Любовь Пименова
Вы не знаете, где ночуют чайки?

Владимиру

© Пименова Л., 2021

© Оформление. ООО «Издательско-Торговый Дом «СКИФИЯ», 2021

Очень краткое предисловие автора

Ну вот я и решилась. Я подготовила и осуществила издание этой книги.

Мне стало важно сделать это сейчас – для самых любимых – моих двух девочек-дочек, двух мальчиков-внуков и сестры. И для самых верных друзей-читателей, которые следили за каждой моей публикацией в «Прозе», звонили или писали, хвалили или тактично слегка критиковали. Они ждали новых публикаций и даже журили за простои. И это для меня абсолютно бесценно.

А как же это приятно – издавать книгу для «своих»! Не нужно стараться сделать увлекательный заголовок, чтобы книга лучше продавалась, организовывать какую-то рекламу в сетях или просить известных авторов написать три похвальных строчки, чтобы поместить их на обложке книги. Мне вот абсолютно ничего этого не нужно – никакой суеты и ненужного беспокойства, потому что я издаю книгу-подарок. И это дает такое чудесное ощущение свободы! Так что да здравствует свобода и немножко «свободных» денег!

Здесь собраны не все мои рассказы и повести, написанные за последние пять лет. Будет желание и возможность – как знать, может быть, когда-то будет и другая книга.

И последний абзац моего краткого предисловия. Все мои рассказы, миниатюры и повести писались при участии одного человека, имя которого нигде не называлось и роль которого в моей жизни и писательстве никак не обозначалась. Нет, он не дает тем, не предлагает сюжетов (хотя, иногда предлагает), не редактирует и почти не критикует – он просто трогательно и заботливо оберегает покой писателя и остается самым большим поклонником его творчества (здесь так и хочется поставить улыбающуюся мордочку-эмоцию). Да, автору крупно повезло – мне повезло: у меня есть прекрасный муж, которого я шутливо называю Муз (у поэтов Муза, а у прозаиков встречается Муз); и он первым читает все мои рассказы и без его «Хорошо, можешь ставить» я не опубликовала ни одной своей вещи.

Думаю, понятно теперь, почему я посвящаю эту книгу ему.

Вы не знаете, где ночуют чайки?

Кто знает, где ночуют чайки?

Мне кажется, никто этого не знает. Если бы даже морские чайки умели говорить, они ни за что бы не открыли нам эту тайну. Вот и нет никакого убедительного ответа на простой вопрос: а все-таки, где?

Одни считают – морские чайки спят на воде. Закрыв глаза и положив головку с крючковатым носом себе на грудь, они покачиваются себе на легких волнах, поглядывая сквозь дрему на своих товарок. И, убедившись, что все в порядке и все вокруг спят, продолжают сонно качаться на мягкой воде. – А если волны большие, и океан штормит?

Другие уверены, что чайки ночуют на чердаках домов, хотя странно представить открытые для проникновения чердаки домов, двух – или двадцатидвухэтажных, куда на ночлег, как только начинает смеркаться, слетаются стаи – ну пусть одна – стая этих быстроходных, налетавшихся за день крикливых белокрылых созданий.

Есть еще предположение – они спят на скалах. Но здесь поблизости нет никаких скал.

Ну вот вам мой рассказ про дневных чаек. И вы, конечно, понимаете, почему. Потому что никто не знает, где ночуют чайки.

В этом благословенном месте чайки жили всегда, даже когда вместо пляжного мелкого, желтоватого на солнце, песка лежали острые камни. И не было домов и высоких зданий вдоль побережья. Чайки никогда не улетали отсюда в теплые края. Они жили тут летом и зимовали здесь. Это был их дом. Их огромный, без краев, океан. Здесь была их пища. Их стая, где все было выстроено, понято, обозначено без слов.

Одни особи, как водится, уходили, исчерпав все силы, данные им природой. Другие гибли раньше срока, что тоже не ново над синими волнами и под оранжевым теплым шаром. Холодное время года, наступавшее после того, как начинали свистеть северные ветра, иногда затягивалось. И тогда еще труднее становилось найти пищу, – рыба пряталась в глубине, катера и лодки рыбаков с уловом редко появлялись поблизости, и найти какую-то живность в воде или на отмелях было уже невозможно.

При беловатом свете солнца они могли довольно долго сидеть на холодном песке, отдыхая и греясь, переходя с места на место, потом снова отправлялись на охоту – перелетали на темно-синюю воду океана, опускались на низкую волну, стараясь соблюдать подобающее, принятое каждым членом сообщества расстояние. И, качаясь на волнах, замерев и незаметно наблюдая за подводной жизнью, были готовы в секунду ухватить зазевавшуюся рыбу, нырнув стремительно под воду, или заглотить всплывшие останки морской живности.

Иногда было особенно голодно. Устав от ожидания, заморозив лапки, самые нетерпеливые поднимались ввысь и начинали кружить над водой, над домами и кустами, выглядывая тех, кто уже не раз появлялся здесь, кого уже знали и ждали. И когда это случалось и кто-то известный шел по берегу, приветственно поднимая одну руку и размахивая чем-то знакомым в другой, жизнь становилась веселее, ветер не раздувал так безжалостно перышки на хвосте. К ним навстречу двигалась помощь.

Именно в такие дни и в такое пустое время появлялся он – с неизменной белой сумочкой, в которой была, конечно же, не рыба. Но кто будет капризничать и разбирать, чем лучше наполнить пустой желудок, зная, что обмануть голод можно. Хотя бы и кусочками хлеба. Чайки узнавали его издалека и передавали радостную весть друг другу, – у них не было обычая предательски подлетать в одиночку к кормильцам, не сообщив всей стае о приближающейся еде. Они приветствовали его, нарезая круги над головой, взмывая вверх – и медленно снижая высоту, раскинув белые крылья с серыми и черными подпалинами. Им удавалось продемонстрировать все свои приветственные жесты и через это всю силу своей любви, пока он шел к месту встречи. Сверху он казался приземистым и круглобоким, в каком-то забавно-клетчатом предмете на голове, в нараспашку расстегнутом одеянии с хлопающими на ветру крыльями, в чем-то даже похожий на них.

И тут начинался весь и сыр, и бор! Разбрасываемые сокровища подхватывались прямо на бреющем полете; хохоча или хулигански горланя, самые молодые и сильные успевали подхватить даже мелкие кусочки, упавшие на песок. Другие поджидали в сторонке, не вступая в ненужное и заведомо проигранное соревнование. Ворча и возмущаясь, кормилец переходил с места на место, пытаясь оттеснить нахалов жестами и криком, и призвать робких и слабых не отступать, бросая горсти в их сторону, но увы, большая часть этой пищи попадала все в те же жадные глотки.

Иногда он долго не появлялся, потом наконец выходил и шел по направлению к колонии озябших птиц медленными шаркающими шагами, крылья его одежды уже не хлопали, но одна рука так же помахивала белой сумкой, а вторая медленно и невысоко поднималась в приветственном жесте. И в другие дни, завидев его, они тут же снимались с места, по меньшей мере, пять-шесть из них, и сопровождали его, порой отлетая довольно далеко от океана, когда он шел или ехал по своим человеческим делам. Этот эскорт забавлял кормильца и заставлял его больное сердце биться ровнее и чувствовать тепло, расходящееся по телу, и он махал им и приговаривал: «Давайте-давайте! Назад! Да приду уже. Попозже. Ну дела у меня! Вот бедолаги, – все, домой-домой!»

Надя – так называли ее те, кто иногда появлялся вместе с этой седовласой, с мягким теплым голосом невысокой кормилицей – приходила обычно позже всех остальных; иногда она появлялась слишком поздно, и тогда сама себе бормотала укоряюще: «Сегодня лягут голодными». Она приносила более разнообразную еду – все, что могла забрать у хозяина пиццерии неподалеку. Он с удовольствием принял участие в ее «проекте» и не забывал спросить каждый раз, передала ли она его «Хэлло» чайкам. И она отвечала, что они передали ему их «Спасибо» и обязательно сообщала, удалось ли ей обхитрить стаю и накормить двух одноногих чаек. Дело в том, что в этой колонии из пятидесяти чаек (по приблизительному подсчету кормильцев) были две одноногие чайки. Они были мельче остальных и их место за пиршественным столом было всегда с краю. Все ее ухищрения дать еду им, сидящим в стороне и даже не пытающимся приблизиться к месту сражения, наталкивались на упреждающие маневры сильных и здоровых. Эти хозяева жизни реяли, как белые знамена, из одной стороны в другую, и даже кусочки, брошенные поближе к раненым птицам, не долетали до назначения, а выхватывались жадными клювами прямо из-под ног.

И только Надя умела исхитриться – незаметно и осторожно двигаясь в сторону одноножек, разбрасывать горсти в обратную сторону, а когда внимание всех было отвлечено борьбой, быстро насыпала корм двум голодным птицам.

Я наблюдаю эти картинки почти каждый день. С высоты своего этажа (практически, с высоты птичьего полета) я вижу, какими маленькими кажутся сверху эти люди – я назвала их кормильцами – и думаю, именно такое имя дали бы им чайки, если бы им пришлось выбирать название для своих спасителей. Вот они спускаются с дорожки на песок, и тут словно порывом ветра срывается бело-серая метель, расправив крылья и доверчиво направляясь к протянутой руке. И вот уже они сплетены в едином танце, под общим ветром – и все в мире просто. И нет больших и маленьких, чужих и родных, и нет разницы между обыденным и прекрасным.

Норма

Солнечный день поздней осени был не по сезону теплым и многоцветным. Уже немногочисленные, но все еще яркие и, казалось, наполненные живыми соками оранжевые, желтые и красные листья, задержавшиеся на деревьях несмотря на прошедшие дожди и недавние холода, зеленая все еще трава на газонах и легкое дрожание воздуха, – создавали непередаваемое ощущение праздника последнего тепла, как обычно в эту пору индейского лета. Обманутые птицы снова оживленно пересвистывались в ветках, порхали и собирались небольшими стайками у лужиц, оставленных вчерашним дождем.

Люди же, спешно сбросив плащи и куртки, мгновенно превратились в отпускников в шортах и шлепанцах и отправились в парки, на улицы и площадки, ведя на поводках добродушных разнопородных псов, счастливых этой возможностью побегать, попрыгать всласть и «пообщаться». Это не преувеличение – местные псы на редкость доброжелательны, не вступают в ссоры и перебранки друг с другом и встречу с собратом воспринимают как повод порезвиться и подружиться.

Норма тоже радовалась теплу и солнцу, она бежала кругами вдоль высоких домов, через огромные площади парковок, обегая людей, выходящих из машин или в них садящихся, приостанавливаясь ненадолго, особенно когда дети звали ее своими «doggy-doggy!» или «собачка, иди сюда!». И она продолжала свое движение, вглядываясь в фигуры и лица, при этом не забывая следить за всем, что могло встретиться на земле. Прежде всего то, что можно было быстро заглотить и утолить голод или хотя бы погрызть, обманув сосущее чувство в животе. Это кружение было выматывающим, почти бесконечным, и, кажется, она уже сама не знала, зачем она заглядывает в углы и лица, что она ищет: свой дом? хозяина? еду?

Последнее очевидно: она всегда, с ранних своих щенячьих лет, хотела есть, чувство голода жило в ней постоянно, и, проглотив последний кусочек, она уже мечтала о еде, искала ее, и это стало основным смыслом всего ее существования.

Первых два вопроса были потруднее. Но за неимением времени задуматься о том, был ли у нее дом и хочет ли она вернуться туда, Норма продолжала движение, ведомая инстинктом поиска чего-то, без чего ее жизнь не могла продолжиться. Надежда сменялась отчаянием, отчаяние паникой.

– А вдруг там, за углом? – Никого.

– А там, за ящиками, быстро, быстро!? – Ничего. Оглядевшись и принюхавшись, она бежала дальше.

У собак, скорее всего, нет чувства времени. Норма не знала, как долго она мечется по замкнутому кругу: часы, дни, минуты, но что-то продолжало гнать ее дальше и снова возвращаться, опять смотреть перед собой и вглядываться в идущих, и страстно нюхать землю – в поисках спасения.

Несколько человек остановились неподалеку от места, где она прилегла на траву отдышаться; поглядывая в ее сторону, обменивались коротко:

– Бесприютный породистый пес, видать…

– Один на улице, как же так? И ошейника нет.

– А горб какой большой на спине, видно, больная совсем собака.

– Неужели, выгнал кто? Вот бедолага.

– А может, заблудился, вот и потерялся…

– Надо бы в полицию звонить.

Они уже расходились каждый в свою сторону, и Норма двинулась дальше, не понимая и не зная, что за пружина раскручивается и сжимается у нее внутри, заставляя ее не останавливаться в своем кружении, а целенаправленно двигаться к цели, ей пока неведомой.

Несмотря на свой рост и стать, она была еще ребенком (ей не было еще и года), и тут ее щенячье внимание привлекло что-то очень странное в углу площадки. Осторожными прыжками она приблизилась к шумной лужице, в которой несколько воробьев, распушив перья, пыжились, наскакивая друг на друга, и громко спорили. Причина спора была непонятна, но восстановить порядок было необходимо, поэтому для начала она облаяла всех без разбора, но не очень грубо ввиду малого размера нарушителей тишины. Потом со строгим видом попрыгала рядом, на каждом прыжке потявкивая и мотая головой. Они, в свою очередь, правильно реагировали на воспитание, вспархивали и перелетали на другую сторону лужи и бесстрашно приземлялись, продолжая общую игру.

Эта забавная возня привлекла внимание светловолосой девушки, идущей мимо площадки и остановившейся неподалеку от играющей собаки. Рыжая свалявшаяся шерсть и огромная шишка на спине, похожая на горб, вызывали сомнение в том, что у собаки есть хозяин. Девушка обратилась к Норме:

– Собаченька, что ты тут делаешь одна?

Повинуясь призыву, собака ринулась навстречу, – и на полной скорости ткнулась в колени девушки. Подняв голову, облизала ее протянутую руку и тут же плюхнулась прямо на ее туфельки, устроившись как на законно принадлежащем ей месте. И замерла.

Теплая рука гладила ее шею, легко трепала чумазую, давно не мытую собачью голову. Отдавшись этой ласке, Норма не думала о том, почему она так быстро доверилась этому тихому голосу, этой мягкой руке, – она знала – то, за чем она так долго бежала, то, что она искала, было рядом. Она нашла. Это была Ее Девочка. Только так она и будет ее называть. Моя Девочка.

А ее Девочка уже говорила с кем-то подошедшим, большим и громким, говорила спокойно, передавая собаке свою уверенность, что все идет так, как надо, что все будет хорошо.

– Да, – говорила Девочка, – я поняла, это приют. Они позаботятся о собаке. Хорошо. Выставят на сайте, окей. Спасибо.

Попрощаться им не дали. Крепкие уверенные руки уже подхватили собаку и погрузили в машину. Она не могла двинуться, и сопротивляться не могла. Ее опять предали.

Машина ехала быстро. На перекрестке включилась сирена, и Норма вместе с почетным сопровождением из двух полицейских в большой черной машине понеслась навстречу своей новой и неведомой судьбе.

Клетка, в которую ее поместили, была тесноватой и холодной. Сверху струился желтый, раздражающий глаза свет, вокруг видны были другие клетки и их обитатели. От страха ее начал бить мелкий озноб. Кто-то высокий с большими руками и добрым голосом принес еду. Несмотря на отчаяние, страх и холод, Норма от еды не отказалась. Она выгребла все, что было положено в ее миску, взглянула на кормильца с вопросом.

«Нет, все, enough», – сказал он.

Она немного успокоилась. Еда всегда делала ее если и не счастливой, то более спокойной и способной понять, что происходит вокруг, а поняв, начать действовать интуитивно и, следовательно, разумно. Собачий разум работает по своим, данным природой законам, и Норма привыкла полагаться на него, то есть на себя. Вот и сейчас она выбрала самый верный путь. Оглядевшись, она стала изучать место, где она не по своей воле очутилась, рассмотрела обитателей этого невеселого помещения. Соседка напротив казалась старожилом, судя по застывшим в глазах слезам и той печали, которая уже не нуждается в словах. Этот их разговор глазами приоткрыл Норме только два возможных варианта выхода отсюда: кто-то придет за тобой и уведет назад, в теплый и солнечный мир, или… – вот этот второй путь, единственно возможный для нее, как и для большинства обитателей этого места, уже был осознан и даже принят как неизбежный. И тоска и это знание были написаны на лицах всех ее товарок. Норма попыталась согреться, свернувшись клубком; вскоре она уснула, но ненадолго.

Ее разбудили громкий кашель, тяжелое дыхание рядом и скрип открывшейся двери – и тот же большой и сильный, внесший нового обитателя – маленького кудлатого щенка размером с ее миску; опять тяжелый сон, где знакомые руки выдирают принесенную палку из сжатых крепко зубов, с треском ломая передние клыки. Снова кашель. Болела спина, помнящая удары большим и тяжелым чем-то. Он кричал: «Я научу тебя!» И учил.

К утру утробный собачий кашель начал бить и ее, болело все, голову нельзя было оторвать от пола клетки. Ее отвели в другую комнату, что-то заботливо говорили, трогали нос, щупали спину, заставили проглотить что-то неприятное. С тем же сочувствием, с каким она вчера смотрела на своих соседок в клетках рядом и напротив, они теперь смотрели на нее. Она неохотно поела, лежала почти неподвижно, ничего и никого не ждала. Так прошел ее второй день на новом месте.

Наутро она обнаружила пустыми две клетки рядом с собой, – одна напротив, с той самой первой подружкой, с глазами, полными знания и тоски, после встречи с которыми Норма перестала думать и даже пытаться на что-то надеяться, и еще одна, в дальнем углу, где лежал большой черный пес. Это было сигналом для нее – все правда, они придут и все закончится. И глаза ее начали приобретать то самое выражение, которым встретила ее ныне ушедшая соседка, выражение, от которого любой, имеющий сердце, не сможет пройти мимо. Но пройти было некому, она уже приняла это.

На третий день она отказалась от еды. И пить не стала. Кашель и боль в спине, безразличие, овладевшее ею, – все вместе значили одно: ничего больше не будет, ждать некого, нужно просто закрыть глаза, – и радостные картинки придут сами. Не будет больно, не будет холодно, станет нестрашно. День она провела в оцепенении, и, если бы она была человеком, то сказали бы, – в беспамятстве.

Потом вошел тот, кто сначала увиделся ей спасителем: он приносил еду, разговаривал с каждым обитателем, не бил и не кричал оглушительно. Сейчас даже он был неинтересен. Она не повернула головы, когда он положил что-то в ее миску.

– Ну вот, видите, не ест. Да, температура немного спала. Кашляет чуть меньше. У вас есть десять дней. Только.

Протянутая к ней рука была мягкой и теплой. Норма приподняла голову, услышала голос, он что-то ей напомнил, но что? Взглянула с надеждой – ее Девочка стояла перед клеткой, рядом еще кто-то незнакомый. Тоже слегка потрепал по шее. Эти двое переглянулись.

– Собаченька, тебе нужно немножко потерпеть, мы должны все подготовить, мы вернемся, обязательно. Поправляйся, хорошо? – сказала Девочка.

И они ушли. Что это было?

И снова кашель, сны – или забытье? Не было никакой девочки, есть эта клетка, желтоватый свет и ожидание. Она попила воды, есть еще не могла. И потянулись опять минуты, часы, еще одна ночь, тот же озноб, те же попытки согреться, свернув все тело тугим клубком.

Когда ее Девочка появилась снова, и опять не одна, Норма не знала, рада она или испугана. Куда они ее ведут? Там опять боль и голод, или что-то еще, неведомое, но пугающее. Ее маленькая жизнь научила ее ждать, но каждый поворот в ее судьбе приносил новые испытания и оставлял все меньше места надежде.

Но это она, ее Девочка, с этими мягкими руками, этим уже знакомым нежным голосом. Она не может, не должна обмануть и предать.

Но куда, куда же они ее ведут?

Им стоило большого труда посадить ее в машину, успокоить. И увезти в свою жизнь.

* * *

Я читаю Анечке историю про Норму. Анечка спрашивает: «А что было дальше?»

А дальше была новая жизнь. Норма плакала и лаяла днем, вызывая возмущенные жалобы соседей, дожидаясь ее Девочку с работы. И радостно бежала гулять, подхватывая по дороге все, что казалось ей съедобным и торопясь проглотить, пока не отобрали. И получала за это строгие, но нестрашные выговоры. И, вырывая поводок, мчалась дальше, приседая на каждом метре, обозначая свою территорию.

Она постепенно привыкает к новому дому и особенно к серому толстому пушистому зверю, который издает противные звуки и норовит надавать оплеух, если зазеваешься. Она даже учится в «домашней школе» и уже научилась выполнять несколько команд, отзываясь на «Сидеть», «Лежать» и «Лапу!». И она ловит каждую минуту, когда ее Девочка дома и принадлежит только ей. А чтобы это не кончалось, она садится или ложится рядом, или на Девочкины ноги, а еще лучше – притулившись всем телом и прикрыв глаза, притворяется спящей, загородив той все пути к отступлению.

Звуки субботнего утра

– Фш-ш-ш! – раздвигаются шторы и весеннее солнце уже в окне и в комнате.

– Вз-з-з! – отъезжает дверь балкона.

Ух сколько люда уже гуляет по бодвоку – деревянному настилу вдоль океана, растянувшемуся на целых шесть километров. Кое-кто уже сбросил куртки, скинул портки и бежит в коротких шортах, открывающих красные коленки. Смельчаки! Восхищаюсь, но не последую.

Осторожный щелк. Это закрылась дверь квартиры напротив. Эдди, беспородный блондин, тихонько подтяфкивает, не сумев выдержать радости. Его хозяйка Роуз воспитывает его джентльменом, поэтому он знает, что чувства следует выражать цивильно. Тихие шаги к лифту.

Невозможно оторваться от окна – небо абсолютно и тотально чистое: ни облачка, ни перышка – голубое-голубое. Шум океана мирный и ровный, – не так, как это было ночью, когда приоткрытое окно приносило его возмущенное рычание и резкие звуки ударяющихся и отпрыгивающих назад волн.

– Гр-р-р, – мелет зерна кофеварка.

– О-о-о, горяченькая пошла, – потек душистый коричневый напиток.

О, этот запах! Можно даже и не пить, понюхал и уже бодр.

Из спальни зашлепали большие тапки. В душе потекла вода. Мама открывает глаза.

– Как спалось, мам? Болит рука?

– Да нет, ничего… – и помолчав: – Ну как не болит? Болит немножко. – потом решительно и громче: – Есть не буду!

– Не будешь, не будешь… Хочешь у балкона посидеть? Держись за меня, вот так…

– Ой, высоко как! И вода синяя какая! И голуби большие какие, белые…

– Это не голуби, это чайки, мам… Пойдем сегодня, покормим, я собрала для них мешочек.

Громко и назойливо звонит телефон:

– Ошиблись номером, извините.

Еще звонок:

– Ошиблись номером, извините.

Внизу, во дворе двухэтажного дома, защебетали детские голоса. Впервые за неделю – суббота, все дома. Обычно все проскальзывают в свои норки – дома и квартирки – сразу после учебы-работы, и только окошки загораются одно за другим, – а на улицах никого. Тихо, безлюдно.

А сегодня вот она, еще одна радость, – нет этого глухого, привычного уже звука забиваемых свай на участке неподалеку, где скоро поднимется новое здание, а есть смех и веселый разговор выходного дня, шлепающие шаги детворы и даже, мнится, пощелкивание серенькой птички в кустах внизу.

– Бум-бум-бум, – глухие звуки сверху, – это любитель тяжелого рока проснулся.

– Что, сходить поговорить? – спрашивает муж, показывая наверх.

– Да это негромко, ладно тебе. Должен же быть каждый человек счастлив, – шучу в ответ.

И правда, должен.

Рассказы для детей

Божья коровка

Маша проснулась рано. Вчера вечером мама сказала: «Завтра начинается лето». Маша не спросила, что такое лето, она очень хотела спать. А сегодня она решила узнать, где же оно, лето, и увидеть его. Маша вышла в маленький садик перед домом – там все было, как вчера. Солнце было теплым, бабочки тихо порхали над ромашками, соседский кот осторожно переступал лапами по дощечкам забора.

– Где же лето?

Стрекоза с длинными прозрачными крыльями прошелестела мимо. На маленькой грядке так же зеленели стрелки лука.

– Где же лето?

Вдруг что-то тихо протрещало и опустилось прямо на зеленое крылечко. Круглая красная бусинка с черными пятнышками на спине.

– Какая ты маленькая и красивая! Ты кто? – обратилась к ней Маша и положила руку рядом с бусинкой. Та быстро забралась к ней на ладонь. Маша осторожно поворачивала руку, а бусинка перебирала крошечными ножками, и это было щекотно и весело.

– Ты познакомилась с Божьей Коровкой? – раздался голос мамы, – Смотри, вот еще одна на ромашке! А еще одна кружит над тобой, видишь?

Маша закивала головой – вижу! И добавила:

– А где лето?

– Да вот же оно, вокруг тебя. Лето – это зеленые листики на деревьях и кустах. Это теплое солнышко – чувствуешь, как оно греет? Бабочки и стрекозы летают над цветами. Теперь ты еще и с божьими коровками познакомилась. Вот оно и пришло. Лето.

Дерево

Деревья живут долго – гораздо дольше, чем люди. Эта история о дереве, которое растет не в лесу, не в саду, а в доме.

Долгие годы домашнее дерево стояло в большой гостиной в красивом доме. Время шло и постепенно дети из дома уходили или уезжали. Остался только один старый хозяин. А однажды в старом доме осталось только засыхающее дерево.

Пришли рабочие люди, чтобы на месте старого дома построить новый. А дерево в большом тяжелом горшке они выбросили прямо на улицу.

Мимо проходил человек, который любил деревья. Он взял почти сухое грустное дерево и на большой машине привез его к себе в дом. Его домик был меньше, чем дедушкин, поэтому верхние ветки дерева царапались о потолок. Дереву казалось, что оно никогда не привыкнет к новому месту. Оно болело, сухие листья опадали. Ведь все вокруг было новое: стены, воздух, запахи, звуки. В его прежнем доме было тихо – только старый дедушка покашливал или тихо шуршал своими большими тапочками по полу. А здесь было громко: мальчик пробегал мимо, что-то крича, люди разговаривали и спорили, звучала музыка.

Дерево стало прислушиваться и начало понимать, что говорят люди, когда они обращались к нему:

– Ничего, брат, привыкнешь, у нас хорошо! Не грусти, – говорил один.

– Ну что ж ты так болеешь, может, еще водички дать? – обращалась другая.

– Отдай мой воздушный шарик, ты зацепил его своей веткой! – просил ребенок.

– Я привез тебе новую землю и большой горшок, тебе понравится. Сейчас пересажу тебя и все будет хорошо, – это новый хозяин.

– Смотрите, новый листик! Идите все сюда! – это девочки заметили первыми.

И правда, скоро дерево выбросило первые молодые листики. Они были такие веселые, зеленые и блестящие! И всем здесь, в его новом доме, стало радостно, что дерево больше не скучает и не болеет и все дальше тянет свои ветки к окну, где солнечный свет.

Иногда дерево вспоминает свой большой дом и грустит о старом хозяине. Но того дома больше нет. А в маленьком домике ему уже хорошо и тепло. Здесь у него новая большая семья. И больше всего ему нравится то, что его здесь любят.

Уточка

Это озеро. Вода в озере чистая и прозрачная. В ней, как в зеркале, отражаются зеленые деревья и кусты.

В озере живут быстрые и юркие рыбы: голубые, с серебристой чешуей, и темно-серые, с большой головой и выпученными глазами. Если долго смотреть на воду, можно увидеть плывущую по озеру большую черепаху-маму и рядом с ней маленьких черепашек. Они поднимают свои головки, чтобы вдохнуть воздуха, – и плывут дальше.

Еще на озере живут утки, их здесь немного, потому что озеро совсем маленькое.

Утром, когда солнце только поднимается над деревьями, на озеро приходит человек с удочками. Это старый рыболов. Ему нравится каждое утро приезжать сюда на своем велосипеде, ставить на траву ящик с рыбацкими принадлежностями и садиться на пенек. Он слушает, как звонко поют птицы на деревьях вокруг маленького озера, как плещется рыба в воде. Потом он начинает доставать удочки, корм для рыбы, он делает все медленно, как будто кого-то ждет. Старый рыболов знает – сейчас раздастся тихое «Кряк» – и к нему, неслышно скользя по воде, подплывет его давняя подружка-уточка.

Увидев ее, старик улыбнется:

– Пришла? Ну здравствуй, как ты тут, не скучала? Ну поди сюда!

Пестрая уточка с серо-коричневыми перьями на спинке тихо прошлепает по траве, подойдет к его ногам и будет смотреть прямо ему в лицо.

– Голодная? Сейчас управлюсь и покормлю, – говорит ей рыболов.

Он не спеша раскладывает свои сокровища: крючки, поплавки и главное – ее любимое лакомство – кукурузные зернышки.

Тут уж ее очередь вступать в разговор:

– Кряк! – говорит уточка, потом повторяет громче: – Кряк! – и тянет его за штанину своим крепким клювом.

– Понял, проголодалась, – говорит он с улыбкой, и, набрав зерен кукурузы в ладонь, протягивает ей.

Аккуратно, стараясь не ущипнуть протянутую руку, она забирает по одному каждое зернышко. Рыболов достает еще одну горсть и еще. Наконец, уточка, сытая и довольная, забирается на его ботинки, возится, устраиваясь поудобнее, укладывает на его ногах свою маленькую головку и засыпает, закрыв глаза. А он сидит с задремавшей сытой уточкой на ногах и не двигается, чтобы не разбудить ее.

А рыбы, наверное, думают: «Какая хорошая рыбалка!» и радостно плещут хвостиками по воде.

Мечта

Данилка жил-поживал с мамой и папой на самом верхнем этаже большого дома. Ему нравилось смотреть из окна вниз на деревья, на играющих детей, а больше всего – на гуляющих собак, бегающих по площадке и аллеям. В любое время во дворе можно было видеть самых разных собачек: больших и маленьких, лохматых и гладкошерстных, молчаливых и шумных, лающих на проходящих людей и играющих детей. И когда Данилка выходил во двор, он не боялся подойти и погладить каждую соседскую собаку, даже самую грозную.

В свои три года Данилка многое умел: чистить зубы щеткой, надевать маечку и шорты и даже застегивать сандалии. У него была своя комната с книгами и игрушками, большое окно – и одна большая мечта. Эта мечта была – маленький щенок. Белый или рыжий, а может, и черный; с большими висячими или маленькими торчащими вверх ушами, визгливый или молчаливый. Главное, чтобы он был всегда рядом – когда Данилка просыпается или идет в садик, когда ему весело или грустно, например, оттого, что пора идти спать. Щенок стал бы его настоящим другом, и они были всегда вместе, а Данилка кормил его и чесал за ушком.

Мама все разговоры о собачке заканчивала словами: «Но сейчас это невозможно, нужно подождать…» И Данилка ждал. Он ждал. И ждал. И снова слышал те же слова «невозможно» и «подождать».

Однажды ночью, точнее, уже под утро, когда небо посветлело, а звезды потухли, Данилка услышал какое-то сопение и тихие звуки – кто-то возился рядом с ним – тут, прямо на кровати. Мальчик потер кулачком еще сонные глаза, присмотрелся и увидел серого кудлатенького щеночка, крошечного, величиной с его ладошку. Тот взглянул на Данилку и тяфкнул тоненьким голоском, а Данилке послышалось:

– Привет!

– Здравствуй. А как ты меня нашел?

Мальчик протянул руку, чтобы погладить крошечную собачку по голове, потом опустил:

– А как тебя зовут? Я Данилка. Ты будешь у нас теперь жить? – спросил он с надеждой.

Щенок разглядывал мальчика, потом начал тихонечко поскуливать, будто о чем-то просил.

– Ты голодный? Пойдем, я дам тебе молока.

Подняв щенка на руки и держа его маленькое тельце на согнутом локте, Данилка направился в кухню.

Через несколько минут мама застала маленького сына наливающим молоко в маленькую мисочку на столе, потом он тихо позвал кого-то. Мальчик приговаривал: «Пей, Бимка, молоко, оно вкусное».

– С кем ты разговариваешь, Данилка, и кому это молоко?

– Это Бимка, мама, она голодная. Бимка – это моя собачка, она пришла ко мне и теперь будет с нами жить.

– А где же она? Я никого не вижу!

– Так вот она, молоко пьет, смотри, ей нравится. Он зачмокал губами, изображая пьющую собачку.

– Ну хорошо. Расскажи мне, какая она.

– Она очень красивая и маленькая. У нее круглые черные глазки, маленький хвостик и она хорошая. Мама, возьмем ее с собой на прогулку?

Так Бимка, которую никто, кроме Данилки, не видел, поселилась в квартире на верхнем этаже большого дома. Она сопровождала мальчика повсюду: на прогулке, за обедом, она слушала с ним вечернюю сказку, которую читала мама; она шла вместе с папой и Данилкой в магазин за хлебом, и она укладывалась рядом с ним на подушке, чтобы Данилка мог погладить ее, когда чувствовал, что засыпает.

Эта игра с не видимой никому собачкой продолжалась все лето, потом дождливую осень; вот и зима настала – и Бимке понадобилось теплое пальто, которое Данилка надевал на нее, чтобы она не замерзла на покрытой снегом улице. Мама относилась к этой воображаемой собачке с симпатией, а к игре маленького сына с пониманием, но папе иногда «эти фантазии» казались странными. И вот что он придумал.

Однажды вечером он сказал:

– А знаете что? Я ведь тоже всегда хотел иметь собаку. Я мечтал об этом, когда был совсем маленьким, потом, когда закончил школу, но всегда было что-то, что мешало, – папа улыбнулся и весело продолжил: – А пусть теперь сбудутся сразу две мечты. Завтра мы пойдем в дом, где появились щенки, их три. И ты, сын, выберешь того, который тебе понравится больше всех».

– А как же Бимка? – спросил Данилка.

– А у Бимки появится друг. Я думаю, она не будет против.

– Мы завтра с утра пойдем? – уточнил сын. И засмеялся, обняв Бимку за шею:

– Бимка, у нас будет еще одна собачка!

На следующий день в доме появился озорной, быстрый, как молния, маленький щенок. Весь дом закрутился колесом – нужно было кормить, выгуливать, воспитывать малыша, отучать грызть обувь и оставлять на полу мокрые пятна, надо было делать прививки – у всех появились свои обязанности. Имя новому члену семьи дали простое и краткое – Гай. И когда Данилка вместе с папой выводил Гая на прогулку, он не забывал о Бимке и обязательно брал ее с собой. Постепенно его захватила новая жизнь и большие и реальные заботы о растущем щенке. И однажды он забыл взять ее с собой, потом не покормил вовремя. А потом Бимка пропала. Она исчезла так же неожиданно, как и появилась.

Данилка проснулся от сопения и шороха. У кровати стоял Гай и нетерпеливо ожидал прогулки, держа поводок в зубах. Потом они бегали по площадке наперегонки. Потом Гай ел, урча, и расплескивал воду вокруг своей миски. И когда Данилка хватился Бимки – ее нигде не оказалось.

Наверное, она выполнила свою задачу и ушла к другому мальчику или другой девочке, чтобы научить их любить.

Бабочки. Встречи и расставания

Однажды Алешина учительница принесла в класс небольшую прозрачную баночку и сказала, что внутри – гусеницы. Целых пять штук. И еще она сказала, что скоро их всех ждет маленькое чудо.

Все подошли к столу и стали по очереди смотреть сквозь прозрачное стекло внутрь банки, ахать и удивляться, какие гусенички маленькие и проворные. Алеша тоже взглянул, только не мог понять, что такого чудесного в этих крошечных черных шнурочках, которые извивались и переползали вверх и вниз. Ему только показалось, что черные глазки самой маленькой гусеницы блеснули – и она взглянула на него.

А маленькая гусеница, прилепившись животом к стенке ее дома – баночки, осматривала место, куда она попала вместе со своими сестричками. Через прозрачное стекло она видела больших великанов, показывающих на нее друг другу, видела глаза, рассматривающие ее. Снаружи доносились шум и смех – о, ей очень понравилось это новое местечко. Ей казалось, что и она нравится этим большим существам – и это было неудивительно, ведь она здесь самая прыткая и пригожая.

Прошло две-три недели. Гусеницы по-прежнему жили в своей банке. Внутри было тепло и весело. Еда была недалеко – нужно было лишь спуститься по стенке вниз. Дорога была недлинной, а вкусной еды много. И через некоторое время маленькая гусеница почувствовала, что она уже не такая маленькая и не такая прыткая. Из маленького юркого шнурочка она начала превращаться в толстенький продолговатый мохнатый клубок. То же самое происходило с ее сестрами. Но ей все так же нравилось все свободное время смотреть через прозрачные стенки баночки на чудесных существ с большими добрыми глазами.

Алеша любил каждый день приходить в свой класс, где он читал, рисовал и играл. А иногда спорил и даже ссорился. Но каждый день он не забывал подойти к прозрачной баночке – и понаблюдать за ее обитателями. С некоторых пор он стал замечать, что они двигаются все медленнее, долго висят на одном месте, становятся толще и мохнатее. Но ему по-прежнему казалось, что так же, как он внимательно разглядывает самую маленькую гусеницу, она, сверкая своими черными глазками, глядит на него.

Когда-то самая маленькая и прыткая, а теперь большая и неуклюжая гусеница начала чувствовать, что происходит что-то необычное – вокруг нее стало образовываться нечто, похожее на корку, закрывая ей глаза, потом все тело и, наконец, она заснула в своем новом доме-коконе. Так же сладко уснули в коконах ее сестрички.

И вот настал день! Непонятная сила разбудила когда-то маленькую, а потом толстую и неповоротливую, гусеницу и толкнула ее вперед. Пробив небольшое отверстие в плотном коконе, она стала выбираться из него. Это было трудно, но она напрягала все силы, чтобы оказаться снаружи и быстро вдохнуть воздуха. Больно цепляясь боками за внутренности кокона, она толкала свое тельце наружу и ура! – упала на дно большой коробки. Полежав минуту, отряхнулась и почувствовала, как что-то невиданное развернулось по обе стороны ее тельца – а это были два чудесных крыла.

– Что это? – спросила она, – Кто же я теперь? – Но ответить было некому.

И тут другие сестрички одна за одной стали выпадать на дно из своих домиков-коконов и после минутного отдыха развернули такие же прекрасные прозрачные разноцветные крылышки. Они взмахивали ими и начали сначала подпрыгивать, отталкиваясь от пола, а потом кружиться в танце. Это был их новый дом, где им предстояло немного подрасти и набраться сил. Маленькие бабочки уже знали, что очень скоро они полетят в большой цветущий мир.

А дети не могли налюбоваться на своих питомиц и подолгу стояли у домика, в котором поселились эти сказочно прекрасные создания. Вот оно и случилось, то чудо, про которое им говорила учительница.

Наступил день прощания.

На скамейке в школьном саду стояла коробка-домик с бабочками внутри. Дети знали, что пришло время отпустить их на волю. Алеше, как и всем, было немножко грустно – прощаться всегда грустно, даже с самыми маленькими существами.

Внутри домика тоже волновались: хрупкие крылышки трепетали от волнения и от прохладного воздуха.

– Что же нас ждет? Опять перемены? Почему так много воздуха, куда нам теперь?

Каждую бабочку учительница осторожно доставала из коробки и опускала на руку ребенка – бабочке нужно время приспособиться к новому миру, взять немножко тепла от маленькой руки и – взмахнув крылышками, полететь дальше, подняться над цветами и кустами – в новый и прекрасный мир.

Алеша ждал, что самая маленькая бабочка с самыми черными глазками достанется ему – так и случилось. Он держал ее на руке, а она, мелко-мелко перебирая своими крошечными ножками, передвинулась на указательный пальчик. Посидела немного, потом оттолкнулась, взмахнула крылышками и поднялась в воздух. Легкий порыв ветра оттолкнул ее от мальчика, но она справилась и сделала большой круг над его головой, прощаясь. И полетела. Над травой, над цветами, над детскими головками… А дети кричали вслед: «До свидания, бабочки!»

Гавриловны
Повесть

Светлой памяти Гавриила Филипповича, Анны Леонтьевны и дочерей их Ефросиньи, Евдокии, Варвары и Таисии

Глава 1. Преддверие

Когда у Гавриила Филипповича родилась седьмая дочь, он понял, что сына ему уже не дождаться. Мечтам о наследнике, помощнике и кормильце уже не суждено было исполниться, особенно если учесть, что и он и жена его, Анна Леонтьевна, по их понятиям, были уже староваты для нового пополнения в семействе. Ему было под сорок, жене тридцать пять, и оставшихся в живых четверых девок надо было и на ноги поставить, и замуж выдать, а нехватка рабочих рук уже давно решалась наемниками. Молодые батраки и за быками ходили, и пшеницу собирали, и на базар возили, контролируемые и подбадриваемые самим Гавриилом. А девчата росли под материным строгим, но любящим надзором. Простые огородные работы не мешали им гонять, поднимая пыль, с другими такими же хуторскими босоногими ровесницами, быть в няньках у своих младших сестер, а вечерами на завалинках слушать взрослые разговоры своих старших сестер или, что еще интереснее, – видеть, как уже невестящиеся старшенькие идут к Дону с милыми дружками, набросив на плечи шальки или, по холодному времени, гешки. И тихий ночной Дон легко нес волны свои и прохладу вдоль берегов, и доносил запахи свежести и покоя до всех куреней.

Семья их сложилась после возвращения Гавриила со службы, когда он, лихой казак с развевающимся чубом, подбоченившись, проскакал по хутору на тонконогой Серой прямо к родительскому дому, готовый, как и подобает казаку и сыну казака, к работе на отцовской земле и к новой роли мужа и отца – продолжателя дедовских и отеческих традиций. И не одна молодка остановила свой мечтательный взгляд на статном и чернобровом отставнике. А он, как приметил сразу хрупкую и складненькую Нюру, да с глазами серо-голубыми, да скромную, как и полагается, даже глаза на него не поднимающую, так и решил, что вот она, судьбина и есть. Не знал того Гавриил, что Нюра не только на него взгляда поднять не смела, но и на свет белый ей глядеть было невмочь, и причина тому была простая и вечная, как жизнь. Гриша, сосед и друг детских игр, любитель всех хуторских посиделок и гуляний, почти признанный родителями обоих семейств женихом, стал неласков и начал отдаляться. И причина обозначилась для всех, а не только для нее, быстро, как и бывает в селах и хуторах. Виновницей Нюриной беды и сердечных ее страданий стала высокая, статная, крутобокая и боевая, да еще и острая на язык Леся, – с другого берега Дона, но тоже своя, казачка. Поговаривали уже, что скоро-скоро сватов зашлют и отыграв свадебку, введут Лесю в семейство Ильиных на горе Нюре и на радость ее родителям, не очень-то Гришку привечавших.

Гавриил был настойчив и мудр умом крестьянина и зрелого отслужившего мужика. Не слишком напористо, но сумел он показать Нюре, что люба она ему. И платочек подарить. И взглядом обогреть. Сердцу болящему ведь тепло и понятие дорого. А он понятлив был. И знал, что тут борьба идет за всю его будущность, и потерять или проиграть он не может. Никак. Аннушка же, как называл ее только он один (в семье и на хуторе все звали Нюрой) все внимательнее присматривалась к серьезному и уважаемому даже ее отцом кавалеру. Поэтому, когда Филипп с женой и сыном пришли сватать ее за Гавриила Филипповича, дело сладилось легко и споро. Родители ее рады были породниться с ровней – хозяйственными, крепкими казаками, с землей, быками, батраками. На сватовстве, как и полагалось по хуторскому закону, после всех положенных церемонией похвал и товара, и купца (у вас товар – у нас купец), где и товар был свеж и юн, и купец – молодец, после знатного угощения и песен, которые «играли» на голоса, отозвал батюшка дочку младшую в ее девичью светелку и спросил, по нраву ли ей жених. Ответила она, что готова выйти за Гавриила, по нраву он ей, и положенное завершение ответа, – что «из воли родительской она не выйдет».

Значит, так тому и быть, решили – сыграем свадьбу на Покрова. Все дела управлены, самое время повеселиться. А отец жениха добавил, как отрезал: «Жить с нами будете. Дом большой – всем места хватит».

И вот он настал, этот самый большой день ее жизни. Вспоминать его Аннушка будет долгие годы своей доброй жизни, а может, и в самый последний день, когда изболев и истаяв от тяжкой болезни, поймет и почувствует, что вот оно уже, близко. И той последней ночью перед самым Рождеством, когда заберет Господь ее душу в свои небесные кущи, будет видеться ей он, муж ее нареченный и она сама рядом, в белом, а сверху, над ними, ангелы поют. Она и на других венчаниях и до, и после своей свадьбы бывала, но нигде и никогда так светло и высоко не звучала эта музыка, так ярко и многоцветно не спускались прямо из купола церковного солнечные полосы, осеняя их и всех причастных золотом осени и наполняя душу ожиданием счастья, и покоя, и света вечного.

К свадьбе готовились со всем тщанием. Куплено было платье цвета молока парного, маменька смогла-таки переказать-заказать ботиночки на шнурках да с каблучком не высоким, но фасонистым. Подружка, рукодельница Евдокия, которую по сельскому их обыкновению все звали Авдокея, или еще чаще – Душка, сделала к ее свадебному наряду восковой веночек на фату и восковой же цветок, который сама приколола на левую сторону белого ее свадебного платья. Она была известная мастерица, и все невесты хутора и окрестных мест украшены были восковыми веночками, сделанными ее проворными и умными руками. Из самой белой из белых бумаг делала она прекрасные и нежные, как весенние ландыши, цветы, потом, с особой осторожностью, опускала каждый цветочек в белейший парафин, а когда все высыхало, оно превращалось в нежный и невесомый веночек невесты. За неделю до свадьбы Авдокея принесла лучшее свое произведение дорогой подружке, развернула и выдохнула: «Вот. Тебе. Подарок мой».

Гуляли, ели-пили, песни играли несколько дней. На второй день наряжались, ходили по хутору, и до соседнего дошли, где жили двоюродные и троюродные жениха, все гостечки веселые и шумные, в переодевках: бабы и девчата с усами и в казачьих фуражках и портках, мужики в юбках с оборками, галошах на босу ногу – где ж туфли на такие лапищи найти.

И припевки, и пляс, и смех молодой – все, как встарь: отпеть и отплясать да новую жизнь начинать молодым.

Глава 2. Семья. Начало пути

В семью Нюра попала работящую и крепкую. Заправлял всем дед Филипп, суровый нравом и справедливый, не въедливый к молодой снохе. Да и матушка была к сношке добра и учила всему без выговоров, без характера. «Ты, девка, смотри и примечай, а чего не знаешь, – спроси, за спрос не бьют», – говаривала она. Нюра и спрашивала иногда, но больше старалась наблюдать, что и как. Как тесто поставить, как тщательно и медленно каймак с толстой поджаренной корочкой сверху сделать, как чисто-начисто белье в Дону постирать и просушить. Да мало ли. В девичестве, по младшинству в семье не все домашние работы поручались ей – берегли ее, а утром мама или бабушка шепнут: «Позарюй, касатка, позарюй еще!», да дверь ее комнатки покрепче и прикроют от шума на дворе. Не то сейчас – мужняя жена должна все успеть, – она работница в доме, а дела ежедневные шли косяком. К вечеру уже была без ног, даром, что молодая. Когда мужики приходили домой и умывались на дворе или в тазу, она поливала Гавриилу на шею, спину, на голову, утирала свежим полотенцем и радовалась преждевременно, что день забот окончен и остались только ужин и отдых.

Но всегда оказывалось, что и подать на стол и убрать с него, а потом перемыть и перетереть посуду, а после еще и подмести кроме нее больше некому. Понятно, что не свекровино это дело, но и сестра Гавриила, черноокая Мотя, не очень-то охоча была до дел на кухне. Она уже приближалась по возрасту к «перестаркам»:

восемнадцать с половиной – это по хуторским меркам много – и настроение у нее не всегда было подходящим для разговоров и нежностей, а сношка была проста и бесхитростна, так и пусть знает свое место. Мотя была отцовской любимицей, и это особое место в семье обеспечивало ей поддержку в любой спорной ситуации. Бывало, и обижала она Нюру резким словом или презрительным пожатием плечика в ответ, да и за спиной могла обидное сказать матери или Грише про неумеху и криворуку.

Аннушка, как и полагается снохе в семье мужа, только вздохнет неслышно и идет дальше работы работать. А жаловаться нельзя, не положено. Да и жилось ей по большому счету покойно и счастливо. И совету бабушки, аккурат перед свадьбой данному, она сама следовала, а потом дочерям и внучкам передала по наследству – что бы днем ни было, разругались-расшумелись или что еще, идешь в кровать – все забыла, все оставь там, в дне. И хорошо поэтому им было с Гавриилом, когда повечеряв, они шли на свою половину и попадали в свой мир, где не было ни обид, ни колких слов, ни усталых рук и ног.

Один день отправилась как-то Нюра родителей проведать, в одиночку, – муж со свекром по делам куда-то наладились, да и у свекрови заботы нашлись, она и одобрила: «Сходи, чего ж не сходить, пожалься на свекровь злую», – и улыбнулась.

Вот дома радости-то было, мамушка и слезинку пустила:

– Как ты там, жалкая моя? Не сильно забижают?

– Не забижают, нет, маманя, да и Гаврил не даст, он жалеет.

– Как Мотька-то, замуж еще не собирается? Видела ее надысь с Петрухой, Толстопятовых батраком. Уж и выбрала себе крученого, – нябось, Филипп не рад?

– Да и не знаю, маманя, мне они не говорят. А Моте недавно новую дошку и ботиночки со шнурками справили, свекор с ярмонки привез. И Авдокея говорила – Мотя у нее цветочки свадебные приходила смотреть, может, присматривает. Вы-то тут как, не скучно без меня? Управляешься? Ой, пойду в комнату свою, как там все сейчас?

– Ну сходи проверь, может, что еще забыла, так забери. А я пока на стол соберу – вон и Степушка к обеду возвращается.

Встреча со старшим братом была такой же сердечной. Рассказал, что родители скучают без нее, у мамушки иной раз глаза на мокром месте, переживает за дочку «в людях». В хозяйстве все ничего, слава Богу. Жениться вот надумал, скоро к Наталье сватов будем засылать. И так-то хорошо было побывать дома, втянуть ноздрями его воздух и снова почувствовать ни с чем не сравнимое ощущение покоя, любви и тепла.

Теперь ее жизнь была включена в круговорот времен года и сельских работ, а еще в то новое, что несло в себе ее новое положение – жены и, кажется, скоро-скоро – матери. К весне она уже ходила тяжелая первенцем, оказавшимся горластой крепенькой Анфисой. Гавриил ждал, конечно же, наследника, но, когда взял на руки это тепленькое тельце, взглянул в такие же голубые, как у матери, глаза, сказал: «Девка. Ну и хорошо. Следом парень будет».

А следом была опять девка. Назвали Параскевой, да только имя свое она недолго носила, за неделю истлел младенчик – никто не знал, от какой напасти-болезни. Долго-долго еще звучал этот хриплый плач и слабенький кашель в Нюриных ушах, и тельце горячее помнили руки. И душа свербила так долго, что казалось, никогда не отболит. Нюра едва не истаяла за полгода, почти без еды и сна, не слушая увещеваний матери и свекрови – у тебя дите! – потому что глотать разучилась. И сна не было ни в одном глазу, несмотря на усталость и полное изнеможение после долгого дня забот. Анфиса и вытащила. Уж такая ласковая девчонка получилась у Гаврила и его Аннушки, такая сноровистая и хваткая, все ей знать и понять надо. Вопросами замучает за день. И когда уже умучает ее вконец, а дела не переделаны, то и отправит ее на другую половину, к бабе с дедом. А тем и радость угостить лакомым кусочком и порасспросить ее о новостях ее младенческих, да и рассказать ей про Репку да Курочку Рябу, про Бобку-сторожа и свинью Машку в хлеву, про батенину Серую, да про лису и волка во полях и лесах. Бабушка особенно любила поговорить про Боженьку, про доброту его и всевидение (грешить-то нельзя – накажет).

– Баба, а я когда ночью под кустиком писаю, он тоже видит?

– А вчера я у Бобки мячик порванный взяла и выбросила, теперь Боженька накажет?

И так-то славно бабке эту головушку шелковую гладить и улыбаться неприметно в душистый затылочек.

Тут и опять отяжелела Аннушка, на радость мужу. Кто будет – не обсуждали, был бы жив и здоров младенчик. Носила легко, только в конце беременности не могла уже все управлять, так семейным советом решили, что Мотя будет за старшую и на кухне, и в хлеву. Той мало радости, да куда денешься, отец сказал – значит, приказал, а вопросов не задают в казацкой семье. К этому времени Нюрина золовка уж и в самом деле застарела, вроде, как и глаз не блестел уже тем озорством и своеволием, не было той бойкости и цекавости, но все так же не могли Филипп с Федосьей уговорить ее отказаться от крученого ее. Уже и отслужил Петруха и готов был хоть сейчас вести зазнобу свою под венец, но нет, ждали кого-то или чего-то отец с матерью. Невдомек им было, что встречи их непослушной дочери с неугодным кавалером уже приводили ее к бабке-повитухе, и того они, мудрые, предположить не могли, что когда-нибудь порадуются за нее, ставшую наконец женой по новым временам большого человека, Петра Ефимыча. Члена совета бедноты, вон как вышло-то. И посему избежит она участи всей ее кулацкой семьи. Одно плохо – деточек у них никогда не будет. Но на то Божья воля.

К самому цветению яблонь подгадала третья Гавриловна, Раиса. Родилась быстро и заголосила громко, чистый кочеток утренний. Весело, радостно, вот, мол, дождались, я и пришла. И все было как у первенькой: ручки-ножки на месте, тельце чистенькое, складненькое, – все бы хорошо. Одна беда – губа. Заячья. Как кормить, как растить, замуж выдавать? Простые житейские вопросы, и отвечать на них самим, – никто не подскажет. Снарядили процессию в Калач, найти врача и починить маленький ротик, пока дите с голоду не обкричалось – молочко материнское вытекало, и девочка никак не могла насытиться и уснуть покойно. Поехали Филипп, Гавриил и Нюра с маленькой. Нашли, зашил врач губку. Как смог зашил. Грубая, почти топорная работа его никогда не позволит Раисе говорить чисто и не стыдиться своего лица. Никогда не удастся ей избавиться от мысли, что она – урод среди нормальных, нежеланная среди любимых, и хоть мать жалела ее чуть больше, чем остальных, и помогала столько, сколько могла, Рая все равно будет жить с этой своей бедой и этой так остро ощущаемой обделенностью.

Но время двигалось то быстрее, то медленнее. Зима сменялась весной, весна летом. Только-только набухли почки на деревьях, а вон уже и яблоки спеют, а там и дожди зарядили. А вон, гляди, надо санки доставать – девчат катать с горки ледяной. Дети подрастали. Анфиса и Раиса были дружны, разница в возрасте была невеликой, и они делились своими маленькими секретами и тайнами друг с другом и иногда с бабушкой, если считали, что не продаст и не накажет. Грехи их были птичьи, радость жизни била через край – ну когда же и радоваться жизни, как не в детстве. Нюра же вернулась ко всем своим обязанностям ровно до той поры, пока не поняла: понесла. Зимним вечером, отужинав, уложив детей, сообщила мужу, зардевшись. Гавриил воспринял новость, как и положено отцу семейства, со сдержанной радостью и тайной надеждой.

– Может, парень теперь, – тихо спросил жену, стараясь не разбудить дочек в соседней комнатке.

– Ну кто ж знает, – пожала плечиками с улыбкой Аннушка, боясь дать ненадежную надежду. Да что ни будет – все наше. Вон они у нас какие, сверестелки, все бегом, все скаком, помощницы материны скоро уже. Чем нам девки-то плохи? Ну уж там что Бог пошлет…. Да по правде-то я ныне по-другому хожу, – может, и пацан.

Шустрый больно, так и толкается под сердце.

– Ну добре, ты уж тут управляй да не усердствуй, поберегись. А Аннушка тихо зашептала вечернюю молитву, расплетая густую, длинную по пояс, косу.

Глава 3. Дашенька

Стучала и толкалась в животе, как пацан, а оказалось – опять девочка. Темноволосая, глазастенькая, крикливая. Ночами воевала, требуя молока и рук. Пришлось перестроить всю жизнь на половине молодых: взяли ее на родительскую постель, к матери под бочок – Гаврилу и девчатам покой ночной дать. Ему с рассвета день крестьянский начинать, да и детишкам без сна никак нельзя. Вот и перешел отец-кормилец ночевать во флигелек, как они его называли, хвигель, благо, лето, теплый запах сена и свежий ветерок с Дона усыпят раньше, чем голова коснется подушки.

Ну вот уже и три их стало, три Гавриловны. Старшие две худенькие, тонкокостые, темноволосые и смуглолицые, в отца. Уж на что голосистые на улице, с подружками, – играют, да заспорят, да расшумятся, а потом и расхохочутся ни над чем, – дома же все по-другому. Никакого непочтительного слова и гама с шумом в присутствии старших (с мамой чуть попроще, конечно), а особливо, когда дед и отец возвращались после трудного дня, усаживались за стол вечерять и начинали свои, большие, разговоры. Так уж принято было в семье – мужчинам за столом лучший кусок и первая ложка, они работники, кормильцы. Мальцам – вторая очередь, мать же себя скорее обделит, если чего не хватит на столе.

Никто с законом, сложившимся задолго до них, еще в незапамятные времена, спорить не брался, да и зачем, – он и закон потому, что внутри – с молоком матери впитался. Батене и слов тратить не нужно было, его взгляда одного достаточно было, чтобы вопрос решался быстро и бескровно, а если какая малость и ерунда девчачья, то до него и не допускалось: мать с озорством справлялась сама. Инструмент воспитания был всегда «под рукой», объект тоже рядом – только наклонись, и хоть рука была маленькой и несильной, но шлепок приводил в чувство быстро и эффективно. В самом крайнем случае произносилась фраза: «батене скажу» – ну тут только глухой не услышит-не поймет.

Дарья, малая, пока еще лежала «поперек кровати», сосала мамино молоко и была, по мнению сестренок, плаксой, но это был, конечно, наговор. Она кричала строго по делу: голодная, мокрая, где-то колет, трет, болит, – в самом деле, как еще дать им понять, что ей требуется. А если все на месте, нигде не «свербит», – она могла долго сама с собой гулить, рассматривать потолок (что она там видела?) или свои пальчики, не требуя лишнего внимания со стороны. Через пару-тройку месяцев ее благополучно переселили с отцовской половины кровати в свою люльку в девчачьей комнатке, и с переменой места она утратила и особое положение в семье. Пока мать управлялась с пеленками и по хозяйству, надзор за нею передан был старшим. А она получала в руки какую-никакую игрушку мусолить и пробовать пробивающимися зубками, воду в бутылочке и полную свободу самовыражения – перекатываться на бочок, сосать пальчик, кряхтеть, пускать пузыри. По теплу в садок выносилось одеяльце, и уже там, на траве под яблонькой, она играла, засыпая под легким ветерком, набираясь сил и новых умений: хватать, сжимать, поднимать голову, когда удавалось перевалиться на животик, издавать новые звуки. За лето и осень набрала вес и пухлые щечки, стала справной, как говаривали хуторские.

В тот год осень стояла долгая и необычно теплая, ласковая, солнце уже не палило, но грело и землю, и деревья, раскрашивая в красный цвет спеющие фрукты и арбузы под зелеными тонкими корками. Поля еще не утратили своей зелени, а донская вода глубины и синевы. Стога соломы, с торчащими из середины стожарами, устремленными прямо в небо, казались золотыми шатрами из какой-то волшебной сказки. Теплая и жирная земля, виделось, готова была снова рожать. В один из таких дней Даша оставлена была на двух нянек, у которых появилась новая игра – пускать щепочки в кадушках, где отстаивалась и подогревалась вода для полива. Поливать было уже нечего, но по привычке вода все еще наливалась в деревянные бочки, наполовину врытые в землю, и использовалась для разных хозяйственных нужд. Подтянув одеяльце с маленькой сестренкой поближе к игрушечному морю, Анфиса и Раиса приготовились к состязанию, набрав щепочек-корабликов. Малая подтягивалась уже на ручках и ухватилась за край кадушки, пытаясь понять, что там происходит. Визг и смех, и брызги во все стороны!

– А твой утонул! Моя победа! – вопила старшая.

– Не-е! Вон всплыл, а у меня еще есть, и еще наберу, – это Раиса. Отползла от бочки и давай руками возить по земле, отыскивая новые деревянные кораблики.

– А мои все на воде и плывут дальше твоих! Смотри-смотри, а чего ты там ковыряешься? – она тоже нырнула вниз, пытаясь опередить сестру и найти еще хоть одну щепочку.

Маленькая Даша, пользуясь возможностью потрогать водичку и поплюхать в ней ручками, потянулась и неловкое тельце, покачавшись на краешке большой бочки, тихо, почти без шума, нырнуло в темную глубину. Там было плохо, она хотела закричать. И не могла.

Но закричала старшая откуда-то сверху:

– Мамушка, баба, Дашка утонула!

Ей вторила тонким писком Раиса:

– И-и-и-и-и, маманя, мамушка, ое-е-ей!

Пока Рая, голося, вглядывалась в глубину воды и шарила руками, пытаясь обнаружить маленькую сестричку свою, у старшей хватило умишка бежать к дому, крича во всю мочь:

– Ой беда, беда, скорее! Помоги-ите!..

Обе женщины уже неслись к огороду, Нюра добежала до кадушки первой и выхватила свою девочку, свою жалкую, прямо из цепких рук Кощея. Бабушка без звука схватила младенца и перевернула вверх спинкой.

Учить их, выросших на реке и перевидавших всякого: и утонувших, и только захлебнувшихся, что делать с маленькой своей, уже изрядно нахлебавшейся, было не нужно. Через некоторое время, остановив кашель и слезы Даши и рев старших, напуганных до смерти за почти утонувшую сестренку и страшащихся наказания, мать и бабушка не нашли ничего лучшего, как привести трясущихся детей в хату. Посадили за стол, покормили да отправили в кровать. Все разговоры – завтра. А сейчас только – слава Богу!

Все, Дашенька тоже накормлена, уснула у матери на руках, прижата к груди, качается вместе с мамушкой, напевающей-стонущей какую-то новую колыбельную с одним только ритмически повторяющимся звуком: «А-а-а-а, а-а-а, а-а-а-а, а-а-а…», и только снова и снова в перерыве между пением повторялось одно и то же: «Слава тебе, Господи! Жива».

Но происшествие это имело свои долгие последствия. Дашенька стремительно начала худеть и из крепенького младенца превратилась в худенькую бледную малышку, с синими веночками, просвечивающими сквозь светлую кожицу, так что бабушкино прозвище «синежилка» закрепилось за ней надолго. И хвори цеплялись одна за другой. То горло болит, а то кашель бьет, так и боролись с болезнями чаями на травах, медом да малиной пока не выросла.

Может, оттого, что сама много терпела и слаба была здоровьем, Даша росла уж такой жалостливой и нежной сердцем, что каждая пташка и козявка была ей другом. И кроме «синежилки» она и еще одно имечко получила и от сестренок, и от подружек: «Плакса». Нашла воробышка в пыли на дороге с открытыми навечно глазками, – сядет и плачет долго и безутешно. Потом хоронить понесет куда-нибудь, щепочку найдет, могилку выроет и цветок наверх холмика положит. Свинью Машку должны резать, тут уж и совсем драма, не только Даша ревет ревом, но и матушка ее вторит, что и в рот не возьмет мяса. Вроде даже и отбили болезную, но семейное предание не доносит точных сведений.

Долго ли – коротко ли, опять Аннушка понесла, – радым-рада, уж очень это трудное и самое главное дело ей было по нраву. Ребеночка вынашивать, ждать-мечтать, каким он будет, и как муж будет рад – опять семья полнится, за стол все садиться будут – надо локти поджимать – вот какая семьища у Гавриила Филиппыча. И свекровь со свекром радуются – плодовитая сношка у них – жена сынки старшего. Но что-то как-то в этот раз не так пошло, не той стороной. И головушка у Нюры кружиться начала, и живот все болит да ноет. А тут и у свекрови, Федосьи Илларионовны, ноги отниматься стали. Начали старики думать, где помощь взять и вспомнили про вдовую сестрицу троюродную Нюрину, которая сынка-десятилетку сама воспитывала. Поехали в село дальнее. Переговорили с нею, договорились месяцев на пять-шесть поселить в «хвигеле», утеплить его и оборудовать, а по окончании срока помочь провизией и дровами.

Работы у Авдотьи было немало, двух хозяек замещать – мальная ли махина. И старалась она и не лентяйничала, но норов у бабы был – не дай господь. Уж такая характерная: и не смолчит, и где надо-не надо встрянет, и всем все обскажет: как все быть должно.

И ко всему сказанному обязательно добавит: «Вот тах-то вот!». Спорить и объяснять было бесполезно. Нюра перемалчивала – у нее задача понятная была, а у свекрови иной раз и терпежу не хватало, так и хотелось иной раз крепенько и внятно сказать, по-простому, без церемониев.

Вопрос разрешился сам собой, как часто и бывает в жизни. Как-то дети играли на заднем дворе, называлось у них – на задах, верховодил, конечно, Авдотьин Никитка. По старшинству и по своему мужескому происхождению он начинал игру, обозначал правила ее и, конечно, выигрывал. И в прятки, и в догонялки, которые назывались у них «Чур меня!», а в этот раз Никитка посулил проигравшему показать что-то.

Ну конечно, маленькая Дашка, как она ни старалась, – перебирала своими худыми ножками не так споро, как большие, и, как обычно, проиграла. Никитка велел всем стоять на месте, а Дашу отвел в сторону, к кустам черемухи, и через минуту она с ревом выбежала оттуда. Присев на крыльцо и закрыв лицо руками, она продолжала плакать, тихо подвывая. Никита, стоя чуть в сторонке, сплюнул на землю и презрительно бросил: «Дура квелая! Не зря мамка говорит – малахольная». Успокоить ее не могли ни сестры, ни вышедшая на крыльцо мать. Бабушка, как всегда, тихонечко, приобняв, увела девочку в дом и там после допроса выяснилось, что пятилетняя Даша увидела то, что ей совсем не нужно было. Этот остолоп не нашел ничего умнее, чем спустить перед нею штаны и показать что-то такое мерзкое и страшное, что ребенка было не успокоить и не утешить.

И мать, и бабка, даже не взглянув друг на друга – не только что ни словом не обменявшись – приняли единодушное (вот уж точно, одной душой) скорое, но единственно верное решение. Ведь знали точно, что гнев мужиков будет страшным – и обидчику-охальнику не избежать сурового наказания. Девчат в доме никогда не били, но розги на подворье водились. Переговорили в срочном порядке с Авдотьей, она все поняла без разъяснений, собрала свои гуни и кое-что от Нюры (пусть берет, только от греха подальше!) и, сказавшись больной, вместе с сыном покинула дом в срочном порядке, не дожидаясь прихода мужиков.

Глава 4. Жизнь. Просто жизнь

Аннушка очень старалась: тяжелого не поднимала, руками вверх не тянулась, на холодное не садилась, и даже на детей, если и заслуживали, ни разу не шумнула. Почитай, восемь месяцев так, жалеючи себя, проходила. И в доме, и на дворе все как-то затихло, и даже скотина кричала, мычала и кудахтала будто вполсилы. «Ну еще чуть», – думалось ей, да и живот вырос куда выше прежнего, вот уж месяцок – и срок придет. Но случилось по-другому. День все тянуло, ныло, к ночи воды отошли, послали за Алтуфьевной на другой конец хутора, аж за мельницей. Пока она прибыла, все было готово: горячей воды вдоволь, пеленочки и легкое теплое одеяльце, и шапочка с кружевами, связанная бабкой для старшеньких и хранившаяся для такого первого одевания младенчика. Дети уложены были в дальней спальне у стариков и давно видели свои сладкие сны. Криков и суеты им не положено было слышать и видеть.

Момент торжественный и волнующий, и каждый раз все равно бывало страшновато: как все будет-обойдется. Ручки-ножки целы, закричит сразу, не порвется ли мать?

Все началось быстро: роженица уже знала и когда вдохнуть поглубже и как боль разрывающую в себе спрятать и не выпустить через сцепленные зубы, а тут и повитуха подоспела. Точно вовремя. Проворными движениями и односложными командами организовала все пространство вокруг и Нюру подготовила к главным движениям, а тут уж и головка маленькая показалась, крошечная, прямо как игрушечная. А вот и вся она здесь, деточка, снаружи. Но не кричит, а как спит еще. «Как же разбудить ее?» – думает Нюра сквозь туман полуобморока. Охи, ахи, шлепки легкие, – тихо. Повторяются те же звуки, шлепки погромче, тихо. Тихонечко, как сквозь тряпочку, плач, слабенький, – живая, живая моя деточка!

– Девочка али парень?

– Девчонка, еще одна Гаврилова наследница. Ой, Нюрка, ну ты и мастерица девок рожать, – хохотнула Алтуфьевна. И через минуту заквохтала, – Ох, стойте, бабы, там еще не все у нас. Нюра, давай, еще работай, тута их двое. Надо второму помочь.

Вторая девочка оказалась еще меньше и слабее первой, тоже невеликой, слабенькой, тоже недоношенной. Сколько ни старались, ни оживляли младенчика, никак кричать заставить не могли. «Не жилец, – произнесла свой приговор повитуха, – да и первенькую надо будет в шапке растить, уж больно слаба». Слабы оказались для этой земной жизни обе малюточки, к вечеру того же дня преставилась и младенчик Василиса, а ее уже и заждалась Акулинушка. Вместе в этот свет пришли – вместе и назад воротились к отцу своему небесному.

Двое суток сидела не вставая Аннушка у стола с двумя маленькими гробиками на нем и смотрела – насмотреться не могла на ангельские лица деток своих. Все в белом они были, и лица их белы, красивы уж и точно неземной красотой. На лицах покой и даже вроде как улыбка легкая застыла – не успели помучиться, ангелы. Плакальщиц не звали – шума и криков не перенести было ни матери-отцу, ни дедам, а девчат старших отправили к бабушке, Нюриной матери, где вовсю уже хозяйничала Степушкина жена молодая, Наталья. Она и кормила-поила, и говорить говорила им про смерть и про жизнь вечную, а глаза их испуганные показывали, что не понять детям этого и не поверить пока. (Ничего, поймут со временем, жизнь все разъясняет, хочется нам этого или нет).

На третьи повезли младенчиков хоронить, в той же тишине, которая крика громче. Нюра волосы на себе не рвала, в яму не кидалась; только уже все сделав: помыв поминальную посуду, расставив все стулья по местам, поцеловав головки дочек, приведенных назад домой, – легла и провалилась в беспамятство. Неделю билась в жару и бреду, – опасались, что уйдет вослед, но нет, крестьянские корни удержали на земле.

Придерживаясь за стеночку, слабыми шагами вышла на крыльцо, присела на завалинку, взглянула на небо. Первой подскочила Дашка, прижалась к мамушке, головку на плечо положила. Следом Раиса подошла, с другого боку села, потрогала мать за плечико, погладила, заглянула в лицо. Анфиса подобралась спереди, присела на землю перед матерью, положила руки той на колени, а свою голову на руки. Тихая драгоценная минута. Вы мои жалкие.

– Завтракать будем?

Дни шли за днями, жизнь на хуторе не становилась легче и веселее. Кто-то из батраков уходил в город, кто-то в колхоз, работы на хозяев падало все больше. Филипп, хоть и был еще бодр и так же жилист, как и в молодые свои годы, но чувствовал, что силы уже не те. К вечеру так ухайдакаешься – до утра силы не наберешь. Нужно было пристраиваться ко времени, уменьшить посевы, сократить скот на подворье. Все вопросы решались с сыном, они вдвоем главные решатели, но и жены их прежде принимали участие в этих семейных советах, их мнения принимались как совещательные. С некоторых пор эта вторая половина семьи – Мотя к тому времени вышла-таки за своего Петра Ефимовича и была отрезанным куском – так эта совещательная часть совета понемногу отказывалась от своих прав и добровольно отдавала все на откуп мужикам. Свекровушка Нюрина как-то неожиданно скоро слабеть здоровьем стала, и одна работа и одна радость занимали ее и мысли, и досуг. Внучки ее толклись в комнатке на «дедовской стороне», слушая ее истории из той давней древней жизни, когда она еще молодушкой была. Но и не только поэтому; они следили за тем, как проворно она режет и сшивает разноцветные кусочки ткани или считает петли, вывязывая очередной узор на жилетке или даже носках, и ожидали обновок. То одеяло из кусочков сошьет одной прямо к Рождеству, а на нем разноцветная степь и вода речная голубыми кусочками, да еще и подсолнухи из остатков нежно-желтого, купленного еще ее бабушкой и бывшего наволочкой на ее праздничной постели. То жилеточка к весне готова, с вывязанными жар-птицами на груди. И каждой обязательно к зиме теплые носки – ноги в тепле надобно держать. И внучкам выдано ужо по пять спиц, вот они и постукивают-пощелкивают ими, а бабка проверяет, так ли на пятку выходят, не теряют ли петли по дороге. И не ленится проверить да посчитать под прысканье в кулачки и переглядывания. Дело это хорошее, женское, да и веселое. И время с хохотушками да неумехами идет так споро и сил прибавляет, а не отнимает как бывалоча.

У Нюры работы не убавилось, а прибавилось. Девчата подрастали быстро, вон Анфиса уже и в невесту тянется. Как была малая, так и теперь такая же разумница: все ей знать надо, и сделает все в точности так, как велено. Да и учительница ею довольна. С недавних пор под школу и читальню выделили избу бабки Ильинишны, так что учили грамоте почитай рядом с домом, а не в соседнем селе, как раньше. Опять же, о приданом думать пора, потихоньку складывать в сундучок. А там следом и Раиса подтягивается, мала еще, конечно, да время пробежит и не заметишь. Послушливая и помощница первая материна, одна беда – обидчива очень. Особенно если ребятишки дразнятся да губку ее заячью поминают.

Дарья подрастала, такая же жалостливая и отзывчивая, последнюю корочку разделит. Да больно проста, всему верит, каждому слову, обмануть ее – и труда не надо. И как учить-то – не будешь же виноватить весь белый свет, чтоб оглядчивее была. А времена все круче и тяжелее. Земля как будто перед грозой большой, не глядя, что после семнадцатого года и до сего еще и не установилось все, и все то туда, а то сюда движется, как гирька в ходиках. И все новости одна непонятнее другой. Но надо жить, девок растить, работы работать.

Глава 5. Поскребыш

Зима сменяла осень, за нею шла красавица-весна, а там и лето поспевало. Краса вокруг – в любое время года, любуйся – не налюбуешься. Места во все стороны от Дона на версты – красивее не сыскать: разнотравье, полевое разноцветье – от нежно-сиреневого цветков клевера до желтого подсолнухов и ромашек, от небесно-голубого полевых васильков до страстно алого маков. Крепкие стройные деревья и разбросанные кучками по полям и дорогам кустарники долго сохраняют яркость и свежесть, едва ли не до первых морозцев. Летом дерева укроют от зноя путника или притомившегося работника зелеными пушистыми шапками, а как осень придет – цветами огня долго еще полыхать будут, сплетая вместе желтые, оранжевые и красные листья.

Воздух чист и свеж поутру, он пахнет арбузом и парным молоком, и речной прохладой тянет снизу от реки, вдоль по хутору и дальше, – туда, туда, к пашням и полям. После ночного томного соловья кажутся шумными, но оттого не менее родными, утренние звуки села: радостное пение петуха, довольное квохтание да кудахтанье выполнивших свой долг курочек на подворье, голодное мычание выгоняемых коров, радостное чавканье поросят, скрип колодезных цепей.

Аннушка любила эту пору дня: вставала легко и быстро, привычка ложиться рано и вставать затемно сохранится у нее навсегда. Утром, умывшись и прибрав волосы под светлый платочек, она уж мелькает то здесь, то там. Девчатам дозволяется позаревать, – ничего, у них еще все работы и заботы впереди, пусть понежатся чуть. В долгий сельский день им тоже хватит дела, у каждой свои обязанности и спрос серьезный. Животина не будет ждать, обкричится, – тут не отговоришься «не успела» али «забыла». А уж на кухне матери да бабушке помочь – это и работа, и забава. Картошку почистить да нажарить или яишню сварганить уже и Даша в ее семь-восемь умела, про блины и говорить нечего, да даже и тесто на пирожки-пироги поставить любая хуторская девчонка сумеет. И щи сварит, и холодец к празднику разберет, и за труд не сочтет.

А как праздники подойдут – радость и детям и взрослым: отдохнуть, сладко поесть да повеселиться. Собраться за большим столом, а по теплому времени его выставят прямо на дворе – вот это и начало гулянья, все лучшее – на белую скатерть: и разносолы и овощ поспевший и мясо, – хорошая еда празднику украшение. Про дела не говорят, шуткуют, смеются, на лицах – ни заботы и ни думы тяжелой, – этого и в будни хватит, это все потом. Сегодня душа и тело отдохнуть должны. А потом уж смотря какой праздник – церковный или какой другой – и веселиться будут по-инакому. Песни играть на голоса – это уж завсегда; голосистые на празднике в почете и всеобщем внимании, они ведут мелодию, голоса сильные и чистые, а остальные подхватывают и вторят. И все это вместе так складно и так душу над землей поднимает, век бы слушал – не наслушался. А плясать начнут под песни веселые – пойдут по кругу впристукочку-впритрясочку – ну павы, не смотри на возраст! Платочки белые подостают, кружавчиками мелкими отороченные, крючочком малым понавязанные, да как поднимут свою ручку вверх, как выбросят тот плат и закружат в хороводе. И юбки их длинные да оборчатые распушатся цветастым конусом, а монисто позвякивает свою мелодию на груди. А ежели гармонь завелась – тут уж никто не устоит.

Там и у мужиков начнутся свои игры да состязания: прыжки да кувырки. По большим хуторским праздникам и на поле да с конями казаки будут свои умения показывать в выездке и владении саблей.

А детвора, наевшись да налопавшись за своим детским столом, уже гоняет по селу, сегодня голосить и горлопанить можно – никто не заругает. Пацанам интересно подглядеть, как там отцы да старшие братья веселятся, послушать мужские разговоры – но со стороны: малы еще с большими рядом сидеть, не все для их ушей предназначено. Девчата, конечно, к женской половине ближе подбираются – песни послушать, моды посмотреть.

И шел тогда уже девятьсот двадцать восьмой год, обычный совсем год, даже революции и войны в тот год не случилось. И только два года оставалось семье Гавриила Филипповича и Анны Леонтьевны с их чады и домочадцы и родным и двоюродным их, и соседям частью, – порадоваться жизни и потрудиться до седьмого пота, да и поплясать, стуча каблуками, на гулянках, детей кормить да учить уму-разуму. Два только года оставалось им жить на родной земле, где могилы их предков, где каждый угол и закоулок понятен и знаком. Неведомо им еще это, ибо не дано нам знание будущих наших радостей и бед. Может, к добру неизвестность эта, иначе как бы люди жили да выживали на земле этой многотрудной и многострадальной. «Ну и слава Богу!» – сказала бы Аннушка…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.