлом египетского искусства было время, когда канонам перестали подчиняться? – удивился Токсарид.

– При фараоне Эхнатоне¹¹, когда египетское небо опустело, – начал отвечать Ренси, понизив голос: даже по прошествии веков имя царя-еретика не допускалось поминать всуе. – Там не осталось места никому, кроме Бога-Солнца, Атона. Фараон-бунтарь уничтожил не только культы старых богов, но и привилегии их многочисленных служителей – жрецов. А его отказ от почитания старых богов при своём дворе повлёк отказ от вековых традиций в искусстве. Прежде в образе богов, украшенных, с торжественной осанкой, изображались фараоны, сами почитавшиеся за богов. Эхнатон же стал первым фараоном, которого стали изображать в естественном виде со всеми далеко не всегда привлекательными особенностями строения его головы и туловища. И чем резче подчёркивали мастера особенности телосложения царя, чем меньше его изображения походили на старые, отвергнутые, тем больше они нравились фараону. Строго говоря, от прежней величавой размеренности и тщательности почти ничего не осталось: людей и даже животных стали передавать в стремительном движении.

Токсарид слушал Ренси, не скрывая изумления.

– Я читал наставления великого мастера и «начальника скульпторов» Тутмоса, который работал при дворе фараона в Ахетатоне¹², – продолжал ваятель, всё больше воодушевляясь своим рассказом. – При нём скульпторы отошли от канонов и делали портреты по гипсовым маскам, снятым с живых и мёртвых людей. Сам Тутмос, создавая изображение царицы Нефертити, работал с натуры.

Ренси умолк на мгновение, и его молодое скуластое лицо с глубокими карими глазами, оттенёнными длинными ресницами, снова показалось греку печальным и задумчивым.

– К сожалению, от храмов Ахетатона ничего не осталось: камень за камнем их разбирали, пока они не исчезли в стенах позднейших построек. Но камень – не папирус, чтобы терять запечатлённое. Мне посчастливилось видеть рельефы фараона Эхнатона. Они необыкновенны, они восхитительны! Я видел фигурки людей: они двигались, метались, жили – они не знали покоя! У них как будто не кровь текла в жилах, а растаявшие солнечные лучи; эти люди, истинные дети Солнца, были готовы пылать и сгорать! – говорил Ренси, и голос его снова звенел от волнения. – Вот тогда я ясно осознал, что в скульптуре – самом великом из искусств – призвание моей жизни. Я понял, что стану мастером скульптуры, одним из лучших…

– Если тебе интересно моё мнение, ты стал самым лучшим. По крайней мере, здесь, в Саисе.

Ренси ответил греку сдержанной улыбкой:

– Твои слова звучат лестно, – никто ещё так не верил в меня, как ты.

Токсарид пробормотал что-то на своём языке и посмотрел прямо в лицо Ренси; его чёрные глаза поблёскивали.

– Ну что ж, мастер Ренси, теперь, когда мы лучше познакомились друг с другом, можно приступить к обсуждению условий сделки. Дело в том, что с позволения Псамметиха, сына номарха Нехо, мы, милетцы, начали строительство нового города. Этот город возводится в устье Нила на месте нынешнего греческого квартала – за средства милетских и хиосских купцов и с благословления местных властей. Греко-египетские торговые связи быстро развиваются: мы вывозим из страны зерно, папирус, лён, предметы роскоши, украшения из стекла, фаянса и слоновой кости, а ввозим вино и оливковое масло. Настало время основать в устье реки, открывающей выход к морским путям, надёжные торговые фактории. Город будет разрастаться и принимать всё большее число греческих поселенцев. Это значит, нам будут нужны наши храмы.

– Мне хотят предложить заказ по отделке храмовых стен?

– Скажем так: тебе доверят высекать статую. Огромную статую. И это будет статуя нашей богини любви Афродиты. Мы все сейчас убедились в том, что ни одному мастеру в Египте не удаётся высекать статуи женщин такими обольстительными, какими они выходят из-под твоего резца, мастер Ренси.

После этих слов милетец склонил голову перед Ренси в знак уважения к его таланту.

– Никогда ещё не представлялся мне случай оказать услугу другому народу. Хотя однажды я чуть было не отправился за море, ко двору иноземного правителя. Скажу честно: ваше предложение очень радует меня. Только что об этом скажут местные власти, власти Саиса? – В вопросе Ренси звучал явный намёк на номарха.

– Я уже говорил о тебе с Псамметихом: он не возражает. В договоре, о котором я говорил с купцами, будет пункт: ты назначен главным мастером при строительстве нашего храма. Остальные работники – художники, резчики, ваятели – будут в твоём личном подчинении.

Ренси весь вспотел от волнения. Ему надо было сосредоточиться и обдумать всё, что предложил Токсарид, но он никак не мог собрать свои мысли. Он никак не решался ни принять заказ, ни отвергнуть его.

Токсарид быстрым движением положил руку на его плечо.

– Подписывай договор, мастер Ренси. Высекай статую столько времени, сколько посчитаешь нужным. Мы не торопим тебя: как только будет закончена статуя Фаиды, мы временно установим её на том месте, где будет возводится храм. А когда ты будешь готов приступить к большой работе, вся территория строящегося храма станет твоей мастерской. Ты также волен выбрать модель для новой статуи по своему вкусу.

– Я буду работать по уже готовой модели, – ответил Ренси в радостном возбуждении, тем самым давая своё согласие.

13

Ренси подписал договор с милетцами. Эта новость облетела город с такой быстротой, будто речь шла о каком-то скандале.

Однажды ночью, уже погружаясь в сон, Ренси услышал топот ног, шум голосов, а затем стук камней, швыряемых в дверь мастерской. Он вскочил на ноги, бросился к двери: один из камней пролетел рядом с его ухом, когда он, распахнув дверь, выскочил на улицу. Теперь он слышал только топот удаляющихся людей – в темноте мелькали какие-то фигуры. Ренси хотел было броситься за ними вдогонку, но за спиной у него раздался встревоженный голос Фаиды: «Что за шум?»

С дико бьющимся сердцем Ренси вернулся в свою мастерскую – там уже стояли слуги гречанки, в руках у них были горящие факелы.

– В мастерскую швыряли камнями, – с хмурым лицом сказал Ренси, когда Фаида повторила свой вопрос.

– Они попали в статую? – испугалась гречанка.

Ренси взял у одного из слуг факел и обошёл статую, внимательно вглядываясь в неё. Игра лунного света на гладком каменном теле придавала богине волшебное сияние.

– Нет, хвала богам, не попали, – наконец ответил Ренси и сам облегчённо выдохнул.

Он мог похвалить себя за то, что в самом начале, приступая к работе, убедил Фаиду делать статую из гранита. Конечно, из известняка, красивого и мягкого камня, ваять было бы проще и быстрее. Но Ренси, наученный горьким опытом, испытывал страх увидеть своё новое творение разбитым на кусочки. И вот теперь его опасения оправдались: на статую покушались какие-то люди. К счастью, в этот раз камень был довольно прочным.

Фаида послала за Токсаридом, и тот появился в мастерской Ренси, едва над Саисом взошло солнце. Настроение у грека было самое скверное; он вошёл, сильно сутулясь, густые чёрные брови сошлись у переносицы в одну широкую линию.

– Один из недостатков этого города, – начал говорить он громким голосом, хотя и стараясь приглушить злость, – в том, что здесь не слишком жалуют чужеземцев. Мы новые люди в этой стране, пришлые, чужаки. Многие смотрят на нас с подозрением или со страхом, иные – и вовсе не скрывают своей враждебности. А сколько злобной дряни, к тому же презирающей наших богов! Они без колебания разобьют любую статую, если она не будет похожа на то, к чему они привыкли!

Какое-то время Ренси молчал, покусывая губы. Затем, желая утешить грека, заговорил медленно и раздумчиво:

– Дело не в том, что вы не похожи на египтян и что ваши боги здесь чужды. Мой учитель когда-то предостерегал меня о том, что разрушительные силы всегда идут по пятам созидания. Каждая эпоха, говорил он, даёт человечеству что-то своё, неповторимое в искусстве, но наступает другое время, и всё меняется, происходит возврат к старому, к прежним традициям и условностям. Я уже давно понял, чего добиваются местные власти. Саисские жрецы во главе с номархом выступают не только против новизны в искусстве, они готовы уничтожить само искусство, если оно чуждо их воззрениям.

– Но почему?! – снова вскричал Токсарид. – Почему они не могут принять как данность то, что меняется со временем? Ведь всё – вкусы, настроения, вИдение мира и отношение к искусству – всё так непрочно и изменчиво…

– Это происходит по той причине, что в моей стране большой художник – будь то ваятель, живописец или зодчий – признаётся лишь как мастер восхваления фараонов. Те, кто отказывается следовать старым правилам, заслуживают осуждения, ибо их искусство, по мнению жрецов, отвратительно и порочно.

– Искусство не может отвращать или порочить! – возмутился Токсарид, темнея лицом. – Красота преходяща, именно поэтому человеку свойственно искать прекрасное в скульптуре, живописи, поэзии или песнях.

Ренси кивнул головой, соглашаясь со словами грека.

– Послушай, мастер Ренси, – продолжал милетец уже спокойнее, – то, что произошло здесь прошлой ночью, возмутительно и не должно остаться безнаказанным. Я буду ходатайствовать за тебя перед Псамметихом. Я скажу, что ты принадлежишь к числу моих близких друзей и что тебе необходима защита. Если он не будет возражать, я пришлю к дому Фаиды своих людей – они будут охранять вас днём и ночью.

– Не уверен, что Псамметих захочет заступиться за меня, – возразил Ренси. – Ведь я попал в число личных врагов его отца. Вряд ли среди близких номарха кто-то решится противоречить ему.

– Псамметих не похож на отца. Характеры этих двух людей различны, как и их взгляды на будущее города. Нехо одержим идеей сделать Саис главным городом не только Нижнего Царства, но и всего Египта. Он ратует за возвращение и упрочение старых традиций в искусстве так же рьяно, как за избавление города от иноземцев. Причём, для него не важно, откуда и с какими намерениями пришли чужаки: будь то греческие купцы или ассирийские захватчики. Вот почему он смог завоевать у народа столь пылкую преданность к себе. Псамметих же открыт всему новому, и, если он когда-нибудь станет номархом, то примет греков, ливийцев, нумидийцев и всех прочих как соотечественников…

– Если Псамметих достигнет цели, – проговорил Ренси с таким видом, как будто ему открылось будущее, – он найдёт твёрдую опору, чтобы сокрушить Ассирию. В одиночку Египту не совладать со столь могущественным врагом…

– Ты понял мою мысль, – одобрил Токсарид, положив руку ему на плечо. – Продолжай работать, мастер Ренси. После разговора со мной Псамметих заставит присмиреть всех, кто пытается ставить тебе палки в колёса…

Ободрённый заверениями грека, Ренси продолжил работу над статуей. Просыпаясь по утрам, он был заряжен бодростью и работал до наступления темноты, не замечая, как летят часы. У него не было времени ни на отдых, ни на встречи с Депетом, и художник с упрёком говорил, что, застряв с головой в изваянии, Ренси совсем покинул мир.

К концу недели Ренси совсем выбился из сил. Чтобы не оставлять статую без присмотра, люди Токсарида ночью оставались в мастерской: их служба была не сложной, ибо они несли её только в те редкие часы, когда засыпал Ренси.

Тогда-то случилось событие, от которого Ренси надолго потерял не только сон, но и все свои самые светлые надежды.

– Я должен тебе сказать… – Начал Депет с обречённым видом, в очередной раз появившись в мастерской Ренси. – Пусть лучше ты узнаешь об этом от меня…

– Депет, ты болен? – испугался за художника Ренси.

– Договор уже подписан и скреплён клятвой в присутствии жрецов Маат…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Та Кемет – египтяне называли свою родину по цвету чёрной плодородной земли: «Кемет» – «Чёрная».

Вернуться

2

Аменхотеп, сын Хапи – придворный фаворит и тёзка фараона Аменхотепа Третьего.

Вернуться

3

Кушиты – жители страны Куш, иначе Нубии, совр. Судан.

Вернуться

4

Ассирия – гос-во на Тигре в Сев. Месопотамии, тер-рия совр. Ирака.

Вернуться

5

Шемсу (досл. сопровождающий) – название воина из свиты царя или номарха.

Вернуться

6

Шена – хлебопекарня, но там изготовляли и мясные блюда.

Вернуться

7

Кенбет – совет должностных лиц, высшее присутствие при царском дворе.

Вернуться

8

Дебен – египетская мера веса, равная 91 г.

Вернуться

9

Схенти – набедренная повязка.

Вернуться

10

Нарамник – длинная и широкая одежда из тонкой ткани, надетая поверх схенти; иногда с рукавами – в виде рубашки.

Вернуться

11

Эхнатон – Аменхотеп 4-й, фараон-реформатор, учредивший культ солнечного диска – Атона, на шестом году своего правления взял имя Эхнатон – «Угодный Атону»; один из самых известных фараонов Др. Египта, которого называют «изобретателем монотеизма».

Вернуться

12

Ахетатон – новая столица царства, построенная Эхнатоном; сейчас город известен как Тель аль-Амарна: в истории период правления Эхнатона принято называть Амарнским или Амарна.

Вернуться