Альберт Восканян
Ожидание

Одна война – две противоположные судьбы

Посвящается всем, кто воевал в Великой Отечественной войне

1941–1945гг., кто погиб,

пропал без вести, умер после дня Победы,

мучился в фашистских концлагерях и

безвинно отбывал срок в сталинских лагерях…

1

Жила на свете девочка Маша, которая была долгожданной старшей внучкой у бабушек и дедушек с двух сторон. Когда она приезжала на праздники или на школьные каникулы, то была нарасхват, всегда были споры, у кого будет ночевать девочка.

Бабушка и дедушка со стороны отца жили в селе в 300–ах метрах от г. Севана, а со стороны матери в самом городе Севане.

Так беззаботно и весело проходило детство Маши, пока она не повзрослела и не начала понимать, что любимые ею деды разные. Это она начала замечать, когда речь заходила о Великой Отечественной войне 1941–1945гг. К тому времени она знала, что оба деда – участники этой войны.

Дедушка Авак (дед по отцовской линии), частенько надевал пиджак, на котором блестело множество заслуженно полученных боевых орденов и медалей. На 9 мая его постоянно приглашали в Ереван, где ветеранов чествовали власти, молодёжь, пионеры. Приезжая из столицы, дед Авак, как было уже заведено, резал несколько барашков для угощения друзей и родственников. Женщины накрывали на стол. Приходили односельчане, родственники, чтобы поздравить его с Днём Победы. Все близкие деда знали, что он в 41–ом приписал себе год и добровольцем ушёл на фронт. Определили его в танковое училище, после окончания которого, он на танке дошёл до самого Берлина. Вернувшись с фронта, поступил на юрфак, учился заочно, потом долгое время работал на руководящих должностях.

Дед Авак вставал, произносил тост за Победу, за погибших однополчан, за Сталина, за Коммунистическую партию Советского Союза, в которую он беззаветно верил до конца своих дней. Присутствующие за праздничным столом с восхищением смотрели на деда Авака, на его боевые ордена и медали. Дед был среднего роста, полноватый, с залысинами на голове, с коротко остриженными усами. Он умел говорить, люди его слушались, относились к нему с уважением.

Как правило, на такие застолья дед Авак приглашал и своих сватов. Дед Вазген, другой дедушка Маши, приходил вместе с супругой, которая сразу же шла на кухню, чтобы помогать женщинам. А дед Вазген садился в конце стола, старался быть незаметным. Дед Авак громко произносил тосты, люди шумно чокались, пили, закусывали. Только дед Вазген молча выпивал 100 грамм водки, нюхал краюху хлеба и молчал… Люди уже привыкли к такому его поведению и старались не беспокоить его различными вопросами. Никто не видел, когда и как дед Вазген вставал из–за стола и уходил…

Маша сидела за столом и понимала, что здесь что–то не так, чувствовала, какие они разные два любимых её деда…

Конечно, тут дело не во внешности, хотя деды и внешне отличались. Дед Вазген, в отличие от деда Авака, был худощав, высокого роста, с коротко остриженными седыми волосами, большими огрубевшими руками. Если первый дед Маши был постоянно на руководящих должностях, то второй работал на складе, а потом сторожем, пока не вышел на пенсию. Дед Вазген разбил перед домом небольшой сад, с любовью ухаживал за деревьями, сажал что–то в огороде. Прибыль от продажи избытка урожая никогда не бывала лишней.

2

Как–то во время очередных летних каникул Маша ночевала в доме родителей матери. Она проснулась от лучей солнца, которые светили ей прямо в глаза. Бабушки не было дома, она ушла в магазин, но Маша знала, что на кухне для неё приготовлен и оставлен завтрак. Когда Маша покушала, услышала доносящийся со двора голос деда Вазгена, который просил принести ему воды. Она набрала воды в стакан и спустилась по лестнице в сад. Дед сидел на травке под тенью дерева и молча смотрел на виднеющуюся вдали поверхность озера Севан. Маша, протянув стакан воды, поздоровалась с дедом. А он, в благодарность, поцеловал внучку в щеку и начал пить воду. Неожиданно Маша заметила на внутренней части локтя левой руки наколотые шесть цифр. От деда не ускользнул удивлённый взгляд внучки…

Маше тогда было 12 лет, и из кинофильмов, книг она знала, что означают эти цифры. Вдруг перед глазами Маши, как в фильме, промелькнули кадры: первый дед с боевыми орденами и медалями, поднимающий тост за КПСС, за Сталина… и лицо второго деда, когда он молча слушал это всё, не поднимая головы…

– Деда, ты был… в концлагере?!

– Подрастёшь, потом поговорим, – строго, с хрипотцой в голосе, отрезал дед.

– Нет, я уже большая, мне 12 лет, и я хочу знать… – таков был категоричный ответ Маши.

Дед долго молчал, глядя своими выцветшими, некогда голубыми глазами, на водную гладь Севана. После длительной паузы он вымолвил:

– Хорошо… рано или поздно ты всё равно задала бы этот вопрос…

Наступило тягостное молчание.

– Машенька, может, отложим разговор? Подрастёшь, окончишь школу, тогда и…

– Нет, сейчас, – она сама не ожидала, что её ответ деду мог быть таким категоричным и жёстким.

– Меня призвали в армию в 1939–ом году и сразу отправили на советско–финский фронт. Потом немцы напали на Советский Союз. Наша дивизия несла большие потери, мы попали в окружение и старались с боями пробиться к своим. Осенью 1941–го года в одном из боёв меня контузило, и я потерял сознание. Очнулся в украинской деревушке. Меня подобрал один старик и ухаживал за мной. Но полицаи узнали и отправили меня в концлагерь в Житомире. Оттуда – в Белгород, Львов, а в 1943–ем году в Эльзас. В первом концлагере нам сразу же накололи на локте наши номера… Немцы расстреливали в первую очередь коммунистов, евреев, люди погибали от голода, болезней. Крематорий не успевал сжигать такое количество трупов, и нам пленным приходилось закапывать убитых…

В лагере нам давали раз в день какую–нибудь бурду из гнилых овощей и щепотки пшена. Ни миски, ни кружки, ни ложки не давали: наливали либо в пилотку, либо в подол, либо плескали на руки… Зимой мы выкапывали трупы животных и ели… Но из концлагеря Эльзаса мне удалось бежать, и я несколько месяцев сражался вместе с французскими партизанами. Немцы явно проигрывали войну, мы ликовали. Тогда я ещё не знал, какие испытания ждут меня впереди…

Дед Вазген грубыми пальцами мял недорогую папироску, затем закурил… Несколько минут дед и внучка отрешённо смотрели на водную гладь Севана, по которой скользили солнечные блики. Немного рябило в глазах, доносился крик чаек…

Маша еле сдерживала слёзы, в горле застрял комок…

– В 44–ом всех советских военнопленных собрали и отправили на корабле в Одессу. Издалека заметили конвой с собаками. Капитан корабля бушевал, мол, нельзя так героев встречать, и предложил нам вернуться обратно. Отказались все. Встретили нас, отвезли на вокзал, посадили в товарные вагоны и отправили в Алкино, в фильтрационный лагерь. Оттуда – в лагерь под Хабаровском. Ни суда, ни следствия… Помню слова капитана НКВД, который заявил, что «советский солдат должен погибнуть, но в плен не сдаваться».

Условия жизни в советском лагере мало чем отличались от условий немецкого концлагеря. Также была тяжёлая физическая работа, многие не выдерживали пыток и голода, умирали. Вернулся я домой в 1953–ем году, после смерти Сталина. Здесь меня сразу взяли на учёт в местном НКВД. В неделю раз я должен был являться в отделение, регистрироваться. Выезжать за пределы города без их разрешения мне было запрещено. На работу со своим «волчьим билетом» долгое время я не мог устроиться. Потом я встретил твою бабушку, мы поженились, родилась твоя мама, теперь у нас есть ты…

Дед Вазген чиркнул спичкой, закуривая очередную папиросу.

Тут в соседнем дворе на прохожих залаяла овчарка Топаз. Дед вздрогнул от неожиданности. Машу осенило:

– Деда, ты после всего этого не захотел завести собаку, несмотря на мои многочисленные просьбы?

– Да. В немецком концлагере и в советском лагере нас постоянно травили этими натасканными, обученными зверьми… Не могу видеть их и слышать их лай… Мысленно сразу же возвращаюсь туда… – сухо ответил дед.

Маша была ошеломлена: всё её детское нутро протестовало против тех, кто так поступил с её любимым дедом: это и немцы, это и НКВД, это и само общество… Ей пока трудно было «переварить» всё услышанное.

Тут скрипнула калитка, и во двор зашла бабушка, неся авоськи с продуктами. Увидев деда с внучкой под деревом в тени, она нарочито громко и ворчливо произнесла:

– Чего это вы, бездельники, расселись? А ну–ка мойте руки, я сейчас накрою на стол, будем обедать. Я с вечера такой вкусный борщ приготовила…

Дед начал медленно подниматься, посмотрел на окурки папирос под ногами, стал собирать их. Маша хотела помочь ему, но он не разрешил.

Маша молча шла к дому, не видя дороги. В ушах был голос деда Вазгена. Она тогда ещё не понимала, что за эту пару часов общения с дедом быстро повзрослела, и мир, на самом деле, не такой уж радужный, каким казался ей раньше.

Прошли годы. Маша поступила в Ереване в институт, по окончании которого устроилась преподавателем истории в школе и будучи уже Марией Николаевной, готовилась к кандидатской защите.

Ей часто вспоминается тот разговор с дедом Вазгеном под деревом. Вспоминает она также 1985–ый год, когда деда вызвали в райвоенкомат, и замвоенкома смущённо, не глядя в глаза, передал ему юбилейную медаль «40 лет Победы в Великой Отечественной войне». Дед, придя домой, положил медаль на стол и ушёл в сад, сел под деревом и до вечера молча курил свои папиросы, глядя на небольшие волны озера Севан…

Оба деда и бабушки умерли, но Маша часто вспоминает их. Когда приезжает на Севан, обязательно идёт на кладбище, кладёт цветы на их могилы, мысленно беседует с ними…

Май 2015 г.

Дети войны

Посвящается всем пострадавшим во время войн детям, вне зависимости от национальности и вероисповедания…

1

Руслан пытался заснуть, но его воспалённый мозг не подчинялся ему. Перед глазами проходили все события за последние две недели окопной жизни: артиллерийские обстрелы со стороны противника, налёты вражеских самолётов и постоянное переживание за семью, за двух непоседливых малышек, которых трудно было удержать в подвале пятиэтажного дома, за своих старых родителей…

Бывали моменты, когда вражеские СУ–25, перелетев линию фронта, сбрасывали бомбы на город, где находилась семья Руслана, да и многих тех, кто вместе с ним сражались на передовой. В такое время лица ребят чернели от злобы и бессилия; был слышен пятиэтажный мат, ведь в городе не было военных: только старики, инвалиды, дети и женщины. Там же находился и военный госпиталь…

Пришло время пересменки, и взвод Руслана отпустили на три дня домой, чтобы ребята побыли с семьёй, отдохнули, а потом снова на фронт…

Домов, как таковых, у ребят уже не было. То есть сами дома были, но люди, из–за постоянных бомбёжек и артобстрелов, вынужденно спустились в подвалы своих зданий, частных домов, чтобы как–то обезопасить себя и своих родных. Если взрослые понимали реальную ситуацию и угрожающую опасность, то дети – не всегда. Только во время воздушной сирены, а потом авианалётов и артобстрелов эти маленькие существа прижимались в подвалах к своим матерям, дедушкам и бабушкам, начинали реветь, ручонками размазывая слёзы по лицу…

Когда подъезжали к городу, Гарик, друг Руслана, шепнул ему на ухо, что знает место, где можно достать немного муки. Покинув дом старика, который продал им по три килограмма муки третьего сорта, Руслан невольно пощупал большим пальцем левой руки фалангу на безымянном пальце той же руки, на котором ещё минут 20 назад у него было кольцо, которое он обменял на муку… Вначале, увидев суровое лицо Руслана, у которого за плечем был автомат, старик испугался, но Гарик его успокоил, объяснив, что это надёжный человек, и только после этого дед спустился в подвал, откуда принёс уже готовые взвешенные мешочки с мукой…

Оставив автомат в подвале подальше от детей, Руслан поднялся на второй этаж, к себе домой, где не было стёкол и оконных рам: они были выбиты взрывной волной авиабомбы. На балконе он разрубил топором венский стул из приданого супруги. «Осталось два стула из комплекта…» – равнодушно, ничуть не огорчившись, подумал он…

Там же разжёг костёр между двумя железными болванками, которые он нашёл на улице, положив сверху какую–то жестянку. Согрев, таким образом, воду в ведре, он всего за три минуты искупался в бане, надел свежее бельё и взялся за дело. Жестянка на огне пока не остыла, поверхность её была горячей. Руслан нашёл на кухне кастрюльку, налил в неё воду, насыпал немного муки и размешал. Получилась густая клейкая масса. Руслан начал лепить пародии на лепёшки и выпекать, ставя на горячую поверхность жести. Пошёл приятный запах свежеиспеченного хлеба, хотя назвать это хлебом было трудно…

Спустившись в подвал и передав лепёшки супруге, он заметил, какими голодными глазами смотрели детишки. Отказавшись от пищи, Руслан лёг на самодельный топчан и повернулся лицом к стенке…

Сквозь дремоту он услышал голос своей старшей дочки Ики: «Сусаник, давай поделимся хлебом с Маринкой, она в прослый раз нас угостила». Ика, малышка лет пяти, не могла произносить буквы «ш» и «ж», они у неё выходили как «с» и «з», и поэтому «Шушаник» у неё выходило как «Сусаник». Руслан улыбнулся и забылся сном… Изредка до него доходил голос его супруги Анны, которая постоянно покрикивала на детей, следя за тем, чтобы те не выбегали из подвала на улицу, где в любой момент мог взорваться вражеский снаряд. Бывали случаи, когда матери недосматривали за детьми, которые выбегали на улицу, чтобы поиграть на солнышке, а потом… в подвале не досчитывались кого–нибудь из детей… Смерть, как коршун, пикируя, схватывала одного из них, как цыплёнка…

Руслан проснулся, но лежал с закрытыми глазами, стараясь отогнать наступившее чувство голода. Он обдумывал, как ему на другой день пойти к своему командиру, попросить неделю краткосрочного отпуска. Руслан твёрдо решил, что, несмотря на возражение супруги, он отвезёт её и детишек к своему двоюродному брату Алексею в большой город, чтобы быть спокойным там, на фронте. В это время душераздирающе взвыла воздушная сирена, дети притихли, совсем маленькие начали плакать, матери стали успокаивать их…

Ика была старше других детей на год и пользовалась среди них непререкаемым авторитетом. Дети собрались в самодельном отсеке подвала, где приютилась семья Руслана, и начали считать количество разрывов снарядов и авиабомб. В это время заработали установки ПВО, отгоняя самолёты от города, и Руслан услышал солидный голосок своей старшенькой: «А это наса сылка стреляет!» Он удивился, что Ика безошибочно угадала выстрелы «Шилки»…

Окончательно проснувшись и усевшись на топчане, Руслан увидел, что на земляном полу сидят четверо девочек лет трёх–четырёх и играют вместе с его дочерьми в… войну. У каждой были гильзы, осколки от снарядов. Спичечные коробки использовали вместо танков и … ни одной куклы…

Руслан вышел к мужчинам, которые собирались в конце подвала, чтобы покурить, обсудить насущные проблемы. Фактически в подвале здания образовалась единая дружная семья, которая жила по своим законам, диктуемым войной. Люди в подвалах создали определённый «уют», если можно было это так назвать. Из домов перетащили кровати, матрасы. Притаскивали откуда–нибудь дрова, там же топили печки, делились нехитрой едой.

Командир встретил Руслана недобрым взглядом, заранее догадываясь, что тот пришёл с какой–то просьбой. Но, учитывая безупречную службу последнего, не мог ему отказать и подписал рапорт, определив жёсткую установку, что на восьмой день он ждёт Руслана в части…

Кое–как уговорив Анну и дав ей три часа времени на сборы, Руслан, осторожно пробираясь между зданиями, добрался до автобата, с командиром которого был в дружеских отношениях…

Спустившись в подвал здания, Руслан увидел, как его дети прощались со своими подружками, с детской завистью смотревшими на Ику и Шушаник…

Когда сели в грузовую машину, Анна уговорила Руслана заехать к своим родителям попрощаться…

2

Приехав в большой город к своему двоюродному брату, Руслан увидел, что у того уже живут три семьи беженцев: старики, женщины и дети. Переночевав, Руслан вышел в город, чтобы найти машину для отправки семьи к родственникам Анны в Ростов–на–Дону, несмотря на возражение двоюродного брата Алексея. Водитель, услышав из разговора с Русланом, что у того мало денег, согласился получить оплату за проезд по прибытии.

Автобус отходил вечером, и водитель попросил Руслана не опаздывать. Он также предупредил, что во время проезда по территории соседней Грузии он не отвечает за безопасность пассажиров: по дороге были выставлены разные КПП, где беспредельничали различные вооружённые группировки. Услышав это, Руслан решил сопровождать семью и начал упрашивать водителя взять и его. Тот долго смотрел на Руслана в «афганке» с капитанскими погонами, видимо, думая, что этот военный может по дороге быть полезен, и грузинские военные меньше будут придираться.

Довольный, Руслан вернулся в дом, где его ждала Анна с детьми. Наспех перекусив, он сообщил, что вечером они все вместе едут в Ростов–на–Дону. Затем он предложил Анне с детьми прогуляться по городу.

Здание, где находилась квартира брата, располагалось недалеко от аэропорта, и когда Руслан с супругой и детьми вышли из подъезда, послышался гул приземляющегося самолёта. Анна и Руслан не успели опомниться, как Ика и Шушаник, схватив друг друга за руки, с рёвом побежали в соседний подъезд и забились под лестничную площадку… Родителям понадобилось немало времени, чтобы успокоить детишек и вывести их из своего убежища…

Усевшись в автобус, они поехали в центр города. Руслан знакомил детей с достопримечательностями города. Купив в кафе мороженое супруге и детям, а себе пиво, Руслан наслаждался покоем; ему не верилось, что где–то там идёт война…

Тут неподалёку медленно проехал троллейбус. Ика и Шушаник начали во все глаза удивлённо рассматривать его: троллейбус был в диковинку для них. Руслан с улыбкой спросил: «Дети, что это такое, знаете?» Шушаник, как всегда, посмотрела на свою старшую сестру, ожидая, что она ответит. Ика, глядя вслед троллейбусу, подумав, серьёзно произнесла: «Папа, это тизолый танк (тяжёлый танк)». Спазмы сжали горло Руслану. Анна отвернулась, чтобы дети не видели её слёз…

Вечером Руслан с семьёй уже сидели в автобусе, который должен был отвезти пассажиров в Ростов–на–Дону. На территории Грузии начались злоключения. Вооружённые люди останавливали автобус для «проверки». На деле же шёл торг с водителем, сколько он должен им заплатить, чтобы проехать дальше. Иногда появление Руслана в военной форме помогало – у водителя брали меньше денег, но всё равно ни на одном посту без денег автобус не пропускали…

В Ростове–на–Дону у родных супруги Руслан успел отдохнуть один день, после чего собрался ехать обратно. Родственники супруги начали упрашивать Руслана остаться, обещая помочь с работой, жильём. Руслан знал, что дядя Ани, профессор медицины, слов на ветер не бросает и реально поможет всем, чем надо. Но перед глазами у него появились его старые родители, брат и сестра, соседи и их семьи, живущие в подвале здания, друзья, которых он оставил на фронте – и он отказался…

С большими трудностями Руслан добрался домой и сразу же пошёл в часть. Зашёл к командиру, который при виде его раскричался, обещая отдать под трибунал: Руслан на сутки опоздал. Немного отдышавшись, полковник умерил свой пыл и произнес: «Иди, получи оружие… И чтобы через три часа был в своём подразделении, на фронте». Руслан развернулся через левое плечо и вышел из кабинета…

Через несколько месяцев Анна, не выдержав переживаний за мужа и родных, поехала обратно вместе с детьми, хотя её родственники нашли ей прекрасную работу по специальности и долго уговаривали остаться…

Война шла к концу, вскоре было заключено перемирие, страна начала «зализывать» свои раны. Город и другие населённые пункты начали отстраиваться, открылись школы. Ика и Шушаник пошли в первый класс, хотя Ика была старше своей сестрёнки на год, и все десять лет они сидели за одной партой…

Прошли десятилетия. Шушаник смутно помнит жизнь в подвале во время войны, в отличие от Ики, которая до сих пор иногда вздрагивает от звука самолёта…

Отслужив, Руслан вышел в запас, и часто, когда собираются с друзьями, он произносит тост, чтобы никогда и нигде дети, вне зависимости от национальности и вероисповедания, не страдали бы. Чтобы с их глаз никогда и слезинки бы не упало, и чтобы всегда был слышен весёлый, заразительный смех детишек…

Июнь 2016 г.

Мальчик и медведица

Рассказ посвящается моим

родителям

1

Закончив с ужином, он взял трость и медленно, семеня ногами, направился к балкону. Там у него было излюбленное место, где он садился на стул, положив локти на перила и опустив голову на них. Он мог часами сидеть, молча смотреть с балкона на улицу. Часто он так засыпал, просыпался и снова смотрел на проходящих внизу людей. Потом супруга громко звала его, предупреждая, что уже поздно и надо готовиться ко сну…

В последнее время Она всё чаще приходила к нему во сне. Он просыпался в холодном поту и долго не мог заснуть. Закрыв глаза, он видел Её большую, с бурой густой шерстью, стоящую на задних лапах и агрессивно смотрящую на него…

Вот и сейчас дед, сидя на стуле, на балконе, закрыл глаза и задремал. Ему шёл 91–ый год, он плохо слышал, и поэтому его ничто не отвлекало. Разные звуки, голоса – всё проходило мимо него; и дед привык к такому состоянию. Это состояние устраивало его и никак не мешало ему вздремнуть на балконе, в кресле в гостиной, в любом месте, где бы он ни садился. От слухового аппарата, который купил ему сын, он категорически отказался…

За свою долгую жизнь дед не раз думал: «Почему Она тогда не разорвала меня на куски, почему не тронула, а, взревев, ушла?» Он не находил ответа на этот, мучивший его в последние годы, вопрос…

– Вставай, пора выводить скот на выпас, – услышал мальчик знакомый, как зубная боль, голос мачехи.

С трудом открыв глаза, мальчик начал медленно одеваться.

Натянув на себя залатанные рубашку и брючки, он нагнулся, чтобы одеть на босые ноги детские чарыхи* лапти из свиной кожи. Взяв приготовленный мачехой узелок с куском хлеба и сыра, полусонный мальчик поплёлся к хлеву, где его дожидались две коровы. Услышав его шаги, коровы приветливо замычали. Второй день медведица выходила на охоту, однако её ожидала неудача. Накануне в горах ей попался горный козёл, но последний, заметив её, резко запрыгнул на высокую скалу и мигом пропал из виду раздосадованной медведицы…

Понурив голову, медведица поплелась по лесу в направлении своей берлоги, где её джали два голодных детёныша. Увидев приближающуюся мать, медвежата, весело прыгая, кувыркаясь по склону горы, побежали ей навстречу, ожидая от неё пищи. Оттолкнув мордой детёнышей, медведица вошла в берлогу и легла. Медвежата, как щенята, попискивая, тыкаясь носами в брюхо матери, просили есть. Глаза их сверкали голодным блеском. Медвежата не могли понять, почему их мать не приносит им пищу…

Мальчик вывел коров из хлева и повёл их в горы, где на пастбище росла сочная трава. Первые лучи солнца нежно касались земли, постепенно заливая её теплым светом. Он шёл позади коров, с небольшой палкой в руке. Ему было девять лет, он успел проучиться два класса. Дальше мачеха не разрешила, убедив, что надо помогать семье. И каждый день она будила его с утра пораньше, чтобы он отводил коров в горы на выпас. Возвращался мальчик к вечеру…

Усевшись у родника, мальчик развязал узелок, чтобы поесть, но передумал: кусок хлеба и сыра он должен был растянуть на весь день. Вместо этого он выпил холодной родниковой воды и прилёг под огромным ореховым деревом. Закрыв глаза, он старался не думать о куске хлеба с сыром в узелке, лежащем рядом с ним… Чувство голода никогда не покидало мальчика, и сколько он себя помнил, всего один раз поел досыта. Это было, когда умерла его мать. Ему тогда было три годика. Он помнит гроб на столе и лежащую в нём женщину. Однако лица матери он не помнит. Как она выглядела для него так и останется загадкой до конца жизни.

Женщины в чёрном одеянии подходили к нему, гладили по голове, причитали, жалея его. Одна из них угостила его большим куском сахара, кто–то дал краюху хлеба, кто–то кусок мяса… Малыш тогда не понимал, что со смертью матери жизнь его кардинально изменится. Вскоре в доме появилась мачеха, которая со временем родила двух детей. Отец мальчика подрабатывал плотником в деревнях района, чтобы прокормить растущую семью, и домой наведывался редко…

Оставив медвежат в берлоге, медведица решила, что сегодня, во что бы ни стало, найдёт добычу и накормит своих голодных детёнышей. Она вышла на тропу, где было много следов животных, нюхала воздух, в надежде, что на этот раз ей повезёт.

Прошло длительное время, и медведица уже стала отчаиваться, когда вдруг почувствовала в воздухе запах человека. Вскоре она увидела мальчика, лежащего под деревом…

2

Загривок у медведицы зашевелился, она понимала, что это может быть её последним шансом найти голодным детёнышам пищу. Пригнувшись к земле, насколько это было возможно с её габаритами, она направилась в сторону мальчика, ступая осторожно и стараясь не шуметь…

Мальчик лежал под деревом с закрытыми глазами, и в который раз старался представить себе, как выглядела его мать. Он завидовал своим сверстникам, у которых были мамы, и чем взрослее становился, тем чаще мысли о матери посещали его. Мачеха его была доброй женщиной, но у неё уже были свои дети, которым она уделяла больше внимания, и мальчику приходилось вечерами помогать ей с детьми…

Услышав чьи–то осторожные тяжёлые шаги, мальчик открыл глаза, приподнялся на локте и увидел метрах в пяти медведицу. Он вскочил, спина вспотела, ноги стали ватными… Мальчик растерянно смотрел в лицо медведице, как кролик на удава; мозг отказывался подчиняться ему, на глазах появились слёзы…

Взревев, медведица встала на задние лапы, внимательно следя за движениями мальчика. Мальчик всецело находился в её власти. Ей хватило бы и двух секунд, чтобы расправиться с ним, превратив его в добычу, но что–то удерживало её от этого шага…

Медведица взглянула в испуганные глаза мальчика и уловила в них знакомый блеск. Это был голодный блеск глаз её детёнышей. Она поняла, что мальчик тоже чей–то детёныш, и его также ждёт мать…

Мальчику казалось, что он стоял перед медведицей целую вечность…

И тут зверь с грохотом опустился на все четыре лапы, бессильно взревев на весь лес и со злости разрывая землю передними лапами… В последний раз медведица взглянула в испуганные глаза мальчика и, развернувшись, покачивая своим грузным телом, пошла по лесной тропе, ведущей к берлоге, где её дожидались два голодных детёныша…

Вечерело. Становилось прохладно. Послышался голос старушки:

– Холодно уже, иди домой, пора спать…

Дед, казалось, не расслышал слов супруги. После повторного напоминания со стороны своей благоверной, он медленно встал и, опираясь на трость, неверными шагами вошёл в комнату, направился к своей спальне, чтобы переодеться и лечь спать. Он уже знал, что Она и в эту ночь придёт к нему во сне. И снова он проснётся в холодном поту, и в который уже раз будет лежать в постели с закрытыми глазами, задавая себе один и тот же вопрос, на который, пожалуй, никогда не сможет найти ответа:

– Почему Она тогда не разорвала меня на куски?.. Почему не тронула, а, взревев, ушла?..

*Чарыхи – обувь в виде лаптей, сделанная из сыромятной кожи.

Август 2016 г.

Язык детства

– Та–та–та, та–та–та… произнесла малышка Карусик. Взрослые её не понимали. Впрочем, она к этому уже привыкла. На днях ей исполнился 1 год и 3 месяца…

Сидя за журнальным столиком, взрослые беседовали за чашкой кофе, ели мороженое. Услышав голос малышки, кто– то протянул ей мороженое и сказал:

– Наверное, хочет мороженого.

Малышка подошла, лизнула мороженого и снова произнесла:

– Та–та–та, та–та–та…

– Всё, хватит, горло будет болеть, – был ответ ей.

Она отошла в сторонку и стала смотреть на сидящих людей за столиком. Карусь пыталась объяснить им, что хочет погулять на улице. Ей было обидно, что она понимала язык взрослых, а они её – нет.

Всех сидящих за столиком она знала. Вон, сидит молодая женщина, которая упорно требовала, чтобы Карусь называла её Мамой. Она её кормила, ухаживала за ней, но днём всегда отсутствовала, и в это время её принимала другая женщина – постарше, которая возилась с ней, кормила, регулярно покупала красивые вещи, выводила в парк погулять. Малышка знала, что это её бабушка, и для себя она окрестила её «Бабушка нельзя», потому что часто от неё исходил окрик: «Карусь, нельзя!» Малышка перевела взгляд на мужчину, который постоянно твердил ей, что он её папа, и она должна была выговорить это слово «папа». Малышка с удовольствием говорила слова «мама» и «папа», но у неё всегда выходило: «Та–та–та, та–та–та…»

И взрослые были недовольны тем, что она пока не разговаривает так, как им хотелось бы…

Тут взгляд малышки перешёл на другую женщину, которая то и дело пропадала из поля её зрения, а потом снова появлялась, и она к этому тоже уже привыкла. Малышка знала, что это тоже её бабушка, и про себя она прозвала её «Бабушкой по куплету всему свету». Карусь привыкла, что стоило этой бабушке увидеть её по скайпу, или же вживую, как она сразу же начинала петь:

– По куплету всему свету вы раздайте песню эту и дождей грибных серебряные нити…

Рядом сидели двое мужчин, и малышка знала, что это её деды и обоих зовут Або*. «Не могли одного назвать другим именем?» – беззлобно думала она. Одного из них она видела каждый день, а то и несколько раз в день, и этот Або никогда ей ни в чём не отказывал, выполнял все её прихоти. Карусь ценила это. Другого Або она видела всего три раза и не могла к нему привыкнуть. Она уже знала, что при встрече этот дед всегда называет её Карасиком. И тут она злилась:

– Та–та–та, та–та–та… я не Карасик, я Карусик, и не рыба я, а ребёнок!

Но, конечно, её никто не понимал…

Были и три молодые девушки, которые постоянно ласкали Карусь, целовали, и это были её тёти. Малышка к ним привыкла и радовалась встрече с ними, потому что они ни в чём ей не отказывали.

Утром малышка проснулась рано. Женщина по имени «Мама» взяла её на руки и понесла в комнату, где лежала «Бабушка по куплету всему свету», положила рядом с ней и пошла спать.

– Та–та–та, та–та–та…произнесла малышка.

– Наверное, кушать хочешь? – спросила «Бабушка по куплету всему свету» и отправилась готовить ей кашу. Карусь приподнялась на локте и взглядом начала искать деда, который называл её Карасиком, и к которому она за эти два дня уже начала привыкать. Но его не было.

– Та–та–та, та–та–та… печально произнесла малышка. – Опять пропал. Надолго ли?

Поев кашки, Карусик терпеливо ждала, пока Бабушка по куплету всему свету оденет её, возьмёт за руку, и они на лифте спустятся во двор.

Выпустив руку бабушки, малышка, хлопая в ладоши, переваливаясь с боку на бок, поспешила к своим любимым качелям, гневно и громко крича другим детям:

– Та–та–та, та–та–та. Это мои качели, отойдите в сторонку!

В отличие от взрослых, дети понимали её с полуслова, так что они сразу же расступились…

*Або – сокращённо от имени Альберт.

Август 2016 г.

На мушке

Рассказ посвящаю сотрудникам

и ветеранам органов внутренних дел.

1

Утром за завтраком Богдан вспомнил слова сослуживца Германа, гневно произнесённые им ему вчера:

«Слушай, может, хватит тебе, у меня тоже семья! Ты уже второй месяц не возвращаешь долг!»

Полтора месяца назад Богдан попросил у друга взаймы 50 рублей, обещав, что вернёт с зарплаты. Но случились непредвиденные семейные расходы…

– Богдан, китель, рубашка и брюки выглажены, можешь одеть, – раздался голос супруги Валентины.

Выйдя из подъезда своего дома, Богдан учтиво поздоровался со старушками, сидевшими на лавочке. Проходя мимо них, услышал за спиной голос одной из них:

– Повезло Валюше, хорошего муженька отхватила…

В райотделе, где проходил службу Богдан, с утра было очень шумно: в «обезьяннике» буянили трое пьяных, задержанных за нарушение общественного порядка, там же сидела разукрашенная всеми цветами радуги девица лёгкого поведения. Пожилая женщина пришла с жалобой на своего соседа, который ночью затопил её квартиру, молодой мужчина передавал дежурному по РОВД заявление об угоне его автомобиля и просил зарегистрировать при нём, чтобы он это видел.

Богдан поднялся на второй этаж, вошёл в кабинет, поздоровался с двумя коллегами, уже находившимися на рабочем месте. Открыв сейф, он достал готовый отказной материал, чтобы ещё и ещё раз проверить, нет ли ошибок, всё ли написанное соответствует уголовно–процессуальному кодексу. Он знал, как придирчиво будут его изучать, вначале начальник райотдела, а потом районный прокурор. Богдан слыл грамотным сотрудником, и ещё ни один его отказной материал не был отправлен обратно. А любой возврат такого материала чреват получением выговора…

Зазвенел служебный телефон.

– Товарищ капитан, вы сегодня ответственный по райотделу, – на том конце провода послышался голос заступившего нового дежурного.

«Блин, а я обещал Вале вечером пойти в кино…» – огорчённо подумал Богдан, но меняться дежурством не хотел, потому что по графику на завтра ответственным шёл Герман, и из–за долга Богдан не хотел подходить к нему с просьбой…

Позвонив домой и, предупредив жену, что поход в кино отменяется, он услышал от неё знакомые, как зубная боль, слова недовольства: «Никакой личной жизни, постоянно на службе… Погубила свою молодость с тобой, получал бы хоть прилично, ещё можно было бы понять. Постоянно в долгах, не помню, когда в последний раз ходили в кино или в театр…» Привычно пообещав супруге, что через пару дней они обязательно сходят в кино, он быстро бросил трубку, облегчённо вздохнув.

Детей – сына и дочь, Богдан отправил на летние каникулы, в деревню к родителям Вали, чтобы те отдохнули на свежем воздухе, попили парного молока. Сама супруга не работала, целый день находилась дома, скучала, и Богдан понимал её состояние…

Богдан понёс отказной материал на подпись к начальнику отдела. После того, как начальник подписал все документы, Богдан направился пешком к прокурору на утверждение. Благо, прокуратура находилась недалеко, метрах в ста от райотдела…

Прокурор, полный пожилой мужчина в звании советника юстиции, надев очки, неторопливо, придирчиво осмотрел каждый лист, однако придраться было не к чему.

– Чего стоишь? В ногах правды нет, – недовольно произнёс он. – Капитан, ты мне, вот что скажи: среди всех сотрудников отдела ты единственный, кто много отказывает в возбуждении уголовного дела. Почему?

Богдан знал, что рано или поздно прокурор задаст ему этот вопрос и был готов к ответу.

– Товарищ прокурор, я согласен с вами, но я не нарушаю УПК, всё делаю в соответствии с буквой закона, и я… – тут Богдан сделал паузу, выдохнул из груди накопившийся воздух и выпалил: « Я мзду не беру».

Прокурор внимательно посмотрел на сидящего напротив Богдана и, подумав, подписал отказной материал…

Конец рабочего дня; сотрудники отдела начали расходиться по домам, посетителей уже не было, «обезьянник» был пуст. «Наверное, дежурство будет спокойным», – подумалось Богдану.

В райотделе было три штатных офицера – дежурных и три сержанта–помощника. Но каждый офицер – сотрудник райотдела в неделю раз заступал на суточное дежурство в качестве ответственного сотрудника по отделу.

– Товарищ капитан, дежурный пригласил вас поужинать с нами, чем Бог послал, – открыв дверь кабинета, весело произнёс невысокий, конопатый молоденький сержант, которого в отделе все звали Рыжиком.

Положив документы в сейф, Богдан спустился на первый этаж и вошёл в дежурную часть. Из комнаты отдыха шёл запах жареного мяса и картошки. Богдан только сейчас почувствовал, что сильно проголодался…

Дежурный райотдела – старший лейтенант по имени Костя, был весёлым молодым парнем. В отделе все его любили за то, что он не был конфликтным, готов был в любое время подстраховать ответственных по отделу и не был скуп. Но руководство отдела одно не устраивало – Костя был не дурак выпить, даже на дежурстве…

Рыжик, находясь за пультом у телефона, смотрел телевизор, жуя бутерброд, а два офицера сели ужинать за стол в комнате отдыха.

– Что–то в горло кусок не лезет, – недовольно проговорил Костя. – Может?..

Тут дежурный средним пальцем правой руки щелкнул себя по горлу в районе кадыка, намекая Богдану о выпивке.

Богдан отказался и решил запретить и Косте, напомнив, что на службе нельзя пить спиртное, как в это время зазвонил телефон и послышался тревожный голос Рыжика:

– Да, ясно… Какое оружие? Адрес…Записываю… Вызов принят!

Открылась дверь, и Рыжик взволнованно выпалил:

– На улице Панфилова, около военкомата, вооружённый автоматом войсковой офицер в пьяном состоянии устроил стрельбу по окнам домов!

Богдан и Костя выскочили из–за стола. Как старший по званию и должности, Богдан приказал дежурному:

– Срочно свяжись с нарядом ППС по рации, чтобы подтянулись к военкомату! Скажи, что преступник вооружён, чтобы были осторожны! Рыжик, заводи УАЗик!

Уже в машине Богдан достал табельный «Макаров», догнал патрон в патронник, поставил на предохранитель и положил в кобуру…

2

Богдан приказал Рыжику выключить сирену и мигалку и подъехать к деревьям, растущим у здания военкомата.

Был август, уличные фонари ярко светили, освещая всю улицу. В такое время по этой улице вечерами прогуливались жильцы близлежащих домов. Но Богдан обратил внимание на то, что улица была пустынна, а в окнах домов не было света.

Он вышел из машины, встал за ствол большого дерева, держа руку на кобуре, чтобы в любой момент выхватить табельное оружие. Рыжику он приказал остаться в машине и не выключать двигатель.

Тут Богдан заметил пожилую женщину, пригнувшуюся на балконе второго этажа близлежащего здания. Она жестами старалась что–то объяснить ему. Богдан спинным мозгом чувствовал, что преступник где–то рядом, наверное, спрятался за каким–то деревом.

Прошли долгие две минуты. Женщина, делавшая знаки Богдану, испугавшись чего–то, исчезла с балкона.

Богдан медленно вышел из–за дерева, сделал шаг вперёд, как услышал злой, с хрипотцой окрик:

– Стой, не двигайся, стрелять буду! Руку убери с кобуры!

Из–за соседнего дерева, метрах в пяти от него, вышел офицер советской армии в звании старшего лейтенанта с автоматом «Калашникова» в руках.

Богдан невольно замер. Он понял, что стал реальной мишенью этого пьяного офицера, судя по тому, как тот держал нацеленный на него автомат.

– Скажи водиле, чтобы убрался отсюда по–быстрому, – приказал пьяным голосом преступник, сдабривая сказанное отборным матом.

– Рыжик, уезжай, – не оборачиваясь, крикнул Богдан шофёру. Своего голоса он не узнал…

– Медленно расстегни кобуру, вынь двумя пальцами пистолет, брось на асфальт, отшвырни его ногой в мою сторону и после этого – два шага вперёд! – приказал преступник Богдану.

Последний выполнил всё, что ему было приказано.

Уличный фонарь высветил на проезжей части двух офицеров, стоящих друг против друга. У одного из них в руках было боевое оружие, готовое в любую секунду выстрелить.

– Старлей, не дури, опусти оружие… иди в часть. Я тебе обещаю, что об инциденте никто не узнает, – только и успел сказать Богдан, как в ответ послышался пятиэтажный мат.

Богдан смотрел на искажённое злобой пьяное лицо офицера, на его стеклянные глаза, вылезающие из орбит. Затем он перевёл взгляд на указательный палец его правой руки, лежащий на курке автомата… Палец нервно подёргивался. В том, что он может в любую секунду получить пулю в лоб, Богдан уже не сомневался.

Спина Богдана взмокла, в затылке от напряжения стало ломить, левое колено начало предательски подрагивать. Вдруг почему–то он вспомнил Германа и свой долг ему. «Погибну, где Валя найдёт эти деньги?» – отчаянно подумал Богдан.

В это время сзади послышался топот ботинок. Богдан понял, что это подоспели ППС–ники, но сразу стало ясно, что появление коллег лишь усугубит его положение. Как бы прочитав его мысли, преступник заорал в ту сторону, откуда послышались шаги:

– Предупреждаю, если кто из вас появится, я пущу пулю в лоб вашему капитану!

Тишина. Топот ботинок затих…

«Что делать? Что делать?..» – крутилось в голове Богдана, и вдруг он стал громко смеяться…

– Ленин, Чернышевский не знали что делать, куда уж мне! – вдруг вслух проговорил Богдан и зашёлся в приступах смеха.

– Не понял… Ты чего это?! – покачиваясь, недоумённо произнёс старший лейтенант, подозрительно глядя на Богдана и не опуская оружия.

Но Богдана душил нервный смех, он не мог остановиться. Хохот офицера был слышен на всю улицу.

Вдруг краешком глаза Богдан заметил лейтенанта, сотрудника ППС, который, обойдя дворами, с пистолетом в руках подкрадывался к преступнику сзади… Сильный удар рукояткой пистолета по затылку повалил старшего лейтенанта на асфальт. Подоспели Рыжик и другие сотрудники. Пьяного офицера скрутили и бросили в УАЗик…

Уже в машине, возвращаясь в отдел, Богдан спросил у бледного Рыжика, сколько продлилось всё ЭТО. И услышал ответ:

– Минут двадцать, товарищ капитан.

В райотдел прибыли командир и начальник штаба войсковой части, где проходил службу старший лейтенант. Командир полка разорался на своего офицера, сидевшего в «обезьяннике», понурив голову. Тот объяснил, что в семье у него неприятности, вот и выпил лишнего. Подойдя к Богдану, полковник принёс ему извинения за своего офицера. Приехала военная полиция, старшего лейтенанта забрали, в отделе стало тихо…

Закрыв глаза, Богдан сидел на стуле в дежурной части.

– Товарищ капитан, вас к телефону, – послышался учтивый голос Рыжика.

Звонила Валя, интересовалась, как идёт дежурство…

– Всё нормально, дорогая, – бодро проговорил Богдан. – Вот, сидим, делать нечего, смотрим телевизор… Обещаю, завтра мы обязательно сходим в кино. Честное офицерское, что бы ни случилось, мы сходим на фильм…

Богдан стоял посередине дежурной части. Он посмотрел на часы, показывающие час ночи, и вдруг обратился к дежурному и его помощнику:

– Что делать? Что делать? Я знаю, что делать, – улыбаясь, проговорил Богдан. – Костя, накрой «поляну», Рыжик, слетай в дежурный магазин. Вот тебе деньги, купи две бутылки водки.

У Кости сразу поднялось настроение. Доставая продукты из холодильника и умело раскладывая их на столе, он весело замурлыкал: «Наша служба и опасна и трудна…»

Богдан сел на стул, закрыл глаза. Перед его глазами появился чёрный зрачок дула автомата, готовый в любую секунду «плюнуть» в него смертельной «слюной».

«Надо бы завтра найти эти 50 рублей и отдать долг Герману», – засыпая, подумал он…

Ноябрь 2016 г.

Малыш

1

Самвел подошёл к могиле, положил восемь алых гвоздик на плиту. От пронизывающего ноябрьского ветра мужчина поёжился, поднял воротник куртки и закурил сигарету.

Каждый год 27 ноября он приходил на Мемориальный комплекс, чтобы положить цветы на могилу Малыша. Как правило, он задумчиво выкуривал у могильного камня пару сигарет и молча уходил…

С надгробной плиты на Самвела смотрел, стоя во весь рост, улыбающийся конопатый паренёк, одетый в камуфлированную форму. Мужчина долго глядел в весёлые, задиристые глаза Малыша и унёсся мыслями в то время, когда в Карабахе шли кровопролитные бои, и жизнь человека не стоила и ломаного гроша…

Мощное наступление неприятеля в Мартакертском направлении было приостановлено. Обе противоборствующие стороны окопались, не предпринимая никаких активных военных действий. Подразделение Армии обороны НКР, где служил Самвел, дислоцировалось в лесу, недалеко от села Кичан Мартакертского района. Люди смогли перевести дух, командир по очереди отпускал бойцов на пару дней, повидаться с семьёй, помыться, сменить одежду…

Несколько месяцев назад к ним прибился невысокого роста худенький паренёк, лет шестнадцати. По его говору было заметно, что мальчик из низинных сёл Карабаха. Командир вызвал его, поговорил, пригрозил, что, если тот не вернётся домой, то он будет вынужден «принять меры». Но мальчику некуда было идти – их село было под оккупацией неприятеля. Отец его пропал без вести, когда он и другие мужчины села прикрывали отход сельчан. Спешно покидавшие свои дома старики, женщины и дети уходили через леса, чтобы спастись от смерти. Мать и две сестры мальчика теперь находились во временном лагере под Степанакертом.

Один из солдат узнал отца мальчика. Он слышал эту трагическую историю и подтвердил сказанное пареньком. Тогда командир решил на свой риск оставить мальчика в подразделении, закрепив его за кухней. Вызвав своего заместителя по тылу, он передал мальчика под его ответственность. По приказу командира паренька взяли на довольствие, выдали ему форму самого маленького размера. Радости мальчика не было предела…

Мальчика прозвали Малышом, с учётом его возраста и комплекции. Мальчик был смышлёный, его голос можно было услышать во всех концах лагеря. Он успевал принести из лесу дров, нарубить их, вёдрами носил из родника воду для кухни, помогал повару… Все знали, что если о чём–то попросить Малыша, то отказа не будет… Но однажды он пропал. Все забеспокоились, командир дал команду прочесать близлежащий лес, окрестности, однако поиски не дали результатов. На всякий случай он сообщил о ЧП вышестоящему командованию, получил нагоняй, и приказ во что бы то ни стало найти мальчика…

Больше всех переживал Самвел, к кому Малыш с первого дня потянулся и называл его «дядей Самвелом». Позже мальчик объяснил, что Самвел очень похож на его отца. Большую часть своего времени Малыш проводил рядом с ним…

Через три дня Малыш появился в расположении подразделения – чумазый, в оборванной форме и верхом на лошади.

Под ним была лошадь белого цвета, без седла. На шее животного болтался обрывок верёвки.

Оказалось, что Малыш рано утром сбежал с территории лагеря и вышел лесными тропами к расположению неприятельских позиций. Два дня он находился в непосредственной близости от неприятеля, прятался в лесу, питался ягодами и каким–то образом смог «экспроприировать» пасущуюся недалеко лошадь и теми же путями незаметно вернуться обратно…

Своим поступком Малыш хотел доказать, что он уже взрослый и ему можно доверить оружие.

2

Командир недоверчиво выслушал рассказ Малыша, после чего вызвал начальника разведки, и уже вместе с ним они снова допросили его, попросив также показать на карте маршрут его движения. Паренёк, конечно, в картах не разбирался, но с его слов быстро поняли, каким образом он смог перейти на противоположную сторону и вернуться…

Самвел, сидя под деревом, разобрал свой «Калашников», разложил детали на траве и начал чистить их тряпочкой. Чуть раньше разведка сообщила, что неприятель замышляет что–то, и командир приказал всем проверить своё оружие.

Малыш лежал на траве рядом с Самвелом. Он был непривычно молчаливым.

– Ты чего это, Малыш, такой грустный? – протирая смазанной машинным маслом тряпочкой деталь автомата, спросил Самвел, скосив глаза на мальчика.

Тот молчал, покусывая травинку, потом, не глядя в лицо Самвелу, произнёс:

– Сон видел… Папа и другие мужчины, кто с автоматом, кто с охотничьим ружьём, стреляли в сторону врага, чтобы мы могли спастись. Папа, увидев меня, крикнул, чтобы я убежал… У меня на глазах пуля попала папе в голову, и он упал… Я закричал, побежал к нему… потом проснулся…

Самвел выслушал мальчика и, оторвавшись от чистки оружия, успокоил его:

– Это сон, Малыш, не бери в голову… Жив твой папа… и вернётся домой… Вставай, идём – скоро построение…

– Дядь Самвел, вы идите, я догоню…

Голос мальчика дрожал, чувствовалось, что он еле сдерживал слёзы…

Собрав автомат и закинув его на плечо, Самвел пошёл вперёд, в середину лагеря, где минут через 10 должно было быть построение. Не пройдя и 50 метров, он услышал пронзительный звук падающих мин. Мужчина инстинктивно бросился на землю. Две мины разорвались позади него, там, где он был с Малышом. Обернувшись, он увидел мальчика, лежавшего под деревом с неестественно раскинутыми руками…

– Малыш! – закричал Самвел и, вскочив, бросился к мальчику, не обращая внимания на то, что обстрел лагеря усиливался.

Подбежав к месту, где лежал паренёк, Самвел наклонился и приподнял его голову, положив на своё колено.

– Не закрывай глаза, Малыш, сейчас придёт медбрат… – кричал Самвел, глядя в веснушчатое лицо мальчика.

Глаза Малыша были прикрыты, лицо исказилось гримасой боли. Мальчик с трудом приоткрыл веки:

– Папа… дядя Самвел… сон… – прошептал он и, улыбнувшись своей детской улыбкой, передёрнулся и испустил дух.

Голова мальчика повисла. На груди паренька блеснул металлический нательный крестик…

– Малыш! – дико закричал Самвел…

Хоронили мальчика на Мемориальном комплексе Степанакерта, так как село, где жил Малыш, пока ещё находилось в руках неприятеля…

Много воды утекло с того времени, но Самвел часто вспоминал этого мальчика, и каждый год, в этот самый день, приходил на его могилу, где, стоя во весь рост, смотрел на него с камня весёлый конопатый паренёк, одетый в камуфлированную форму…

Май 2017 г.

«Похороны»

1

Деда Атанеса в селе уважали за его прошлое: трудовую и воинскую доблесть. В конце тридцатых годов прошлого столетия за работу в колхозе он был награждён медалью «За трудовую доблесть». А во время Великой Отечественной он был трижды ранен и вернулся домой, заметно волоча ногу, весь в боевых орденах и медалях…

Ещё до начала войны у него было четверо детей: двое мальчиков и две девочки. Жена Варсеник, тихая, скромная женщина, гордилась своим мужем, никогда не перечила ему и была во всём послушной…

Прошли годы. Сыновья женились, дочки вышли замуж, все разлетелись по разным уголкам региона. Только один сын Беник остался при нём. Пошли внуки. Десятилетия пролетели как одно мгновенье…

Дед Атанес был высоким, статным стариком. Глядя на него сзади, никто не поверил бы, что эта походка принадлежит 90–летнему старику.

Атанес неизменно был одет в старый серый пиджак и брюки того же цвета, заправленные в хромовые сапоги. На голове у него была видавшая виды кепка, тоже серого цвета. Он с гордостью носил пышные седые усы, как у его кумира маршала Будённого. Так же, как и его кумир, он любил лошадей и был у него любимец – конь чистой карабахской породы, которого он назвал Кайцаком (Молния – в переводе с арм.). Последний понимал своего хозяина с полуслова и был привязан к нему, как собака.

Каждое утро, поев два куриных яйца всмятку, выпив 100 грамм тутовки* домашнего изготовления, под 65 градусов, дед Атанес садился на своего любимого коня и лесной тропинкой поднимался в гору, на пасеку. Как правило, через час уже был на «базе», так он называл свою пасеку. Спешившись с коня, он привязывал его к дереву. Сам же неторопливо обходил все улья, а их у него было 30 штук, проверяя, всё ли нормально, готовят ли пчёлы мёд. Перчатками и защитной сеткой он никогда не пользовался, так как пчёлы знали хозяина, и не было случая, чтобы они его хотя бы раз ужалили…

Вот и сегодня, завершив свои дела, он сел в тени огромного орехового дерева и стал любоваться прекрасной природой своего края. Девственные леса, альпийские луга, парящие в небе орлы, щебет птичек, сидящих на ветках дерева. Внизу виднелась голубая лента горной реки Тер–тер… Достав из кармана пиджака кисет и заранее нарезанные широкие полоски газетной бумаги, дед свернул своими мозолистыми пальцами козью ножку, предварительно послюнявив край бумаги. Глубоко затянувшись дымом самосада, он закрыл глаза…

Улья для деда Атанеса были отдушиной. Он вообще обожал природу и не мог понять своих сверстников – стариков, которые каждый день часами сидели на скамеечке в центре села и обсуждали кого–то, что–то. Каждый день, проезжая мимо них на Кайцаке, он кивал им, спиной чувствуя их неодобрительные взгляды и завистливый шёпот…

Дед Атанес слыл зажиточным человеком. У него было большое хозяйство: коровы, бычки, бараны, поросята, куры, гуси, большой огород. Хозяйство вели его сын Беник с невестой Раей, им помогали их дети. Сам дед почти не вмешивался в это дело. Пенсия его по тем временам была неплохая. Как участник войны и орденоносец, отработавший в колхозе не один десяток лет, он получал на руки 92 рубля. Деньги ему не были нужны, он давал их супруге, которая вместе со своей пенсией клала в общий семейный «котёл»…

Каждое лето приезжали в деревню на отдых многочисленные внуки, правнуки. Было тесновато, но весело. Дед преображался, сразу молодел. По его команде каждый день резали какую–либо живность и обязательно делали шашлык. Через месяц все уезжали, потом наступала осень, зима, и старик с нетерпением ждал следующего лета, чтобы его родные вновь собрались под одной крышей…

2

Вот так проходили его дни. Но в последнее время деда Атанеса что–то мучило, гложило его душу. А всё началось с того, что три месяца назад он присутствовал на похоронах своего соседа, который был на год младше него. Атанес рос с ним, не один пуд хлеба и соли съели вместе. Глядя на Егише, лежащего в гробу, он невольно примерил данную ситуацию на себя и представил, что это он лежит в гробу, и его оплакивают супруга, дети с внуками…

Сидя за поминальным столом и слушая тамаду, поднявшего тост за упокой души покойника, он краешком уха услышал разговор двух односельчан, сидевших по правую руку от него.

– Был жив Егише, редко кто из его детей, внуков, родственников приезжал к нему из города. Теперь, когда он умер, все собрались… – со злорадством говорил один.

– Да, такова жизнь… – шёпотом, не менее злорадно ответил второй.

Этот разговор не выходил из головы Атанеса. Он начал вспоминать не только своих родных, но и двоюродных, троюродных братьев и сестёр и даже их детей. Все они были раскиданы по республикам Советского Союза – Армении, Азербайджану, России, Украине… Были родные, которых он давно не видел. Кто–то приезжал в три года раз, кто–то – раз в десять лет…

Сидя под деревом и глядя на голубую ленту реки, дед Атанес снова представил себя лежащим в гробу, плач супруги, невест, грустные лица сыновей, родственников…

«Интересно, придут ли мои двоюродные братья и сёстры, их дети… Ереван, Чаренцаван, Ленинакан, Баку, Сумгаит, Кировабад, Москва, Киев… По всему миру разбросаны…» – с грустью думал дед, слушая птичий щебет…

Вечерело. Сев на коня, он спустился в село. Проезжая мимо стариков–«бездельников», как он их называл, Атанес кивнул им головой, не останавливая коня…

За ужином он был мрачен. В такое время родные знали, что его нельзя беспокоить. Молча поужинав и скрутив на балкончике перед сном козью ножку, он выкурил её и так же молча пошёл в свою комнату ложиться спать…

Утром у него с женой произошёл следующий разговор.

– Старый я стал… умирать скоро мне… – выпив стопку тутовки, медленно проговорил дед Атанес.

– Ты что, Атанес, что с тобой?! – опешила супруга, невольно опустившись на табуретку.

Однако то, как аппетитно её супруг уплетал завтрак за обе щёки, никак не было свойственно кандидату в покойники.

Молча доев, Атанес достал кисет и начал скручивать козью ножку. Со двора доносилось кудахтанье кур. Кайцак, дожидаясь хозяина, нетерпеливо заржал…

Втягивая в себя дым, Атанес смотрел в окно, где текла бурная река Тер–тер. Своим левым боком река «облизывала» края его огорода.

– Умру скоро, чувствую. Деньги на похороны отложены. Бычки и барашки для поминального стола есть, спиртные напитки – тутовка, вино тоже есть… Интересно, придут ли родственники?.. Все ли придут? Впрочем, чего это я, ведь не буду же никого видеть, – задумчиво проговорил Атанес.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.